Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Вера и рыцарь ее сердца. Книга вторая. Блажен кто смолоду был молод

Вера и рыцарь ее сердца. Книга вторая. Блажен кто смолоду был молод
Автор: Владимир Де Ланге Жанр: Современная русская литература Тип: Книга Издательство: SelfPub Год издания: 2019 Цена: 5.99 руб. Просмотры: 14 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 5.99 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Вера и рыцарь ее сердца. Книга вторая. Блажен кто смолоду был молод Владимир Де Ланге Говорят, что молодость все стерпит… Молодость-то стерпит, а человек может остаться у разбитого корыта, которое когда-то являлось его мечтой о счастье. Вера вышла замуж и быстро поняла, что время романтики прошло, надо приниматься за дело. Ронни за годы в браке с нелюбимой женщиной, которая по закону была его женой и матерью его детей, уже поднаторел в семейной жизни. У него была любимая работа, гараж, друзья, он увлекался подводным плаванием и альпинизмом. Ему нравилось быть владельцем яхты, а летать на частном самолете доставляло исключительное удовольствие от жизни. Но сколько выдержит мужчина без любви? Часть 1 Глава 1 Вера стояла у классной доски, как в средние века стоял преступник у позорного столба, только преступник знал, за что страдает, а она – нет. На этом внеочередном пионерском сборе присутствовали только девочки. Вера очень удивилась, когда классная руководительница вызвала Веру к доске, не объясняя причины, оставила ее стоять на виду у ее одноклассниц. В этот класс Вера пришла после приезда из Барнаула. С тех пор прошло несколько лет, а она, по-прежнему, считала себя новенькой и сторонилась своих сверстников, на обидные прозвища не обижалась и к общественной жизни класса интереса не проявляла. Когда ее вызывали к доске, Вера сильно смущалась и отвечала урок, глядя поверх голов своих одноклассников. На свой внешний вид девочка мало обращала внимания, ведь худой ей все-равно не стать, а то что форма помялась или фартук запачкан, так это все было поправимо, было бы желание исправить, а этого желания у нее не было. Вера не знала, что именно ее недетская доброта и непонятная уступчивость служили барьером в ее отношениях со сверстниками. Излишняя полнота и неопрятный вид, гладко зачесанные назад волосы, сплетенные в две тоненькие косички, и круглое добродушное лицо, делали девочку похожей на классную дурочку, но училась она хорошо. В четвертом классе, как самая рослая из класса, Вере было поручено сыграть роль мачехи в классном спектакле, и на фотографии артистов не нашлось более простодушного лица, чем у нее. После школы она обычно спешила домой, стараясь не пропустить свой автобус. Ехать ей предстояло две остановки, но, если позволяла погода, она это расстояние проходила пешком, радуясь погожему дню и свободе своего одиночества. Вера не любила ходить в школу, а очень любила оставаться одной дома. Подруг приводить в гости мама запрещала, да, и подруг у Вера уже давно не было, зато у нее был удивительный мир книг, где книжные истории чудным образом переплетались между собою, даря девочке новых друзей и делая реальнее ее мечты о рыцаре, понимающем ее сердца. Со временем она научилась хранить свое сердце от ран, от мамы и папы, только брат Саша вторгался в созданный ею мир грез, как ее повелитель. Так уж повелось, что после того, как брата привезли из деревни домой, Вера превратилась в его рабыню, она прислуживала ему без ропота, не жаловалась, когда он ее бил тылом наги по голени, а продолжала его жалеть. Как обманули ее надежды, что с приездом брата, все станет, как было прежде. Родители отправились на Алтай, чтобы привезти Сашу домой, когда маме перестали казаться кошмары, и она захотела вновь быть хорошей мамой. Так как было время летних каникул, то мама разрешила и Вере ехать в деревню за братом. В то лето стояла непереносимая жара. Мама, папа и Вера сидели в автомобиле Волга, изнывая от зноя и тряски. Дорога большей частью пролегали по степи и папин персональный шофер, Петр Петрович, еле сдерживался от ругательств, когда вода в моторе автомобиля закипала, но Вере в поездке нравилось все, ей казалось, что она могла бы всю жизнь смотреть в окно и любоваться степью. Раскаленная солнцем степь выгорела до белизны, вдали у горизонта виднелись сопки, за которыми притаился удивительный мир. Вера знала, что там, за сопками, куда не вступала нога человека, степь хранила никому не нужные мечты, которые человек забыл или выбросил из головы. Эти покинутые мечты нельзя увидеть глазами, но когда они вздыхали – волновался ковыль, когда скучали – начинали трещать кузнечики, когда печалились – на травы выпадала утренняя роса, а когда радовались, то по всей степи вспыхивали красные маки, но иногда мечты за ненадобностью умирают, тогда они уже не снились людям, они уходили в землю и из них вырастали кустики чабреца, чтобы мир наполнился терпким запахом печали. Жалко, что сама Вера перестала видеть сны, но ее мечта еще жила в ее сердце. Как хотелось ей побежать к тем загадочным сопкам, пока в моторе остывала вода, но без маминого разрешения она не могла и шага шагнуть. Зато радостью встрепенулось ее сердце, когда к ее окну подошел самый настоящий волк. Серо-бурый волк зло посмотрел на Веру и стал прямо напротив рыть задними лапами яму, поднимая за собой столб пыли. Покормить голодного волка мама Вере не разрешила. Только на второй день пути, измученные дорогой и жаждой, приехали они в папину деревню. Деревня была окружена сосновым бором, через нее протекала река Ильинка, и это казалось Вере таким замечательным явлением, о котором можно только мечтать. Кто не любить окунуться в речке в жаркий день?! Папин родительский дом стоял на пригорке, открытый всем ветрам, а во дворе дымилась низкая кирпичная печка. Дедушка обнял гостей первым, а бабушка позвала всех к столу, но Вера кушать не хотела. Не теряя времени, она бросилась за огороды искать своего родного брата. Саша гостей не встречал, он шел с друзьями на рыбалку и на приезжую городскую толстушку, кричащую ему с пригорка, внимания не обратил. – Саша! Саша! – громко звала его Вера, но тот продолжал свой путь к речке и вскоре скрылся за высокой травой. Тут девочка бросилась за ним в вдогонку, ведь ей так хотелось рассказать ему, что все беды закончились, что с ней приехали мама и папа, чтобы забрать его домой. Вера догнала брата у самой речки. – Саша, мы приехали за тобой. Мы приехали за тобой на папиной «Волге». Меня всю дорогу тошнило, поэтому я грызла голландский сыр. И я видела настоящего волка, который был совсем не страшным, он был похож на худую собаку с опущенным хвостом. Я хотела … Тут Вера осеклась на полуслове, потому что Саша резко остановился и посмотрел на нее как-то по-волчьи, зло и холодно. Сначала девочка подумала, что брат ее не узнал. – Это я, Вера! – умоляюще произнесла она и хотела обнять брата, но Саша оттолкнул сестру от себя и побежал к своим друзьям. На плече у него лежала самодельная удочка, а в руке болталось голубое ведерко. В этот миг Вера поняла, что брат никогда не простит ей того, что случилось с ними в ту ужасную ночь, и ее радость обернулась горем. Она снова утвердилась в том, что и так хорошо знала: на всем белом свете ее никто не любит. Медленно возвращалась она по той же узкой и скользкой тропинке, мечтая об одном, чтобы ее единственный друг Булат, никогда не узнал того, что с ней приключилось, потому что, если и Булат отвернется от нее, то сердце Веры само перестанет биться от тоски. Саша приехал домой, и уже три года вел себя, как неродной. Он посмеивался над сестрой, когда ту приняли в пионеры, потому что сам он красный галстук не носил, он держал его в кармане, и не знал, что для сестры принятие в пионеры было очень знаменательно, как приглашение на красный праздник из ее детства! После того, как ей перед памятником Ленина повязали на шее галстук, Вера поклялась сама себе, больше не брать из папиного кармана денег на мороженое и не выдавать секрет пионеров даже под пытками, как Мальчиш Кибальчиш! Будь готов, всегда готов! Это была первая клятва в ее жизни, и она собиралась ее обязательно выполнить. И, вот, на внеочередном сборе пионерского отряда Веру выставили на позор. Она стояла у доски, не зная почему, но это знала Светлана Васильевна, классная руководительница, которая специально тянула время. Она была молода, но ее педагогический талант уже оценили в городском отделе образования, поэтому ей и доверили воспитание детей из обеспеченных и знатных семейств. Светлана Васильевна любила свою профессию и с серьезностью молодого коммуниста несла ответственность перед партией и правительством за моральный облик учащихся в ее классе ребят. На проведение этого внеочередного пионерского сбора она имела разрешение парторга школы. Теперь молодой педагог использовала проверенный практикой надежный педагогический прием, оставить ребенка стоять у доски, чтобы он забеспокоился, почувствовал себя одиноким и беспомощным, а потом с легкостью добиться от него чистосердечного признания во всех неблаговидных его делах. Когда Вера уже совсем потерялась под любопытными взглядами одноклассниц, Светлана Васильевна начала задавать ей наводящие вопросы. – Шевченко Вера, скажи своим товарищам пионерам о том, с кем ты дружишь. Вера удивленно взглянула на учительницу, и медленно опустила взгляд. Ответа на этот вопрос она не знала и не понимала, что конкретно хочет от нее услышать Светлана Васильевна. Дело в том, что у Веры не было друзей в классе. Впрочем, это было не совсем так. Последний год Вера дружила со своей одноклассницей Ириной Гай, которая являлась лидером пионерской дружины. Однако, дружили они тайно. Верина мама одобрила дружбу дочери с Ирой, потому что ее мама работала учительницей в той же школе. Подружки ходили после уроков домой, иногда вместе готовили уроки. Постепенно Вера перестала стесняться Ирину и доверчиво впустила ее в свой мир, закрытый для детей и взрослых. О себе Вера говорила неохотно и мало, зато с искренним удовольствием слушала истории Ирины, принимая ее опыт счастливого детства, как свой собственный. В благодарность за дружбу Вера развлекала подружку своими придумками, в которые можно было играть по дороге домой, и открывала ей в простых вещах что-то необычное, а порой сказочное. Надо сказать, что в школе их пути расходились. В классе Ирина неизменно выступала в роли пионерского лидера, а Вера опять становилась новенькой, чтобы со стороны восхищаться своей подружкой. Однажды, всем ученикам школы было предложено поучаствовать в весенней выставке детских рисунков. Ирина рисовала хорошо, она была редактором школьной стенгазеты, Вера рисовала гораздо хуже, но в тот раз ей вдруг самой захотелось изобразить весну такой, какой она ее видела, одиноко гуляя по улицам апрельского города. Ярких красок девочка боялась, поэтому весна у нее получилась нежная. На акварельном рисунке тонкая березка нежно тянулась к невидимому солнцу, а на ее курчавых ветках проклюнулись первые застенчиво-зеленые сережки, а где-то у горизонта голубел ручеек, и подснежники, похожие на пушинки, то там, то тут, украшали его пологий берег. Прежде, чем принести рисунок в класс, Вера показала его Ирине, и та подбодрила ее принять участие в выставке. Но, когда на следующий день девочка пришла в школу, то на школьном стенде уже висел ее рисунок, он был выписан яркими масляными красками, и под ним стояла подпись: «Весна, Ирина Гай, ученица 4 класса». Сначала Вера хотела обидеться, но передумала, ведь на подруг обижаться некрасиво, и она подарила свою акварель маме на День 8 марта. Никто не учил Веру, тому, что дружба всегда нуждается в вещественных доказательствах, но она была в этом убеждена, поэтому девочка давала Ирине книги из домашней библиотеки, потому что у Вериных родителей не было времени читать книги, а у Ирининой мамы оно было. Только возвращать книги Ирина часто забывала, что очень не нравилось Вериной маме. Но не о книгах, которые не возвратила ее подруга, думала Вера, стоя перед классом, а о том, чтобы как бы ненароком не подвести Иру, назвав ее своей подругой, так как их дружба была их обоюдным секретом. И, тут опять прозвучал тот же вопрос, но уже более требовательно. – С кем ты, Вера Шевченко, дружишь? – Я дружу … ни с кем. – Не хитри пионерка Шевченко! Светлана Васильевна начинала сердиться не на шутку. – Я дружу … с Мариной Семеновой! – ловко увернулась от правдивого ответа Вера и с надеждой посмотрела на Марину, сидевшую за первой партой, у окна. Марина пришла в класс в начале этого учебного года. В классе она ни с кем не дружила, даже тайно. Вера чувствовала в ней ту взрослость, которую сама скрывала от одноклассников, поэтому она с радостью встала с новенькой ученицей в пару во время маршировки, а Марина в свою очередь на большой перемене пригласила ее к себе домой. Жили Семеновы в двух шагах от школы, и Вера с радостью отправилась к ней в гости. Новенькая девочка и Вера хорошо ладили между собой, они обе любили читать книги и учились в музыкальной школе. Марина недавно возвратилась из Германии, где проходил военную службу ее папа, который на фотографии из семейного альбома походил скорее на усатого гусара, чем на офицера Красной армии. Когда Вера назвала подругой Марину, то та просияла от удовольствия это услышать, и, улыбнувшись, дружески кивнула в знак согласия. Такой ответ Светлане Васильевне тоже понравился, и Вера облегченно вздохнула, но вздохнула она слишком рано, потому что учительница вновь повела себя странно. Она подошла к девочке вплотную, что той пришлось на шаг отступить к доске, как бы защищаясь, и громко задала следующий вопрос с явной подковыркой. – А скажи нам, Шевченко Вера, ты была у Марины в гостях? – Да, Марина сама меня пригласила, – быстро ответила Вера. – Так, хорошо. А теперь ты обязана рассказать всему классу, то такое непристойное, не пионерское, ты видела в гостях у Семеновых? Тут-то Вера совсем запаниковала. Она хотела посмотреть на Марину, но Светлана Васильевна встала между ними, скрестив руки на груди. Не замечая возбужденного шепота одноклассниц, Вера недоуменно огляделась по сторонам, но подсказки не приходило. Как же ей захотелось стать невидимкой, чтобы учительница перестала сверлить ее недобрым взглядом. Прошло еще некоторое время. Светлана Васильевна, не дождавшись ответа на поставленный вопрос, отвернулась от Веры и обратилась к классу. – Давайте, девочки, мы послушаем, что скажет нам пионерка Ирина Гай, член совета дружины школы. Ирина, встань из-за парты и расскажи нам честно, что Шевченко видела в гостях у Семеновой. Сначала класс замер в непонимание момента, потом все пионерки, как по команде, повернули свои головы к Ирине, которая уже поднималась из-за парты. Говорила Ирина, громко, так чтобы всем было хорошо слышно. – Вера мне сама рассказала, что в квартире у Семеновых она смотрела фотографии … Тут Ирина несколько замялась, но быстро справилась с минутным замешательством и продолжила свою речь тоном пионерки, преданной делу Ленина. – На фотографиях стояли голые женщины на высоких каблуках! – Ух, ты! – пронеслось эхом в классе, потом опять наступила тишина. Верины щеки заполыхали, а Марина, смертельно побледнев, опустила глаза. – Это правда? – спросила Светлана Васильевна, повернувшись всем корпусом к Вере, но та не отвечала. – Пионерка Шевченко, скажи нам правду! – настаивала учительница, уже теряя терпение. Внутри у Веры что-то оборвалось, ей не хватало воздуха для дыхания, но она не поддавалась желанию упасть в обморок. Сквозь пелену тумана доносилось шушуканье разволновавшихся пионерок, которые теперь с завистью смотрели то на Веру, то на Марину, девочкам очень хотелось узнать подробнее о запрещенных фотографиях. Смотреть на фотографии с обнаженными женщинами для Веры было тоже волнительно. Они тоненькой стопочкой лежали рядом с семейными альбомами на книжной полке. Марина показала эти фотографии Вере, словно в них не было ничего особенного. Но это было не совсем так. Женщины на фотографиях имели такие красивые тела, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Стройные ноги, длинная шея, округлые груди. Особенно Вере очень понравилось то, что ее собственная грудь была гораздо меньше, чем грудь этих белокурых красавиц. Одного Вера не понимала, зачем эти красивые дамы фотографировались без одежды, хотя сами стояли в туфлях высоких каблуках, когда босиком они бы выглядели более одушевлённо? Вот этим непониманием и поделилась она со своей тайной подругой Ириной по дороге домой, за несколько дней до нынешнего пионерского сбора. Шушуканье в классе нарастало, а Вера никак не могла сделать правильный выбор: или поступить по-человечески или по-пионерски. Разные мысли лезли ей в голову, одна за другой, и выбрать из них правильную девочка не могла. – Как я много болтаю! – пыталась Вера про себя рассуждать разумно, – Но, что я сделала плохого? … Это женщины поступали плохо, что снимались без одежды, … но они взрослые, им можно. Я возьму свои слова назад! … Нет, я лучше буду молчать, как рыба! … Нет, я скажу правду, как пионерка! … И что? Ты подставишь Марину, и ее исключат из пионеров! … О, что же мне делать? … В какой-то момент, классная комната и все присутствующие в ней представились ожившей картинкой, с которой Вера воображаемой резинкой уже стирала себя саму и Марину, но … реальность оставалась реальностью, реальность нельзя стереть, ее нужно прожить, а это – жестоко! – Шевченко, мы ждем от тебя правды! Светлана Васильевна двумя пальцами подняла опущенный подбородок притихшей девочки, чтобы заглянуть ей в глаза. – Ну, говори же! Ты видела этих голых женщин? Ты ведь знаешь, что смотреть такие фотографии не достойно для пионерки?! – прошипела учительница ей в ухо. Потом она уверено развернула девочку к классу на обозрение, чтобы той стало стыдно, и сама отошла к окну. Вера смотрела в пол, на нем лежали бумажки и чье-то поломанный карандаш. Она прекрасно слышала раздражение в голосе учительницы, которому ей следовало бы повиноваться, но молчала. – Хватить отпираться! Значит так, ты смотрела эти фотографии голых женщин и это скрыла от твоих товарищей! Вы с Семеновой занимаетесь в тайне грязными делами? – Д-д-а, – заикаясь, произнесла Вера. Весь мир потерял краски и стал черным. Почти полгода страдала девочка после этого внеочередного собрания. Она перестала улыбаться, и в школе говорила только по необходимости. Дома Вера чувствовала себя лучше, но, совершенное ею предательство жило в сердце и не позволяло девочке радоваться солнечному дню или хорошей оценке. Даже шипящее на сковородке чуть подсоленное масло, которое после приезда из Барнаула всегда улучшало ее настроение, стало приедаться. Выход из угнетенного состояния Вера нашла в чтении книг из маминой библиотеки. Чтение помогало девочке не думать о своей жизни, а чтение в прикуску с бутербродом стало ее самым любимым занятием. Хорошо, что мама теперь пропадала на работе и не мешала девочке жить жизнью ее любимых героев. У Веры появились первая настольная книга «Динка». Динка, дочь революционера, стала для девочки самой верной подружкой. Вместе с ней она смеялась над ее детскими шалостями, вместе с ней она плакала взахлеб, когда читала о смерти маленькой дочери бедной женщины, которую та, когда уходила на работу, оставляла дома одну. Годовалая смешная девчушка сгорела в пожаре, вспыхнувшем от зажженной перед иконкой свечки. – Какой жестокий боженька нарисован на иконке. Вместо того, чтобы защитить девочку, он ее погубил. Если бы портрет Ленина висел на стенке, то девочка жила бы себе и жила. Под портретом Ленина совсем не обязательно зажигать свечки, его и так хорошо видно со всех сторон, – думала Вера. Ей так хотелось что-то изменить в этой книге, она несколько раз перечитывала этот рассказ, но каждый раз девочка умирала, Динка плакала, а вместе с ней рыдала Вера, забывая свое горе. С приходом зимы Володя брал дочь кататься на лыжах за городом, а после прогулки мама готовила вкусные воскресные обеда. Вера была благодарна родителям за то, что не лезли в ее душу с утешениями, но когда наступала ночь и она оставалась одна, то перед ее закрытыми глазами появлялась всё та же картина: темный класс и несчастные глаза Марины. Себя Вера в этом сюжете заметить не успевала, потому что начинала плакать, стараясь выплакать все слезы, но на следующую ночь их накапливалось еще больше. После новогодних каникул Римма не выдержала такого печального положения вещей, и решила проявить родительскую активность. – Вера, ты мне брось эту дурацкую привычку нюни разводить. Уже шесть месяцев прошло, а ты ходишь, как скисший огурец. Возьми телефон, позвони Марине Семеновой и извинись, как это положено нормальному человеку! – почти приказала она дочери. – Мама, я не могу. У меня просто не хватит голоса. Я предательница, как ты меня еще кормишь? – пробовала сопротивляться Вера маминому вмешательству в ее личную жизнь. – В тебе достаточно и разума, и голоса хватит, чтобы извиниться за содеянное зло. Хорошо, что Марину оставили в пионерах, и за это слава богу. Вера, а не кажется ли тебе, что ты эгоистка? Ведь Марине тоже не сладко оказаться носителем буржуазный идей? – Мама, как ты не понимаешь? Предательство не прощают! Этого нельзя простить никогда! – Да? Я же тебя прощаю, когда ты просишь прощения за свои нехорошие поступки. … Не хочешь звонить Марине, тогда звони Ирине, и скажи ей, чтобы она завтра же вернула книги в мою библиотеку! – Мама, я лучше позвоню Марине! Но сначала я прорепетирую… Репетиции не прошли даром, вскоре слова были подобраны, фразы отрепетированы. Набравшись мужества, Вера взяла телефонную трубку в руки, но вместо того, чтобы набрать телефон Марины, она принялась усиленно дышать, как будто собиралась нырнуть в морскую пучину. «Звони!» – приказала мама, и девочка не смогла ее ослушаться. Разговор был короткий. Марина вежливо приняла извинения и так же вежливо закончила разговор. – Вера, идем кушать. Я пельмени наварила. Зови всех к столу. Вера улыбнулась, впервые за столько месяцев и почувствовала страшный голод. Глава 2 После истории с фотографиями голых женщин, позирующих в обуви на высоких каблуках, Светлана Васильевна решила пересадить Веру на новое место, за вторую парту в среднем ряду. Теперь Вера сидела с самым противным в классе второгодником, которого звали Юрой Дурасовым. Никто в классе не смеялся над его прямоговорящей фамилией, потому что Верин сосед был настоящим бандитом, плечистым и высоким. Может быть, он был еще и красивым, но Вера ничего не понимала в мальчишеской красоте. Ей нравились его шальное поведение, его независимость, и его авторитет среди одноклассников. Никто из одноклассниц не соглашался сесть с Юрой за одну парту, но от Веры согласия не требовалось, ее подсадили к Дурасову и весь сказ. Второгодник Юра не знал, что к его новой соседке нельзя было прикасаться. После истерического припадка в Барнауле Вера впадала в настоящую панику, если кто-либо к ней прикасался или хотя бы пытался это сделать. Как только Дурасову взбредало в голову обидеть девочку, стукнуть или дернуть за косичку, то, в тот же час, с Верой происходили странные вещи. Она не била мальчика кулаком, а хватала первое, что попадалось ей на глаза и немедленно шла в атаку. Девочка лупила своего соседа с такой отчаянной силой и смелостью, что репутация Юры, знаменитого драчуна, вдруг оказалась под угрозой. Дурасов признал Веру сумасшедшей и всегда был готов к контратаке. Как-то раз, когда Вера перешла в оборону, закрываясь от кулаков Дурасова толстым учебником по литературе, она случайно увидела себя и Юру, как бы со стороны. Весь класс похохатывал над ними, и даже Светлана Васильевна, стоя у своего учительского стола, с интересом наблюдала, как «бандит» Дурасов колотит классную «толстуху». Именно этот азарт во взгляде учительницы, стал для Веры отрезвляющим ушатом холодной воды. Не желая больше быть посмешищем, она отложила учебник по литературы в сторону, сложила руки крестом на груди и подставила свое тело под удары соседа. Было очень больно, но девочка не сопротивлялась. Ей так хотелось, чтобы все вокруг, наконец-то, увидели, что Вера в беде, что она не умеет драться, а дралась только от отчаяния… Непредсказуемое бездействие прежде агрессивной соседки самому Юре Дурасову не понравилось, и его воинственный пыл быстро остыл. То, что произошло дальше, удивило каждого в классе. Вместо того чтобы воспользоваться выигрышной ситуацией, мальчик разжал свои кулаки и осторожно развернул побитую им Веру к доске. Потом он положил перед ней учебник и собрал разбросанные тетрадки в стопочки. Когда на парте драчунов был наведен порядок, Юра тоже уселся лицом к доске. Тут Верины руки, до сих пор судорожно прижатые к груди, расслабились и осторожно легли на парту, как обычно это делают послушные первоклассницы. Класс притих. Не в силах до конца осознать истинной подоплеки произошедшего, Светлана Васильевна продолжила урок. С той поры Юра и Вера перестали быть врагами, и их перемирие почему-то злило одноклассников, особенно девочек. Они в знак протеста объявили Юре «молчанку», но Дурасов этой «молчанки» не заметил и, по-прежнему, вел себя грубо, как с девочками, так и с мальчиками. Незаметно, чудным образом, между Верой и второгодником Юрой зародилась дружба, а, может быть, и первая детская влюбленность. Впрочем, влюбленность это была или нет, было для них неважно. Просто, Вера стала заботиться о своем соседе, и это ей нравилось. Она приносила для него в школу завтраки и помогала отвечать на уроках, а Дурасов своим авторитетом грубияна защищал ее от насмешек одноклассников. Вскоре выяснилось, что второгодник Дурасов не был безнадежно плохим учеником. Настоящий успех пришел к нему на уроке казахского языка. Ученикам предстояло за неделю выучить наизусть и рассказать у доски стих на казахском языке, состоящий из трех куплетов. Вере очень плохо давалась иностранная речь. У нее был толстый язык, который, вдобавок, имел еще и «саночный» рубец, поэтому она не смогла выполнить это задание, впрочем, как и весь класс. Зато Юра Дурасов стих выучил назубок, и на глазах у притихших ребят протараторил все три куплета из стихотворения на замечательном казахском языке! «Кора торгай жаксы эды! …» Это был его триумф! Юра за стихотворение получил годовую пятерку и восхищение своих одноклассников. К концу года и это стихотворение Вера тоже вызубрила, хотя из-за ее русского произношения даже казахам было трудно понять, что в стихотворении говорилось о птичке. – Юра, не спи, учитель смотрит! – предупреждала Вера соседа по парте, когда того одолевал сон. Это было и понятно, ведь домой Юра приходил поздно, уставший от драк и разбоев. – Юра, наследующем урок тебя спросят по истории, прочитай эту главу. Прочитай ее прямо сейчас, на этой перемене, перед уроком. Со временем мальчик стал доверять Вере: он просыпался, когда та его просила, читал на перемене учебник, а на уроке пересказывал прочитанное слово в слово. Юра обладал феноменальной памятью, но его оценки в классном журнале Веру не радовали. Они были не просто плохими, а очень плохими. – Это так несправедливо! Юра рассказал всё, что было написано в учебнике! Я сама сверяла по тексту его ответ, – жаловалась Вера своей маме, когда училась мыть посуду. Ранее Римма не учила дочь убирать и мыть посуду, у нее не было на это времени, а за чистотой в доме следила ее далекая родственница Тамара, которая последние четыре года училась в Караганде на фармацевта и следила за чистотой в доме, но потом Тома выучилась и уехала по распределению, а у Риммы появилось время учить Веру домашнему труду. Эту возможность дала женщине инвалидность. Когда зимой прошлого года маму положили в больницу, Вера даже обрадовалась. «Я свободна и счастлива! Мамы дома нет! Я могу делать, что хочу!» – думала девочка радостно и ее душа пела от нежданной свободы. Кому приятно жить на поводке, пусть даже, если поводком управляла собственная мама? В мамином присутствии не то, что делать, а и свободно думать о чем-то своем было невозможно?! Только Вера затихала где-нибудь в комнатах, так тут же ее мама била тревогу и кричала из кухни, где проводила большую часть времени. – Вера, где ты и что делаешь? – Мама, я в зале и сижу на диване. Я тоже нуждаюсь в отдыхе! – пыталась оправдаться Вера. Она занималась уборкой, но потом ей захотелось понаблюдать через открытое балконное окно за интригующим шествием кучевых облаков по небу. Она заняла удобную позицию и с тряпкой в руке замерла, глядя в открытое окно. Причудливые фигуры облаков менялись на глазах, чтобы показать Вере что-то очень для нее важное, но это что-то важное невозможно было разгадать, находясь на земле. Облака уплывали неизвестно куда, и никто не мог помешать их шествию. Сердце девочки щемило от причастности к небесной тайне, которая ей открывалась через открытое окно. «В заоблачной вышине, куда нельзя смотреть из-за яркого солнца, седоволосый повелитель туч, чародей молний и грома. Он парит над землей, как Дед Мороз на новогодних открытках. Когда ему хочется покоя, повелитель восседает на троне, опорами которому служат горные вершины, и наступает ночь, а на землю спускает его звездное покрывало. Небесный чародей держит в руках ветры южные и северные, ветры восточные и западные, и его тридесятое царство-государство блистает века вечные могуществом и славой.» Тут Вера прижала ладошки к пылающим щекам. Она разгадала тайну великого Чародея! «Однажды, давным-давно, он отправил своих воинов на поиски любимой внучки, которая прежде радовала его своим смехом и веселыми историями о снежинках и звездочках, но потом пропала в кромешной тьме. И воины в облачных мантиях отправились по всему свету и пути им указывали ветры, но найти внучку чародея не могли. Безутешен чародей, он плачет дождями, стонет вьюгами, но надеется найти свою любимицу, поэтому передает ей на землю облачные приветы, которые может услышать и прочитать только его внучка». Верочка прислушалась, вместо волшебных приветов, она слышала, как на кухне шипело на сковородке мясо и слышались мамины охи да вздохи. Надо сказать, что девочка в тайне надеялась, что именно ее ищет небесное воинство, но она забыла свое истинное имя, которым звалась в заоблачном царстве, поэтому Вере ничего другого не оставалось, как сочинять самой свою историю. «Меня обманула ночная злая фея, пообещав на земле любовь родителей и верную подружку, но этого не знают облака. Теперь они без устали бродят по небу, с надеждой заглядывая в окна, и гонят их ветры к высоким горам, вершины которых вечно покрыты снегом печали». Как хотелось Вере самой плыть по небу небесной тучкой, воочию увидеть высокие горы их снежные вершины …, но все ее фантазии рассеялись, в ушах зазвенел голос мамы, который возвращал девочку в реальность, в ее детское рабство. – Вера, как долго ты собираешься бездельничать? – Мама, дай мне поразмышлять! – Не понимаю, о чем можно размышлять, ничего не делая? Мама не любила безделья даже в мыслях, поэтому Вере приходилось тут же приниматься за дело, мечтая лишь о том, когда ее оставят в покое. Как Вере в жизни не хватало свободы мечтать и бездельничать! Но, когда больную маму увезли в больницу, то желанная свобода и не наказываемое безделье показалось ей странным! Свобода читать, лежать, есть и думать обо всем на свете у нее были, но это-то и настораживало. «Вера, ты хочешь читать книжку, лежа на диване с ирисками или за столом на кухне с колбаской на хлебе?» – задавала она сама себе вопрос и ответ не замедлял быть: «Хочу читать за столом на кухне! Хочу хлеб с маслом и колбасой». Да, без маминого присутствия Вера могла что-то хотеть и что-то не хотеть. Из истории древнего мира девочка хорошо усвоила, что, когда в какой-нибудь древней стране погибал тиран, народ ликовал, но почему-то ее сердце не ликовало, когда рядом не было ее властной мамы. Уже к концу недели Вере стало тоскливо, и она увидела, как страдал без мамы ее папа… Воспаление легких было Риммой незапланированной «наградой» за ее усердие на работе. Горячая пора годовых отчетов проходила во время эпидемии гриппа. Все предновогодние дни Римма, как главный специалист, составляла областной отчет по обслуживанию детского населения области, она не позволяла себе расслабиться. Как очень ответственный человек, Верина мама не сорвала подготовку к отчету, а переболела гриппом, оставаясь на рабочем месте. – Только бы сдать отчет вовремя, а выздороветь я всегда успею, – решила Римма, не расставаясь со своим носовым платочком, пахнувшим духами «Красная Москва». Но грипп принял затяжное течение, Римма пила таблетки и надеялась на скорое улучшение. Из-за своей занятости она не сразу заметила прожилки крови в откашливающейся мокроте, а когда заметила, то ей стало совсем плохо. Отчет был составлен в срок, и в день его отправления в министерство республики Римма потеряла сознание и ее на машине «Скорой помощи» увезли в больницу. Очнувшись на больничной койке, женщина сначала никак не могла понять, почему она находится в больничной палате и почему вокруг нее поднялся такой переполох. Врачи, медсестры бегали вокруг, туда-сюда, мешали ей спать, да, еще странно поглядывали на нее, словно в чем-то подозревали, но, когда на лицо одели кислородную маску, женщина поняла, что дела ее плохи. Володя навещал Римму каждый день, но ее состояние не радовало врачей. Теперь он остался в семье один за главного и растерялся. Воспитание детей и наведение порядка в доме казалось ему шахматной игрой без ферзи. Володя успешно руководил большим предприятием, но дома руководить было не кем. Без Риммы домашнее хозяйство, можно без преувеличения сказать, пугало его своим многообразием. Каждый день он приходил в больницу навещать больную жену, рядом с ней ему всегда становилось спокойнее, он был готов исполнять любые ее прихоти, лишь бы она поправилась. Но Римме от соков и апельсинов не становилось лучше, а, наоборот, с каждым днем она слабела на глазах. Однажды, Володю вызвали в кабинет заведующего легочным отделением. – Владимир Степанович, я вынужден вам сообщить тревожную новость. Ваша супруга была осмотрена городскими специалистами, и врачебный консилиум пришел к выводу, что воспаление легких у Риммы Иосифовны осложнилось инфекционным миокардитом. У нее настолько ослабло сердце, что каждое резкое или неудачное движение может стать для нее последним. Слишком серьезным был доктор, седой высокий мужчина в белом халате, чтобы ему не поверить. Доктор, немного помолчав, продолжил: – Сердечная мышца вашей жены стала тонкой, как бумага, которая в любой момент может порваться. Только строгий постельный режим может продлить ее дни. Рука доктора сочувственно опустилась на плечо мужчины, но Володя не хотел утешения. Да, на фронте ему не раз приходилось выполнять иногда даже безрассудные приказы, но их выполнял, потому что выполнение приказа вышестоящего командира диктовалось военным временем. Приказы обжалованию не подлежали: если приказано идти в атаку за Родину, значит – за Родину, если – ложиться под пулеметные очереди за Сталина, значит, за Сталина. Таков был путь в Победе! Но, теперь, в мирной жизни, медицинский прогноз городских специалистов являлся тоже приказом, приказом готовиться к смерти жены. Но этот приказ он, Володя, отказывался принимать к исполнению. Оглушенным неутешительной новостью, вошел Володя в палату. Его любимая женщина, его единственная любовь, умирала на больничной койке и в ее темно-синих глазах стоял страх. Даже в покое женщине не хватало воздуха, она задыхалась, пытаясь что-то утешительное сказать мужу. – Римма, доктор сказал, что твое выздоровление зависит от строгого соблюдения постельного режима. Это очень важно, дать сердцу время окрепнуть. Лежи смирно, и верь, что будет праздник и на нашей улице! Это мой тебе приказ! … Милая моя, не сердись, я ведь тоже могу приказывать… Потом они молчали в единстве и согласии. Володя сидел на табуретке рядом с кроватью Риммы и крепко держал ее бледную отечную руку в своей руке. Золотое обручальное колечко жены, немой свидетель их веселой студенческой свадьбы, лежало в выдвижном ящике больничной тумбочки вместе с ее отрезанной русой косой. – Завтра я пошлю машину за моей мамой. Она будет вести дом, и присматривать за детьми. Ты согласна? Римма слегка кивнула в ответ. – Всё, что нужно для лечения, будет сделано. Мы тебя переведем в отделение партактива, там тоже неплохие специалисты, а тебе остается только хорошо кушать и не нарушать режима передвижения. Это все, что от тебя требуется. Обещаешь? Римма опять слегка кивнула. Во взгляде ее синих глаз в этот момент тоненькой ниточкой блеснула надежда. – Что тебе принести вечером? – Томатный сок, – прошептали ее посиневшие губы, и по ним проскользнула чуть заметная улыбка. – Завтра я сварю для тебя бульон из курицы, и принесу томатный сок. Будем надеяться на божью милость. Поцеловав ее на прощение, Володя ушел домой. Но теперь он оставлял жену, не как будущий вдовец, а как человек еще не сказавший своего последнего слова. Римма эту перемену в настроении мужа почувствовала сердцем, оно болело в груди, но теперь билось с надеждой, что ее хозяйка будет бороться всеми силами за свою жизнь, будет строго соблюдать постельный режим, пить соки и куриным бульон. Приезд бабушки был необходим для Веры, потому что от своей безграничной свободы ей стало уже тошно. Никто не радовался ее хорошим оценкам в школе, и никто не огорчался тому, что она не умела прыгать через барьер, как бы не заставлял ее учитель по физкультуре. Без мамы дом был пуст. Посуда не мылась и не убиралась в кухонный шкаф, она накапливалась в раковине и начинала сохнуть. Вера пыталась ее мыть, но посуды было слишком много, и у девочки опускались руки. Приезд бабушки сулил вкусный запах блинов и наваристого супа, чистоту в комнатах и порядок в шкафах. Когда долгожданная бабушка появилась в квартире, то в доме стали происходить чудеса: еда готовилась и дом убирался, как по щучьему велению, по бабушкиному хотению. Если мама всегда что-то делала до самого вечера, когда приходила пора ложиться спать, то бабушка любила после домашних дел, посидеть вечерами на диване или на подоконнике в зале. У нее всегда находилось время послушать Верины рассказы. Иногда бабушка крестилась, она крестила Веру, ее брата и даже еду. Каждый вечер она шептала молитвы, поглядывая на потолок. – Я молюсь Господу, который живет на небесах Молящихся людей в своей жизни девочка еще не встречала. Нет, по фильмам Вера знала, что верующие люди были очень глупы и очень несчастны. Но теперь рядом с ней жила настоящая верующая, и этой верующей была ее родная бабушка. – Бабушка, может быть, тебе лучше выйти на улицу, чтобы твои молитвы не упирались в потолок, и тогда, твой Господь, что на небе живет, их лучше услышит. На этот совет внучки бабушка только улыбалась и по-прежнему продолжала молиться у окна. Как-то раз, после урока, посвящённого полету Гагарина в космос, Вере поняла, что она обязана рассказать своей бабушке правду, чтобы помочь ей справиться с религиозными предрассудками. – Бабушка, ты молишься впустую. Бога нет. Религия – это очень страшный опиум для народа. Гагарин был на небе и кроме солнца, звезд и луны там никого не увидел. Я понимаю, что ты уже старенькая, в школу не ходила, и того, что бога нет, не знала. Вера в утешение обняла бабушку, и та нежно погладила ее по голове и опять перекрестила. Проходили месяцы, а Римме не становилось лучше, но Володю радовало уже то, что ее состояние не ухудшалось. Летом бабушка уехала к дедушке в деревню, а Веру папа отправил к далекой маминой родне за город. Жить у озера, в маленьком поселке было просто великолепно. Солнце, воздух и вода! Все три месяца каникул Вера нисколечко не скучала по своему городскому дому. Она рыбачила и ела жареную плотву в летней кухне, в центре мушиного роя, падала в обморок от банного жара по субботам, сидела на спор в воде до посинения, и постоянно теряла хозяйственное мыло, когда стирала свои трусики и косынки в озере, за что ей очень попадало от хозяйки дома тогда, когда хозяин, очень жалостливый человек, был на службе. Он работал охранником в лагере для врагов народа и был очень добр к Вере. Перед началом учебного года папа привез дочку обратно в Караганду, и в день приезда повел ее к маме в больницу. Вера уже давно тосковала по своей родной маме, которая неожиданно стала доброй любимой и желанной. – Мама, ты такая бледная и такая неживая, как мертвая! – испуганно воскликнула правдивая Вера, увидев бледное отечное тело Риммы, вяло лежавшее на застиранных серых больничных простынях. Вдобавок, мамины глаза потеряли цвет. Короткая стрижка делала ее похожей на «бродягу с большой дороги». «Бродягой с большой дороги» мама раньше называла Веру, когда та выглядела неопрятно и не ухожено. Поначалу, когда Вера с мороженым в руке вошла в палату Римма не признала в ней свою дочь. Жизнь в деревне пошла девочке явно на пользу: Вера вытянулась, загорела, и ее черные глаза светились радостью жизни. Однако, чистосердечные признание дочери сильно разозлили женщину, потому что оно было преждевременным, ибо Римма чувствовала себя больше живой, чем мертвой, и пусть она была еще бледна, но никому не дано право, сравнивать ее с мертвой! И, чтобы доказать свою правоту дочери, мужу и всему миру, Римма начинала действовать и в первую очередь отчитала дочь за упавшее на платье мороженое, потом отругала Володю за плохое воспитание детей. Это у Риммы получилось отменно, и Володя обрадовался: жена пошла на поправку. Он и Вера сразу вспомнили, кто в доме настоящий хозяин! С этого дня здоровье Риммы пошло на поправку. Когда после многомесячной госпитализации Римма покинула больницу, то целиком посвятила себя обустройству дома и воспитанию дочери. Впрочем, Саше тоже пришлось вкусить плоды маминого воспитательного порыва: он был оторван от «банды» соседских подростков и переведен в одну из лучших школ города, знаменитую своим преподаванием физики. Возвращение домой «тирана» в мамином платье недолго радовало Веру, которой теперь день напролет приходилось быть послушной девочкой, есть после школы горячие обеды, учиться мыть посуду, жарить яичницу и штопать носки. Времени на чтение книг, на поджаривание масла и мечтания о далеком рыцаре у нее уже не оставалось. Сначала мама никак не реагировала на повторяющееся в рассказах дочери имя Юры Дурасова, потом стала задавать Вере простые вопросы, потом наводящие вопросы, а потом выдвинула Вере ультиматум: «или я, твоя мама, или твой Юра Дурасов, второгодник». Вера выбрала покорность. Теперь о Юре никто в доме не слышал. Девочка поняла, что о сердечных делах не надо говорить ни с кем, тем более с мамой. Ее мама имела преимущества сильнейшего, и поэтому, попрекать Веру дружбой с «бандитом», она имела право, хотя Юра был бандитом, но у него имелось доброе сердце! Юра Дурасов удивлял Веру своей заботой о пьющей матери и о его непослушной сестре. Он учился в престижном классе и сидел рядом с Верой, потому что его мама работала школьным ночным сторожем. На скучных уроках или на переменах Юра рассказывал Вере о том, что происходило у него дома. Для Веры эти истории из жизни бедной семьи Дурасовых были взятыми из другой жизни, неизвестной ей. Не знавший доброго слова, мальчик открыл свое сердце Вере, которая, умея драться, не дралась и, умея быть очень послушной, оставалась независимой от мнения большинства. А главное, она умела слушать, доверчиво подперев голову ладошкой, словно в этот момент разделяла с Юрой его непростую жизнь. Дурасов не доучился до конца учебного года. Его исключили из школы. Слухи о том, что Юра был убит в лагере для несовершеннолетних преступников до Веры так и не дошли. Этот мальчик навсегда остался в жизни девочки ее персональным героем, героем ее школьных лет. После того, как Юру Дурасова выгнали из школы, Веру пересадили за заднюю парту среднего ряда. Теперь она сидела с очень примерным мальчиком, которого звали Алеша Равный. Этот мальчишка ничем не удивлял ее, зато часто сопливил, вытирая свой покрасневший нос тыльной стороной указательного пальца правой руки. Платочка у него не было. У Веры платочка тоже не было, потому что она не болела. С окончанием зимы Вера опять стала ходить домой пешком, наслаждаясь сводной и весной. По дороге домой у нее появилось время подумать обо всем на свете. Настало время и для Веры разобраться в собственном понимании справедливости и определиться со своим предназначением на земле. Иногда, ей так хотелось поделиться хоть с кем-нибудь своими надумками, но рядом с ней никого не было. Одним прекрасным солнечным днем, когда на прогалинках появились первые травинки и сморщенные сугробики спасались от солнца в кустах вдоль тротуара, у нее появилась попутчица. Ее звали Лиля Хаим, которая тоже жила на улице Ленина, но была в отличии от Веры, худа и изящна. Черные гладкие волосы девочки были перехвачены бантиком, и лицом Лиля походила на ту прекрасную «Незнакомку», портрет, который всегда очаровывал Веру своей аристократичной красотой. Лиля Хаим отличалась от детей в классе своей тихостью и неприметностью. Учеба давалась ей нелегко, девочка отставала от своих сверстников по всем предметам и в особенности по математике. – Лиля, а давай, я помогу тебе сделать домашнее задание по алгебре, – предложила как-то Вера. У Веры выдался тогда час свободного времени, потому что девочек пораньше отпустили с уроков, а мама об этом не знала. Лиля от помощи не отказалась, ведь ей самой порядком надоело получать двойки по контрольным работам. Занимались алгеброй девочки решили в доме Хаим. Когда домашняя работа была сделана, Вера с удовольствием стала рассматривать семейный альбом одноклассницы, и определила для себя, что родители Лили были, не иначе как, потомками знатного греческого рода, так как они своими гордыми позами, изящной одеждой и строгим выражением удлиненного лица напоминали ей богов Древней Греции. Конечно, Вере очень хотелось как можно больше узнать о Лилиных предках, но времени на это не осталось, потому что с работы пришла Лилина мама и без особых церемоний выставила Веру за дверь. Потом они часто шли вместе домой, так как жили на одной улице. Лиля Хаим мечтала стать то художницей, то учительницей, то пианисткой, хотя рисовала она не лучше Веры, стоя у доски, боялась собственного голоса, и играла на пианино растопыренными пальцами. Вера в то время училась не в клубе при Дворце культуры, а в настоящей музыкальной школе, но не потому, что у нее был музыкальный талант. Музыкальная школа была воспитательной находкой ее мамы, цель которой была отнять у дочери последнюю капельку свободного времени, при наличии которого детям происходили на ум «всякие глупости». Однажды, Вера поделилась с Лилей по дороге домой своей идеей о цели жизни, но Лиля ее не одобрила. – Лиля, как ты не понимаешь? Смотри, что получается, почти все наши одноклассники хотят стать инженерами, врачами или учителями? Но, если все будут с высшим образованием, то кто будет выполнять в стране остальную работу, строить, варить, растить хлеба? Это же проблема! Героями почти всех виденных Верой фильмов были простые труженики, которые строили заводы, работали у станка и собирали урожай, а мешали им трудиться интеллигенты с дипломами, которые обычно всего боялись и всегда сомневались. Это давало девочке уверенность в своей правоте. – Понимаешь, Лиля, все нормальные инженеры и нормальные врачи живут в нормальных домах, а кто будет строить дома для будущих нормальных врачей, пианистов и учителей, если все будут нормальными людьми с высшим образованием? Кто будет работать лопатой и киркой? … Не знаешь, а я знаю. Я после школы буду копать траншеи или стану сажать деревья. Впрочем, переубедить свою попутчицу Вера не смогла, Лиля Хутим так и не разделила Вериной тревоги за будущее всего человечества! Хотя, эта тревога, скорее всего, была только личной проблемой самой Веры. Ее мама активно пыталась наставить дочку на нормальный человеческий путь, в основе которого лежал диплом о высшем образовании. После маминой воспитательной атаки девочка никак не могла для себя решить, чему верить: фильмам и книгам или, все-таки, собственной маме. Разговор с подругой давал хоть какую-то надежду найти правильный подход к этому вопросу, но он только больше запутал девочку. Жизнь не стоит на месте. Наступили летние каникулы, их начало ознаменовалось покупкой семьей Шевченко дачи, чтобы укрепить здоровье мамы на свежем воздухе. Впрочем, за красивым названием «дача» скрывался участок распаханной земли, где единственными орудиями производства были лопата, железный лом и старые ведра. Вера мечтала копать траншеи, но слишком рано ее мечта осуществилась, чтобы оставаться мечтой. Все летние месяцы семья пропадала на даче, которая находилась в трех километрах от города. И пусть рядом с дачей пыхтел асфальтный завод, зато ветер чаще всего дул со стороны дикой степи, и тогда вся семья Шевченко полной грудью вдыхала свежий горячий степной воздух. Один лишь Саша пытался игнорировать здоровый образ жизни на даче, отстаивая свою подростковую независимость. После дачных работ Вера вернулась в школу другим человеком. Она вытянулась и похудела, но это преобразование Вериной фигуры не изменило ее отношения к одноклассникам, а одноклассников – к ней. Девочка продолжала сидеть за одной партой с Алешей Равным, который теперь не сопливил, а скучал и, слушая учителя, аппетитно покусывал ногти. А Вера не скучала, если ей было не интересно на уроке, то она вспоминала героев из прочитанных ею книг и придумывала для них интересные истории, о которых не писалось в книгах, и эти истории получались забавными. Как-то раз, девочка с соседней парты пригласила Веру в гости. Эту девочку звали Лариса, она всегда была для Веры эталоном аккуратности и серьезного отношения к жизни. Ларису Канарину уважали в классе, хотя держалась она всегда в стороне. Сама Лариса уже давно с интересом приглядывалась к Вере Шевченко. Ни к кому из класса она не испытывала таких добрых чувств, как к этой наивной, но умной девочке. Хотя, ее одежда не выглядела так опрятно, как это должно было бы быть, но зато ее поведение было честным и непредсказуемым. Лариса видела, что Вера тоже не любила шумных игр и сторонилась классных диспутов. Верины светло – карие глаза были печальны, но доверчивы. Ее круглое лицо было по детски милым и радушным, а слегка курносый нос говорил о веселом характере. Когда Веру посадили за соседнюю с Ларисой парту, то Ларисе пришлось запасаться двойным набором карандашей, ручек и тетрадей, потому что не проходило и дня, чтобы ее новая соседка что-нибудь из школьных принадлежностей не забыла дома. Семья Ларисы Канариной жила в большом доме с садом, который стоял на окраине Нового города. От летнего зноя и зимних буранов крышу дома укрывал раскидистый тополь, растущий в палисаднике, а в огороде красовалась стройная плодоносная яблоня, вокруг которой по осени медленно поспевали крупные бордовые помидоры. Летом Лариса просыпалась от пения соловья, а вечером ее убаюкивал деревенская тишина. Ее детство протекало спокойно и счастливо. До школы девочка добиралась пешком, потому что автобусы на окраину города не ходили. Лариса давно мечтала о подруге, с которой можно было бы поговорить по душам. Но у нее на подруг времени не оставалось, потому что она помогала родителям воспитывать младшего брата. Ее брат Коля был назван в честь главы семейства и имел сносный для позднего ребенка характер. Маленький Канарин был на семь лет младше своей сестры, которой ничего другого не оставалась, как быть у него в няньках. Надо сказать, что Лариса приглашала к себе домой одноклассниц, но те, побывав один раз в гостеприимном доме Канариных, во второй раз туда не возвращались. Это очень огорчало девочку, и в своем большом родительском доме она чувствовала себя одиноко. То, что Вера Шевченко согласилась прийти к ней в гости и ее не испугало ресторанное убранство стола обрадовало Ларису несказанно. Видеть, как с каким аппетитом Вера ест из сервизных изящных приборов угощение доставляло ей истинное удовольствие. Вера долго не раздумывала, какой ложечкой или какой вилочкой брать то или иное яство, она быстро сориентировалась и использовала те приборы, которыми было ей удобнее подносить кушанья ко рту. Мизинчики ее пухлых рук, державших невесомую фарфоровую чашечку с прозрачно-коричневым чаем, оттопыривались в стороны, и пухлые губки непроизвольно растягивались в счастливой улыбке. Вера чувствовала себя в гостях у Канариных настоящей «принцессой на горошине», приглашенной на пир в ее честь. В конце застолья Лариса обнаружила, что Веры съела в один присест все, что было приготовлено Ларисиной мамой на ужин для всей семьи. Насытившись, Вера в знак благодарности решила помочь своей новой подружке подмести пол и вытереть с мебели пыль, но ее смутило отсутствие ссора на полу и пыли на шкафах. – Лариса, скажи мне, как можно убирать то, чего нет и в помине? – удивленно спросила Вера свою новую подругу. – Подметать и вытирать пыль нужно каждый день, тогда ее не будет вовсе. В тот день Вера не вымела из дома Ларисы ни одной пылинки, потому что пыль от ее рвения в подметании взлетала вверх и весело танцевала в солнечных лучах, проникавших внутрь через окна, сияющие небесной чистотой. Да, мести полы Вера не умела, зато она умела воспитывать маленького Колю, играя с ним в кубики и рассказывая ему разные истории. После гостей Вера бежала по проселочной дороге в город, от счастья распевая громким голосом революционные песни. Наконец-то у нее появилась ее личная, очень красивая, и очень голубоглазая подружка! Девочки подружились. Они были, как две сестры, доверяли друг другу все свои секреты. Вместе читали они интересные книжки, учились танцевать, занимались гимнастикой на коврике в зале Ларисиного дома и вместе мечтали о настоящей любви. Лариса часто болела. И это было хорошим поводом для того, чтобы Вера приходила к ней в гости среди недели. Надо признаться, что Вере тоже очень хотелось разболеться, полежать в постели и быть окруженной вниманием и заботой, но она никогда не болела. Как-то раз, Верочка мужественно съела все яблоки из компота, одно из которых вызывало у Ларисы несварение желудка. Однако, на Верин здоровый организм яблочный яд не действовал даже в размере двухлитровой банки, а на Ларису действовал и с одного яблочка, потому, что Лариса была настоящей аристократкой! Лариса Канарина была внучкой богатого русского аристократа, бежавшего от революции в Китай. В Китае у него родился сын Николай, которому не суждено было стать наследником крупной текстильной фабрики. Женившись на обедневшей донской казачке Степаниде, Николаю пришлось срочно увозить свою молодую семью из революционного Китая в республику Казахстан и забыть про наследство. Ларисе посчастливилось родиться на свет уже после пересечения границы Китая с Советским Союзом. С семьей Николая в Казахстан приехала и его мачеха, которая слыла в Китае знатной поварихой. Оказалось, что в этой семье Канариных тоже жил секрет тети Лизиной Пасхи. Перед Пасхой в их доме пеклись пироги и всякие сладкие булочки, красились яйца, но эти кушанья нельзя было есть до рассвета того дня, когда воскресал Христос. А воскресал Христос каждый год в весенний воскресный день, когда вся природа обновлялась, и начинался дачный сезон. В дачный сезон у Веры появлялось много свободного времени, потому что родители занимались дачей и им было не до дочери, благодаря чему девочка могла часто гостить у Ларисы. Вера видела, как готовились в семье Канариных к пасхе, и она тоже участвовала в праздничной пасхальной трапезе, в то время как ее родители до самой ночи пропадали на даче, они не держали голодный пост и куличей на Пасху не пекли. Быстро пролетели два года со дня первой встречи Веры и Ларисы. Девочки дружили, и, казалось, ничего не могло помешать их трогательной девичьей дружбе, как вдруг, Лариса перестала разговаривать с Верой, и после школы отправилась домой одна. И на другой день она тоже не захотела замечать Веру, и весь день они, сидя за одной партой, не сказали другу ни слова. – Почему Лариса, вдруг переменилась ко мне? … Если Лариса, такая красивая и такая чистая девочка, отказалась от дружбы со мной, значит меня точно прокляла цыганка, – решила Вера на последнем уроке. Она припомнила цыганку, которой не дала десять копеек, потому что опаздывала в школу, да, и желания отдавать деньги, на которые можно купить в столовой стакан березового сока, у нее не было. Рассерженная цыганка жгучим взглядом обожгла девочку и что-то злобное крикнула ей во след, но только теперь девочка поверила в силу этого проклятья. Опять она осталась одна, и опять по дороге домой тяжелые мысли одолевали ее. – Я проклята. Цыганка увидела проницательным взглядом ясновидящей, что со мной что-то неладное происходит. Я поддалась тому недостойному чувству, которое не имеют хорошие девочки. О, горе мне, горе мне! В то время в руки Веры попали книги Мопассана, где простыми словами описывались постыдные отношения между мужчиной и женщиной. Девочка очень стыдилась внезапного жара внизу живота, когда читала рассказы про любовь взрослых людей, от этого жара сохло во рту, а тело сводило непонятная сладкая судорога, которая оставляла после себя противное чувство вины. Впрочем, об этом Вера никому не говорила, потому что с такими нехорошими мыслями и чувствами она должна была справиться сама. Откуда же цыганка про это тайное узнала? И на следующий день поведение Ларисы не изменилось. Бывшая подруга вела себя так, будто Вера вообще не существовала на свете, и это было мучительно сознавать. После занятий Вера догнала спешившую домой Ларису и забежала вперед, встав у нее на пути. – Я тебя обидела? – спросила она подругу. Лариса помотала головой и, обойдя девочку стороной, ускорила свой шаг в направлении дома. Вера не побежала вслед за ней. Зачем бегать, если нет больше дружбы между ними! Но обида не дала ей проститься с подругой молча, и она догнала Ларису. – Почему ты так жестока со мной? Я не смогу отплатить тебе за доброту, за доброту твоих родителей. Скажи мне только причину, почему ты сейчас меня избегаешь? Я ведь не дура, я все пойму. Я сумею перенести самую горькую правду. От того, что я не знаю, что произошло между нами, я очень страдаю. Ты от меня бежишь, как будто я больна проказой. Но на моей шее не весит колокольчик прокаженных! Ты скажи мне, но скажи только правду, чтобы мне тебя забыть! Я забуду тебя и твой дом! Я… Внезапно Лариса остановилась, и обернулась к еще говорившей Вере, стоявшей посредине лужи. В городе только что прошел обильный послеполуденный дождь. – Вера, не ходи за мной. Моя мама сказала, что ты нехорошая девочка. Твоя мама сказала моей маме, что ты была в нехорошей связи с нехорошими мальчишками, и поэтому тебя насильно перевели в другую школу. Ты пришла к наш в класс, чтобы исправиться, и ты мне ничего не рассказывала об этом! Это нечестно. Я думаю, что… что … – Лариса запнулась, потому что заметила что-то странное в облике Веры. Лицо ее бывшей подруги исказилось горем, потом девочку стало колотить, как при высокой температуре, и она стала медленно проседать в коленях. Сидя на корточках у дороги, Вера закрыла лицо ладонями и беззвучные рыдания сотрясали ее опущенные плечи. Теперь смерть становилась для нее единственным утешением в жизни. – О, остановись мое дыхание, остановись навеки, – про себя взмолилось она. Но, оказалось, что смерть глуха к зовущим ее. В могилах умерших нет прошлого, как нет и будущего, там нет боли, как и нет радости, там Веру не ждали. – Наверное, чтобы умереть, нужно выстоять очередь, как в Барнауле за маслом. Эта печальная истина не утешала несчастную девочку. Горькие мысли, ядовитыми стрелами, пронзали ее сознание и пронзали насквозь. Вера погибала от этих пагубных мыслей, ведь, если нет на нее смерти, то как жить ей дальше? – Если мама рассказывает всем обо мне, как об испорченной девочке, значит она сама продолжает думать обо мне плохо! Мама делает вид, что забыла ту жуткую ночь, и она до сих пор уверена в своей правоте. Нет на всем белом свете такой силы, чтобы убедить маму в обратном, так и незачем мне переубеждать Ларису в том, что я не виновата. Я обречена на бесчестие! … Может быть, мама мстит мне за то, что Саша ее ненавидит? … Да, мама мстит мне, думая, что из-за меня брат уходит из дома. … Она всю жизнь решила держать меня в страхе, как собаку на поводке. … И вот, теперь от меня отвернулась очень хорошая девочка, моя единственная подруга. Эта последняя мысль была мучительна, и Вера, сидя на корточках у обочины тротуара, залилась слезами. Проклятие цыганки жило в ее жизни, еще до встречи с цыганкой, и оно, как тень, преследовало Веру. Опять, как когда-то, сердце девочки страдало от отвращения к себе самой, и горе кувалдой било в виски. Все ее робкие попытки радоваться, беспечно, по-детски, как радовались другие девочки и мальчики, приносили ей только горе. – Я не буду больше ходить в школу. Как только это решение пришло в голову к Вере, случилось непредвиденное… Прошло три дня, после того, как Ларисе открылась Верина ужасная тайна, но только сейчас, когда Лариса стояла над плачущей девочкой, ей стало страшно от того, что пришло время осудить подругу, которую она так полюбила. Совсем недавно, в конце марта, счастливая Вера подарила Ларисе на День рождения завернутую в газету книжку про девочку-разведчицу. За праздничным столом подруги сидели вместе. Вера нахваливала каждое блюдо, приготовленное по китайским рецептам, и своим здоровым аппетитом радовала Ларисину бабушку. Потом девочки оставили гостей, сидеть за столом и вести взрослые разговоры, а сами отправились гулять по улице. Они, как малыши, радовались весеннему теплу и плаванью проворных корабликов, которые пускал Коленька по ручейкам. К вечеру детей позвали на чай с именинным тортом. Эти Ларисины именины были всем именинам именины! В тот день, Вере разрешили ночевать в доме у подруги. Всю ночь девочки прошептались, делясь самими сокровенным, что лежало на их сердцах, а утром проснулись от звонкого пения птиц. Тогда, было все так хорошо! Это было в марте, а в конце апреля, Лариса растерялась, когда мама по секрету рассказала ей, что произошло с ее подругой много лет назад, Лариса растерялась. Они с Верой дружили уже столько лет, знали все друг о друге, и вдруг, такая страшная новость! – Пусть лучше гром грянет среди ясного неба, чем я поверю в то, что Вера – испорченная мальчиками девочка! – категорически заявила Лариса, но ее мама только покачала в ответ головой. Потом ночью девочка долго не спала, она отчаянно не хотела признавать новость о подруге, как правдивую, но, как эта новость может быть наговором, если она исходила от Вериной мамы. К рассвету в ее сердце прокрались сомнения в невиновности Веры. Вопрос «а что, если …» выводил Ларису из душевного равновесия не только по ночам, но и днем, когда рядом с ней сидела ничего неподозревающая подружка. – А что, если над Верой в действительности надругались взрослые ребята? … Или заставляли делать постыдные вещи под страхом смерти? … Почему же Вера молчала столько лет? … Почему не обратилась в милицию? … Почему Верина мама не защитила свою дочку? Лариса уже давно познакомилась с Вериной мамой, которая была совсем не похожа на Ларисину, хоть и строгую, но веселую маму. Если честно сказать, девочка всегда испытывала неподдельное облегчение, когда Верина мама оставляла подружек в покое и уезжала на дачу, потому что вопросы, которые она задавала, очень утомляли девочку. Иногда, ей казалось, что Верина мама хотела выведать о жизни ее семьи больше, чем это знала сама Лариса. В таких ситуациях девочка чувствовала себя не подругой Веры, а юной разведчицей на допросе в стане врага. Но главное заключалось даже не Вериной маме, а в том, что Вера скрыла эту историю от нее, хотя сама Лариса всегда доверяла ей свои самые сокровенные тайны. Теперь, когда неприглядное прошлое подруги раскрылось, Лариса со спокойной совестью могла оставить Веру плакать у дороги и пойти домой, как любая порядочная пионерка, но… она не смогла этого сделать. Вера сидела на корточках у самого края тротуара. Она по-прежнему руками закрывала голову, словно ждала удара, и ее длинные тонкие косички печально свисали до самой земли. Какая-то непереносимая жалость к подруге вдруг охватила сердце Ларисы. Видя неподдельное горе подруги, которое не могли затмить ни яркий солнечный свет, ни нежная зелень весенней травы, Лариса одернула свою школьную форму и привычно поправила черный фартук на плечах. Потом она заботливо обняла Веру и помогла ей подняться на ноги. Вера, судорожно всхлипывая, что-то горестно бормотала себе под нос, а ее благодарные слезы уже мочили отутюженный рукав Ларисиного платья. Утешая Веру, как смертельно больного ребенка, Лариса поняла, что ее совершенно не интересует та жуткая правда, которая может причинять такие страдания. Главное, что она, Лариса, не позволит этой «правде» разрушить ее дружбу с Верой, которая что-то говорила и говорила себе под нос. – Я н-н-не… Мне так… больно… Это не м-м-может… Я… нет, мм-мама… Но я … не могу. Лариса не стала слушать подругу дальше. Она приложила свой палец к шевелящимся губам Веры, аккуратным движением руки вытащила из бокового кармана фартука сложенный вчетверо носовой платочек. Этим чистеньким платочком Лариса заботливо промокнула глаза и нос Веры, и, глубоко вздохнув, крепко прижала ее к себе. В тот день Вера узнала, что такое настоящая дружба. Незаметно пролетали школьные будни, каникулы, экзамены. Вера и Лариса сохранили свою дружбу, но с каждым годом подружки всё больше отдалялись от своих сверстников как в понимании мира, так и в понимании дружбы и любви. Неразлучные подруги, Вера и Лариса, горели нетерпением осуществить свои надежды. Им так хотелось верить, что именно для этого и существует мир. Прозвучал для выпускников последний школьный звонок, сданы выпускные экзамены, и получены аттестаты зрелости. О расставании ни Вера, ни Лариса не думали. После выпускного вечера Вера решила подать документы в медицинский институт, а Лариса – в университет, на химический факультет. Глава 3 – Ночь могла бы быть как-то поприветливее. Вера говорила вслух, шествуя в выпускном платье по улицам родного города. Город убаюканный ночью спал, но девушке он казался глухонемым другом, ибо она очень нуждалась хоть в каком-нибудь участии с чьей-либо стороны. Если рядом нет рядом товарища, то товарища надо выдумать, все будет легче переносить одиночество. Ночная тишина, темные силуэты домов и осторожный свет уличных фонарей располагали к разговору тет-а-тет, и город прислушивался к сетованию девушки в бальной платье, идущей домой без сопровождения кавалера, но сочувственно молчал. – Хоть бы самая малюсенькая звездочка упала бы мне под ноги. Нет, лучше бы разом потухли все ночные фонари на улицах, тогда бы звезды ярче засияли над головой, и у пузатой луны появилась уникальная возможность посмеяться над моим унылым бальным видом. А я между прочим имею аттестат зрелости … Вера обращалась к луне, хотя сама прекрасно знала, что всё, что называется в биологии флорой и фауной, да и вся обширная вселенная, глубоко равнодушны к тем, кто ночью шляется по городу и нарушает тишину стуком каблуков, но поговорить по душам так хочется. – Одиночество есть одиночество, один ли ты или затерялся в толпе людей. Одиночество не обмануть, даже, если громко беседовать самой с собою. Тут Вера улыбнулась приходу новых мыслей, и, чуть напевая, оглянулась по сторонам. Ни души! – Ну, и шла бы я домой с попутчиком, ну, и что? Разве может мою боль почувствовать кто-то другой, кроме меня? Другой человек, если он мой друг, способен только на сопереживание. Это в лучшем случае. Но, что будет с человеком, если он безнадежно одинок? Если он страдает, даже умирает, а солнце, как светило, так и светит. Если человек одинок, и так нуждается в друге, а луна катится себе по небу, как ни в чем не бывало? Это разве справедливо? Вера даже притопнула ногой от такого несовершенного мироустройства, от этого ей, как ни странно, стало легче. Она не виновата в том, как устроен мир и в том, что встречать рассвет своей зрелости ей придется одной. Приподняв рукой подол своего длинного белого платья, девушка подбодрилась и ускорила шаг. – Если бы природа не была бы так равнодушна к человеку, то не было бы нужды иметь друзей, тогда бы одиноких людей укрывала бы степь, для них пели бы птицы, а люди бы по одиночке разгадывали облачные кроссворды и от скуки пытались перекричать водопады, но разве дождешься, чтобы луна по ночам утешала кого-либо и проливала над несчастным человеком звездные слезы? Вот, если бы объявился сейчас ночной рыцарь, как «дежурный по апрелю». О «дежурном по апрелю» пел под гитару Булат Окуджава, но его «дежурный по апрелю» проживал в Москве, и он не мог быть ее рыцарем. Девушке стало еще грустнее, чем было. – Скорее всего, мой рыцарь, где-то геройски погиб, сражаясь за честь своей дамы, а мне остается только одно: дойти скорее до дома. Вера глубоко вздохнула. Желание оказаться поскорее дома и снять это ненавистное ей белое платье было велико, и она ускорила шаг. Еще немного и Вера забудет школу и все, что было с ней связано, и школа уже завтра без сожаления исключит ее из списка своих учениц, и ее место займет другая девочка. Праздник для выпускников начинался с вручения аттестата, а в аттестате у Веры стояла тройка по литературе, поэтому бальное настроение у Веры было уже заранее испорчено обидой на главную героиню пьесы Островского. Обидно было то, что к написанию этого сочинения девушка так хорошо подготовилась, что отведенного времени ей не хватило, и за 4 экзаменационных часа полностью раскрыть тему бунта Катерины она не успела. По мнению Веры, трагедия главной героини в «Грозе» заключалась в том, что в детстве Катерина росла своенравной девочкой и жила слишком припеваючи, чтобы стать сильной во взрослой жизни. Свободолюбивый характер у Катерины проявился с опозданием, иначе она бы не вышла замуж за нелюбимого человека. В итоге, ее трагическая смерть может вызывать у читателей только жалость. Потому что, свободы в том исходе, который выбрала Катерина, не имелось, так как не она выбрала смерть, а смерть выбрала ее. От огорчения за свой литературный провал Вера после экзамена пришла поникшая домой, закрылась в своей комнате и проплакала весь оставшийся день, уткнувшись носом в подушку. Она оплакивала свое будущее, понимая, что с тройкой по сочинению дорога в институт будет для нее закрыта. Поступать в медицинский институт Вера решила без протекции и строго предупредила маму, что если вскроется ее участие в решении вступительной комиссии, то она станет дворником. Узнав о тройке, полученной дочерью по сочинению, Римма вместо дачи после работы прибежала домой. Зареванный вид Веры, лежащей пластом на диване, был по истине ужасен, и такое положение вещей в доме требовало ее немедленного вмешательства. – Ты почему не отвечаешь на звонки телефона, и целый день воешь в подушку, как белуга? – спросила Римма дочь, как можно мягче. Женщине даже захотелось обнять Веру, но она не позволила себе этого жеста. Дети не должны знать о любви матери к ним: это портит их характер и дает им повод «вить из матерей веревки». – Вера, повторяю, что случилось? Ты отвечать или надо щипцами слово из тебя вытягивать? Вера приподняла голову от подушки и, сдерживая рыдания, проговорила: – Мама, ты ведь сама знаешь о моей тройке по сочинению! Я провалила экзамен! После тройки есть только двойка. Прости меня, пожалуйста, я заслуженно страдаю. Оставь меня, пожалуйста, одну. Выговорившись, Вера опять уткнулась носом в подушку, а сама подумала про себя: –Так мне и надо! Мой удел погибнуть в печали, как неполноценной личности! И пусть голод будет мне расплатой! … Но за что? – Слезами, Вера, тройку не исправить. Тебе предстоит еще четыре экзамена сдавать. Так, будь добра, не оплошай еще раз! А теперь утри слезы, приведи себя в божеский вид, так как скоро будем кушать! Римма не собиралась жалеть свою несчастную «троечницу», она отправилась на кухню печь блины. Блины выпекались на двух маленьких чугунных сковородках. Все члены семьи любили кушать блины, с пылу с жару, с расстановкой, кто с маслом, а кто со сметаной. Вера сидела за столом с кислым выражением лица, но уплетала блины с не меньшим удовольствием, чем ее папа и брат Саша. После ужина плакать Вере почему-то расхотелось. Она поблагодарила всех сидевших за столом и тихо добавила: – Без блинов мне было бы ничуть не легче, чем Катерине в «Грозе». Теперь из-за ее строптивого характера я окончу школу с позором! – Не кисни раньше времени! Главное, чтобы ты не опозорилась с физикой, Сашино утешение сестра пропустила мимо ушей, так как ценность человека определял по его отношению к физике и по знанию ее царственных законов, а Вера к физике относилась не с распростертой душой, ее пугала холодная расчётливость ее законов. – Из любого положения всегда есть достойный выход, – успокоил дочь Володя, очень довольный прожитым днем, вкусным ужином и возможностью посмотреть новости, потому что на даче новости не вещались. – Перестань хныкать и не трать время понапрасну! Иди, умойся и заодно помой банки. Они стоят в ванной под умывальником. Я думаю, что это будет неплохая терапия для страдающей троечницы, а мне – помощь по хозяйству. Так умно, не столько словами, сколько уверенной интонацией голоса, подбодрила дочь Римма. Остальные выпускные экзамены Вера сдала на «отлично», и вот теперь, ночью, плетется домой одна, и ей очень хотелось прийти домой еще до рассвета. Она стеснялась своего бального платья, сшитого из дорогой белой шерсти знаменитой портнихой. К вороту платья была пришита волнистая перелина, которая делала ее похожей на Пьеро из сказки про Золотой ключик, а подол платья постоянно путался между ногами. Шагая по ночному городу, у Веры было достаточно время, чтобы вспомнить свои школьные годы, потому что вспоминать в принципе было нечего. Девушка не любила школу, и скучать по ней не собиралась. Да, и как она могла полюбить школу и ее преподавателей, если сама не знала, что такое есть любовь. Конечно, в детстве она любила родителей, любила брата, любила соседа Булата, но по окончании школы, любви в сердце девушки уже не осталось. Ее сердце о влюбленности знала только по книжкам, но кому нужен был этот опыт, когда даже на выпускном бале не было достойной кандидатуры, чтобы его проявить в деле. Алеша Равный чувствовал себя провинившимся человеком. Он никогда не знал, как ему нужно вести себя с Верой, зато он точно знал, что сегодня из-за его дурацкого поведения она убежала с выпускного вечера, а вернее, она покинула его навсегда. Сама Вера планировала встретить с одноклассниками рассвет, но для этого надо было переждать ночь в доме ее одноклассника, где гулял ее класс. Когда Лариса Канарина ушла домой, Вера присела на стул у темного окна, за которым не было видно ничего, кроме кривого отражения танцующих в комнате пар. Девушка смотрела перед собой и думала о чем-то грустном. Может быть, поэтому Алеша пригласил ее на медленный танец. Вера с недоверием подняла на него глаза, и увидела в них приветливую улыбку, может быть, чуть пьяную. Осторожно положив свою руку на его крепкое плечо, она благодарно улыбнулась Алеше. Эта открытая улыбка девушки обладала силой короткого замыкания, и первая влюбленность вновь овладела его сердцем. Юноша держал в руках, покорное танцу и его руке талию Веры, и от сладкой истомы, знакомой ему и прежде, сводило скулы. О, как хотелось Алеше прижать ее к своей груди, целовать ее детские губы, сделать ее своей. О, как бы он хотел открыться ей прямо сейчас, ведь только она одна могла сделать его счастливым мужчиной. Мелодия песни о любви медленно подходила к концу, а Алеша молчал. – Прости, – тихо произнес юноша на ухо Вере, не замечая того, как сильно его руки сжимали гибкую талию девушки. После танца Вера вернулась к полюбившемуся ей за вечер стулу и плюхнулась на его жесткое сиденье, готовая провалиться сквозь землю и провалиться вместе со стулом. Какое-то время она просидела в позе Роденовского «Мыслителя», в девичьем исполнении, но это длилось недолго, потом Вера резко поднялась со стула, поправила сползшую набок перелину и решительно зашагала к выходу. Она ушла с праздничного вечера, ни с кем не простившись. Опять зазвучала танцевальная музыка. В центре душного и слабо освещенного помещения вновь ритмично закачались пары. Алеша вышел на крыльцо и закурил, он напоминал сам себе Иванушку – дурачка, из рук которого только что вырвалась Жар -птица, и в этот раз она вырвалась, чтобы улететь навсегда. Конечно, Алеша мог бы догнать Веру, взять ее под руку и проводить домой, но у него не хватило смелости даже окликнуть ее. Стоя у порога одноклассника, Славы Тихого, в доме которого десятиклассники праздновали окончание школы, Алеша вглядывался в темноту улицы, и ему долго мерещилось вдалеке летящее белое платье его любимой Верочки. Ему даже представилось, как бандиты преследуют ее, угрожают ей, и как он встает на защиту своей любимой. Может быть, тогда бы она смогла увидеть в Алеше Равном своего верного рыцаря, рыцаря со школьной скамьи. Когда в начальной школе Веру Шевченко пересадили к нему за парту, Алеша перестал быть самим собой. Он не обращал внимания на сочувственные насмешки одноклассников из-за его участи сидеть за одной партой с толстухой, ведь они не знали, что Алеша в тайне был влюблен в эту странную девочку. Как только Вера робко села по правую от него руку, то тут же стала его королевой. Конечно, она не носила корону и не отдавала приказы, но она властно вошла в его жизнь и заняла собою все пространство за школьной партой. В ее присутствии сердце мальчика наполнялось прекрасным чувственным желанием, желанием ей принадлежать. Тогда, в младших классах, Алеша Равный был худым и неприметным учеником, поэтому никто не заметил того, как Верочка взволновала его мальчишескую суть, которая состояла из влюбленного сердца, чувственной души и уверенности в том, что завоевать сердце этой прекрасной девочки Веры ему не удастся никогда. Когда она обращалась к нему с вопросом, то Алеша терял дар речи, и его нос начинал отчаянно сопливить. Вера не обращала ровно никакого внимания на старания соседа по парте ей понравиться. Она была довольна тем, что Алешка был робким мальчиком, вел себя «тише воды и ниже травы», и от него не исходило никакой угрозы. Девочка не догадывалась, что даже ее умение быстро создавать беспорядок на парте, в парте и под партой восхищало Алешу, которому казалось волшебством то, что она всегда находила нужные ей учебные принадлежности в портфеле, в котором наверняка хранились остатки прошлогодних завтраков. Даже своей маме правдивый Алеша не рассказал, как ему нравилась Вера, которая сидела рядом с ним за парту. Эта девочка сначала отдубасила самого Юрку Дурасова, а потом кормила этого дурака завтраками, а теперь Алеша сам был рад-радешенек носить для нее печенья, ириски, яблочки, чтобы вновь увидеть благодарный огонек в ее глазах. Карие глаза девочки могли говорить! Они могли искриться радостью, как сосульки под весенним солнцем, могли печалиться, как небо перед грозой, и даже менять цвет, подобно листьям в осеннюю пору. Однажды, Алеша написал Вере записку с тремя словами: «Я тебя люблю!». Алеша и сам не знал, что его подтолкнуло это написать, но он это написал и подбросил записку в Верин портфель. Сказать о своей любви девочке он не решался – мешала врожденная скромность. – «Тюхтя-матюхтя», – ласково называла мама маленького Алешу, нежно гладя его по волосам. Алеша никогда не понимал, что означало это мамино прозвище. Он всегда был послушным мальчиком, в драки не лез и никого не обижал, значит, он, Алеша, был маминой «тюхтей-матюхтей». День, когда Алешина записка очутилась в Верином портфеле, стал днем гибели его мальчишеского счастья. На следующий день Вера пришла в школу сама не своя, она настороженно оглядывалась по сторонам, и в ее потемневших глазах затаился испуг. Девочка сидела за партой, как разведчик в засаде. Иногда она бросала взгляд то на одного, то на другого одноклассника и, краснея, опускала глаза. – Она боится насмешек! Вера думает, что кто-то из мальчишек над ней подшутил! Я сейчас же повернусь к ней и успокою ее. Я скажу сам эти три слова! – решил про себя мальчик, но в следующий момент передумал и взял себя в руки. – А вдруг она сама надо мной посмеется?» Это «а вдруг?..» победило тогда его решимость открыть девочке свою любовь, и Алеша молча ждал часа своего позора. На последнем уроке Вера его вычислила. Она повернулась к нему всем своим туловищем, затянутым в коричневую школьную форму, и посмотрела на мальчика таким разочарованным взглядом, что его первая влюбленность тут же перешла в дикую душевную боль, а со временем эта боль переросла в чувство вины, а потом в сознание своей неполноценности. Алеша испытал облегчение, когда Вера в старших классах пересела от него за другую парту, к Ларисе Канариной. Теперь он мог смотреть на свою бывшую соседку со стороны, не краснея от ее близости, мог слушать ее рассказы у доски вместе со всем классом. Она отвечала урок по истории или по географии, словно сама только что вернулась из кругосветного путешествия. Однажды, Вера сочинила целую поэму о Жанне Д’Арк, и Алеше показалось, что перед классом стоит не его одноклассница, а соратница легендарной француженки. Когда Вера, ответив урок, садилась за парту, она терялась, азарт приключений быстро таял в ее глазах, и девочка вновь становилась тихой и верной подружкой Ларисы Канариной. Вера и Лариса жили обособленной от класса жизнью. Девочки не ходили на классные вечера, где опьяневшие мальчики и девочки дарили друг другу запретные ласки, и в общественной жизни класса не участвовали. Они игнорировали всякое ухаживание, и прослыли несусветными гордячками. Как-то раз, уже в старших классах, на уроке физкультуры, к Алеше обратился Славка Тихий. – Лёшка, посмотри, какая аппетитная модель делает пируэты на бревне! Твоя бывшая соседка по парте возбуждает прямо на расстоянии. Это совсем не то, что тебе предлагает тощая Наташка, которая виснет на твоей шее, как кишка перетянутая. Брось ты ее на время, твоя Наташка от тебя никуда не убежит. Слава говорил это шепотом, с перерывами, не отводя взгляда от Веры Шевченко, старательно выполняющей гимнастические упражнения на бревне. На уроке физкультуры девочки занимались гимнастикой, а ребята играли в волейбол. Слава Тихий и Алеша Равный сидели на запасной скамейке и следили за стараниями Веры удержаться на бревне. Гимнастика девушке давалась значительно легче, чем игра в волейбол. В прошлой четверти Вера бегала по всей волейбольной площадке не к мячу, а от мяча, который каждый раз догонял свою «жертву» и бил ее, то по голове, то по пятке. – А эта полненькая Шевчиха свежа, как сдобная булочка с начинкой. Алешка, ты, как ее бывший сосед, имеешь шанс пригласить ее в кино … А-а-а! Вскрикнув от боли, низкорослый и упитанный, Слава ухватился двумя руками за нос. Да, Алеша знал, что его правая рука бьет сильно, но недостаточно сильно, чтобы дать выход противному чувству потери. Воспоминания, как сигаретный дым: вот они есть, а вот – их уже нет. Юноша докурил папиросу и повернулся к входной двери, за которой зазвучала новая пластинка группы «АББА». Внезапно дверь распахнулась, и высокая Наташка в коротеньком платьице кинулась к нему на шею. – Пойдем, потанцуем! Скоро рассвет. А у меня есть для тебя сюрприз! – зашептала девушка, прижимаясь грудью к высокому красивому парню и добавила едва слышно, – Алешенька, любимый, моя мама ушла ночевать к соседке! Нежные объятья девушки помогли парню вновь обрести покой в сердце. Он с силой прижал к груди свою белокурую подружку. С ней ему всегда было просто и понятно. Алеша всегда знал, что она от него хочет, и то, что она хочет, он мог дать девушке с лихвой. На небе звезды уже теряли свой блеск. Именно с Наташей предстояло Алексею встретить рассвет своей зрелости… Вера продолжала свой путь домой в гордом одиночестве, у нее и в мыслях не было кому-то нравиться. Девушка шла по самой середине проезжей части улицы, освещенной ночными фонарями. Небо на востоке просветлело, зарождался рассвет. Не о таком выпускном вечере мечтала Вера. Среди выпускников никто не говорил о грандиозных планах на будущее, о заветных мечтах. Вся романтика заключалась в еде, выпивки и танцах между закусками. Танцевать Вера очень любила. Но последний танец с Алешей Равным был ей неприятен. Да, ее бывший сосед по парте вырос ладным парнем, но это не давало ему никакого права прижимать к себе Веру так властно. Ночь была лунной и безветренной. Стук каблуков Вериных выпускных туфель тревожил тишину дремавших улиц. Белое платье мешало ей перейти с ходьбы на бег, а Вера спешила. Впрочем, она уже подходила к городской площади, откуда начиналась улица Ленина, ведущая домой. Центральные улицы были освещены лучше, чем на окраине, и девушка перестала выискивать взглядом потенциальных убийц и ночных насильников. – Завра, я уже переступлю порог взрослой жизни. Чтобы такое интересное запомнить о школе, а было ли что-то интересное? Интересным оказалось то, что хороших воспоминаний было гораздо меньше, чем плохих, но и те можно было пересчитать по пальцам. Первое приятное воспоминание. Светлана Васильевна выбрала именно Веру, провести урок в своем первом классе. С высоко задранной головой она вышла из класса, оставив своих одноклассников писать скучное сочинение по литературе. Это был ее звездный час. Впрочем, непочтительное отношение малышей к Вере, как к самозванке, быстро разрушило все иллюзии этого часа. Уставшая от детского гама, потерявшая интерес к примерам по арифметике и к правилам правописания, девочка не сдалась на радость первоклассников, а принялась рассказывать детям историю из недавно прочитанной ею книги. Эта интригующая история так заняла рассказчицу и первоклашек, что звонок на перемену прозвучал впустую. Светлана Васильевна не на шутку испугалась, когда не увидела своих ребятишек в коридоре на перемене, она ворвалась в закрытый класс, и развела руки в стороны. Никто из ребят на нее внимания не обратил, ибо интригующий рассказ по полярников подходил к концу. После этого успеха, Вера частенько замещала свою классную руководительницу за учительским столом, а через три года силами ее подопечных четвероклассников Вера поставила на школьной сцене настоящий новогодний спектакль. Это был ее второй звездный час. Спектакль был показан на сцене огромного школьного зала и прошел блестяще, под бурные аплодисменты по-новогоднему одетых учеников. Вера, как режиссер-постановщик, могла быть очень довольна собой, если бы у нее не разболелась голова и от жалости к маленькой «снежинке» не заныло бы в груди сердце. По случайному стечению обстоятельств, жертва ее спектакля, маленькая «снежинка» сидела на первом ряду, а перед ней на сцене стоял столик, и на столике – бутылка с настоящим кефиром. Вера была сторонницей всамделишных декораций, но она не планировала то, что случилось с прыгучим мячиком во время представления. Красный мячик по сценарию должен был быть только игровым элементом, но он оказался злодеем, который прыгал, прыгал и опрокинул бутылку на столе. Так, нежданно–негадано, девочка, сидящая в переднем ряду, превратилась из снежинки в фею, облитую кефиром. Третье и последнее приятное Верино воспоминание о школе не имело хорошего конца. Как-то раз, Вера, единственная из класса, нашла решение задачи по геометрии, над которой ученики корпели уже целую неделю, она постеснялась показать решение учителю, и за нее это сделали другие умные ребята, которые красиво оформили решение задачи на доске, и профукала свой третий звездный час. Это все, что Вера запомнит о школе. Фонари на улицах города погасли, наступало утро нового дня. Вдали уже показались очертания Вериного трехэтажного дома, и тут случилось то, что должно было случиться с непутевыми девушками, по ночам гуляющие по городу. Кто-то, большой и страшный, выпрыгнул из-за кустов и грубо дернул Веру за пелерину. У девушки от страха подкосились коленки, и глаза заморгали сами по себе, ожидая продолжение насилия. – Ты, коза безрогая, совсем с ума спятила? Я покажу тебе кузькину мать! Страх исчез. Эх, хорошо на свете жить, ожидаешь нападения преступника, а получаешь ругань родного брата. Девушка с радостью повернулась к Саше и хотела от симпатии кинуться к нему на шею, но выставленная вперед рука опередила ее сестринский порыв. – Ты пришел меня проводить? – просияла Вера, не избалованная вниманием брата. – Саша, чем меня пугать, лучше поздравь с аттестатом зрелости, как это делают все нормальные братья. Некоторые из них даже дарят своим сестрам подарки. Ты бы мог поинтересоваться, как прошел мой первый в жизни выпускной бал! Вера попыталась смягчить сердитость Саши, но тот уже широко пошагал в сторону дома. Пришлось быстро снять туфли на каблуках, чтобы не потерять его из вида. Девушка босиком пуститься ему вслед, догнала, брат продолжил разговор. – Во-первых, хорошо, что этот бал был у тебя первым, потому что он будет и последним. Во-вторых, я могу тебя поздравить с тем, что тебя не убили бандиты! А, в-третьих, скажи мне четко, как звучит закон Фарадея. Всё! Тут остатки бального настроения пропали окончательно, и будущее предстало перед Верой в образе недовольного английского ученого, закон которого ей всё равно не выучить так, как этого хотел ее брат, отвечающий перед родителями за Верин вступительный экзамен по физике. Да, Саша очень сердился и на Веру, и на родителей, которые разрешили сестре пойти после школьного бала на вечеринку выпускников к какому-то Славе Тихому, живущему у черта на куличках. Он чуть морду этому Славке не набил, за то, что тот не знал, куда подевалась Верка. Потом Саша оббежал весь город и догнал сестру, когда та подходила к дому. О, какую радость он испытал при виде шагавшей по посередине улицы Веры. Она выглядела белой монашкой, спешившей с рассветом на молитву, а главное, что она была живой! Саша умел скрывать свои чувства, как радостные, так и тревожные. Этому его никто не учил, этому он научился сам, научился очень давно, когда его с позором отправили на Алтай, на родину отца. Он любил свою сестру, по-своему, но любил. Но та кошмарная ночь, убившая в его сердце радость быть сыном своего отца, навсегда останется между ним и Верой. Он не мог простить себе, что сам поставил под сомнение невинность сестры, и что именно из-за нее в семью пришли несчастья. Страшные подозрения родителей в испорченности семилетней Веры и их убежденность в постыдном проступке сына сломали уверенность мальчика в самом себе, и подорвали его характер победителя. В отместку, Саша отравлял жизнь себе, маме, и своей сестре. Приехав обратно из деревни домой, он отстаивал свою независимость каждый день своего взросления. Мама злилась, проигрывая, а сестра молча сносила его жестокое обращение. Его, будущего инженера, раздражала Верина покорность всем, в том числе и ему. Она могла часами сидеть закрытой в ванне, только потому, что Саша этого хотел, и никогда не ябедничала родителям, когда он ее учил уму разуму. Она его жалела!!! Сестра не догадывалась, что ее жалость делала Сашу еще злее. Простить отца Саша тоже не смог, даже, когда тот извинялся со слезами на глазах. Память оказалась слишком злой, чтобы позволить юноше прощать обидчика, даже, если им был его папа. Три года назад у Саши был тоже выпускной вечер, но он провел его не со своими выпускниками, а в доме у своего друга Володи Коваленко, где отмечали получение аттестат зрелости его бывшие одноклассники по начальной школе. С Володей Коваленко Саша дружил еще с первого класса, и не только дружил, но и завидовал ему белой завистью. Судьба подарила Володе очень добрую и покладистую маму. О такой маме и о таком уютном деревенском доме, что стоял на окраине города, Саша мог только мечтать. Своего отца Володя не знал, не знал он и силы отцовского ремня. Володя воспитывался на улице, и уличное братство давало ему уверенность в себе, а у Саши никакой защиты не было, зато Володя был его единственным другом. Хотя Сашина мама пыталась отвадить сына от такого уличного друга, но их братство с годами только крепло. Получив аттестат зрелости, Саша пришел к Володе в дом, когда веселье было в самом разгаре. В тот год распитие алкогольных напитков выпускников на школьном балу запрещалось, а на квартире, где не было взрослых, спиртное для выпускников лилось рекой, шампанское сменялось вином, вино – водкой. Приход Саши был встречен с ликованием! И ему сразу налили штрафной стакан «кровавой Мэри», после которого тот почувствовал себя человеком свободным от прошлого и будущего, эдаким молодцом – удальцом, но танцевать в кругу подвыпивших выпускниц отказался. Магнитофон крутил песни запрещенной группы «Битлз», и выпускники были очень пьяны, очень веселы и очень счастливы Когда Володя позвал его в мамину спальню, Сашу уже начинало клонить ко сну. Ночь приближалась к рассвету, в зале играл магнитофон с приставкой, брызгающей светом во все стороны, а в спальне было по-особому тихо, и свет давала только настольная лампа, что стояла на тумбочке у кровати. Свет от лампы падал на постель, на которой лежала рыжая Любка. Саша знал эту девчонку еще по начальной школе, но тогда она была костлявой хохотушкой, а сейчас она возлежала, как барыня. Выпускное платье не скрывало ее высокую грудь и широкие бедра еле помещались на узенькой кровати Володиной мамы. Люба спала, пьяно улыбаясь во сне. «Она в отключке», – пошептал на ухо Саше один из парней, которые обступили кровать и с вожделением смотрели на девушку, ка на пирог с маком. – Сашка, хочешь первый попробовать эту дурочку? Она сегодня так огорчалась, что до сих пор в девственницах ходит. Смотри, как она лыбиться, … мужика хочет! Хочешь начать свою взрослую жизнь с Любкой? – жарко зашептал Саше на ухо Володя. Саша пьяно потряс головой и уселся на потертое кресло, которое стояло в углу комнаты у окна, задернутого цветными шторками. Рядом с креслом находился столик, покрытый белоснежной скатеркой, на котором стояла икона с изображением девы Марии с младенцем на руках. Над иконой возвышалась хрустальная ваза с букетом сирени. Изображенная на иконе Дева Мария равнодушно глядела перед собой, крепко держа младенца у груди. Своим отрешенным видом она показывала безразличие к тому, что происходило в комнате. Это задело Сашу за живое, словно богородица была обязана помешать тому, что собирался сделать с Любой один из парней, но не хотела вмешиваться. В какое-то мгновение икона на столе ожила, и богородица вдруг понимающе подмигнула юноше, намекая на то, что она знает о его желании сделать рыжую Любку своей первой женщиной, что-дескать догадывается она и о том страхе, который жил в его сердце. Да, Саша боялся опростоволоситься перед парнями в этом мужском деле. Потом, вдруг, богородица стала внимательно всматриваться в его глаза, словно в них увидела что-то очень постыдное, что Саша скрывал от других, и это постыдное было связано с его детством. Как это случилось, что он вновь ощутил себя ребенком, которого истязает родной отец, юноша не мог понять. Воспоминания падающего на его голову окровавленного ремня, полные ужаса глаза сестры и судорожные крики мамы неожиданно стали реальным кошмаром. У юноши уже не от водки, а от жутких картин из детства закружилась голова. … Нет, только не это… Саша резко толкнул икону от себя. Падая, деревянная икона столкнула со столика хрустальную вазу, и та с грохотом упала на пол. Ваза при падении взорвалась на мелкие кристаллики, и эти осколки были необычно красивыми. От внезапного звона разбитой вазы Любочка очнулась, широко открыла глаза и тупо осмотрелась по сторонам. Увидев над собой пьяные лица бывших одноклассников, она неловко одернула юбку, вскочила на ноги и выбежала из спальни, оставив на кровати свои белые трусы. Ее никто не стал догонять, потому что прежде всего предстояло разобраться с нарушителем несостоявшегося группового интима. Как на медведя, парни двинулись на Сашу, а тот, быстро вскочив с кресла, встал в стойку дзюдоиста. – Ты, сопля в тесте, ты что вазами разбрасываешься! Сам слаб, девку взять, а теперь и нам кайф сорвал! Мы тебя сейчас убивать будем, чтоб ты по чужим компаниям не шатался! – это было последнее, что слышал Саша, потому что гнев затмил его разум, и он приготовился умереть, убивая. Только холодная вода, выплеснутая ему в лицо, привела его в чувство. Сначала юноша не понял, что произошло и где он находиться. Он какое-то время бессмысленно рассматривал кровь на своих руках, стонущих ребят у него под ногами. Перед ним стоял Володя и поливал на его голову холодную воду из алюминиевого ковшика, вытирая полотенцем подтеки крови на лице друга. За эту «водную процедуру» Саша был благодарен Володе всю жизнь. Его единственный друг не дал ему стать позорный убийцей. Холодная вода вернула разум, и юноша пришел к твердому убеждению, что водка может превращать человека в зверя. После той вечеринки никакая сила на свете больше не заставит Сашу выпить хоть каплю алкоголя. Не пить спиртного стало его жизненным кредо, которому он не изменит никогда. Это его персональный опыт и его личное решение, и делиться этим опытом он ни с кем не собирался. – Кому надо, пусть пьют, а я не буду! – так решил тогда для себя юноша. Потом он выдержал вступительный экзамены в академии города Новосибирска, и его отправили на учебу в Красноярск. Красноярский университет славился на всю страну своими исследованиями в области физики и электромагнетизма. Именно, в Красноярске Саше предстояло осуществить свою мечту, стать ученым – физиком, но для самостоятельной жизни юноша оказался не готов. Его пугала жизнь в общежитии среди чужих ему парней, и не соло нахлебавшись, Саша вернулся в отчий дом. Это не было возвращением блудного сына домой, потому что родители еще не успели соскучиться и его не ждали так скоро. Посоветовавшись друг с другом, Римма и Володя не стали вмешиваться в дальнейшую судьбу взрослого сына, ибо время его воспитания прошло. Вместе со своим верным другом, Володей Коваленко, Александр поступил в политехнический институт. Вернее, Сашу приняли в институт без экзаменов, как абитуриента Новосибирской академии, и он сумел сдать вступительные экзамены за Володю, которому всегда трудно давались математика и физика. С тех пор прошло три года, теперь и его сестра получила аттестат зрелости. А то, что она сбежала с выпускного вечера Саша мог только одобрить. Но, как уберечь ее от зла? Этого Саша не знал. Он вел Веру домой и был счастлив слушать ее несусветный лепет о законе Фарадея и об электромагнитных полях. Он был счастлив, потому что с ним Вера была в безопасности. Если честно признаться, Саша совсем не хотел, чтобы его сестра взрослела. Ему нравились ее девичья наивность, преданность своим идеалам и невероятная доброта. Глава 4 Вступительные экзамены были сданы, но о зачислении в институт говорить было еще рано. Приемная комиссия дала абитуриентам четыре дня отдыха от экзаменационного стресса. Верина мама решила, что самый лучший отдых для абитуриента – это активный труд на свежем воздухе, и отправила дочь в дачное «рабство», которое было так знакомо Вере по школьным каникулам. Дача имела в семье Шевченко священный статус, ибо она исцелила маму от болезни сердца, папе давала возможность восстановить крестьянским трудом свое душевное равновесие, подорванное на ответственной работе, а Веру эта дача полностью порабощала, и физически, и морально. Как часто пробиралась Вера через колючие кусты поспевающей малины, чтобы ягодкой за ягодкой наполнить ведерко, подвешенное на шее. Для полноты ощущения своего «крепостного» труда девушка заунывно распевала русские народные песни. Вера любила петь громко и с чувством, а если она пела, громко и с чувством, то в ее исполнении печальные напевы звучали особенно убедительно, так, во всяком случаи, ей казалось самой. Ценителей Вериного певческого дара в разгар жаркого рабочего дня, впрочем, не было, да и воры, должно быть, старались обходить стороной эту поющую дачу. Иногда Вера доводила себя до слез, чувственно распевая о том, как «извела ее судьбина», не забывая при этом отправлять себе в рот переспевшие ягодки, непригодные для маминого варенья. А сколько раз за лето, ей приходилось в кромешной тьме ночевать под открытым небом, чтобы не дать пропасть ни одной капельки влаги, сочившейся из дачного крана после поливного дня, ибо огурцы и помидоры, смородина и малина, со слов мамы, стонали от летней жажды и постоянно просили у нее пить. Вера любила слушать в ночной тишине мелодию капающей воды, она по слуху определяла, когда наполнялось ведро, стоящие в яме под краном, чтобы вовремя его перелить в бак, над которым разрослась яблоня с ранетками. В этом и заключалась вся Верина ночная работа. Стоя на вахте у бака с водой, девушка имела избыток времени представлять свое будущее счастье. Каждый раз, когда она мечтала о счастье, то оно рисовалось ей в танце. Вглядываясь в звездное небо, Вера мысленно отрывалась от земли и кружилась в ритме вальса. Она танцевала чуть, касаясь ногами млечного пути, и шлейф ее бального платья поднимал звездную пыль, которая мистическим образом терялась в туманности Андромеды. В такт ее фантазии звучал вселенский оркестр, исполняющий вполне реальную музыку. Это был вальс Хачатуряна, вальс неземных возвышенных чувств. Вот и в ту ночь, когда еще никто не знал о результатах зачисления ее в мединститут, девушка в танцевальном порыве вскинула руки ввысь, и … они оцарапались о ветки яблони, но Вера не расстроилась, ведь ночное волшебство очень коротко, главное, что оно существовало. Обычно, ночная прохлада к рассвету пробиралась под утепленную одежду, и девушка начинала дрожать. И, тогда ее душа желала лишь одного, чтобы скорее взошло солнце, и вместо фантазий на ум переходили серьезные размышления о жизни. Вера выбрала профессию детского врача не для того, чтобы продолжить семейную династию врачей, а потому что в старших классах школы ей попалась в руки прекрасная книга. Трилогия Юрия Германа «Дело, которому ты служишь» интересовала девушку гораздо больше, чем уроки и подготовка к экзаменам, поскольку эта книга была настоящим источником жизненного опыта. Сначала Вера прочла ее залпом, потом – с расстановкой, и теперь она читала из трилогии какие-то полюбившиеся главы, учась мыслить, как врач, и спасать людей ценой своей жизни. Никакая другая книга в те годы не оказала на Веру более мощного, более судьбоносного влияния, чем эта трилогия. События прозаического романа Юрия Германа были понятны, потому что они происходили не в странах Запада или далекой Америки, а в стране, где она родилась и выросла, в стране, с которой были связаны все ее мечты о честной и достойной жизни. Положительные герои книги упорно трудились, защищали страну от врага, и, тем не менее, до самого эпилога они незаслуженно страдали, тогда, как предатели и негодяи жили и процветали, и, к Вериному сожалению, только некоторые из них поплатились за зло, ими сотворенное. – Это не выдумка! В этой книге написана настоящая правда! – думала Вера, размышляя о своем предназначении в жизни. Девушка нимало не сомневалась, что она принадлежит к стану хороших людей, но кто и как разделяет людей на хороших и плохих, она не могла для себя никак решить. – Можно предположить, что зло и добро в мире тоже подчиняются закону Ломоносова о сохранении энергии. Ведь энергия мира не исчезает и не появляется извне, но постоянно меняет свое качество. Значит, зло, как негативная энергия, преобразуется в добро, в позитивную энергию, и наоборот? Где на Земле существует неизменное добро?.. В монастыре?.. Да, там легче сохранить себя доброй и справедливой. … Но разве я смогу прожить в келье, без телевизора и без друзей? Каждый день рано вставать и часами молиться … о, нет, … это не для меня. Значит, надо принимать страдания порядочных людей, как плату за желание быть добрыми? … Если страдания добрых людей неизбежны, то это уже не страдания, а образ жизни. … А, что делать со злыми людьми? Мстить им, как Граф Де Монте Кристо, но разве он стал от своей мести более счастливым? Нет! … Что я могу сделать, чтобы, оглядываясь назад, не устыдиться, как писал Островский, «за бесцельно прожитые годы»? Быть честным коммунистом? Главное надо точно знать, где есть правда, а где процветает ложь, без этого сама борьба добра со злом бессмысленна. … Зачем тратить всю жизнь на борьбу со злом, если ему нет начала и конца? Нет, конец злу должен быть. … Быть врачом – это мой единственный шанс не идти на компромисс с совестью, разделяя людей на плохих и на хороших. Лечить больного, злого ли, доброго, – не может быть злом, а лечить детей – это самое благородное дело на свете … Но на этом ее мудрование не заканчивалось. Только в глухоте ночи решалась Вера открыть самой себе ту тайную мечту, за которую ей было стыдно, поскольку эта мечта не была благородной, но была очень желанной. Осуществление этой мечты могло произойти только в двух случаях. Эти случаи были оговорены мамой, а папа завизировал их своим молчанием. Чтобы уехать из дома, Вере предлагалось стать дипломированным специалистом, в первом варианте, а во, втором, выйти замуж. Первый вариант был ей понятен. Получив диплом, Вера будет обязана уехать по распределению далеко от дома, куда-нибудь на окраину безбрежного Казахстана или, на худой конец, в загадочный Китай. Но о том, чтобы выйти замуж, Вера стала задумываться недавно. Луна застенчиво спряталась за тучку, ее звездная свита привычно хранила обед небесного молчания, а яблоня без лунного света вдруг приобретала причудливые очертания, пророчески зашелестела листвой, как-бы, не соглашаясь со скорым замужеством девушки. – А, что, если не пройду я в институт? Жить с мамой, работать няней или все-таки выйти замуж? Но за кого? За Славку Тихого, например, он фигурой напоминает Юру Дурасова? Какая глупость лезет мне в голову – продолжала Вера полуночную дискуссию сама с собой. – Да и кто на меня посмотрит? Плечи узкие, а бедра широкие. В модные узкие джинсы с такими бедрами мне не влезть, а если и влезла бы, то дышать за меня пришлось бы чужому дяде. Нет, с моей фигурой, круглым лицом и курносым носом нет никакой надежды привлечь внимание приличного жениха, с которым можно было бы поговорить по душам … Девушка уже перестала разочаровываться в своей внешности, и ее собственное отражение в тусклом старом зеркале на дачной стене не оставляло место для иллюзий. Падающие капли воды безмятежно отсчитывали время. Ночное время приводило думы в логическое звено, и перед рассветом Вера знала точно, что замуж она выйдет только за того, кому будет навеки верна. Одного было ей жалко, что свои мечты о будущем рыцаре она не могла доверить никому на свете, особенно маме. Вера не любила свою маму. Это была аксиомой, не требующей доказательств. Но почему-то ее сердце всегда разрывалось на части, если мама грустила. Если Вера справедливо обижалась на маму, то все ее обиды проходили, когда та входила в комнату с ведром воды в одной руке и половой тряпкой в другой. Вера не могла допустить, чтобы мама в ее присутствии мыла полы под койкой в ее комнате. – Мама, давай я сама буду мыть пол! – У тебя нет мамы! – обычно отвечала ей мама, но тряпку после борьбы отдавала, это означало начало их примирения. Опрокинув очередное полное ведро в бак, девушка привычно погладила ствол яблоньки. Вера, как никогда раньше, ощутила родство с ней. Она помнила ее маленькой веточкой, воткнутой в землю, а теперь яблоня превратилось в раскидистое дерево. Как-то весной папа подрезал пилой ее толстые ветки, чтобы они не загораживали солнце для грядок с клубникой, и тогда Вера дрожала вместе с деревом, то ли от ее боли, то ли от ее страха, стать неузнаваемой. Впрочем, дрожала девушка и теперь, но больше от предрассветного холода, от которого не спасал даже зимний тулуп. Оставался какой-то час подождать до рассвета, а с рассветом на смену ей встанет папа и он отправит Веру спать на узкую дачную койку, где под подушкой ее ждала новая книга. Книги дарили Вере ощущение причастности к жизни всего человечества. Своих книжных героев Вера ревновала к другим читателям, поэтому она не смотрела фильмы, поставленные по ее сюжету ее любимых книг, не любила читать программную литературу, которую обязан был прочитать весь класс. Когда на уроке обсуждали произведения классиков, Вера в этих громких диспутах не участвовала. Она очень стеснялась вслух рассуждать о прочитанном, однако, ей нравилось, когда чья-то чужая мысль, шла вразрез с ее мнением. Илюша был одним из тех, кого слушал весь класс. К десятому классу он стал довольно упитанным юношей, знающим себе цену. Никто не смеялся над его избыточным весом, над его красными пятнами, выступающими на толстых щеках, потому что в нем чувствовались сила и блистательный ум. «Гений!» – решила про себя Вера, когда в своем сочинении, уместившемся на половине тетрадного листа, Илья сумел сформулировать всё то, что она не смогла бы изложить и на десятке страницах. На вступительном экзамене в медицинский институт Вера писала сочинение по образцу сочинений Ильи, ее литературного кумира. Вера выбрала вольную тему. «Казахстан. Желтая степь и зыбь ковыля. Высокий полет птицы и резвость молодого коня. Казахстан. Земля вольных ветров и протяжных казахских напевов… Мой Казахстан, мой родной и любимый край!» Простота в изложении помогала девушке в борьбе с грамматическими ошибками. Возможно, краткости ее сочинения на вольную тему способствовало и то, что вовремя вступительного экзамена по литературе Вера потеряла сознание. Эти ежемесячные муки Вера научилась переносить стойко. Теряя сознание, она уже готовилась переносить ужасные боли внизу живота, которые сопровождались кровянистыми выделениями на нижнем белье. Менструация являлась со слов мамы стыдом каждой растущей девочки. – Тебе должно быть очень стыдно, если кто-нибудь узнает, что у тебя на трусах появилась кровь. Смотри, береги свою честь девочки и прячь запачканные прокладки так, чтобы никто их не нашел! – каждый раз говорила мама дочери, когда дочь корчилась от боли при менструации. Когда месячные пришли в самый первый раз, Вера внезапно почувствовала себя так плохо, что у нее потемнело в глазах. Ей исполнилось всего десять лет, но она на всю жизнь запомнит предобморочный ужас от того что ее покидало сознание. Вера на стенки лезла, карабкалась куда-то, цепляясь за всё, чтобы не пропасть в небытие. … Это безумие продолжалось, пока не вмешалась мама. – Тебе что, соль под хвост насыпали? Прекрати сейчас же вести себя, как невоспитанная кошка. Лежи смирно! Запомни, тебе никто не сможет помочь. Это нормальный процесс, который надо перетерпеть, потому что ты становишься женщиной. Учись терпеть боль тихо! После этих слов Вера сразу успокоилась и приготовилась к смерти. Она смиренно лежала на спине и училась разумом контролировать свой созревающий организм. Сначала стали проходить тошнота и головокружение. Потом, когда темнота в глазах прояснилась и Вера вновь увидела солнечные блики на стенке, то ее стала терзать беспощадная боль в низу живота. Девочка представляла себя «молодогвардейцем» на допросе и даже радовалась, что ей не доверили никакого государственного секрета. Постепенно боль приобретала волнообразный характер и с каждой новой волной уменьшалась. А через несколько часов Вера почувствовала себя так хорошо, словно она родилась во второй раз… Так вот, во время вступительного экзамена по литературе, который проходил в аудитории, похожей на амфитеатр, Вера вежливо предупредила своих соседей по скамейке, чтобы они приготовились к тому, что она упадет в обморок, если не пропустят ее к проходу. На ее просьбу никто из экзаменующихся не обратил внимание, и Вере пришлось упасть в обморок прямо за партой. Очнулась она в кабинете доцента, и, перетерпев все причитающиеся боли ей своего женского созревания, Вера за оставшиеся полчаса до окончания экзамена дописала сочинение и получила отличную оценку. – Вера, с добрым утром. Я встал и тебя сменяю! – прокричал папа, направляясь в туалет, и девушка, забыв все свои мысли, отправилась в домик спать. Но спала она не долго. Яркое солнце через окошко било по глазам. Вера, проснувшись, не могла залеживаться в постели, потому что ее сердце охватила тревога за результаты ее вступительных экзаменов. Увидев гуляющую по даче Веру с книжкой в руках, Римма тут же отправила дочь на сбор ягоды. Пока родители ковыряли лопатами навозную кучу, отделяя коровий перегной от конского. Вера пробиралась через колючие ряды малины, и на ее шеи болталось ведерко для сбора ягод. День обещался быть жарким и скучным. – Здравствуйте, вы меня не ждали, а я к вам в гости пришла. С подобным оптимизмом могли приветствовать дачников или дедушка Мороз, или тетя Инна, мамина дальняя родственница. С приходом этой спортивной женщины весь распорядок дачного дня нарушился. Мама кинулась на кухоньку накрывать стол, папа взялся за свежую газету, устроившись на стуле под сиренью, а Вера вылезла из малины, оставив свою романтическую историю о ее встрече с самоотверженным и великодушным рыцарем без счастливого конца, но она тут же была заслана мамой в кусты красной смородины, на помощь тете Инны. – Тетя Инна, пойдемте собирать красную смородину, пока мама не приготовит обед. Только возьмите этот маленький стульчик и то желтенькое ведерочко. Готовы? Теперь надо постараться добраться до тех кустов смородины, что растут у забора, не поломав картофельные стебли. Нам с вами придётся прыгать по дощечкам, разложенными мамой по картофельному полю. Честно сказать, то урожай красной смородины мог бы быть и не такой богатый. Последнюю фразу Вера сказала по себя, она не любила собирать красную смородину, но гостям надо помогать, особенно такой гостье, какой была тетя Инна. Тетя Инна была необычной женщиной. Она напоминала Вере переросшего подростка, который слегка сутулился из-за своего высокого роста. Ее широкий сарафан свисал до щиколоток и не мог скрыть худобы его хозяйки. Прямые тонкие волосы гостьи находились в свободном парении и чуть прикрывали ее обгорелые веснушчатые плечи. Вся красота маминой родственницы сконцентрировалась в той шикарной геологической панаме, которая зонтиком покрывала ее голову. Тетя Инна в прошлом была геологом, она бродила по свету, ища земные сокровища, потом она между походами родила двух девочек, которые долгое время находились под присмотром бабушки и дедушки. Когда бабушка умерла, то тетя Инна с семьей осела в Караганде, и стала преподавать геологию в политехническом институте. Тетя Инна удивляла Веру неправильностью своих жизненных позиции. Первый раз, тетя Инна появилась в семье Шевченко несколько лет тому назад, поздним зимним вечером. Вера тогда училась в седьмом классе, и первое, что бросилось в ей глаза было то, что пришедшая в гости женщина замерзла в своем демисезонном пальто, когда на дворе мела январская пурга. Римма очень обрадовалась приходу тети Инны, она приходилась ей какой-то дальней родственницей, а родство, хотя бы и «на воде с киселем», дорого стоит. Для гостьи был накрыт на кухне стол, за едой вопросы задавались только Риммой, и к окончанию позднего ужина Верина мама имела полное представление как о самой Инне, так и обо всех членах ее семьи. Тетя Инна оказалась бедной родственницей, неудачно вышедшей замуж и имела неженскую специальность геолога. Римма очень жалела свою родственницу, но в гости к ней не ходила, а проявляла свои родственные чувства на своей территории, организуя обеды, после которых ее бедная родственница уносила домой полные сумки с продуктами. Зато Вера пользовалась неизменным гостеприимством своей новой родни и пользовалась им на всю катушку. Тетя Инна жила в многоэтажном доме, во дворе которого располагалась Верина музыкальная школа. Это соблазняло Веру вместо уроков музыки проведывать тетю Инну и ее дочерей, что было гораздо приятнее, чем мучить себя пением по нотам или игрой гамм на пианино. Вере частенько приходилось обманывать свою учительницу по специальности, придумывая разнообразные причины своих пропусков и опозданий на урок. К обучению музыки Вера относилась с прохладцей, ведь и само музыкальное образование было нужно только ее маме, и только для того, чтобы у Веры не было свободного времени на всякие глупости. Музыкального таланта у девочки не было, петь по нотам она стыдилась, потому что от собственного пения у нее резало слух, а для успехов в игре на фортепиано нужно было имеет силу воли, а у Веры ее не хватало силы воли даже на выполнение домашних контрольных по математике. Только потому, что она не могла пойти против своей мамы, девочка из года в год обучалась музыке. Но, как-то раз, учительница по специальности взбунтовалась. Это случилось, когда на улицах зазвенела первая капель. Не успела Вера произнести до конца замечательное оправдание своего очередного опоздания, как Мила Ивановна разразилась неподдельным гневом. – Боже мой, как мне надоели твои приключенческие рассказы, из-за которых ты срываешь наши уроки! Эти сумасшедшие истории отравляют мою жизнь! Неужели, так трудно просто извиниться! Неужели, нельзя понять, что ты постоянно заставляешь себя ждать, и это страшно надоедает. А я всё равно терплю твой обман и всё продолжаю тебе верить! До каких пор, ты будешь так себя по хамски вести! Внезапно Вера увидела себя глазами Милы Ивановны. То, что ей казалось хорошим тоном и успешной изворотливостью, выглядело со стороны наглостью и глупой бравадой. – Мила Ивановна, извините меня. Я опоздала без причины. Вера не стала рассказывать учительнице, что совсем забыла о времени, пока обедала у тети Инны, и из уважения к бедности ее семьи она вычерпала из узорной плошки всю подсоленную жидкость с маргарином, которая называлась супом. Однако, это никак не оправдывало Веру перед Милой Ивановной. Увидев себя в таком неприглядном свете, девочка вдруг почувствовала ответственность за свои нехорошие поступки и решила искупить их усердием к урокам по музыке. Верина игра на пианино, чем очень злила брата. Отстаивая свое право на тишину, Саша кидал крышку инструмента прямо на пальцы девочки, но та не сдавалась, а вновь играла гаммы, этюды и произведения знаменитых композиторов. Успех превзошел все ожидания: Вера, единственная ученица из класса Милы Ивановны, которая прошла на областной музыкальный конкурс юных пианистов! Заключительный концерт должен был решить, кто из допущенных к конкурсу девочек и мальчиков пройдет на концерт финалистов. Все конкурсанты сидели в большом зале, ожидая своего выхода на сцену. Каждый из них систематически вытирал свои музыкальные нервные пальчики шелковистым платочком. Это казалось со стороны каким-то особым ритуалом для посвященных. Музыкально одаренные ребята с опаской поглядывали друг на друга, выискивая себе конкурентов по музыкальному счастью. Вера понимала случайность своего присутствия на конкурсе. Она не имела белого носового платочка, а ее пальцы были короткими и мягкими, поэтому она чувствовала себя в их компании «гадким утенком». Наконец, Веру пригласили в академический зал. Там на огромной сцене возвышался настоящий концертный рояль, и за этим черным роялем играл свою программу черноволосый маленький мальчишка. Ему удалось с удивительной легкостью, в темпе ручья, сбегающего с горы, исполнить этюды Черни, и его успех невероятно вдохновил Веру. Выйдя на сцену, девочка попробовала сыграть в этом темпе сначала Баха, потом – Бетховена, и уже играя Шопена, поняла, что провалилась. Последним обязательным произведением ее программы был ноктюрн Кулдуса Кужамьярова. Эта ночная песня казахского композитора стала лебединой песней в ее музыкальной карьере. После своего выступления Вера вернулась в зал ожидания, и ее возвращение было встречено высокомерным равнодушием. После такого исполнения Бетховена и Баха для одаренных конкурсантов Вера уже не представляла никакого интереса. – Никому и в голову не пришло мне посочувствовать. Как можно исполнять душевную музыку, когда в душе ее исполнителей нет сострадания к тем, кто менее талантлив, – думала Вера, когда в одиночестве брела в свой музыкальный класс. Устроившись на подоконнике, рядом со стареньким пианино, Вера обреченно рассматривала набухшие почки сирени, но весна уже не радовала ее: она подвела свою учительницу, и у нее не было белого кружевного платочка, без которого даже плакать было как-то несподручно. Когда ее учительница Мила Ивановна влетела в комнату с поднятыми кверху руками, огорчение Веры перешло в страх. «Будет бить?» – пронеслось в голове девочки. – Кто играет Баха, словно танцует кадриль?! – Я, – покорно отвечала Вера. – А Шопен, в чем провинился Шопен, что ты играла его прелюдию, как не играют и на похоронах? – Ни в чем, – тихо произнесла девочка. – Если бы я не знала, кто такой Бетховен, то я бы подумала, что что сонату в твоем исполнении писал пьяный человек, за которым гнались голодные псы! – Я знаю, и мне стыдно! – Верина голова опустилась еще ниже. – Зато я не знаю, почему ты прошла на областной конкурс, как моя самая одаренная и перспективная ученица! – глаза Милы Ивановны сверкали. – Ноктюрн в твоем исполнении звучал так жалостливо и проникновенно, что покорил сердца всего жюри! Жюри признало в тебе талант! – Но мне никогда не сыграть этюд Черни так, как играл его худенький мальчик, что выступал передо мной! – Забудь и Черни, и мальчика. Этот мальчик не прошел. А мы к следующему конкурсу подготовим вариации на тему Паганини! С улыбкой до самых ушей проходила Вера в вестибюле мимо рано своих соперниц. Немногие прошли на областной конкурс, Вера была одной из этих немногих. Сразу после своего музыкального успеха Вера отправилась в гости к тете Инне, где ей всегда были рады. Ей нравилось быть своей в этой странной семье. Хорошее настроение всегда царило в этой семье. В холодильнике почти никогда не было мяса и сливочного масла, зато у дочек тети Инны были настоящие краски и мольберты для рисования. Их замечательные рисунки украшали все стены квартиры, так как они учились в художественной школе при Дворце пионеров, и Вере было стыдно даже брать карандаш в руки в их присутствии. Выходные платья девочек были перешиты из старой одежды самой тети Инны, зато они брали частные уроки английского языка, а цены за уроки были непомерно дорогими даже для Вериных родителей. Всегда помятый, пьяненький и глупенький муж тети Инны жил сам по себе, как бы отдельно от семьи. Зато добрая тетя Инн ходила со своими девочками в походы, ставила домашними театральные представления и занималась изготовлением бесполезных поделок. Одним словом, эта удивительная семья жила беззаботно и весело, кроме ее короля. В квартире тети Инны, в маленькой спальне без окон, жил необычный ее папа. Его спальня вмещала только узкую кровать, приставленное к ней старое кресло и маленькую табуретку, что стояла напротив кресла. Одна стена спальни была застеклена и выходила в зал, а три другие стены были от пола до потолка заставлены книжными полками. Книги в старинных переплетах стояли в терпеливом ожидании, когда их возьмет в руки хозяин и будет задумчиво перечитывать, страницу за страницу. Отец тети Инны не участвовал в активной жизни семьи. Он, как старый король на престоле, сидел в своем кресле и по-королевски понимающе кивал, когда к нему обращались родные. Вера никогда в своей жизни не встречалась с человеком, умеющим так умно молчать. Необыкновенные глаза этого дедушки отражали знание, недоступное обычным людям. Это Вера заметила с первого дня их знакомства. У нее часто возникало чувство, что папа тети Инны может читать все ее мысли и что он знает все ее тайны, но не спешит об этом сказать, потому что это не является главным, а то, что являлось для него главным, знать Вере было еще не положено. Его спокойная мудрость не отпугивала девочку, а, наоборот, притягивала. Вере очень хотелось, раскрыть тайну папы тети Инны, через которую и старый человек может выглядеть королем. Девочка замечала, с какой любовью смотрел «король» на свою дочь, хранящую в семье уют и маломальский достаток, и как заботливо приглядывал за своими веселыми внучками, совсем не похожими на своего деда. Иногда, Вера замечала в глазах старого «короля» безграничную печаль. Она не понимала происхождения этой тяжелой печали и пыталась развеселить «его королевское величество» своими историями из школьной жизни, а за это дедушка разрешал Вере брать домой книги с полок. Однажды, когда Вера пришла за очередной книгой, «король книжной спальни» задал ей странный вопрос: – Скажи-ка мне Верочка, а кто создал землю и небо? – Земля – это планета, это остывшая звезда, а небо – это атмосфера …, которую никто не создавал, наверное. – А как появились звезды? – Мы это еще не проходили. Что звезды могут остывать и падать, это я знаю. Но откуда они появились, я, честное пионерское, не знаю. Тут Вере стало стыдно. Она сидела на табуретке и от неловкости прикусила нижнюю губу. «Книжный король» не стал на нее сердиться. Он открыл лежавшую у него на коленях толстую книгу и стал читать девочке слова, которые казались Вере пришедшими из другого мира. «В начале, сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош…» В этот момент Вере показалось, что в темную спальню вошел необычный свет, открывающий тайну тайн всего мира. Об этой тайне еще никто не знает, и ей одной выпала честь быть в нее посвященной … – Папа, Вере уже пора домой, Римма Иосифовна будет очень волноваться, – прервала тетя Инна волшебную Верину прогулку по чудесному божественному саду в образе прекрасной Евы. В книге не было написано, что Ева была прекрасной женщиной, Вера это знала сама. Увидев тревогу и недовольство в глазах тети Инны, Вера поняла, что задержалась, и поспешила домой. Так закончился этот один из самых интригующих разговоров Веры с удивительным человеком, отцом тети Инны. Жалко, что его давно нет в живых. … Из всей семьи Шевченко только Вера пришла на его похороны. У ее родителей в этот день был поливной день, и они так и не узнали, какого человека в тот день предавали земле. Потом, на уроках биологии, Вера изучала научную теорию о происхождении жизни на планете, и неприятное чувство разочарования вошло в ее сердце, словно Вера кого-то обманула. Но теперь школа и все ее постулаты, остались в прошлом, а тетя Инна по-прежнему ходила в гости и по-прежнему удивляла Веру своей неподдельной детской непосредственностью. Когда красная смородина для тети Инны была собрана, отобедав, гостья ушла, прогибаясь под тяжестью дачного урожая, Вере взгрустнулось. Ей очень хотелось задать этой удивительной женщине, дочери мудрого старца один щекотливый вопрос, который мучил ее уже давно. Девушка было очень любопытно узнать, какой национальности была Ева из той божественной истории, которую знал ее папа? Спросить у человека его национальность считалось неприличным. К национальному вопросу в Вериной семье относились очень деликатно, и девочке не разрешалось интересоваться национальной принадлежностью кого бы то ни было. – Чтобы я от тебя никогда не слышала обращения к людям: «казах», «немец», «русский», «еврей». У каждого человека данное ему от рождения имя. Будь добра, называй людей по их именам, – строго предупредила дочь Римма еще в детстве. Этого предупреждения оказалось достаточно, чтобы Вера всегда старалась запоминать при первой встрече имена незнакомых ей людей. Национальном вопрос для Вера открывался в народных танцах, танцевать которые она училась еще в детском саду. Когда же пришло время получать паспорт, тот «национальный вопрос» застал девушку врасплох. Оказывается, Вера была вовсе не русская, а ей еще предстояло выбрать для себя национальность. – Мама, ты что, полячка? – искренне удивилась Вера, впервые в жизни читая свое собственное свидетельство о рождении. – Да, и что? – излишне строго ответила мама, словно Вера уличила ее в каком-то ужасном преступлении. – Мама, это даже невероятно интересно – быть дочкой полячки! – попыталась разрядить обстановку Вера. – Не полячки, а польки! А твой папа украинец, – поправила мама дочь и ушла на кухню с гордо поднятой головой. – Пронесло! – вздохнула девочка, а тут к ней подошел брат, и он предупредил сестру о сложности этого выбора. – Вера, я хочу, чтобы у тебя не было проблем в будущем. Быть полькой или украинкой неплохо, но твой родной язык – русский. Думай башкой! Понятно? Вера тогда покорно закивала брату головой и… уверенно записалась в паспорте украинкой, только потому, что ей самой очень нравилось быть украинкой и танцевать украинские танцы. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43265824&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 5.99 руб.