Сетевая библиотекаСетевая библиотека

The Тёлки. Два года спустя, или Videotы

The Тёлки. Два года спустя, или Videotы
The Тёлки. Два года спустя, или Videotы Сергей Сергеевич Минаев The Телки #2Эксклюзивная новая классика Андрей Миркин, герой романа «The Тёлки», сделал блестящую карьеру на телевидении: он ведущий популярного шоу на молодежном канале. Известность вскружила ему голову, девушки не дают проходу, а лгать приходится все чаще, даже самому себе. Но однажды он встречает ту, с которой может быть настоящим… или так только кажется? Сергей Минаев The Тёлки. Два года спустя, или Videotы Thanks & regards людям, которые инспирировали рождение некоторых героев этого романа Андрею Рывкину Ирине Петровой Фуаду Ибрагимбекову Денису Попову Анатолию Тупицыну Петру Гуленко Роберту Минасяну Жоре Павленишвили и People @ Padla production poker club: Мише Семизу Ованесу Баграмову Leave me dreaming on the bed See you right back here tomorrow For the next round Keep this scene inside your head As the bruises turn to yellow The swelling goes down And if you’re ever around In the city or the suburbs Of this town Be sure to come around I’ll be wallowing in sorrow Wearing a frown Like Pierrot the Clown Placebo. Pierrot the Clown Maybe, maybe it’s the clothes we wear The tasteless bracelets and the dye in your hair Maybe it’s our kookiness? Or maybe, maybe it’s our nowhere towns Our nothing places and our cellophane sounds Maybe it’s our looseness? But we’re trash, you and me We’re the litter on the breeze We’re the lovers on the streets Just trash, me and you It’s in everything we do It’s in everything we do…     Suede. Trash Интро Уберите из первого ряда грустного мужчину!     Жанна Агузарова – У тебя такие пушистые ресницы! – Таня устроилась у меня на груди, положив голову на руки. – Угу, – соглашаюсь я. – Пушистые-пушистые! Как у девочки. – Она запускает руку мне в волосы. – Тебе об этом говорили? – Таня выдерживает паузу, видимо, ожидая отрицательного ответа «никто никогда», или смущения, или жарких объятий наконец. – Говорили. – Я перевожу взгляд на потолок. «Может, светильник сменить? С другой стороны – этот вполне себе нечего». – Часто? – делает она последнюю попытку, перед тем как сыграть в обиженную. – Часто. – Теперь я смотрю прямо на нее, чуть склонив голову на бок. – Последний год чаще, чем прежде. – Это оттого, что ресницы у тебя действительно необыкновенные. – Как любая умная и быстро обучаемая девочка Таня соображает, насколько глупо будет выглядеть, лежа голой и обидевшейся из-за того, что ее банальный комплимент не нашел во мне живого человеческого отклика. «Нет, зайка, это оттого, что я холост, у меня большая квартира, красная «Веспа» и лучшее шоу на молодежном канале. Поэтому у меня необычайно пушистые ресницы, нежные пальцы, красивые губы, большой член… Что там еще? Ты могла бы сказать, что у меня пушистая спина, если бы это катило за респект моему мужскому либидо. Но мы не армяне, зайка», – думаю я, но вслух предполагаю: – Наверное… Она скатывается с моей груди и ложится на спину. Некоторое время мы лежим молча. Таня выжидает ответного комплимента. Следуя заданному ею лицемерному фарватеру мне, вероятно, следует оглядеть ее подтянутое тело, плоский живот, высокую грудь, призывные бедра и сказать что-нибудь о ее высоком интеллектуальном уровне. Что-то такое, объясняющее, что она лежит в моей постели не потому, что ей двадцать три года и она хорошо трахается, а потому, что мне с ней, например… интересно. Вместо этого я кладу ей руку на живот и щекочу пальцем. – Тебе хорошо со мной? – задает она вопрос, который вот уже три тысячи лет возглавляет посторгазмический хит-парад. – Мне давно не было так хорошо. – Я пытаюсь изобразить самую проникновенную улыбку, хотя мне и в самом деле было очень хорошо. Что делать, уж в такое откровенное время мы живем. Женщины имитируют оргазм, мужчины – комплименты. – Давай покурим? – Она сладко потягивается. – Я в спальне не курю… – А твои девушки? – Даже мои мальчики, зайка. – Я снова улыбаюсь. – Я же тебе сказал, у меня редко бывают девушки. – А откуда у тебя в ванной столько женской косметики? – Она игриво щелкает меня по носу. – Пена дней, – делаю я попытку увернуться. – Чего? В смысле? – Не засоряй свою прелестную головку всякой ерундой! Это не ванная, это бюро забытых вещей. Тут вся квартира в вещах моих приятелей или их подруг. – Что-то я не заметила на дверях таблички «Общежитие». Может, ты сдаешь квартиру? – У тебя потрясающее чувство юмора! – Я целую ее в нос. Кажется, я начинаю говорить правду. Женщины определенно делают меня более искренним. А значит, лучше? – Андрей, а как ты живешь один? – Таня покручивает на пальце прядь волос. – В смысле, при твоем графике. Кто тебе убирает, следит за всем этим? – Она обводит рукой спальню. – Вот скажи, ты вообще ешь дома? Вот моя мама, например, готовит потрясающие… – …суши? Нет? Неужели котлеты?! – Я начинаю оглядываться по сторонам, понимая, что разговор подходит к тому моменту, когда надо либо зевать, либо сваливать. – Я вообще не ем, камера полнит. А следит за этим домработница. – Скажи, а тебе бывает одиноко? – Таня садится и кладет голову на колени. «Да почти всегда, милая! А ты – именно тот человек, который спасет меня от одиночества. Дайте-ка подумать, что я должен тебе ответить? Останься у меня ночевать? Или – почему бы тебе не переехать? И тогда, буквально со следующей минуты, ты приведешь в порядок “все это”, уберешь квартиру, наваришь мне вкусной и питательной домашней пищи, которую я ненавижу. Начнешь “исправлять” меня, заставишь “непредвзято посмотреть на своих друзей”. Что ты еще сделаешь?» Но ответить я не успеваю, в дверь звонят. – Антон, наверное, заехал, – говорю я, ловя вопросительный взгляд Тани. – Он всегда без звонка. Встаю и, не одеваясь, шлепаю смотреть, кто пришел. На экране домофона лицо Маши, моей подруги. Ну, или постоянной девушки, как она думает. Или притворяется, что думает. Лицо довольно злобное, надо заметить. – Андрей, я знаю, что ты дома! – громко заявляет Маша. Интересно, почему? Мопед у двери? Ну и что, может, я на чьей-нибудь машине уехал. По уму, не следовало бы открывать, но прикинув, что эта оголтелая начнет трезвонить, потом колотить в дверь, а я все это время вынужден буду шипеть Тане: «Это пьяная соседка, не знаю, что ей нужно!» – решаю открыть. В любом случае, при личном контакте слить ее будет легче. Я оглядываюсь по сторонам, хватаю Танины туфли и швыряю их в свою спортивную сумку. – Ты телефон потерял? – с порога интересуется Маша. – Не терял, а что? – Я звоню тебе целый день, почему не подходишь? – Я… я работал, душа моя. У меня в среду шоу, нужно готовиться, понимаешь? – Ты последний раз к нему готовился год назад. – Тогда мы еще не были знакомы, – напоминаю я. – Мы так и будем стоять в прихожей? – делает она попытку прорыва. – Маш, знаешь, – я сипло кашляю, пытаясь вызвать прилив мокроты, – я себя не очень хорошо чувствую, я спал. – Может, тебя полечить? – Она недобро прищуривается и делает шаг вперед. – Маша, давай встретимся вечером! – Я тоже делаю шаг вперед. – Мне правда нехорошо, я хочу выспаться. – Ты не один! – заключает Маша. – Впрочем, мне это неинтересно. – В смысле? – Я не верю, что все так хорошо, а главное, так быстро закончилось. – Я ухожу, Миркин. – И она садится на банкетку. – Мы увидимся вечером, так? – Я не понимаю, какого черта она села, уходя. – Нет, Миркин, ты не понял! Я ухожу от тебя. – Пауза в ожидании реакции. Я хмурю лоб, вспоминая о томящейся в спальне Тане. – Ты не привык, что тебя девочки бросают, да? Ты же у нас сердцеед! – Я не понимаю, Машенька, ты пришла поскандалить? – В моей джинсовой куртке блеск для губ, которым я не пользуюсь. Как ты думаешь, Андрюша, откуда он? – Это «Что? Где? Когда?»? Откуда я знаю? – Маша начинает меня нервировать. – Может, твоя подруга оставила! – Куртка до вчерашнего вечера висела у тебя, дорогой! – выстреливает она мне в левый глаз. – У меня?! Дома?! – Я ищу варианты. – Может, Антон или еще кто-то приезжал с подругой, той стало холодно, и я предложил ей твою куртку. А подруга забыла в ней свой блеск для волос. – Для губ. – Для губ. В общем, что за допрос, а? – Конечно, забыла. И еще забыла твою визитку с номером мобильного! – делает Маша контрольный выстрел. А я совершенно точно вспоминаю, на ком была ее куртка вчера вечером, и это выводит меня из себя. Яна! Вот же тупица! А главное, что за пренебрежение! Забыть мою визитку! Можно подумать, ей телезвезды каждый день свои мобильные оставляют. – Маш, я думаю, ты сама ее когда-то там оставила, а теперь придумываешь всякую ерунду. Давай поговорим вечером! – Давай не будем говорить, а? – Хорошо, давай не будем об этом говорить. – Я хочу забрать свои вещи, – говорит она довольно жестким тоном. – Когда? – Сегодня! Сейчас! И с одной стороны, не стоит ей препятствовать, потому как в последнее время девушки редко проявляют подобную инициативу. Иные, кажется, обладают талантом не просто переехать к тебе, молниеносно наполнив квартиру своими вещами, но въедаться в ее стены так, что выкурить их можно только горячим паром. С другой стороны – спальня. Наша Таня горько плачет и все такое. – Я привезу тебе вещи сегодня вечером. – Нет, я приехала, чтобы забрать их сейчас! – Машино лицо изображает недюжинную работу интеллекта, она вся подбирается, вжимается в банкетку и выпаливает: – Кстати, Миркин, а почему ты голый?! «Вау! Действительно, почему? А я настолько хорошо чувствую себя в своем теле, что даже не заметил. Вот что значит отсутствие комплексов! Почему же я голый? Зайди ты на полчаса раньше, нашла бы на мне из одежды только презерватив! Считай, тебе повезло, зайка!» Я смотрю на нее сверху вниз, она чуть запрокинула голову и не спускает с меня глаз. Между нами только мой член. Как немой укор. – Я… я же сказал тебе, я спал… зайка… В этот момент Маша вскакивает, отодвигает меня и чешет вперед. Я спотыкаюсь о спортивную сумку и слышу, как она верещит уже из спальни: – Нет, ну я так и думала! Это даже неинтересно! Маша мечется по спальне, раздвигает двери шкафа-купе, выдвигает ящики и лихорадочно сгребает свое нижнее белье, футболки, платья и прочий реквизит в большую дорожную кожаную сумку коричневого цвета. Как только я пересекаю порог спальни, она подбегает ко мне, отвешивает пощечину и оборачивается к Тане: – Вам, девушка, наши семейные разборки не помешают? – Протестую! – Я поднимаю руку вверх. – Мы не женаты! – Что вы, что вы! – бухтит Таня, укрывшись одеялом до самых глаз. – Мне как девушке молодой и неопытной это очень полезно! «А семилетнюю разницу в возрасте отмечать – это по-нашему! Это ниже пояса». – Ну не кокетничайте, девушка! Вы не так уж молоды, а опыт вам ваш партнер передаст очень быстро. Правда, ЗАЙКА?! – Она наотмашь лупит меня сумкой. «Маши все-таки будет иногда не хватать. Какое чувство юмора! Вот что значит гуманитарное образование». Я уворачиваюсь, задеваю ногой за прикроватную тумбочку и шлепаюсь на пол, успев подставить руки: – Девушки, раз вы так мило щебечете, может, нам прекратить этот театр теней и… втроем, ну, вы понимаете. – Я закрываю рукой половину лица и начинаю давиться смехом. Машу, наоборот, душат рыдания. Она снова подлетает ко мне и лупит уже куда придется, и я поскорее ретируюсь из спальни, практически на четвереньках. Минут десять проходят относительно тихо. Слышны лишь Машины всхлипывания и грохот задвигаемых ящиков. Наконец она выбегает из спальни с сумкой наперевес. Отворачивает от меня зареванное лицо, доходит до двери и начинает судорожно греметь ключами: – Открой! Слышишь?! Немедленно открой мне дверь, – визжит Маша, – выпусти меня!!! – Она открыта! – Я поднимаюсь с пола. – В другую сторону толкни… – Скотина! – бросает она напоследок и хлопает дверью. Я подхожу к двери, приоткрываю ее, оставляя безопасную щель, и говорю вслед этой мегере: – Хотел бы напомнить, мадам, что сумка, в которой вы транспортируете свои вещи, все-таки моя. Мне будет не с чем ездить в командировки, дорогая! – Самовлюбленный болван! Тварь! Ненавижу тебя, – несется от лифта. – И импотент! Ты забыла добавить. – Я прикрываю дверь. В нее немедленно что-то бухает. «Сто процентов кожу поцарапает. Или ручку порвет», – сожалею я про себя и возвращаюсь в спальню. Таня уже оделась, забрала волосы в хвост и озирается по сторонам. – Эта неврастеничка прихватила что-то из твоей одежды? Не обращай внимания, зайка, это старая история. Никак не заберет остатки своих вещей. – Я бессильно развожу руками. – При этом в остатках нижнее белье. Никогда не видела «бывших», которые забирают свои колготки и трусы в последнюю очередь! – Таня презрительно смотрит куда-то в область моего члена. – Там были трусы?! Надо же! – Я оглядываюсь, соображая, что бы на себя напялить. Мы вместе выходим в прихожую, и я внезапно чувствую такую усталость от всей этой бодяги, что не нахожу ничего лучше, чем сказать: – Ты уже уходишь? Может, кофе выпьем? Или вина? – и получаю звонкую пощечину. Стоит заметить, что у Тани удар сильнее. – О! – вскрикиваю я. – Кажется, я только что случайно наступил на чьи-то моральные принципы! – У тебя редко бывают девушки?! – Она пытается залепить мне вторую, но я уворачиваюсь. – Ужель та самая Татьяна?! Значит, ложиться в постель с малознакомым, но довольно известным молодым человеком после одного совместного обеда можно, а случайно пересечься с его девушкой нельзя? Поясните дискурс, я как-то отстал. – Мудак! – цедит Таня. – Где моя обувь? – В пизде! – довольно внятно отвечаю я и иду в гостиную. Ненавижу слово «обувь». Жуткая казенщина. – Дверь открыта. Через несколько секунд дверь действительно хлопает с другой стороны квартиры. Вернувшись в прихожую, я достаю из сумки туфли, отношу к лифту и аккуратно вручаю их Тане: – Босоно-о-ога и простоволо-о-оса ступаешь ты на этот путь, дочь моя! Я б тебя перекрестил на дорогу, но я еврей… От ее ответа меня спасает приехавший лифт. Я возвращаюсь в квартиру, подхожу к большому зеркалу и осматриваю лицо. Царапины от чьих-то ногтей все же остались. Сорвут мне когда-нибудь эфир эти девушки, как пить дать! Я смотрю на себя в зеркало и думаю, что поселять девушек дома нельзя, даже временно. – Это все-таки семейный очаг, тепло, уют, выпивка и все такое, – разговариваю я со своим отражением. – Дом превратился черт знает во что. Нечто среднее между борделем и школой злословия. Так нельзя, Андрей, – корчу я укоризненную рожу. – Так нельзя. Пора бы уже взяться за голову, Андрей, и вести себя как серьезный мужчина. Отныне все соития только на нейтральной территории. По пути в гостиную я нажимаю на кнопку музыкального центра. Включаю кофе-машину, достаю из холодильника бутылку Perrier, делаю первый глоток, смотрю в окно. «Come on come on come on, now touch me, baby! Can’t you see, that I’m not afraid», – взрывает комнату Джим Моррисон. Я прохожу в ванную комнату. Сыплю на дно ванны каких-то зеленоватых кристаллов, подаренных малознакомым буддистом (они что-то такое делают… расслабляют или доставляют… не помню), включаю воду и возвращаюсь в гостиную. На стене висит черно-белое фото, на котором запечатлен я в образе Святого Себастьяна, распятым на уличном фонаре с помощью телевизионного кабеля, с воткнутыми в плечи, грудь и живот штекерами вместо стрел. Чресла опоясаны рваной футболкой с олимпийским Мишкой, на голове бейсболка «New York Yankees». Талантливый двадцатипятилетний фотограф из Брянска, который год назад четыре дня мучил меня в студии, умер от передоза, поэтому теперь я вру всем, что фото сделал Дэвид Лашапель, во время своего двухдневного визита в Москву. Глядя на дорожки вытекающего из распятого меня кетчупа, думаю о том, что еще какое-то время назад знакомства с девушками носили сильный культурологический оттенок: – Настроение как на той моей фотографии, которую делал Лашапель. Помнишь, она еще получила приз в… Венеции? (Говорится как можно небрежнее.) – Тебя фотографировал Лашапель?! (Восторженно.) – Да ничего особенного. (Еще более небрежно, в сторону.) Стоило ли устраивать из этого такой шум?! Хочешь посмотреть? Теперь же все начинается с пошлейшего, но результативнейшего вопроса: – Хочешь работать в Останкино? Как правило, им же на следующее утро и заканчивается. С приставкой «все еще». Я хотел бы объяснить собственную деградацию до простых и пошлых вопросов общим падением культурного уровня соискательниц. Или тем, что я стал добрее или снисходительней, перестав заострять внимание на небогатом девичьем духовном мире. Но статистика довольно мерзкая вещь. Если псевдофото Лашапеля вызывало интерес у тридцати-сорока процентов аудитории, то предложение работы в бетонной коробке на берегу Останкинского пруда находит живой отклик не менее чем у семидесяти процентов девушек. Что-то неуловимо изменилось, kids. Проще говоря – видимо, я стал звездой. Момент осознания этого факта был довольно забавным. Чувство собственного величия, или ЧСВ, как иронично именуют его гениальные дебилы с сайта lurkmore.ru, слегка забрезжило, когда малознакомые люди начали угощать меня в баре выпивкой. Засияло, когда в метро молодые гости столицы стали щелкать меня камерами своих сотовых, а «GQ» сделал со мной четырехполосное интервью (за которое три года назад я отдал бы свой мизинец – или мизинец одной из своих тогдашних подружек). Но окончательно воссияло ЧСВ в ту минуту, когда бабушка-консьерж в моем подъезде в очередной раз напомнила мне, что я не сдал сто восемнадцать рублей на оплату ее ежемесячного труда. – Я завтра непременно занесу, у меня с собой денег нет! – бросил я на бегу, ибо денег, реально, не было. Мелких. – Денег нет, – прошамкала бабушка, – а еще звезда называется! Завтра, Миркин, скажу в диспетчерской, чтобы воду тебе отключили. Всю. Нелепо узнавать о собственной известности не с первых полос таблоидов, а из уст бабушки! Но как это по-русски! Ведь кем бы ты ни был, в каком бы статусе ни пребывал, истинная звезда – это бабушка с гаечным ключом: именно от нее, а не от журналистов, зависит, как ты будешь завтра пахнуть. А таблоидов у нас пока нет. Так что, ЧСВ, воссияв, резко потускнело. Бабушка с тех пор остается моей самой преданной поклонницей. Дай ей Бог здоровья. А мне воды… Кстати о воде. Звук падающей воды подозрительно изменился. Бегу в ванную и вижу, что на пол уже прилично натекло. Закрываю воду, открываю слив, кидаю на пол пару полотенец, собираю ими воду. Положительно, пора завязывать с этими внезапными приступами философствования. Вытерев пол, залезаю в ванну. Ложусь, кладу под голову полотенце и подвигаю ближе к бортику табуретку с книгами: Пруст, Кафка, Воннегут и Гессе, из тех, что собираюсь прочесть, но неизвестно, прочту ли. Книги несут две функции – социальную (свидетельствуют о твоем высоком духовном развитии) и прикладную (на них удобно ставить пепельницу). Закуриваю. На полу, за корзиной с грязным бельем, замечаю мятый журнал. Дотягиваюсь. Несколько страниц, в том числе обложка, вырваны. Предположительно для забивания, с туалетной бумагой проблем у меня не было. На восьмой странице мои ответы на лажовый блиц-опрос. Что вас поразило прошлым летом? С кем бы вы хотели застрять в лифте? На какое домашнее животное вы похожи? Ваши любимые цвета? И прочая ересь. Неужели кому-то из читателей мой образ покажется нераскрытым, если он не узнает, на какое домашнее животное я похож? Неужели я могу ответить что-то вразумительное на вопрос о лифте? Ответы весьма подробные, судя по всему, отвечала моя ассистентка. Опять что-то про мое отношение к сексу втроем. Интересно, что же я ответил? Оказывается, я за семейные ценности. Значит, интервью еще и цензурировали на канале. Ниже слоган: «Хочешь узнать, что говорят об этом “звезды”? Напиши “звезде”! Отправь звезде “смс”! Узнай мнение!» Непременно узнаешь, если опустить кое-какие детали. «Звезды» не читают – за их емейл отвечает ассистентка, «звезды» не говорят, у них на это есть пресс-секретарь, наконец – у «звезд» нет мнения. Мнение есть у их продюсеров и руководства их канала. Такое вот живое человеческое общение талантов и поклонниц. «Это по любви», как поет Лагутенко. А фотография получилась очень даже ничего. Стоит признать: за полтора года в больших медиа единственное, что я научился делать профессионально, – это отсутствующее лицо. – А! – Я щелкаю по мятому глянцу. – Не лицо, а икона! А как ноги поставил – чистая Ванесса Паради, поджидающая Джонни Деппа! «Мирки Миркина». За полтора года мы стали одним из двух самых популярных шоу молодежного музыкального канала М4М. Еще бы! Суть программы заключалась в том, чтобы менять социальный статус людей. Проститутки в нашем эфире становились менеджерами по продажам, а менеджерихи выходили на федеральную трассу, управляющий банком менялся местами с водителем маршрутного такси, а повар итальянского ресторана – с продавцом шаурмы. И между всеми этими типами, я – проверяющий, как им живется в новой шкуре, я – дающий советы, я – издевающийся, я – смеющийся, я – плачущий вместе с ними. Пресса поливала меня помоями, носила на руках, снова поливала. Участники программы трижды подавали на меня в суд – безуспешно. Мне дважды били морду – оба раза все тот же закомплексованный мудак, муж одной из менеджерих: – Она… стояла на дороге… как проститутка!!! Вы понимаете, чего ей это стоило?! – Но она же не дала клиенту! Непонятно, чем он был больше возмущен, – моим ответом или тем, что его жена не вышла в финал нашего шоу. Деятели культуры писали коллективные письма, требуя закрыть программу. Один заслуженный режиссер, сделавший полтора фильма, вопил о морали и грозил походом к Президенту, пока в интернете не появилась запись его разговоров с собственной секретаршей. Он предлагал ей одеться школьницей и грозил отшлепать солдатским ремнем. После этого альянс духовненьких распался. Они явно остыли. Видимо, мы поймали за руку самого невинного из них. Могу себе представить, о чем говорили со своими секретаршами остальные. Вода, кстати, тоже остыла, пора менять съемочный павильон. Я выхожу из ванной и перемещаюсь в гостиную. Сажусь на ковер, ставлю музыку и наливаю себе первый стакан виски. Я оглядываю окружающее пространство и ловлю себя на мысли, что моя квартира со временем превратилась в отель. Современный, дизайнерский, очень комфортный, но все-таки отель. Честно говоря, я давно ловлю себя на мысли, что веду себя в этом городе как иностранец. Как командированный. Рок-звезда в туре. Недели проходят как один день, месяцы как неделя, а год как… кстати, какое сегодня число? Тут мне следовало бы поплакаться, рассказать о жесточайшей нагрузке, диком нервном напряжении, частых депрессиях, отсутствии времени на личную жизнь, и как следствие всего вышесказанного – о невозможности создать семью. Но вы читаете не повесть «Кровь и пот на льду Евровидения», да и я, кажется, не Дима Билан. Посему будем честны друг перед другом. Сложно жаловаться на жизнь, когда последний раз ты пользовался общественным транспортом ввиду жесточайшей необходимости приехать вовремя: речь шла о контракте ценой пятьдесят тысяч долларов. О контракте, согласно которому ты на протяжении месяца должен рекламировать пиво, оценивая присланные про него рассказы любителей. Да и оценивать предстоит не тебе: от тебя требуется лишь имя и фотография в хорошем разрешении. Глупо стенать о постоянной усталости, если в прошлом году ты провел за границей в общей сложности семьдесят пять дней, твоя карточка в фитнес-клуб стоит три тысячи евро, но ты туда не ходишь, потому что не можешь найти ее в ящике письменного стола. Отвратительно рассказывать о сложностях съемочного процесса и внезапных переездах с места на место, когда гостиничные номера, в которых ты останавливаешься во время своих командировок, должны стоить не дешевле семисот долларов за ночь. Лицемерно сообщать, что у тебя часто нет времени на обед или ужин, учитывая тот факт, что ты не можешь вспомнить, когда обедал или ужинал в заведении со средним счетом менее пяти тысяч рублей на человека. Ты не знаешь, во сколько обходится каналу твоя мобильная связь и медицинская страховка, ты никогда не смотришь в конец ведомости представительских расходов – просто подписываешь. Такси, которое ты имеешь право вызывать, если опаздываешь на запись или задерживаешься допоздна на работе, давно уже используется твоими друзьями и их подругами, а на предложение канала нанять тебе водителя, скромно потупив глаза, ты заявляешь, что предпочитаешь передвигаться на «Веспе», не думая о том, во сколько обходится твоя логистика. Количественные характеристики в отношении финансов давно перестали быть моей темой. В какой-то момент стало очевидно, что тех денег, которые мы не заработали в начале нулевых, мы точно не заработаем в их конце. И я успокоился. Того, что я получал на канале, было недостаточно для перелетов частными самолетами, покупок недвижимости за границей и прочих девайсов, которые отличают жизнь селебритиз в странах, так и не вставших с колен, типа Америки или Соединенного Королевства. Но этого вполне хватало, чтобы раза два в месяц внезапно срываться, скажем, в Лондон, не думая о том, сколько денег в данный момент на твоих карточках. Мой гардероб практически полностью состоял из убитых джинсов, растянутых свитеров и футболок с дурацкими принтами, сделанных неизвестными дизайнерами, но купленных либо в Harvey Nichols либо на Camden Market, либо еще где-то на острове. Эта нарочитая небрежность, конечно, тщательно поддерживалась. Не верьте лохам, утверждающим, что у них «миллионеры и звезды ходят одетые как бомжи, потому, что им все равно, как они выглядят». Весь этот тинейджерский треш надевается только с одной целью – показать, что тебе не все равно. И ты круглый год ходишь практически в одних и тех же кедах не оттого, что тебе нечего надеть, а потому, что у тебя их тридцать пять пар. На поверку вышло, что выглядеть бомжом труднее, чем выглядеть русским миллионером. Для этого требуется что-то большее, чем деньги. Но разговоры о финансах – пошлейшая тема. Даже эсэмэски, которые приходят после каждой операции по кредитке, я тут же раздраженно стираю. Они отвлекают. От чего? Да практически от всего. От интервью, фотосессий, эфиров, встреч с поклонниками творчества, съемок в эпизодах кинокартин (что особенно нравится), походов на радио и телеэфиры (ненавижу, но все равно хожу), диджейсетов, квартирников, чтения чужих произведений вслух, продюсирования сериала (об этом позже). Главное – от себя самого. Ведь ты практически не останавливаешься, понимая, что, если это сделаешь, непременно упадешь. Персонажей, желающих «быть Андреем Миркиным», – целая электричка «Владимир— Москва». В ней сидят поклонники, талантливые, но пока неизвестные. Они могут годами ждать твоего места. Кстати о поклонниках. Самые конченые ублюдки среди нас, селебритиз, стенают от якобы невозможности выйти на улицу незамеченным. Даже если это так, даже если твоя жизнь напоминает сумасшедший дом – смени профессию, чувак! Стань счастлив – начни снова вести отстойную жизнь простого человека. Или не жалуйся, мать твою! И я не жалуюсь. Я просто живу. Жизнью человека, который берет на себя повышенные обязательства, назначая восемь встреч в день и последовательно все отменяя, потому что у него вот уже третий час не получается правильно свести на домашних вертушках «Smells Like Teen Spirit» Nirvana с «Все идет по плану» Гражданской Обороны. Жизнью человека, который по пути на студию замечает нечто особенное и по приезде бегает по потолку с требованием за час до прямого эфира переделать все сюжеты. Потому что он вдруг обнаружил, они не соответствуют. Чему? Частенько ты и сам не знаешь, просто в какой-то момент ловишь тень идеи и целыми днями думаешь, как именно ее использовать. Это заставляет тебя вскакивать ночью и измарывать каракулями три-четыре листа, причем так замысловато и подробно, что утром уже невозможно разобрать, что ты имел в виду. Из-за этого ты часами стоишь в супермаркете и тупо вертишь в руках коробки с хлопьями, пораженный внезапной мыслью, что в программе нужно переделать все – от заставки до звукового сопровождения. Но наконец понимаешь, что дело не в заставках, логотипах и озвучке. Дело не в сюжетах и монтаже. Проблема в тебе. В червяке, который постоянно грызет печень, требуя новых побед, оваций, признаний. В твоем чертовом тщеславии, чувак. Особенно очевидно это в такие дни, как вчерашний. Я сломал под столом карандаш, когда главный редактор канала сказал на планерке, что на прошлой неделе шоу было пресноватым. Пресноватым, бля! И это я слышу от человека, который каждый раз своим появлением наводит меня на две мысли – о суициде и эмиграции. Или о суициде в эмиграции. Реально, если вы хотите моей смерти – оставьте меня с ним на сутки в замкнутом пространстве. Послушав его рассуждения об исследовании аудитории или тенденциях в мировой музыке, пристально посмотрев в его постное лицо, ощутив его дирольно-стерильное дыхание, я вскрою себе вены чуть быстрее, чем за десять минут. Брр… даже руки зачесались. Нет, вскрывать не буду, не люблю вида крови, лучше дознуться. Говорят, прикольная смерть. Я опрокидываю в себя очередной стакан. На чем, бишь, я остановился? На передозе? А, на вчерашнем дне. Так вот, после планерки я давал трехминутное интервью интернет-порталу название которого, как всегда, не запомнил, и журналистка заставила меня побелеть от злобы, заметив вскользь, что не смотрит мое шоу уже три недели. Она, сука, видите ли, не успевает. А вечером… вечером я чуть с ума не сошел, когда мне показалось, что официант в ресторане меня не узнал. Я заплакал бы, kids, да вы все равно не увидите слез за темными очками, которых я практически не снимаю. Реально, kids, в такие моменты я чувствую, что этот город больше не любит меня. Внезапно я ощущаю дикий голод. Встаю, уже порядком набравшийся, разогреваю в микроволновке картонку с лапшой, наливаю еще виски и возвращаюсь на пол. Кстати о любви. Ее стало гораздо больше, чем раньше. Например, на прошлой неделе я почти переспал с пятью девушками. Почти – потому что с одной дошло только до страстных поцелуев в туалете (я был сильно пьян), у двух в самый ответственный момент обнаружились месячные, четвертая, с которой меня познакомил Антон, весь вечер одаривала меня знаками внимания, мы тискали друг друга под столом, а потом она вышла поговорить по телефону и исчезла (а как же дружеские рекомендации и хорошие отзывы с прежнего места в постели?). Последняя девушка была проституткой, что вроде бы за победу не катит. Или уже катит? Не хотелось бы в это верить. Отношения с женщинами стали напоминать аренду дорогих автомобилей. Ты непременно хочешь покататься, но постоянного желания обладать у тебя нет. Тому есть масса причин – от быстрого пресыщения до связанных с наличием такого авто головняков. Но в отличие от женщин, машина не стремится въехать к тебе домой и остаться в твоей постели. Я стал предельно честен – я не хочу серьезных отношений. Об этом говорится в Users’ Guide Андрея Миркина, которая вручается на раннем этапе знакомства. И если раньше страх проснуться женатым был связан с юным возрастом, отсутствием денег и социального статуса, теперь он базируется на наличии всего вышеизложенного. И хотя с тем, как себя позиционировать, все давно ясно, по-прежнему… как-то сложно все… Многие в этом городе готовы полюбить того парня с экрана, который весел, циничен, успешен и молод. Того чувака, что скрашивает ваши тоскливые дни каждую среду и воскресенье с двадцати одного до двадцати двух. Иногда мне кажется, что встречаясь, общаясь по телефону, присылая эсэмэски, просыпаясь со мной в одной постели, – они говорят с другим человеком. Точнее, тот самый «кто-то третий» это и есть настоящий я, что смотрит шоу по телевизору, сидит в массовке, стоит за спиной с камерой или вращает суфлер, стараясь попасть в ритм. В углу гостиной висит дискобол, подаренный мне одним из безумных друзей, тех, которым все время кажется, будто вечеринка вот-вот начнется. Я поднимаю глаза и смотрю на сотню Миркиных, отражающихся в каждом стеклянном квадратике. Каждое отражение чуть отличается от другого. Где в этом калейдоскопе настоящий? Тот, который другой. Тот, который лучше меня. И найдется ли одна, та самая, готовая просыпаться по утрам с настоящим мной? Готов ли я проснуться самим собой? Дискобол напоминает лягушачью икру. Однажды я сниму его, потому что он давно надоел. Либо сотни Миркиных разорвут наконец икринки и наполнят собой квартиру. Они окружат меня, стиснут в кольцо, прижмут в угол и примутся сверлить ненавидящим взглядом: – За что?! – закричу я. – Чего еще я проебал, не успел, забыл сделать? Чего вам нужно?! – Ничего, nothing, rien, nada… – послышится их нестройная разноголосица. Но дискобол все еще на своем месте. Разглядывать его – все еще доставляет. Своим видом он как бы олицетворяет фразу: «Есть другой мир. Должно быть, он есть», – фразу, которой я неизменно заканчиваю шоу. Я смотрю на свое отражение в квадратике, что напротив моего носа. Черные прямые волосы, глубокие носогубные складки от постоянных улыбок, равнодушные глаза. Мне тридцать лет, я – ведущий успешного молодежного ток-шоу, неплохой диджей и, как мне недавно сказали, небесталанный актер. Я сижу абсолютно голый на полу собственной квартиры и ем вермишель «Роллтон» из картонного стакана. Не потому что голоден, а потому что похуй. Меня практически ничто не напрягает. Практически – потому что через полчаса я прикончу бутылку виски и лягу спать. В этот момент в дверь звонят. Шатаясь, я бреду в прихожую, чтобы обнаружить на экране домофона Танино лицо. Прошу, не заперто. – Знаешь, я подумала… ты мне нравишься! – открывает Таня прямо с порога беспорядочную стрельбу. – Хочешь… работать… в Останкино? – с трудом выговариваю я. Понедельник В понедельник утром я обнаруживаю себя стоящим посреди двора средней школы с трудно запоминаемым номером, предположительно в районе метро «Водный стадион». Через тридцать минут мы начнем снимать ролик социальной рекламы, которая расскажет детям, как не стать жертвой педофила. Опять же предположительно, потому что мы уже час не можем найти главного героя – мальчика лет двенадцати-тринадцати. «Педофил», он же Денис Караваев, главный режиссер канала, ходит кругами по школьному двору, то снимая, то надевая бежевый плащ а-ля «шестидесятые». Под плащом на Денисе вязаный меланжевый свитер и голубые джинсы. Завершают ансамбль большие очки в коричневой роговой оправе. – Ты довольно стильный, Дениска! – говорю я, когда он завершает очередной круг почета. – Стильный такой педофил. Будь я школьницей, непременно бы с тобой переспал! – Да пошел ты! – отмахивается он. – Что, тебе больше школьники нравятся? Да, сладкий? – Ты бы лучше сценарий учил, комик! – Сам ты гомик! – делано обижаюсь я. – У тебя еще и с ушами проблема, – брякает Денис и идет на 328-бис круг. По сценарию, Денис должен подойти к мальчику, представиться директором «Ералаша» и пригласить на кинопробы. Крупный пекшот – лицо Дениса с карамельной улыбкой, очки, потом хищный оскал. Второй пекшот – сияющее лицо мальчика, его глаза во весь экран. Потом пара скрывается за углом школы. В последний момент появляюсь я, выдергиваю из его рук мальчика и обращаю педофила в бегство. Последний пекшот – мое серьезное лицо (в сценарии это называется «с сильной трагедийной нотой»). – Дети! Не общайтесь с незнакомыми людьми на улицах. Вы можете стать жертвой насилия! – говорю я в финале ролика. Сегодня был первый съемочный день серии роликов для молодежи и школьников, направленных на борьбу с пьянством, курением, наркоманией, педофилией, дурными компаниями, на борьбу… да практически со всем. Для чего руководству канала понадобились эти ролики, загадка. То ли канал производством РДВ-продукта (разумное-доброе-вечное) решил уравновесить все производимое им в эфире зло, то ли под эту тему происходил распил федерального бюджета, но постановка таких роликов в эфирную сетку вперемежку со скабрезными роликами отечественных поп-див и сериала «Вечеринка» с вечно голозадыми студентками первого курса выглядела как борьба производителей сигарет с раком легких. В итоге две недели назад на планерке было объявлено, что оберегать молодежь от дурных привычек будет четверка пьяниц, куряк и наркоманов, людей, одним своим видом обозначающих дурную компанию, – то есть главных звезд канала. Меня, ведущего шоу «Седьмой гость» Олега Хижняка, Ваню Говорова из светской хроники и Сашу Спиридонова из «Дейли-ньюс». Координировать съемки поручили Даше Семисветовой, или Даше-semi-sweet, как я ее называл, которая кроме того что была самой красивой девушкой канала, еще и вела еженедельный хит-парад. Появление Семисветовой вызвало едкий комментарий Говорова, который не мог понять, почему не будет ролика, посвященного борьбе с проституцией. Меня же волновали две вещи: какого черта нам не платят за эту работу, если это «высокая социальная миссия», и почему ролик против педофилов должен озвучивать я, ведь за последние пять лет у меня не было сексуальных контактов с лицами моложе восемнадцати лет. Так, во всяком случае, мне казалось. Пока съемочная группа выстраивала свет и определяла место для камер, администраторы, похожие на орков из фильма «Властелин колец», искали мальчика. Все трое возвращались каждые полчаса и разводили руками. Мальчика не было. – Ну? – спросил я троицу, когда она в очередной раз появилась. – Where is my kid? – Ты бы не курил тут, все-таки школа, – ответил кто-то из них. – Вот когда ролик о вреде курения будете снимать, тогда и с сигаретами завяжем, – огрызнулся я, пристально посмотрев в лицо каждого из орков. – Где мой ребенок, я спрашиваю! – Дети все какие-то… нефактурные, – ответил старший орк. – Многие не хотят сниматься… – Не хотят сниматься! – Я хлопнул себя руками по бедрам. – Нет, вы видели этих чертей?! Дети у них сниматься не хотят! Вы на себя посмотрите! Как вы выглядите? Да будь я ребенком, я бы с вами даже разговаривать не стал! Подойди ко мне один из вас, я бы сразу понял, что меня хотят как минимум посадить на иглу, а потом разделать на органы. Что у тебя за бумаги в руке? – Согласие на съемки. – Типа контракта? – Ну, типа того. Чтобы потом это в эфир можно было ставить. – И ты на эту туфту ребенка хочешь купить? Контракт для съемок! Джеймс, мать твою, Кэмерон! «Титаник», что ли, снимаешь? Денис, а скажи мне, зайка, где ты берешь этих удивительных людей? – Там же, где и тебя. – Денис снял плащ, потом посмотрел на небо и надел обратно. – На канале. – Канал-анал! – Я сплюнул себе под ноги и отвернулся. Школьный двор тем временем наполнился детьми, видимо, началась перемена. Поодаль стоял белобрысый мальчишка с лицом, преисполненным невинности, в джинсах и голубом свитере, сосал «Чупа-Чупс» и с интересом наблюдал за нашей сварой. – Так, так, так! – Я подошел к мальчишке. – Привет, тебе сколько лет? Как тебя зовут? – Сколько надо, – ответил парень, не вынимая изо рта леденец. – О’кей. Ну, хотя бы познакомиться с тобой можно? – Я старался быть как можно более ласковым. – Мне мама запретила знакомиться на улице с неизвестными. – Это я-то неизвестный? Сколько лет твоей мамаше? Тридцать? Тридцать пять? – Я достал мобильный. – Позвони ей и скажи, что разговариваешь с Андреем Миркиным, она меня еще на чай пригласит! – Я знаю, кто вы! – нагло ответил парень. – О’кей, но я не знаю, кто ты. – Миша. – Хорошо, Миша. Хочешь, чтобы завтра в школе все девчонки были твои? То есть нет, прости… чтобы все чувихи из класса оказывали тебе респекты, и все такое. Хочешь стать знаменитым? Таким, как я? – Не-а! – Миша вытащил леденец и придирчиво посмотрел на него. – Не хочу. Васька Фролов говорит, вы педик. – Я?! – Меня слегка затрясло. – Да твой Васька сам… кто он вообще такой? Скажи своему Ваське, что за свой сексизм он поплатится. На первом курсе! Когда встретит хорошего парня на дискотеке! – Вася мой друг, – меланхолично заметил Миша. – О’кей. Спрошу по-другому. Ты хочешь сыграть в кино? – Я присел перед ним на корточки. – Даже нет, не так. Хочешь сыграть в кино и получить упаковку «Чупа-Чупс»? Или две? – Вы чё, дурак? – Мальчик выбросил леденец. – А! Хорошо. – Я оглянулся на съемочную группу и незаметно достал пачку сигарет. – А вот это покатит за дополнительный бонус-уровень? – Не знаю. – Парень взял пачку и засунул во внутренний карман. – Мне с пацанами посоветоваться надо. – И он махнул рукой в сторону стайки одноклассников, напряженно наблюдавших поодаль за переговорами. – Ну иди, советуйся. – Три, – вернулся через несколько минут Мишка. – Три блока… – Ты оху… ты не обкуришься?! – возмутился я. – Нас десять человек. Два блока пацанам, один мне. – Миша посмотрел мне под ноги. – Бабки за первый блок вперед. – Ну вы, чувачки, даете! – Я полез за деньгами. – Ладно, заметано. – Чё делать надо? – Мишка оглянулся и сделал знак группе поддержки. – И вот еще что – с девчонками я сниматься не буду. «И никаких постельных сцен», – подумал я. – Девчонок не будет. Что еще там у тебя в райдере? – Где? – осклабился Мишка. – Забудь. Так, коллеги у нас есть мальчик! – громко объявил я. – Камеры готовы? Ролик сняли минут за сорок практически без косяков. Пару раз Миша высказал свое неудовольствие тем, что «мужик в плаще лапает меня за руки», потом я запутался, из-за какого угла выбегать, но в целом вышло, кажется, неплохо. После съемки администраторы попросили меня и режиссера подойти к директору школы, поблагодарить за помощь в организации съемок и выпить чаю. Уроки уже закончились, и школьное крыльцо было забито учащимися старших классов, особенно девчонками. – Андрей, Андрей! – щебетали девушки. – Можно автограф? – Ой! А можно с вами сфотографироваться? – Потом, все потом, зайки. – Я оглядел крыльцо и отметил, что многие школьницы выглядят лет на пять постарше своего одиннадцатого класса. – Андрюша, Андрюша, у меня демо-запись своей песни, ты можешь послушать? – выпрыгнула из-за шеренги сверстниц рыжая девчонка. – У меня нет слуха, милая, я могу только посмотреть! – обворожительно улыбнулся я. – Там еще и видео! – Она буквально запихнула диск мне подмышку. – Отлично. Надеюсь, там есть твои координаты? – Мобильный и домашний, – покраснела она. Директор, мужик лет шестидесяти, с властным лицом и каким-то, как мне показалось, расхожим именем-отчеством, которые я, впрочем, не запомнил, ждал нас в своем кабинете. «Какие у вас милые и умные дети!», «Что бы мы без вас делали!» – в обмен на «это очень важно, что вы снимаете такие ролики» и «вы бы образовательные программы у себя на канале ввели». Кислый зеленый чай, дипломы на стенах, унылые занавески, список литературы для внеклассного чтения. Я чуть было не впал в депрессию, вспоминая свои школьные годы, но тут Денис ввернул чарующее: «Нам пора на монтаж», – и мы лихо снялись из кабинета. – Могли бы еще посидеть, – пошутил я, отметив, что мы протусовали у директора тридцать семь минут. – Мне с этим пнем еще неделю общаться, – зло посмотрел на меня Денис. – И еще, Миркин, прекрати давать детям деньги! – Ты предлагаешь отнять деньги у ребенка?! – Я остановился посреди коридора. – Деньги, которые он заработал своим трудом? Ты поддерживаешь рабский труд несовершеннолетних? – Он купит на них сигареты. Я все слышал. – А это уже ответственность продавца, чувак! Я чту законы! Денис укоризненно помотал головой, собираясь сделать мне очередное замечание, но тут, из-за угла коридора, держась за руки, выплыла троица. Вероятно, это были местные дивы, королевы бала – модельный шаг от бедра, узкие юбки, у одной колготки в сетку. – Андрей, не могли бы вы уделить нам несколько минут? – кокетливо спросила пухлогубая брюнетка «в сеточку». – Для чего? – Нам нужно две фотографии. Одна с нами, – она кивнула в сторону подруг, – другая – со всем классом. «Ну что я могу поделать?» – Я бессильно развел руками, глядя на Дениса. – Я на улице, – цокнул он языком. – Конечно, девушки, только быстро, у меня съемки через час! – наврал я. Я позировал с каждой сначала на мобильник, потом на фотоаппарат, потом «сетчатая», закатив глаза, изрекла: – А можно вас поцеловать? – Грим не смажь! – рассмеялся я и привычно подставил щеку. Последовал глубочайший засос в губы. – Эй, зайка! – Я поспешно отстранился. – Тебе сколько лет? – Шестнадцать! – Она заливисто расхохоталась. – Шестнадцать? – Я придирчиво оглядел ее снизу вверх. – Да. А что? – Позвони мне года через два. Так, где ваш класс? Еще полчаса я убил на фотосессию в классе, ловя кокетливые улыбки девчонок и хмурые взгляды парней. И вот когда я уже собирался валить оттуда, зашла ОНА. Красивое холодное лицо, карие глаза. Строгий деловой костюм серого цвета, забранные в пучок темные волосы, уместный, но не вызывающий каблук. – Наталья Александровна, наша историчка, – услужливо подсказала «сетчатая». – У вас здесь еще занятия? – поинтересовалась училка. – Нет, Наталья Александровна, мы фотографируемся! – защебетали девушки. – К нам приехал Андрей Миркин, ведущий с М4М, они у нас рекламу снимали! «Какой style! – подумал я. – Интересно, она носит очки?» – А разве закон не запрещает использование детей в рекламе? – пристально посмотрела она на меня. – Это социальная реклама, Наталья Александровна! – Я сделал два шага вперед и протянул руку. – Андрей Миркин, телеканал М4М, вы наверняка знаете мое шоу. «Сколько ей лет? Двадцать семь? Восемь?» – Я не смотрю телевизор. – Она быстро пожала мне руку. – У меня нет на это времени. – Как я вас понимаю! – Я подошел и присел на краешек ее стола. – У меня такая же история. «А чулки? Наверняка носит чулки и насилует симпатичных старшеклассников!» Аудитория за моей спиной затихла. – Слезьте, пожалуйста, со стола! – холодным тоном отбрила меня училка. – Ой, простите! – Я картинно вскочил и приблизился еще на один шаг, стремясь разобрать запах ее парфюма. – А вы историю ведете, мне ребята сказали? – Точно. – Она демонстрирует «лакалютную» улыбку. – Знаете, у моего племянника проблема! – Я всплеснул руками. – Вчера он спросил меня, был ли Александр Македонский геем, и я не нашел, что ему ответить, представляете? – Я преподаю отечественную историю, – еще раз улыбнулась она и принялась засовывать какие-то бумаги в сумку. – Правда? У него еще были какие-то вопросы по Ивану Грозному… – Я слегка ущипнул себя за мочку уха. – Вы, случайно, не ведете подготовительных курсов, я бы его к вам записал. – Нет, не веду. – Она подняла сумку со стула и поставила на стол. – У вас еще есть вопросы? Я тороплюсь. «Да у меня собственно один вопрос: как бы нам поутру проснуться в одной постели, а?» – Вопросы… не знаю, меня всегда так интересовала история… например Римская Империя… оргии Калигулы… – Я бы вам порекомендовала список литературы по данной теме, но не сегодня. – Какая удача! – Я встал между ней и дверью. – Мы как раз всю неделю будем у вас снимать. Завтра например. Может быть, вы дадите мне свой телефон, чтобы я мог договориться… по литературе? – Вот я вам завтра список и набросаю. Для тех, кто профессионально не занимается предметом, он небольшой. Заходите на перемене, в девять сорок пять. – Она вскинула сумку на плечо и глазами показала, чтобы я освободил проход. Для меня последняя фраза прозвучала как: «Я завтра отдамся прямо в классе, если пойму, что ты профессионал». – Значит, завтра, в девять сорок пять! – Я шел рядом с ней по коридору и никак не мог разобрать, что за парфюм. – Так рано не получится, у меня съемки на канале. Может, в десять вечера? Мы могли бы выпить кофе… – Боюсь, к изучению Римской империи это отношения не имеет. – Она остановилась, рассмеялась и потянула на себя ручку двери с надписью «Завуч». – Всего доброго! «Сучка!» – Я щелкнул пальцами, развернулся и побрел к выходу. На лестнице меня догнала «сетчатая». – Опять ты, Лолита Северного округа! – обернулся я на стук каблучков. – Наталья тебе не даст! – хихикнула она. – Лесбиянка? – спросил я заинтересованно. – Нет, просто не даст и все! – Много ты понимаешь! У меня по истории всегда пятерки были. – Вот увидишь, «звезда»! – Она опять глупо хихикнула и быстро сбежала по ступеням. Денис поджидал в машине, куря через открытое окно. – Торопил, чтобы я тебя подбросил, а сам завис на час! – прошипел он. – Трахнул в туалете старшеклассницу? – Дэн, там такая телка! – Я мечтательно закатил глаза. – Учительница истории. Я влюбился… – В какой раз на этой неделе? – В первый, – честно ответил я. В этот момент от стены отделилась низкорослая тень. Потом еще и еще. К машине подошла группа мальчишек. – Нужны еще бабки за два блока, – наигранно просипел вышедший из армии теней Мишка. – А ну пошли по домам! Я тебя сейчас за уши – и к отцу, там спросишь про два блока! – прикрикнул на него Денис. – А мы вам в следующий раз колеса проколем! – тихо сказал кто-то. – Так, Денис, немедленно дай мне тысячу рублей! – Еле выговорил я, с трудом сдерживаясь чтобы не рассмеяться. – Я знаю этих ребят. Они не шутят. – Ты доиграешься, – вздохнул Денис, протягивая мне купюру. Я отдал ее Мишке, и ребята бросились врассыпную. – Мне жизненно необходим телефон завуча. Желательно сегодня… – Ты решил пойти сюда учителем? – Я решил пойти сюда учеником, – мечтательно произнес я, представляя себя лежащим спиной на столе, со скачущей на мне «историчкой». Ее юбка слегка задралась, обнажая кружево чулка, одной рукой она чуть придушивает меня, держа за конец непонятно откуда взявшегося на мне галстука, другой уперлась мне в грудь. Я стараюсь попадать с ней в такт и одновременно расстегивать пуговицы на блузке. На доске, предположительно, написано: «Роль женщины в Отечественной войне 1812 года», – а у меня остались вопросы по зарождению капитализма в России… В три часа дня я врываюсь в Останкино. Забегаю в киоск, покупаю кипу газет, два глянцевых журнала, три пачки сигарет, две упаковки жвачки. Притормаживаю у магазина с видеопродукцией, традиционно интересуюсь у женщины-киоскера, не завезли ли еще шведской порнографии, чем, опять же традиционно, вгоняю ее в краску. Покупаю четыре диска с фильмами Феллини, которые обещал подарить одной девушке (вспомнить бы, кому), и двигаю к лифтам. Десять метров пути прохожу минут за пятнадцать: я здороваюсь с коллегами с других каналов, успеваю выкурить сигарету со знакомым журналистом, и все это время мой телефон разрывается с интервалом в сорок секунд. Будто в нем установлен радиомаяк, сигнализирующий всем о моем прибытии. Первым, кого встречаю на выходе из лифтов, оказывается Олег Хижняк. Человек-проблема, человек-мерзость, ублюдок, мелочная тварь, дешевый сноб, фанфарон или, как его еще называют, ведущий шоу «Седьмой гость». Его программа стартовала на канале на три месяца позже моей и вот, почти полтора года, мы – прямые конкуренты и, как следствие, злейшие друзья. По слухам, его уволили с детского канала «Бибигон» за то, что он произнес в эфире «жопа зайчика». Дети охуевали. Опять же, по слухам. Олег относится к категории людей, которых я начинаю ненавидеть, стоит мне увидеть их favorite tracks в плеере. Правда, плеера его я в руках не держал, из брезгливости, а отношения наши не заладились после первого же корпоратива. Через четыре месяца после того, как его проект набрал обороты, у Хижняка развилось необратимое чувство собственного величия. Оно проявлялось в том, что он здоровался со всеми так, будто протягивал милостыню, а еще в снисходительной улыбке, которой одаривал рассказывающих анекдоты коллег, в том, как курил, какую позу принимал на собраниях, – да практически во всем. Сначала будучи человеком общительным я пытался с ним разговаривать, и пару раз мы даже пили кофе. Но на том корпоративе это ничтожество позволило себе бестактность, за которую в прежние времена вызывали на дуэль или били табуреткой по лицу, ну а сейчас имело бы смысл накормить эту тварь экстази, обрядить в обтягивающие джинсы и майку без рукавов и отправить в день ВДВ в парк Горького. Мы стояли среди коллег и обсуждали музыкальные заставки на западных каналах, в том числе те, которые мне дико нравились, что я весьма театрально доносил до собравшихся: – Конечно, они хороши! Практически так же хороши, как заставки твоего шоу. – И тут я решительно перешел государственную границу, без объявления войны. – Правда, Лондон переболел этим года три назад… – Ясное дело, зайка, никто не знает лондонских трендов лучше жителей Самары, побывавших там в двухдневной турпоездке, – незамедлительно получил я симметричный удар из всех бортовых орудий. Стоит ли говорить, что после того обмена любезностями мы стали особенно близки. Я запомнил в лицо каждого, кто посмеялся тогда его шутке. Так же, как и он – тех, кто одобрительно кивнул после моей репризы. – Не знаю, какой я друг, но враг я хороший! – тихо сказал мне тогда Хижняк на выходе. – Я помогу собрать тебе вещи после закрытия твоего проекта, – кивнул я в ответ. «И понеслась череда увечий». Мы гадили друг другу по мелочам, уводили героев, играли на опережение с сюжетами программ. И все это происходило в ореоле слухов и сплетен, распускаемых на канале. И если какое-то время я старался от этого абстрагироваться, то последние шесть месяцев больше не мог себе позволить не участвовать в конфликте. Война заводила. Она давала силы оставаться живым. В общем, обычная теплая дружеская ненависть ведущих популярных программ. Хижняк был бездарностью. Так считал не только я, но еще как минимум мои друзья – Антон и Ваня, а это, согласитесь, уже коллективное мнение. Хотя порой я слышал гнилой базар про то, что мы с Хижняком очень похожи, но это говорили, как правило, люди злые, нечуткие, неспособные отличить брит-поп от ленинградского клацанья по струнам. – Поцелуемся? – Хижняк картинно раскрыл объятия. – Если только в засос, зайка! – Я вытянул губы. – Это пошло! – отстранился он. – Как в совковых сериалах или шоу средней руки с отечественными ведущими, косящими под Рассела Бренда. – Я пытаюсь, – обескураженно развожу руками, – выглядеть так же круто, как ведущий высококачественного отечественного шоу. Как чувак, который косит под чувака, который десять лет назад косил под Ларри Кинга. Кстати, ты не пытался надевать в эфир подтяжки? Тебе бы очень подошло. Ах да, прости, я забыл, ты все еще носишь футболки «в облипку»… Как же я люблю людей, наглухо застрявших в восьмидесятых… – Подражание, Андрей, – не самое плохое, что есть в человеке. Не переживай, все с этого начинали. Ты был не так плох в последнем эфире, еще бы научиться с «суфлера» читать… – Смотришь меня, зайка? Не делай из меня кумира, я полон недостатков… – Какая самокритика! – сочувственно кивает он. – Скажи, твоим гримерам много приходится работать, чтобы убрать эту, – он делает движение кистью вокруг лица, – нездоровую одутловатость? Или просто вы так свет ставите? – Мы используем восковые маски. Именно это позволило нам выиграть «долю» на прошлой неделе, – хлопаю я его по плечу и прохожу вперед. – Не сломай шейку бедра, ты слишком модельно ходишь! – несется мне вслед. Я показываю из-за спины «фак». В open space стоит такой гвалт, что кажется, я попал на биржу труда. Звонят телефоны, надрываются принтеры, журналисты громко переговариваются между собой. Набрав в легкие воздуха, я поправляю темные очки и прорезаю пространство, стараясь не оборачиваться, когда меня окликают. Короткая пробежка – и я скрываюсь от всего за дверью с табличкой «Padla Production». В комнате, развалившись в глубоких креслах, сидят четверо – сценарист, редактор программы, ее помощница и моя ассистентка. Под потолком, повизгивая, крутится вентилятор с погнутыми лопастями, привезенный нашим режиссером из маленького станционного кафе, расположенного в глубине чего-то… кажется, Мексики. Большая плазма, разделенная на четыре части, показывает наш канал, Би-би-си, VH1, и Си-эн-эн. Собравшиеся сосредоточили свое внимание на экранах, хотя телевизор работает без звука. Вероятно, за время работы здесь у всех появилась способность читать по губам. Из колонок айпода льется All seeing I «Beat goes on». Наш офис со временем превратился в некое подобие блошиного рынка. Стремясь комфортно обустроить свое пространство, каждый из нас натащил сюда кучу личных вещей. Вдоль стен стоят: доисторическая радиола «Ригонда», сноуборд, рулон с киноафишами пятидесятых, там-тамы, торшер без абажура, сломанные диджейские вертушки, гитара без струн, микрофонная стойка, доска для дартс, пустой аквариум, который я купил, чтобы поселить в нем хамелеона, которого так и не завел. – Здравствуйте, коллеги! – Я снимаю темные очки и нарочито дебильно улыбаюсь. – Я все еще люблю вас! – Нет, этого не может быть! Он так похож на Него! Просто одно лицо! – закрывается руками Вова Алдонин, сценарист проекта, двадцативосьмилетний гей по кличке «анальный карлик». Кличку, естественно, придумал я. – Не может быть, чтобы он сам заявился, собственной персоной! На Вове синяя футболка с нарисованной кроссовкой ядовитого цвета, рваные серые джинсы, белые кеды и огромных размеров очки без диоптрий. – Андрей, можно с вами сфотографироваться? А автограф? Я с Иркутска приехала, мы вас там все школой смотрим! – дружно защебетали Таня и Тоня, редактор шоу и ее помощница. Несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте, совместная работа сделала их практически близнецами. Со временем я перестал удивляться тому, что у них и фамилия одинаковая – Петровы. Таня приобрела ее в замужестве, старшая, Тоня, вернула себе девичью. – Судя по тому, что пять минут назад я встретил Хижняка, а также судя по шквалу аплодисментов, в которых вы меня искупали, у нас небольшие нестыковки, мелкие шероховатости, или, проще говоря, – полная жопа? – У нас две новости: хорошая и отличная, – вкрадчиво начинает Гуля, моя ассистентка, симпатичная татарка двадцати одного года, с вечернего журфака МГУ о чем свидетельствует надетая на ней футболка с надписью «Free Speech». – Начни с хорошей, любовь моя! – У нас слетели оба героя в «Городских новостях», – невозмутимо говорит Гуля. – Пилоты говорят, что до официального заключения правительственной комиссии давать комментарии не будут. – Что же у нас сегодня катит за отличную новость? – В раздражении я закуриваю. – Представитель компании, страховавшей авиашоу, тот, которого мы планировали на главного героя, прислал факс. – Гуля подает мне бумагу и смиренно опускает глаза. – «К сожалению… мы пришли к выводу… – Я пробегаю глазами документ. – В будущем…» Блядь! Нет, вы послушайте, – обвожу я взглядом присутствующих, – этот мудак с труднопроизносимой фамилией не считает наше шоу «достаточно серьезным» ввиду… так, где это? Вот. «Ввиду его молодежной ориентации». Так и написал, скотина! Ориентация бывает гомо и гетеросексуальной. А у шоу только аудитория, баран! – Еще «би», – встревает Вова. – Что «би»? – Бисексуальная ориентация, это когда… – Это когда как ты? В самом деле, кем он возомнил себя, этот клерк? Властителем дум? В комнате непривычно тихо. Вова погружен в ноутбук, Таня роется в сумке, а Тоня делает вид, будто за ней наблюдает. Гуля перекладывает с места на место мобильный. Из колонок нарастает: Drums keep pounding a rhythm to the brain. La de da de de, la de da de da. And the beat goes on, and beat goes on. – Я ошибаюсь, или это еще не все новости? Кто возьмет на себя смелость пристрелить мучающееся животное? – Я выпускаю дым под потолок и смотрю, как вентилятор неспешно кромсает его лопастями, превращая в пыль. – Представитель страховой компании, этот урод, придурок и мудак, простите, – Гуля запинается, – будет завтра у Хижняка. Главным героем. – Что?! – Я картинно наклоняюсь к ней, приложив ладонь к уху. – Можешь сказать это еще раз вот сюда? На восьмую камеру? – Андрей, это ерунда! – разом затараторили Тоня и Таня. – Мы сейчас быстренько… – …Найдем новых героев, – подключается Гуля. – …Или напишем сценарий с новым сюжетом, – дружелюбно кивает Вован. – Или… – То есть, кроме того что чуть более чем за сутки до эфира передача не готова, а наш главный герой нагло спизжен, у нас больше нет проблем? – Никаких! – хором отвечают Таня и Тоня. – Это обнадеживает. У меня только один вопрос: КАКОГО ГРЕБАНОГО ЧЕРТА ВЫ ЕЩЕ ТУТ СИДИТЕ?! – выкрикиваю я. – Мы тебя ждали, – отдувается за всех Гуля. – А я приду, верну героев, потом буду убивать Хижняка перед камерой, да? В рапиде, чтобы у вас «крупняки» получились? В этот момент дверь офиса открывается, и вихрастая голова, просунувшись в щель, изрекает: – Только что! Авария на мусоросжигающем заводе у МКАД! Взорвалась печь!!! – Жертвы? – с надеждой в голосе вопрошает Вова. – Уточняем, – отвечает голова. – Группа готова к выезду? – взвизгивает Таня. – Так! Быстро! – Я начинаю нарезать круги по комнате. – Гуля, собираешь оперативную информацию. Тоня, едешь на объект и пытаешься очаровать ментов, эмчээсовцев, кто там у нас еще? – Представители мэрии Москвы? – Постарайся сделать так, чтобы они к концу сюжета были в еще более полном говне, чем в начале! – Героев сколько подбирать? – уточняет Вова. – Не знаю, пока не решил. Да, Тоня, возьми с собой Анального карлика, он что-то у нас засиделся. – Сам ты карлик! – огрызается Вова. – Я не карлик, я мозг! – Я хлопаю в ладоши. – Работаем, работаем, работаем! Вы еще сидите?! В комнате все приходит в движение, грохочут ящики, хлопают крышки ноутбуков. Один за другим комнату покидают все, кроме Гули. – Я уже думаю про шоу, – обращаясь к ней, я плотно закрываю дверь офиса. – Шеф! – Гуля достает из ящика своего стола ксерокопию фотографии Хижняка, поверх которой наложена круговая мишень, и прикрепляет ее к доске для дартс. Над фотографией надпись: DIE, DESHOFFKA! Я достаю из-под клавиатуры единственный дротик, дохожу до двери, резко разворачиваюсь и кидаю: – Ха! – Девять очков, – изрекает Гуля, глядя на дротик, вонзившийся в переносицу Хижняка. – На прошлой неделе было хуже. – Но все равно есть над чем работать, да? – Еще попытка! – Скажи мне, что ему очень, очень больно! – Он истекает кровью, шеф! – Я тотально люблю тебя, Гульнара Ибрагимовна! – Спасибо, Андрей Сергеевич! – Хочешь выходной в пятницу? – Нет. Ты все равно не подпишешь, проще заболеть. – Ну скажи, что хочешь, дай мне ответить: «невозможно», потешить свой начальственный комплекс неполноценности. – Не хочу. Я с понедельника и так в отпуске. – Рррррр! – рычу я. – Моя маленькая неприступная татаро-монголочка! Как, кстати, твой бойфренд? – Перманентно! – чихает Гуля. – Смотри, чтобы к новому сезону никаких беременностей! – Я повесила замок. Можно пойти пообедать? – О! Как же я забыл-то. У меня тоже обед! С Семисветовой!! – Действительно, как же ты забыл?! – кривится Гуля. – И у меня не записано… – Кто бы сомневался! – хмыкаю я, открывая дверь. – Кстати, где? Надеюсь, в Останкино? – Понятия не имею! – Гуля капризно вытягивает губы. – Ты… – я пристально смотрю на нее, – ты убиваешь меня своей… – …бессердечностью. Обычно ты говоришь бессердечностью. – Вот именно! – Я щелкаю пальцами. – Держи меня в курсе событий… – Тебя, очевидно, сегодня не будет? – Придумай ответ сама! – говорю я, уходя. – Кстати, тебе сегодня звонили от Эрнста! – несется из-за двери. – ЧТО?! – Я врываюсь обратно. – И что сказали? – Сказали, перезвонят. – Так! Ты сидишь здесь и ждешь звонка! – У них сейчас тоже обед! – Не уверен, что такие люди вообще едят! – У меня начинает стучать в висках. – Они сказали, что перезвонят завтра, – уточняет Гуля. – Как думаешь, что за тема? – Придумай ответ сам! – Давай пойдем в «Твин Пигс»! – Давай не пойдем в «Твин Пигс»! – Слушай, здесь уже есть невозможно! И потом, столько народу вокруг, все пялятся… – Даша говорит это весьма раздраженным тоном, кивком здороваясь, по меньшей мере, с каждым вторым. – Интересно, что ты будешь делать в тот день, когда на тебя перестанут пялиться? – Я закуриваю и ныряю носом в меню. – В смысле? – Мой вопрос вышел за рамки ее понимания. – Почему перестанут? Семисветова проверяет, достаточно ли естественно ее платье в абстрактный сине-бело-голубой рисунок задралось, чтобы все увидели стройные ноги. Удовлетворившись платьем, она поудобнее устраивается на стуле, проводит рукой по волосам, и несколько браслетов на левом запястье мелодично звенят, потом бросает взгляд на свои большие, почти мужские часы и на секунду замирает. Вроде бы все в порядке, и она по-прежнему самая сексуальная, молодая и желанная звезда канала М4М, но вместе с тем… – Хм! – Даша достает из сумочки пудреницу, придирчиво смотрит на себя в зеркальце, морщит нос, слегка вытягивает губы дудочкой, наносит пару мазков блеском, складывает все обратно и, весьма довольная произведенными действиями, ставит локти на стол. Затем сцепляет пальцы, кладет на них подбородок и, устремляет свой взор на меня. – Вот и не правда, Андрюшечка! Я все так же на свете всех милее, всех румяней и белее! – А главное, умней, талантливей и сексуальней! – Я поднимаю указательный палец вверх. – Не в рифму! – Она показывает мне язык. – Конечно, не в рифму, во времена Пушкина не было кабельного телевидения. А то он бы непременно написал: «всех моложе и моднее!» – Если ты намекаешь на то, что мне скоро двадцать девять, то это меня совершенно не трогает! – Даша поворачивает руки ладонями ко мне, рассматривая свои ногти. – Я не чувствую своего возраста, а ты – яркий представитель мужчин-шовинистов! Стоит отметить, что выглядит Даша в самом деле охуительно. Рыжеволоса, стройна, с высокой грудью и тонкой талией. Ей кажется, что когда она слегка прищуривает свои пронзительные голубые глаза, это делает их похожими на две далеких звезды, наполненных мудростью космоса и отражающих непрерывный, глубокий мыслительный процесс. Тогда как мне они напоминают два влагалища, ежеминутно готовых трахнуть этот мир. Заебать до смерти, а потом медленно, по кусочку, отправить в соблазнительный рот (нижняя губа пухлее, чем верхняя, что мне кажется весьма сексуальным). Даже слегка полноватые бедра не портят Дашу, а скорее намекают на готовность к деторождению. Последние несколько месяцев Даша отчаянно пытается за мной ухаживать. Да-да, выглядит это совершенно по-мужски. Предложения подвезти меня до дома, приглашения посмотреть на свою кошку, еженедельные обеды вдвоем, постоянные сползания разговоров в сторону постели, пьяные танцы с объятиями на вечеринках, где мы как бы случайно встречаемся. Редкие ужины под предлогом обсуждения работы. «Ведь в наших программах так много общего», – говорит она, сравнивая еженедельный хит-парад и мое шоу. В наших программах общее только одно: желание трахаться, – когда-нибудь отвечу я. Наши отношения давно уже воспринимаются всеми на канале как роман, хотя Семисветова при каждом удобном случае – читай: коллективной пьянке – заявляет: «Миркин мне как подружка, я могу проводить с ним все свободное время. С ним так интересно!» Глупо было бы отрицать, что мне льстит зависть окружающих, еще глупее – утверждать, что я не хотел бы переспать с красивой девушкой, на которую мастурбируют тысячи зрителей и весь канал М4М. Но меня останавливают три фактора. Во-первых, служебный роман непременно станет достоянием широких масс общественности, особенно после его окончания. И соображение о том, что каждая вторая гримерша будет знать, как я скриплю во сне зубами, или мочусь в душе, или кричу во время оргазма, меня совершенно не греет. Согласитесь, нет ничего приятного в том, чтобы встречаться взглядом со стайкой редакторов в столовой, которые смотрят так, будто сотню раз с тобой переспали, всем своим видом показывая, мол, нам известно, что ты пердишь во сне. Во-вторых, ходят слухи, которым я, мать их, очень склонен доверять: Семисветова спала (продолжает спать/переспит) с Хижняком. А секс втроем со злейшим врагом не входит в число моих любимых фантазий. Я был бы готов делить ее, скажем с Расселом Брендом, но уж никак не с этой примитивной воинствующей бездарностью. В-третьих, Дашу не нужно завоевывать. За ней не нужно ухаживать, ее нет необходимости покорять. Она вся как на ладони – понятная и доступная. Мне кажется, я даже знаю, на каком боку она любит спать. Здесь нет страсти, а следовательно, никаких перспектив развития отношений. В этом случае даже одноразовое соитие не катит – оно будет превратно истолковано Семисветовой как моя готовность к роману. Но как всякий тщеславный ублюдок я позволяю себе не сопротивляться ее настойчивым ухаживаниям. В конце концов кто знает, как оно все повернется? Мы уже не в том возрасте, чтобы разбрасываться такими активами. Хотя иной раз я говорю себе, что, в принципе, было бы неплохо – однажды и, конечно, безо всяких обязательств. И черт с ними, этими гримершами и Хижняком… Короче, хоть по губам себя бей. – Что ты будешь есть, девушка без возраста? – улыбаюсь я. – Я бы съела тартар из лосося, какой-нибудь очень легкий салат… – она чертит в воздухе замысловатые фигуры, означающие, видимо, легкость салата, – скажем, с крабом, потом… – Ясно. Значит, как обычно: местную «Калифорнию» и говенное сашими из лосося, правильно? – Я откладываю меню. – Или еще что? – Фу, Андрюша, какой ты приземленный! – кривится она. – Здесь больше ничего нет, – резонно замечаю я. – За всем перечисленным тобой надо было ехать, например, в «Сейджи». – Ну, ты же никогда не приглашал меня в «Сейджи»! – Она томно закатывает глаза. – Остается только мечтать… «Я тебя вообще никогда никуда не приглашал, ты сама напрашивалась». – Душа моя, я смотрю на нас и думаю, что мы похожи на двух девушек девятнадцати лет, приезжих из Иркутска, которые стоят перед витриной бутика и целый час обсуждают, какие именно туфли из тех, что они не могут себе позволить, подошли бы к той сумке, которую они, впрочем… – Я, кстати, из Ростова. – Даша лезет в сумку за телефоном. – Это очень хороший город, я там был. – Я встаю и двигаю к стойке, чтобы сделать заказ. Вернувшись, нахожу Дашу сосредоточенно отстукивающей эсэмэску. Подняв на меня глаза, она тут же преображается и напускает прежний жеманный вид. Будто кто-то сказал: МОТОР! Я ловлю себя на мысли, что Семисветова не делает разницы между эфиром и реальностью, как играющий собаку актер, который продолжает лаять после спектакля. Кажется, ей всегда важно только одно: правильно ли выставлен свет? Вот сейчас рассядется массовка, Даша представит гостей – актеров второго плана (в ее жизни есть только такие), зачитает подводку, выдержит паузу и скажет: «Ну вот. Это я. Единственная и неповторимая. Давайте это обсудим, иначе для чего же мы здесь собрались? Номер для ваших эсэмэс…» – И снова здравствуйте! – вместо этого говорит Даша. – Спасибо, что оставались на линии, ваш звонок крайне важен для нас! – хмыкаю я. – Ты сегодня во сколько встречаешься с Лобовым? – В шесть, а что? – Он тебе сообщит приятную новость. – Меня наконец покупает VH1? Нет? Би-би-си? – Нет, кое-что гораздо более реальное, – продолжает тянуть резину Семисветова. – Понятно. Мое шоу закрывают, а меня переводят работать на канал «Спас»! – Я делаю глоток воды. — Когда-то это должно было случиться. Или просто закрывают? – Дурачок! – Она одним пальцем касается моего запястья. – Завтра ты едешь в Питер, брать интервью у Ника Кейва. У него там единственный концерт. – У Кейва? – Я наигранно зеваю. – Кому интересен этот полутруп? Отчего не едет Хижняк? Он у нас звезда интервью или кто? Ах, я же забыл! Мальчик не говорит на языках, да? – Андрюша, – гнусавит Дашка, – ты такой злобный мальчишка, будь снисходительным, не все же такие талантливые, как ты! – Господи, как же я устал выполнять на этом канале еще и функции переводчика! – Я поворачиваю голову и смахиваю несуществующие пылинки с футболки. Внутри становится теплее оттого, что я лишний раз уделал Хижняка. Но в качестве компенсации за кражу контента этого мало. – И еще кое-что. – Даша наклоняется ближе. – Я еду с тобой, снимать сюжет для хит-парада. В этот момент приносят роллы, чем сильно меня выручают. Я обмакиваю ролл в соевый соус как можно старательнее, решая, как реагировать. В связи с моим будущим, как я надеюсь, погружением в лоно истории поездка в Питер, тем более в обществе Дашки, меня совершенно не греет. – Ты рад? – Она отправляет в рот кусочек сашими. – Ве то флово, – отвечаю я с набитым ртом. – Не то слово, зайка, как я рад! Питер – мой родной город и все такое. Только не поездом! – Почему? Сейчас ходят очень комфортабельные поезда, даже купе с душем. По-моему, две ночи в поезде – это так романтично! А чем тебе не нравятся поезда? «Тем, что они взрываются, рождая фантомы памяти». – Я плохо в них сплю. – Плохо спишь… один? – Она игриво улыбается. – По-разному. – Я пытаюсь не подавиться роллом. – Однажды я даже заполнил купе тремя девицами, но все равно глаз не сомкнул, можешь себе представить?! – Хотелось бы посмотреть! – У меня, кажется, осталось видео. – Я развожу руками. – Понять бы, где, душа моя! – Мы могли бы в четверг с утра погулять по городу… Пойти в какой-нибудь… – В какой-нибудь Эрмитаж? – подсказываю я. – Могли бы, только мне с утра уже надо быть в Москве. Вечером шоу, а днем запись ролика, пропагандирующего наркотики. – Не ерничай! По-моему, очень хороший и нужный проект! – Даша укоризненно хмурится. – Как, кстати, первый день? – Могла бы приехать, ты же у нас координатор! – Я посмотрю сегодня в монтажной. Это правда, что вы снимаете в 645-й школе? – Истина, а что? – Хм… Удивительно! – Даша пригладила волосы. – У меня там, оказывается, работает знакомая… старая. – Ее не Наташа случайно зовут? Историчка? – Ой, как у нас загорелись глазки! – У Даши вдруг четко обозначились скулы. – Успел познакомиться? Ты не по ее части, Миркин, расслабься! Ее интересуют художники, неизвестные фотографы и сумасшедшие музыканты. Дорохова у нас девушка интеллектуальная. – «Это же наш профиль!» – Не твое поле, дорогой! – I’m all over, baby, – напоминаю я, разозленный тем, что эта ростовская Опра Уинфри позволяет себе судить об уровне моего интеллекта. – Вряд ли тебе это понравится, – раздраженно резюмирует она. – Смотря как себя… Кстати, а что у нас с билетами? – Я стремительно перевожу разговор, но, кажется, Семисветова в самом деле обиделась. – Спроси у своей ассистентки! – Даша достает сигарету. – Ты не оставляешь мне шанса понравиться, дорогуша. Может, мне приятнее узнать от тебя. Кофе? – Я даю ей прикурить. – Ты отвратительный похотливый нарцисс! – замечает она, глубоко затягиваясь. – В качестве закадрового текста прошу заметить, что у героя нашей программы уже месяц не было секса. – Я беру салфетку, начинаю промокать глаза и всхлипывать. – Идиот! – прыскает Даша. – Но очень обаятельный, – отмечаю я из-под салфетки. – Так что с билетами? – Мы летим завтра в обед, время вылета обратно можно поменять на утренние часы, если кто-то хочет попробовать себя в роли школьника. – Я уже сам преподаю, видишь, даже значок об ученой степени есть! – Я тычу пальцем себе в футболку, на которой нашит круглый логотип Frankie Morello. – Давно хотела тебя спросить. – Семисветова переводит взгляд с логотипа на мое запястье. – Ты эти триста восемьдесят кожаных браслетов с руки когда-нибудь снимаешь? Ты что, хиппи? – А почему ты носишь часы на правой руке? Ты что, Путин? – парирую я. – Не знаю! – Даша задумчиво поправляет на руке часы и выдает: – Кстати, что ты имел в виду, когда сказал: «в тот день, когда на тебя перестанут пялиться»? – В какой день? – Перестань придуриваться, как только мы сели, ты сказал… – Ах да! Я имел в виду тот день, когда ты перестанешь быть звездой. – Я даже думать об этом не хочу! – тихо, но достаточно внятно отвечает она. – А ты? Ты думал об этом дне? «Я думаю о том, что я убил бы того, кто пишет диалоги для нашего с тобой шоу». Повисает пауза, словно за нашими спинами начинают убирать свет и камеры. Гаснут «суфлеры». За столами тем временем меняется третья смена посетителей. «Video killed the radio star», – играет из колонок. – Не знаешь, что сказать, Андрюша? Ты думаешь об этом дне? – Я в этот день родился, – почему-то вырывается у меня. – Слушай, время пятнадцать минут шестого, мне еще к своим нужно забежать. Я прошу счет? – Последнее звучит скорее утвердительно. Я расплачиваюсь, мы выкуриваем еще по сигарете и намеренно затянуто, так, чтобы как можно больше зрителей смогли насладиться финалом, расцеловываемся. Я иду к лифтам, Даша идет ко дну. На втором этаже попадаю в чью-то массовку. Пытаюсь ввинтиться в людской поток таким образом, чтобы руки были плотно прижаты к туловищу, но все равно даю на бегу пару автографов. Почти вырвавшись на свободу, мчусь по коридору и сталкиваюсь с внезапно выскочившими из-за угла двумя девушками. – Андрей, здравствуйте! – Девушки преграждают мне проход. – Привет! Извините, девушки, тороплюсь! – Я пытаюсь обежать их, но на моем пути встает третья: ультракороткая юбка, русые волосы по пояс, высокий каблук. Точнее, все это я замечаю потом. Сначала на меня надвигается грудь приблизительно четвертого размера. – Ой! – вырывается у меня. – Здрасте! – Привет, Андрей! – говорит она с легким украинским акцентом. – Вы меня помните? Мне задавали вопросы на улице для вашего шоу! – Конечно, помню! – Как же можно забыть такую грудь. – Я у тебя еще телефон забыл попросить. – Так вопросы не вы мне тогда задавали! – удивляется она. – Правда? Ну… я хотел попросить телефон у того, кто задавал! – спохватываюсь я. – Пишите! – Она диктует цифры. – Меня зовут Олеся. – Я не забыл! – Я быстро забиваю номер в память айфона. – Дай-ка я тебя сфотографирую, чтобы в контакт-листе осталось, а то у меня еще три Олеси, гримерша и редакторы. Девушка с удовольствием позирует. – А можно еще на память с подругами? – Она облизывает верхнюю губу. – А пожалуй что и можно! – Я привычно обнимаю подруг за плечи. Дождавшись, пока подруги скроются из вида, прислоняюсь спиной к стене, перевожу дыхание, пялюсь в потолок. Приходит эсэмэс, опять от Маши: «ya ne mogu bez tebia»… Вот объясните мне, какого черта писать латиницей, в то время когда, кажется, даже у электробритв встроен русский текстовой пакет? Ладно бы человек думал на английском и писал тебе что-то вроде «can’t breath without u», – так нет, непременно эта штампованная пошлота: «ya ne mogu». Сможешь, зайка, еще как сможешь! «Прекратиэто» – наскоро, без пробелов посылаю в ответ и отключаю у телефона звук. На секунду вспомнилась Хелен, впрочем, не важно. Плетусь к кабинету Лобова, по дороге захожу в туалет, долго смотрюсь в зеркало. Лицо одновременно отражает неуместный оптимизм (горящие глаза) и дикую усталость (круги под ними), настраиваюсь на нейтральные мысли, как то: купить новый мопед, познакомиться ближе с училкой и сгонять с ней на пару дней, например… в Швецию! Почему в Швецию? Может, потому, что я никогда там не был? Может потому, что перспектива отношений с историчкой туманна, и я знаю об этой женщине почти столько же, сколько о Швеции, – то есть ничего. С другой стороны, новый мопед также ни к чему. У двери Лобовского кабинета одна за другой эти идеи быстренько скукоживаются и растворяются в моей голове. Как же я не люблю это место… – Он уехал, – вместо приветствия говорит Жанна, секретарь Лобова, тридцатилетняя русская красавица средней полосы и, возможно, победитель конкурса «Мисс Тула». Огромные голубые глаза, пухлый рот и навязчивый макияж, который, понятно, ни к чему не подходит. Девица глупая, забывчивая, но добрая. Отчего всеми и любима. – Давно? – облегченно выдыхаю я. – Если честно, после обеда не появлялся, – заговорщицки подмигивает Жанна. – Он же мне встречу назначил на шесть! – Я висну на ресепшн-деск и залипаю, пытаясь изобразить томный взгляд. – Он тебе бумаги просил передать. – Жанна вручает мне мятый конверт формата А4. – У тебя новые туфли! – Я открываю конверт и делаю вид, что смотрю на ее ноги. – Им сто лет в обед, ты такой невнимательный! – довольно прыскает Жанна. – Наверное, я слишком редко здесь бываю. – Достаю сложенный вдвое лист бумаги. – Ты со мной за все время даже кофе не выпила. – Ты меня не приглашал никогда. – Жанна кладет локти на стол и упирает подбородок в ладони, ни дать ни взять одна из трех девиц «под окном», ей бы еще кокошник вместо наушников айпода, – чистые сказки Пушкина. – Ты все больше по звездам телевидения специализируешься, где уж нам уж… Далее не вслушиваюсь. Вероятно, очередная пошлость. – Я?! Звезды, Жанночка, предпочитают мужчин более состоятельных! – Читаю бумагу, написанную прыгающим почерком Лобова, с надчеркнутыми «т». – А ты, прям, весь такой бедный несчастный, – продолжает ворковать Жанна. – Типа того… – «Андрей, в среду будет единственный концерт Кейва в Питере. Свяжись с Семисветовой и ребятами из новостной группы, вся информацию по концерту Кейва у них…» – Миркин, а у тебя девушка есть? – Сегодня нет, – говорю я не отрываясь. «…Дедлайн по пилотным сериям “Ниже некуда” в следующий понедельник. Соинвесторы хотят увидеть презентацию проекта во вторник. До того времени проект необходимо показать мне. Как долго вы еще будете снимать?» – И как долго ты собираешься в этой жизни быть один? – Да у нас практически обе серии готовы! – Что?! – В смысле? – Я поднимаю глаза на Жанну, врубаясь, что не попал в текст этого эпизода. – Ой, прости, увяз в письме! Что ты спросила? – Забудь! – Жанна недовольно надула губки. – Слушай, ну не берет меня никто замуж, так в девках и останусь! – Я картинно развожу руками и чмокаю Жанну в губы. – Дурак какой! – Она краснеет, пытается шлепнуть меня, но я уворачиваюсь, подношу к губам два пальца, посылаю ей поцелуй и скрываюсь за дверью. – Миркин, ты конверт забыл! – несется из-за двери. – Выбрось его! – отвечаю я на бегу. – Не хочу, чтобы наши отношения сломала канцелярщина! Beautiful ones High on diesel and gasoline Physco for drum machine Shaking their bits to the hits Drag acts, drag acts, suicides In you dad’s suits you hide Staining his name again… Here they come The beautiful ones The beautiful ones La-La-La-La     Suede. Beautiful Ones – Мне сегодня звонили от Эрнста, – выдержав долгую паузу, заявляю я, но, кажется, мои друзья совсем отупели. Даже такая новость их не трогает. – Нет, реально, я неделю жил шведской семьей! С ее мамой, сестрой, дочерью, мужем и кошкой. Все это время я тусовался в окружении их проблем… – Говоря это, Антон нервно теребит кислотно-желтую футболку с принтом в виде улыбающегося зуба, судорожно глотает грейпфрутовый сок и все пытается обернуться, будто за ним следят. Я думаю, каково это – жить шведской семьей, и еще о том, почему они не реагируют на Эрнста, смотрю на носок его белых кед Converse, но картинка в голове не идет дальше порнографии «12 шведок в Африке», и я ее отпускаю, сосредоточившись на его рассказе. – Охуительный отпуск, – констатирует Антон, ставя стакан на стол. На его безымянном пальце матово блестит кольцо белого металла с надписью «Poisoned», и я даже не успеваю подумать, где, а главное, зачем он его купил. – Какая у нее грудь? – спрашивает Ваня, не отрываясь от наушника мобильного телефона. – Да, точно, в четверг у них не получится. Хорошо, пусть сделают договор на ИП. – …Все эти чуваки, чувихи и животные жили в ее телефоне и, по ходу, не спали, трезвонил он постоянно… – продолжает Антон. – Так будет всем проще. И заказчику в том числе. – Ваня на секунду прикрывает динамик «хэндс-фри». – Тоха, так какая у нее грудь? – Мне сегодня в обед звонили от Эрнста, – снова пытаюсь встрять я. – Ого! – непонятно на что реагирует Ваня. – …А кладя трубку, она пересказывала мне свои разговоры в деталях, будто я об этом спрашивал… – Антон, какого размера у нее грудь?! – довольно громко говорю я, не понимая, кто меня больше раздражает: игнорирующий вопрос Антон, его замужняя любовница или Ваня, погруженный в свои бизнес-терки. – …Я даже не могу вспомнить, уходили ли эти персонажи, когда мы трахались. Охуительный отпуск! – меланхолично продолжает Панин, глядя прямо перед собой, словно обращаясь к пепельнице на соседнем столе. – Панин, какого размера грудь у этой сучки?! – Ваня выдергивает наушник, не разъединяясь с абонентом. – Блядь, ты можешь меня не сбивать?! – бахает кулаком по столу Антон. – Блядь, это важно!!! – Ваня поднимает указательный палец правой руки к потолку, чем вводит Антона в ступор. Антон нервно поправляет кольцо, Ваня осматривает свой серый костюм, стряхивает крошки хлеба с лацканов, расстегивает еще одну пуговицу на белой, и без того выглядящей весьма вольно рубахе. Затем резко скручивает кисть руки, выправляя манжет, дотрагивается до запонки и застывает. На запонке розовощекую девушку в стиле pin-up сменяет поросенок с мячом в узорах Paul Smith. Потом она появляется снова… Я верчу головой по сторонам, подолгу задерживая взгляд на окружающих предметах и людях. Знаете, начав работать на телевидении, я заметил за собой странность: я стал уделять гораздо больше внимания деталям. Мелочам, шероховатостям, несоответствиям в людях. В их движениях, позах, жестах, выражениях лиц. Впервые это проявилось прошлой зимой, когда я стал свидетелем падения парня с большой спортивной сумкой. Он перебегал дорогу, запрыгнул на тротуар, поскользнулся и грохнулся на снег. Потом неспешно встал, поймал ремень отлетевшей сумки, проволок ее по земле, отряхнулся и пошел дальше. Крупный план – след на снегу от ремня сумки. Еще один – медленные движения рук, отряхивающих снег. Шаг вперед, перспектива, уход из кадра, дальний план – парень, прихрамывая, идет вперед. Последний крупный план – его левая кроссовка. Несоответствие – кипельно-белая кроссовка на графитном московском снегу… Иногда кажется, что мои глаза существуют отдельно от тела. Будто они все время снимают окружающий мир на видео, лишь изредка связываясь с мозгом. И то только для того, чтобы передать ему особенно удавшиеся эпизоды для чернового монтажа. Вот и сейчас я наблюдаю полное несоответствие людей пространству. В интерьере типично лондонского ресторана сидят люди, кажущиеся массовкой, которая пришла из разных сериалов пообедать. Брет Андерссон поет Beautiful Ones, а девушки здесь почти все блондинки. Почти все делают длинные паузы между бессмысленными словами и почти все одновременно поправляют серьги, кольца, браслеты, своих собачек или мобильные. И все они выглядят чересчур. Чересчур много золота, чересчур визгливые собаки, чересчур высветленные волосы, чересчур длинный маникюр. Даже их сумки – ну слишком Birkin. Кажется, только что зашедшей сюда паре настоящих проституток слегка неудобно от этой блондинистой вульгарности. Проститутки переводят взгляд с чужих платьев на свои и находят последние вполне пристойными. Девушка опускает под стол свою изящную ручку, слегка поправляет ремешок на туфле, отчаянно скребет щиколотку. Крупный план: на щиколотке розовые царапины от ногтей. Вперемежку с девушками сидят расхристанные чиновники без галстуков, стремящиеся выглядеть бизнесменами, и затянутые в строгую ткань итальянских портных бизнесмены, делающие вид, будто они чиновники. Впрочем, в последнее время так оно и есть. Если бизнесмены имеют дело в основном с бумагами, то чиновники – исключительно с кешем. Это лишь подчеркивают депутатско-партийные значки, не скромно оттеняют гардероб владельцев, а нагло блещут, убирая на раз скромное обаяние запонок и женских украшений Damiani, которым и оттенять-то своих хозяев теперь неудобно. Могут попросить снять… Мужчина в сером костюме ставит бокал с красным вином на стол, сжимает пальцы рук в замок и поднимает большой палец правой руки вверх. Крупный план: две синие буквы «…ТЯ» на его запястье, выступающем из-под манжета голубой рубашки. Вторая категория гостей – так называемая молодежь. Загорелые перекачанные парни в обтягивающих футболках и свитерках, похожие на стероидных бройлеров с фарфоровыми зубами. Эти вечно полулежат на диванных подушках везде, даже там, где подушек нет в помине, и посасывают кальянные мундштуки, которые, кажется, тоже везде таскают с собой. Для прикола. И все называют их «спортивными», хотя мне они кажутся гомиками. Их мудаковатость проявляется во всем – в том, как томно они сосут мундштуки, в том, как пытаются заставить свои лица на секунду застыть, демонстрируя внезапную потерю мысли, которой не было. Парень в белой футболке путает стакан воды с мундштуком, пытается «томно пососать» стакан, обливается. Крупный план: растущее пятно на белой футболке. Еще один: испуганные и вместе с тем пустые глаза. За большим столом сидят кавказцы. Все как один вольные борцы, или боксеры, или просто борцы, или просто вольные. Сломанные уши, скошенные лбы, короткая стрижка, угрюмый взгляд, лица… да лучше их и не запоминать. Одеты во что-то «понятийно» черное, не оставляющее шансов. Сидят здесь в любое время суток и «перетирают». Кажется, они совсем не разговаривают. Их челюсти все время монотонно двигаются, пережевывая то ли пищу, то ли оппонентов. Крупных планов нет. Стараюсь работать дальними, скрытой камерой. И посреди всего этиго одетые тенями официанты без свойств и два бармена в черных футболках, зигзагообразных тату и серьгах. У обоих конские хвосты и ожерелья из акульих зубов. Делают вид, будто они серферы с Гавайских островов, подрабатывающие барменами, а на самом деле – студенты из Гольянова, по выходным подрабатывающие гопниками. Про одного из них «Большой город» написал что-то вроде «в его руках и стакан воды станет потрясающим мохито». Не со зла, просто эта журналистка обычно пишет про мебельные магазины, а в том выпуске она замещала колумнистку раздела «модные-места-и-те-кто-живет-в-них-нон-стоп», отпросившуюся в связи с болезнью третьего ребенка. Крупный план смазан – большой и указательный пальцы бармена, обхватившие стакан. Глубокая траурная кайма под ногтями… Всем девушкам здесь «слегка за тридцать», а всем мужчинам «около сорока пяти», даже молодежи и барменам. И все посматривают на часы, будто и впрямь собираются свалить, но звучащая музыка так заезжена, словно этот компакт-диск уже пять лет играет на реверсе, чтобы не дать никому уйти. И глаза собравшихся выдают стремление достичь какую-то цель. Непременно здесь и непременно сегодня. И хотя у каждого она наверняка своя, у всех одинаково напряженный, сосредоточенный взгляд, выражающий легкое превосходство или тяжелый напряг. И все это выглядит нелепо, и непонятно, что здесь делаем мы. Нам-то реально слегка за тридцать. Мы не бляди и не бизнесмены, не чиновники и не борцы, а для того чтобы быть официантами и барменами, в наших айподах играет слишком правильная музыка. Сказать по правде, у нас и цели никакой нет, равно как и желания напрягаться. Мы, как обычно, довольны жизнью, снисходительны, и нам удивительно нехорошо здесь. Ведь мы – такие молодые и успешные, ну просто Beautiful Ones… – …Грудь. – Антон чешет затылок. – Трешка… нет, чуть больше. – Своя? – Кажется… да. А что?! Какая, к черту, разница? – Я думаю, ради хорошей трешки можно стерпеть и такое. – Ваня снимает пиджак и кладет его рядом с собой. – А я думаю, что можно и не стерпеть! – Антон надевает солнцезащитные Ray Ban Wayfarer желтого цвета. – Почему ты не спрашиваешь, хорошо ли она трахается? – Видя такую грудь, остальное можно додумать. – Ты всегда был примитивным трактористом-осеменителем. За сексом не всегда разглядишь человека. – Антон снимает очки. – И что тут додумывать? А как выставлять оценки? Исходя из чего? – А я думаю, мужчина, неспособный отличить силиконовую грудь от настоящей, вряд ли имеет право выставлять оценки! – бросаю я, следя за тем, как материализовавшийся из табачного дыма официант расставляет на столе тарелки с салатами. – Ты вообще молчи, потерявшийся в толпе телок бесчувственный нарцисс! – Мои чувства остались белой полосой в небе Скипхола, из-за тебя, между прочим! – Я тыкаю в сторону Панина вилкой. – Из-за меня, между прочим, ты стал звездой. – Антон делает вид, будто щелкает меня камерой. – И потерял любовь! Кстати, где это я слышал про нарцисса? Можешь отмотать «суфлер» к началу? – Мы уже отсняли этот эпизод. – Дашь мне видео, я досмотрю дома! – Так что было с ней в постели? – Ваня отправляет в рот большой кусок курицы. – Замужние женщины обычно совершают подвиги, будто бросаются с гранатой под танк. – Эта первые дни стояла неприступно, будто отступать некуда, за ней Москва! – Антон тщательно пережевывает салат, запивает водой. – Постой, а у тебя были замужние? – Да. У меня жена, если ты помнишь. – Ванино лицо в этот момент выражает добродетель. – Ха-ха-ха! И что? С тобой-то она себе такого не позволит. Или приятели рассказали? – Да… – пытается возмутиться Ваня, но сформулировать не успевает. – Семисветова… – вырывается у меня. – Причем тут Семисветова?! – кривится Ваня. – Она назвала меня нарциссом сегодня. – Ты ее трахнул наконец?! – спрашивают они хором. – Нет, а что? – Мудак! – Молодец! – Вы определитесь, кто я! Кстати, как вы думаете, она спала с Хижняком? Это важно! – Скорее нет, но будет. Это важнее, так что ты, если что, постарайся! – чарующе улыбается Антон. – Do it for your country! – У меня новое безумное увлечение. – Я делаю им знак наклониться. – Я познакомился с нереальной девушкой. – Кто же наша новая любовь? – подмигивает Антон. – Карие глаза, шатенка, очень красивые ноги! – Я закатываю глаза. – Ну? – щелкает пальцами Ваня. – Короче, Дрончик! – Антон причмокивает губами. – Ее зовут Наташа, – литавры, торжественная музыка, – учительница истории из школы, в которой мы социалку снимаем, – выпаливаю я. – Ого! Мы наверстываем прогуленное в школе или уже в университете? – Чего? – морщусь я. – Секс был или нет, переводя на общепринятый. – Антон кривится. – Ты не перестаешь удивлять, чувак. Даже в наше сложное и злое время. – Кстати о сексе. – Ваня широко улыбается. – В понедельник нас выебет Лобов. Антон, мы доснимем в пятницу? – С пятницей как-то сложно все, – пытаюсь отмазаться я. – Пятницы никогда по-настоящему не соглашались со мной, – расстроенно разводит руками Антон. – Лобов никогда по-настоящему не вынимал из шкафа свою анальную дрель, – замечает Ваня. – Проедем мимо бонусов? – настораживаюсь я. – Нас оштрафуют? – презрительно плюет Антон и закуривает. – Господи, неужели ты увидел там, внизу, мою синюю бейсболку с надписью «Yankees»? – Я молитвенно складываю руки. – Нас наконец уволят?! – Не надейся! Скорее закроют проект и оставят на канале. – У Вани звонит телефон, он вставляет наушник. – Пренебрежительные взгляды коллег, клеймо лузеров. Хижняк, говорят, что-то шептал Лобову про свою тягу к продюсерству. Это я не тебе, так что там с договором? – Это по-настоящему хуевые новости! – бросаюсь я на Антона. – Если ты, падла манерная, не придумаешь что-то с пятницей, – тебе пиздец! – Что вы кипишитесь? У нас почти все готово! – Антон лезет в маленькую сумку цвета милитари и достает оттуда замусоленный молескин. – Все сцены. Нет только деталей… – Главную героиню ты называешь деталью? – не унимаюсь я. – Ну что я могу поделать, если ни одна мне не нравится? – Антон комкает салфетку. – Они фанерные какие-то… – Мы тебя знакомили… – отрывается от телефона Ваня. – Мы к тебе приводили… – вторю я. – Мы… – СТОП! ЗАТКНИТЕСЬ!!! – Антон вытягивает руку по направлению к входу. – ОНА! Там… идет по проходу… – Где?! – Я оборачиваюсь в ту сторону и вижу женщину лет семидесяти, скорее всего иностранку. – Зачем я повелся на твои базары про мечты о русском «калифорникейшн»?! – Ваня закрывает лицо руками. – Ладно, я пошутил! – Антон возвращается к салату. – У меня финальный кастинг в четверг. Клянусь! – Чем? – Всем! – У тебя ничего нет, кроме вертушек Pioneer, – напоминает Ваня. – Я их себе заберу. – Правда, три варианта. – Антон показывает нам четыре пальца, потом спохватывается и один загибает. – У нас 120 часов до сдачи материала, – говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь. – Это бездна времени! – уточняет Антон. Повисает пауза, во время которой я успеваю задать себе вопрос, какого черта я ввязался продюсировать этот сериал, который, скорее всего, так никто и не увидит. Тщеславие? Желание помочь Антону? Жажда денег? В самом деле, снимать две пилотные серии три месяца как-то неловко. Как-то неправильно. Рассказ о том, что в пятницу мы доснимем остаток материала, вызывает у меня не больше доверия, чем миф о Трое. Но не сваливать же теперь, в конце концов мы друзья, так? А главная героиня… Что-то подсказывало мне, что главной героиней так и останется софа в съемочном павильоне, видевшая уже некоторое количество удачных и не очень кастингов… – Я объявляю загул! Бессмысленный и беспощадный! – Закончив, Антон отваливается на подушки, прикусывает сигарету и смотрит на нас в ожидании реакции. – Перелет по маршруту «Москва – Нью-Йорк – Лос-Анджелес» на частном, смею надеяться, самолете? С остановками в неприлично дорогих отелях, горами кокаина и шестнадцатилетними моделями? – Я ныряю в меню. – Или недельный запой в однокомнатной квартире где-то в районе Новокосино? Обшарпанные стены, скрипучий диван на кирпичах, молдавские проститутки, кто-то незнакомый варит на кухне винт. Какая программа на этот раз? – Нет, я думаю, наш герой сначала высушит нам мозг, потом поедет домой, накурится и сутки будет смотреть кино, перемежая Висконти с извращенным порно. – Ваня убирает телефон в карман пиджака. – А утром он поедет к своей бабушке, обсудить увиденное. Он же человек интеллигентный. – И как тебе, Антоша, главные героини? – Я надеваю на голову салфетку, изображая платок, и начинаю шамкать: – Трейси Лордс мне кажется убедительней Джульетты Мазины… – …Когда глотает, – равнодушно отвечает Антон. – Дураки дураками. В вашем возрасте могли бы быть более сопереживающими, более тонкими, что ли, по отношению к друзьям… – Антон, у тебя такое лицо, – Ваня щелкает пальцами, пытаясь подобрать определение, – будто вчера сексопатолог сказал, что побороть твою преждевременную эякуляцию невозможно… Антон согласно кивает, берет стакан с водой, неспешно потягивает через трубочку, потом внезапно выдергивает ее из стакана и плюет в Ваню приличным количеством воды. Ваня пытается закрыться рукой, но это не спасает. Струя воды попадает ему точно в лоб и оседает кляксами на белой рубашке. В ответ в Антона летит полупустая пачка сигарет, тканевые салфетки и зажигалка. Антон закрывается диванными подушками, подставляя под пули ноги, что еще больше выводит из себя Ваню, который, улучшив момент, засовывает себе в рот бумажную салфетку, быстро-быстро пережевывает ее, достает, комкает в снежок и швыряет точно в щель между подушками. В то место, откуда торчит нос Антона. В последний момент Антон каким-то невероятным движением ухитряется подставить локоть, и жеванный салфеточный ком ударяется в него, отскакивает, и, выписав замысловатую траекторию, засаживается в лицо официанту. Дальше все происходит словно в замедленной съемке. Внезапный удар заставляет официанта сделать шаг назад, его левая нога скользит по паркету, поднос, на котором стоят друг на друге несколько тарелок с остатками пищи, накреняется, официант теряет точку опоры и буквально обрушивается на двух женщин средних лет. Я смотрю, как тарелки и приборы движутся в рапиде, покрывая женщин недоеденным супом, рыбьими костями и каплями вина. Как официант оседает на пол, успевая сделать скорбное извиняющееся лицо и протянуть руку в сторону виновников этого беспредела. И он уже открывает рот, чтобы озвучить причину трагедии, но тут на пол летят бокалы и тарелки и разлетаются на куски. Антон смотрит на все это, укрывшись подушкой. Ваня, открыв рот, застыл в позе метателя камня, а женщины, воздев руки, синхронно визжат. У меня возникают сразу несколько идей, как то: вскочить и вытирать этих телок салфетками; протянуть руку, чтобы помочь подняться официанту; слегка ударить Ваню, как бы обнаруживая свои джентльменские намерения. Но женщины так некрасивы и столь вульгарно одеты, официант так жалко выглядит, да и зачинщики, мои друзья, вряд ли во всем виноваты, ведь это была честная дуэль. Так что идеи разом умирают, и мне остается лишь всплеснуть руками и довольно громко заявить: – Это было потрясающе! Сидящие вокруг нас зачарованно досматривают финал этой сцены, женщины уже не визжят, а громко матерятся, а из колонок опять начинает играть Suede «Beautiful Ones», и в этот момент я жалею только о том, что под рукой нет камеры, уж больно красивый получается сюжет. В моей голове уже происходит монтаж и наложение звука, и я уже мысленно пишу закадровый текст, не замечая, как сбоку возникает метрдотель с лицом английского бульдога и начинает что-то выговаривать моим придуркам, а те не сговариваясь указывают пальцем в мою сторону и говорят: – Это не мы, это он! Крупный план. Андрей Миркин сидит, открыв рот и разведя руки в стороны. Его лицо выражает глупое восхищение и вместе с тем отчаянное непонимание, почему его так мерзко подставили… Со всех сторон слышится порицающее шушуканье сидящих за столами, женщины озвучивают стоимость своих туалетов с пояснениями, где они были приобретены, метрдотель говорит что-то о посуде, испорченном диване и «оплатить по справедливости», но я настолько ошарашен поведением моих друзей, что на минуту теряю самообладание, пропускаю все это мимо ушей и довольно тихо (впоследствии окажется, что на весь зал) произношу: – Нихуя себе! – И вскидываю глаза на официанта. – Ты слепой? Да я вообще в этом не участвовал! Чувак, ты хоть следишь за тем, что у тебя в зале происходит? Я буду… я напишу в книгу жалоб! – непонятно почему, но именно эту мантру опущенного обывателя услужливо подбросило сознание. В социально-культурном плане, видимо, это означало, что герой «Шинели» живет в каждом из нас. Во время этих обоюдных препирательств к нам подошел директор ресторана, увел с собой женщин, обезображенных возрастом и объедками, за ними следом исчез Антон, а метрдотель, с благословения начальства, предложил нам немедленно удалиться. Мы понуро шли к выходу, стараясь не встречаться глазами с окружающими. За моей спиной сказали что-то про телевидение и про «совсем уже обурели», но во мне все так клокотало от обиды, что я предпочел не реагировать, дабы не оставлять после себя кучи трупов среди зарослей рукколы, плошек с соевым соусом и раскатанных по полу калифорнийских роллов. – Как мило ужинать с друзьями! – констатировал я, когда мы вышли на улицу. – Ну ладно, чего ты! – Ваня отвел глаза и двинул по направлению к кустам. – В жизни с вами больше никуда не пойду! – Я закурил и стал считать про себя, чтобы успокоиться. Ветер легонько прошелестел листвой, на противоположной стороне улицы припозднившийся торчок в капюшоне, почти закрывавшем лицо, метнулся из-под колес зазевавшегося бомбилы. На город оседала ночь, смешанная с туманом и выбросами выхлопных газов. – Я все разрулил, – громко сказал Антон, спускаясь по ступеням. – Оставил некоторое количество иностранной валюты, так что все в порядке! Больше нас сюда не пустят! – Ура! – отозвался Ваня из кустов. – Ну что, чуваки, – я хлопнул в ладоши, – теперь, когда этот мелкий инцидент исчерпан, думаю, пришло время объясниться со мной, так? Сказать что-то теплое, что-то такое, что заставит меня поверить: в ваших действиях не было злого умысла, вы лишь… выразили социальный протест обществу упырей и метрдотелей. – Дрончик, извини, неловко вышло! – Антон попытался обнять меня. – В конце концов, что было бы, окажись ты на месте Вани? – Действительно! – Ваня оправил на себе пиджак. – Это же не я начал водой плеваться, как школьник. – А нечего было на мою бабушку наезжать! – парировал Антон. – Так это я, что ли… Кстати! – Ваня указал на меня пальцем. – Точно, вот кто все начал! – Антон согласно кивнул. – Так что без вины виноватых не бывает! – заключили обе сволочи. – Вы совсем сдурели?! Вы же начали ваши разборки из-за чьих-то половых проблем! – Кстати о проблемах. – Антон смотрит на часы. – Поехали на свинг-пати? Я был на прошлой неделе – это угар, чуваки! – Я к жене, – извиняется Ваня. – Так, с этим все ясно, как обычно дезертировал, а ты? – Я? После всего, что между нами было? У меня сегодня хохлушка или хохлушки на примете. – Я похлопываю себя по карману джинсов, проверяя, на месте ли телефон. – То есть ты возьмешь и вот так запросто меня бросишь? – Антон укоризненно смотрит на меня. – Бросишь человека, которого нигде, кроме свингер-клуба, не ждут? – Поехали лучше ко мне, дывысь, яка гарна дивчина! – Я достаю айфон и показываю ему фотографию. – Отличная! А теперь представь, что там таких не две, и даже не четыре, а? – Ладно, чуваки, я откланиваюсь. – Ваня пытается сделать книксен. – Кстати, Дрон, что ты там про Эрнста говорил? – Забей! – сплевываю я. – Ну? – вопросительно причмокивает губами Антон. – Ты же знаешь, я всегда был против групповух, общественного разврата и аморального поведения, – отвечаю я с кислой миной. – Я человек публичный… Свернув с Маросейки, мы долго петляли по змеевидным переулкам, которыми изрезано все пространство между «Китай-городом» и «Чистыми прудами». Антон изредка притормаживал, высовывал голову в окно, сверяясь с какими-то одному ему ведомыми опознавательными знаками, чертыхался, сдавал назад, разворачивался и снова рулил. – Ты дорогу точно запомнил? – интересуюсь я, открывая окно. – Может, он не на Чистых, а на Патриарших? – Я же здесь недавно! Мне что Чистые, что Патриаршие… – морщится Антон. – Сам с Тамбова, к братику вот приехал… – Ты в другой раз, когда от братика выходишь, отмечай обратную дорогу, как Мальчик-с-Пальчик, – продолжаю я. – Он пшено разбрасывал, а ты кидай презервативы, чтобы птицы не склевали. – Я в другой раз буду на столбах твои умные мысли записывать, чтобы не заблудиться. – О, тут ты сильно рискуешь: растащат! На цитаты. – Я смотрю на часы. – Тем временем, Антон, мы петляем уже полчаса, где же свингеры? У меня пропадает эрекция… – Ты бы не пиздил под руку, а? – раздражается Панин. – Сам топографический кретин, а туда же! – От моего кретинизма страдаю только я сам, а от твоего вынуждены страдать дру… – Договорить я не успеваю, потому что Антон резко тормозит и мне приходиться упереться рукой в панель, чтобы не вышибить лбом стекло. – Аккуратней нельзя?! – В следующий раз поедешь на метро, как студент. Приехали! – Господи, за что ты послал мне таких друзей?! – бормочу я, вылезая из машины. – Кстати, презервативы у тебя есть? – Инвентарь выдадут на месте. – Антон изображает, как достает нож, наносит мне три удара в горло и обтирает лезвие о рукав. Я картинно хватаюсь руками за горло и сползаю по стене. – Хватит идиотничать, тут наверняка камеры по периметру. Еще подумают, что мы извращенцы. – А разве нет? – на всякий случай уточняю я. Тем временем мы подходим к неприметной двери, ведущей в полуподвальное помещение. Желание дурачиться нарастает. – Антон, ты не знаешь, – я останавливаюсь как вкопанный, – там маски выдают? – Какие маски, дегенерат? Омоновские? – Венецианские! – Я обвожу в воздухе контур маски. – Бархатные такие, знаешь? С прорезями для глаз. Боюсь, не сумею сохранить инкогнито. Попаду под объективы папарацци в туалете и прочее! – Слушай, отвали! Тоже мне, Джордж-сука-Майкл нашелся! – Антоха, ну погоди! – Я обегаю его, преграждаю путь и перехожу на шепот. – Возьми меня за руку! Мне страшно! Я никогда не был в подобных местах… – Миркин, я тебе сейчас в нос заеду, заебал, честное слово! – Ну ладно, ладно, – сдаюсь я, – все-таки тебе следует почаще бывать в Европе. Ты стал жутким букой. Для тебя что секс, что траншеи копать – один сплошной негатив. Твое чувство юмора стремительно близится к нулю, зайка. – У тебя все? – Антон останавливается перед входом и пишет эсэмэску. – С вводной частью да. Теперь о практике: скажи, если мне понравится девушка, а ее уже трахает кто-то другой, что нужно сказать? – Например, что тебе звонили от Эрнста! Или предложить ей работу в Останкино, – с отсутствующим видом отвечает этот гад. – Я тебя серьезно спрашиваю! – По ходу разберешься. – Антон нажимает на кнопку звонка, дверь щелкает, и мы заходим. Спустившись по лестнице, мы попадаем в квадратное помещение с барной стойкой, диванами и тремя милыми девушками-барменами. Двое сонных охранников лениво подпирают стену напротив входа. – Добрый вечер! Здравствуйте! – приветливо щебечут девушки. – Выпьете? – Мы на вечеринку любителей анимационного кино, – видимо, называет пароль Антон. – Два виски с колой, пожалуйста. – Пожалуйста. – Девушка одаривает нас одной из тех радушных улыбок, какими славится средняя полоса России. – На блядюшник похоже. – Я рассматриваю висящие на стене плазменные панели, по которым крутят последние достижения отечественной поп-музыки. Озвучивает это безобразие почему-то Lady GaGa. – Слушай, Антон, вот скажи мне, почему во всех подобных местах по телевизору крутят русскую попсу, а из колонок играет попса западная? Почему не наоборот? – Если картинку мы кое-как умеем делать, то музыку – нет. Средней руки совковая еврокартинка под аккомпанемент Бритни Спирс диссонанса не вызывает. А представь, что будет, если запустить клипы Кайли Миноуг в сопровождении потрясающего вокала Жанны Фриске! – Живые позавидуют мертвым? – предполагаю я. – Чего-то меня слегка мандраж бьет. А ты в порядке? – Меньше нужно балаболить. – Антон ставит стакан на стойку и кидает рядом некоторое количество купюр. – Пошли! – Вы знаете, куда идти? – осведомляется девушка. Из помещения два выхода – в левый и правый коридоры. Чуть помедлив, Антон улыбается и отвечает: – Мы в курсе, – и уверенно чешет в левый. «I’ll lick your ice-cream, and you can lick my lollipop», – бухает из колонок. – Приятно, когда за тебя платят! Знаешь, я чувствую себя настоящей селебрити в такие моменты! – хихикаю я. – Или девушкой селебрити. Мы идем по коридору до конца и упираемся в широкие двери темного стекла. – Ты уверен, что нам сюда? – Исчезни! – говорит Антон и дергает дверь. – Да меня и не было никогда, зайка! – пожимаю я плечами. В просторной комнате полукругом расположены три вместительных дивана. Перед диванами низкие стеклянные столы. На диванах развалились шестеро мужчин от тридцати до сорока с плюсом. Играет тошнотворная подборка лирических баллад из репертуара отелей с почасовой оплатой. Мы проходим, здороваемся с присутствующими, кто-то предлагает мне стакан с водкой, который я беру на автомате, но замечаю бутылку виски на столе и ставлю стакан обратно, ловя на себе пару неодобрительных взглядов. Мужчины вяло переговариваются, изредка посматривая на часы. Судя по тому, как они на нас смотрят, – мы единственные «новенькие» в этой компании. – Когда телки-то будут? – интересуюсь я у Антона. – Раздеваются. – Антон неуверенно пожимает плечами. – А почему столы стеклянные? Здесь наркотики дают? – не унимаюсь я. – Здесь просто дают, – отвечает Антон, отворачиваясь, чтобы ответить на вопрос соседа. Я осматриваюсь по сторонам. – Первый раз? – обращается ко мне армянин с породистым лицом. – Гарик. – Угу, – киваю я, чокаясь с ним. – Андрей. – Тут хорошо, – мелодично говорит он. – Все проверенные, нормальные люди. Без проблем. Это Саша. – Кивком головы он показывает на чувака, моего ровесника, одетого в узкие джинсы и белую рубашку. – Привет! – машет мне Саша. – Привет-привет, – улыбаюсь я. – Слушай, Гарик, а презервативы тут где? – В комнатах, где раздеваются. И презервативы и смазка, не волнуйся. – О’кей. – Я поворачиваю голову и вижу, как Антон запрокидывает голову, смеясь шутке соседа. – Ну что, пойдем? – Сидящий напротив меня грузный бородатый мужик в черной футболке и джинсах, легонько стучит по часам. Из-под рукава футболки виден кельтский орнамент. – Пошли-пошли! Засиделись! – обнимает бородатого за шею качок в обтягивающем свитере. – Ты телегу-то починил? «Байкеры, наверное», – отмечаю я. – Давно пора! – откликается мой сосед. Собравшиеся поочередно ныряют в комнату, выходя оттуда голыми. Последними идем мы с Антоном и армянин с Сашей. В комнате только кровать и душевая кабинка. На полке над кроватью лубриканты, презервативы, фаллоимитаторы и еще какая-то ерунда для сексуальных игрищ. Армянин быстро сбрасывает пиджак и рубашку, обнажая густую поросль на теле. Мы с Антоном переглядываемся и неспешно раздеваемся. – Где девки? – Это скорее сигнал тревоги, чем вопрос. – Сейчас придут… я думаю, – совсем неуверенно шепчет Антон. – Слушай, ничего, если я сразу с твоим парнем? Или вы вместе сначала хотите? – дышит мне в ухо армянин. – Чего?! – Антон моментально сереет лицом. – Нет, ребят если вы хотите вместе начать, никаких проблем! – Гарик примирительно поднимает руки. – Не понял! – Меня будто кипятком ошпаривает. – Что ты сказал? Чей парень? – Вы такие драматичные! – пискляво откликается Саша. – Любите игрушки? Гарик может заковать вас в наручники и трахнуть своим кривым армянским хуем. – У меня не кривой. – Гарик хмурится и снимает брюки. – Мы, видно, дверью ошиблись, – мямлит Антон. – Они классные, правда? Такие актеры милые! – Саша подходит и обнимает меня за талию. – Хочешь меня? Я рубящим движением бью его по кисти. – Ай! – взвизгивает Саша. – Ты что, дура? Предупреждать надо, что любишь хардкор! – Так, чуваки! – Антон отступает в угол комнаты. – Спокойно! Мы реально ошиблись комнатой. Мы шли на свинг-пати с девушками, врубаетесь? – Э? – удивляется армянин. – Что «э»? – Кажется, я краснею. – Мы ж не знали, что здесь еще пидор… в смысле геи собираются! – Сам ты пидор, понял, нет?! – Армянин начинает багроветь. – Спокойно, спокойно! – Я поднимаю одну руку вверх, а другой сгребаю футболку и кроссовки. – Мы сейчас ровно отскакиваем отсюда. Исчезаем, будто нас не было, о’кей? – Он мне чуть руку не сломал! – жалуется Саша, теребя кисть. – Что тут у вас за разборки? – держась за дверной проем, в комнату втягивается «байкер» с нешуточной эрекцией. – Они натуралы! – Гарик тычет в нас пальцем. – У всех свои недостатки, – ощеривается «байкер». – Один раз – не Фредди Меркьюри, чуваки! В этот момент мы с Антоном, не сговариваясь, прижимаем к груди шмотки и тараним «байкера» плечом. Он вываливается обратно, мы проносимся к двери, Антон дергает ее на себя, дверь не поддается, и он начинает испуганно озираться по сторонам. Гомики похотливо смотрят на нас, распластавшись на диванах. Я стараюсь не отмечать подробностей, чтобы не получить сексуальную травму, и наваливаюсь на дверь, которая, как оказалось, открывается наружу. На бегу натягиваем на себя футболки и влезаем в кроссовки, прыгая на одной ноге. – Они дальше не пойдут, – говорит Антон, пытаясь восстановить дыхание. – Света боятся? Они же пидоры, а не вампиры, зайка! – Заткнись! Девушки на ресепшне удивленно оглядывают нас: – Так быстро? Вам у нас не понравилось? – Нам «у них» не понравилось. – А вы, ребята, не знали, куда шли? У нас же для гетеро – направо. Перейдете? – Они прыскают со смеху. – Нет, спасибо. В другой раз! – отвечаю я, одергивая футболку. – У вас очень… мило! – брякает Антон, и мы скипаем на улицу. – Заходите еще! – звучит вслед. Первые минут двадцать в машине молча слушаем музыку. Антон ведет довольно быстро, сворачивая, кажется, наугад. – Извини, брат, абсдача! – наконец выдыхает он, когда машина оказывается на Чистопрудном. – Ты понимаешь, – нервно жестикулирую я, – ты понимаешь, баран, что у меня теперь репутация испорчена? – С какой это стати? Будто ты раньше по борделям не шлялся! Или ты переживаешь, что ударил того парня? – По гей-борделям, прошу отметить! По гей-борделям – никогда. А если у них там камеры? А они наверняка есть, мудило! – Дрончик, не переживай, ну я же не думал, что так получится! Я-то в прошлый раз был в другой комнате. – А может, ты меня так приобщить хотел? – Я пристально смотрю на него. – Пресыщенная богемная жизнь, да, зайка? – Ты не заговаривайся! – Антон делает вид, что злится. – Я не заговариваюсь, я задумываюсь. – Я машу рукой с сигаретой перед лицом, отгоняя клубы дыма. – И знаешь, о чем я думаю, зайка? Я думаю о заголовках в газете «Жизнь»! – «Моя бабушка читает газету «Жизнь», – цитирует Антон «ЦАО». – Ты Ксения Собчак, что ли, чтобы за тобой папарацци охотились? Любишь ты преувеличивать! – Давайте-ка поговорим о преувеличениях. – Я стучу пальцами по «торпеде». – «Байкер» со стоящим членом это достаточное преувеличение? Или фото, на котором нас двоих обнимает мальчик Саша, – это преувеличение? Или Гарик, блядь? Милый армянский бизнесмен Гарик! – Я не слышу тебя, Миркин, я тебя не слышу! – Антон закрывает руками уши. – Держись за руль, придурок! – верещу я. – Лучше стать героем гей-культуры, чем некролога! – «Мы плохо кончим все, какая разница с кем?» – напевает Антон. – Надо было звонить хохлушкам, – досадую я. – Кстати, может, еще не поздно? – Кстати, – осекаюсь я, – давай остановимся на углу, за прудом! Хочется воздуха. – А ты хохлушкам позвонишь? – уточняет Антон. Я смотрю на него, стараясь выказать наивысшую степень презрения. Несмотря на то что последние дни августа стоят очень теплые, в воздухе висит ожидание осени. Она – в степенно проходящем мимо нас бомже, который кутается в рваную «аляску» и поправляет сбившуюся лямку рюкзака цвета «хаки», в обнимающихся на лавочках студентах, которые целуются так, будто всем своим видом хотят показать, насколько ненавидят приближающийся учебный год. В припозднившейся паре – ей лет двадцать семь, ему около сорока. Он обнимает ее за плечи и, чуть наклонив голову, что-то рассказывает, поглядывая по сторонам. Она несет понурый букет так, что кажется даже для цветов очевидно: роман закончился. Он больше ничего не может ей дать. У него проблемы с бизнесом, или с больными родителями, или с детьми, а на самом деле – просто закончилось лето… и жена днями вернется из отпуска. Девушка думает о том, что следовало расстаться еще в июле, а ему ее немного жаль, ведь он знал наперед, как все закончится. Но до конца августа еще неделя, и думать о том, что будет в сентябре, нет никакого желания. Будто сентября и нет в календаре… Мы сидим на берегу пруда и наблюдаем, как одно за другим гаснут московские окна. – Надо было сразу по твоему сценарию все делать, – говорит Антон, глядя на уголек своей сигареты. – Скажи это еще раз, на восьмую камеру. Только сожаления добавь. – Идиоты, честное слово, столько вариантов было, и чего меня туда понесло?! – Он щелчком отбрасывает окурок, и тот, описав дугу, падает в пруд. – А потом мы сокрушаемся, почему лебеди дохнут! – От плохой экологии? Людского безразличия? Ну не от окурков же! Лебеди не идиоты, чтобы окурки жрать, так? – Хорошо Ваньке, – вздыхаю я. – Никаких вариантов. Дома любимая, смею надеяться, жена. Ребенок. Знаешь, я смотрел на него сегодня и думал о том, что в его лице что-то поменялось. Появилась какая-то устроенность, что ли. – Мы же всегда были против этой устроенности, помнишь? – Думаешь, мы были правы? – Я не знаю. – Антон снова закуривает. – Ты хочешь ребенка, Миркин? – Иногда мне кажется, что хочу. А ты? – Я стараюсь не зарубаться на этой теме, грустно становится. – Еще пару лет назад мы и мечтать не могли о том, что у нас получится. – Я откидываюсь на спину, положив руки под голову. – Только сейчас это не особенно радует. – А чего у нас получилось? – Лицо Антона, подсвеченное сигаретой, в одну секунду становится осунувшимся и усталым. – Что у нас такого есть, братик? Я молча пожимаю плечами. «У меня есть ключи от всех дверей Москвы. А чем, товарищи, похвастаете вы?» – играет в машине «Дыш-Дыш!». У меня вибрирует телефон. – Гостьи из солнечной Украины прибыли. Стоят у памятника Грибоедову, – докладываю я, прочитав эсэмэс. – Антох, давай только к тебе поедем! – Все равно, – неопределенно пожимает плечами он. Мы поднимаемся с травы и садимся в машину. По улице лениво ползет трамвай, за ним скорбная тонированная «девятка» и поливочная машина. Улицу переходит человек, одетый пандой. На спине панды номер телефона и название рекламируемой им лавки. Голову панды человек держит под мышкой. – Как-то невесело, – гляжу я вслед удаляющемуся человеку. – Хочется чего-то… – Может, по доброй традиции отпиздишь медведа? – Fuck you… Пытаюсь разобраться во внутренностях Maybe, maybe it’s in clothes we wear The tasteless bracelets and the dye in your hear Maybe it’s our kookiness? Or maybe, maybe it’s our nowhere towns Our nothing places and our cellophane sounds Maybe it’s our looseness?     Suede. Trash В шесть утра я просыпаюсь и иду на кухню. Пытаюсь разобраться во внутренностях холодильника Антона. Картонки с йогуртом, банки с остатками соусов, недоеденные куски сыра, несколько малюсеньких свертков из фольги, компакт-диск… только кроссовок не хватает. Наконец достаю полупустую бутылку минералки, делаю несколько жадных глотков. Пейзаж настроения не добавляет. Пустые бутылки, чья-то, не исключено, что моя, футболка в углу кухни, разбитый бокал… «А чего у нас получилось?» – вспоминаются слова Антона. Подхожу к окну, отодвигаю занавеску и смотрю на улицу. – Ты уже проснулся? – слышится сзади. – Ага. Доброе утро. Пить захотел. – Я тоже. – Олеся наливает чайник. – Кофе будешь? – Угу. – Что-то ты невеселый, Андрюша! – хлопает она дверцами кухонного шкафа. – Я по утрам всегда такой, извини, – продолжаю пить воду. – Слушай, а ты вот вчера говорил, что можно прийти на кастинг ведущих прогноза погоды. Это правда? Ты можешь устроить? – Конечно. – Беру из стоящей на подоконнике вазы яблоко, откусываю. – Правда. – А сегодня можно? – Можно. У тебя трудовая книжка с собой? – С собой! – звонко откликается она. – Да? – Степень ее подготовки заставляет меня первый раз повернуться к ней лицом. – А санитарная? – А она зачем? Я же не продавцом устраиваюсь! – Нет, у нас сейчас с этим строго, – выкидываю яблоко в мусорное ведро, открываю кран, мою руки. – Без санитарной книжки никак нельзя. – Да?! – Олеся закусывает губу и садится на стул. – Што ж делать-то, она у мамы! В Донецке… – Даже не знаю, но без книжки никак не могу! – Я развожу руками. – Слушай, а если я днями вернусь домой, а потом приеду с книжкой? – Глаза Олеси выражают мольбу. – Можно тебе позвонить? – Конечно! – Я широко улыбаюсь. – Что же я такая невезучая-то? – Она хлюпает носом. – Какие твои годы! – Я подхожу к Олесе, она утыкается головой мне в пояс и пытается разреветься. – Ну, хватит! Все еще впереди. Через четыре часа мне нужно быть на съемках в школе. Это обнадеживает. – Просто поверь, зайка, просто поверь, – повторяю я, гладя ее по голове. Домой поехал на метро, устроил себе двадцатиминутку славы. Сфотографировался с молодежью призывного возраста и студентками старших курсов, которые пока окукливаются в подземельях имени Ленина, но уже нацеливаются на тех из нас, кто наверху. Картинно пожал руки двум мужикам в строгих костюмах колом, скроенных, похоже, из кожи таджиков. Объяснил бабушке, что «Дом-2» на самом деле не принадлежит Ксении Собчак, и та не устраивает там «дом свиданий» или что-то в этом духе. Удостоился ответного комплимента: «Я всем говорю, Андрей Малахов парень хороший, и вот, оказывается, это правда». Хотел поцеловать ее в щеку, но тут объявили «Парк культуры», и я свалил. На эскалаторе поймал на себе некоторое количество заинтересованных взглядов. Поднялся. С отвращением смешался с толпой телезрителей, залип в ее сердцевине, начал работать локтями. Вышел на улицу и двинул к дому. Телезрители двинули на работу… В одиннадцать стоял под душем и ловил ртом струйки воды, моделируя встречу с историчкой. Вышел, подправил машинкой щетину, насухо вытерся, долго рассматривал свое лицо в зеркало. Медленно продвинулся на кухню, заварил кофе, сел в кресло напротив окна. Почувствовал невесомую радость спокойного одиночества. Закурил… Из нирваны меня выбросил звук, который может издать только расколовшаяся о камень чугунная сковорода. Резко обернувшись, заметил лежащий на полу айфон. Подлетел сорокой – на дисплее четыре звонка от Маши и пять эсэмэс от нее же. С интервалом в минуту: «ti ne mozesh byt’ takim zestokim» «ya lublu tebia» «znaesh, ya podumala chto 9 etaz eto dostatochno» «skazi roditeliam chtobi ne xoronili vzakritom grobu, eto ne estetichno, pust luchshe kremiruut – proshay ((» Лихорадочно набираю Машин номер. Гудок, второй, третий, девятый, десятый… Связь прерывается. Я чувствую, как крупные капли пота выступают на лбу. Перезваниваю, но Маша не отвечает. Представляю себе жуткие картины ее медленных мучений (или быстрых?), одновременно подкатывают скотские мысли, оставила ли она предсмертную записку и какой я буду иметь вид после ее обнародования. Глаза родителей. Отец, рвущийся задушить меня, сползающая по стенке мать. Канал, шушуканья по курилкам, скорее всего уйду сам, какого черта ждать лицемерного «вы же понимаете, в такой ситуации…» Звоню еще раз: – Да, – голосом привидения отвечает Маша. – Маша! Ты… ты что сейчас делаешь? – Я? – Долгая пауза. – Лежу… – В ванной? Что ты… Что происходит? – Я стараюсь не срываться, но голос подводит: вскрытые вены, кровь, стекающая в воду, на глазах теряет цвет, как марганцовка в стакане. – Вены? Вытащи руки из воды, кровь начнет сворачиваться. Вызвать «скорую»? – Я не в ванной. – Еще более долгая пауза. – Я на полу… – Я буду через десять, нет, через пять! – верещу я. – Что ты с собой сделала?! – Ничего… пока… Я не хочу жить без тебя, понимаешь? – Я уже в дверях! Отключаюсь, перебрасываю через плечо маленькую, похожую на жабу зеленую сумку для документов. Выбегаю из квартиры, жму все кнопки вызова лифта, потом плюю и бегу по лестнице. На улице седлаю «Веспу», выруливаю на Садовое и двигаю в сторону Таганки, играя в «пятнашки» с машинами. Сзади недовольные гудки, пропущенный красный свет, мент на перекрестке, семенящий к машине, чтобы сообщить о сумасшедшем на скутере. Ухожу дворами, через «Октябрьскую». «Веспа» рыкает, когда я заскакиваю на тротуар, чуть не сбив пешехода. Еще чуть-чуть, буквально пятьсот метров. Вынырнув из переулков на круг, чудом ухожу от «семерки», водила которой высовывается из окна практически по пояс и орет что-то насчет моей половой ориентации. Успеваю показать ему фак и свернуть на Каменщики. У Машиного подъезда сознаю, что выскочил из дома налегке. Рваные джинсы, мятая футболка, домашние сандалии Paul Smith. Довольно стильно для юга Италии, слегка не в тему для севера России… Забываю закрыть мопед на цепочку, но вспоминаю об этом уже перед дверью Машкиной квартиры. Глубокий вдох, затем выдох. Рука будто продирается через гелевую массу и наконец касается кнопки звонка… …Маша в халате. Лицо выглядит несколько заплаканным, но совсем не так, как должно выглядеть лицо самоубийцы. – Я так испугалась! – Она бросается мне на шею. «Кого? Себя?» – я не знаю, что ей сказать. Ловлю себя на мысли, что она – вторая за сегодняшний день, кого я глажу по голове. Андрей Миркин: человек, которому не все равно. – Ну перестань, перестань… – Я не могу без тебя, не могу! – Маша начинает всхлипывать. – Мне не хочется жить. Все как-то пусто вдруг стало, понимаешь? – Прекрати, ну зачем ты так? – Смотрю в пол и отмечаю, что на ее ногах босоножки. Верить в это не хочется, но вместе с тем… Пытаюсь рассмотреть сквозь объятия ее лицо. В самом деле, макияж сделать успела. Выглядит все так лажово и неестественно, что мои руки сами собой перестают ее держать. Девочка собиралась на работу, и тут ей пришла гениальная мысль поебать мне мозги именно таким способом. Чтобы не терять даром время – накрасилась, придирчиво оглядела себя в зеркало, выбрала одежду, влезла в босоножки. А тут и герой подоспел, взлетел на крыльях любви! Успел до того, как спящую красавицу, временно сменившую прописку в хрустальном гробу на офис в стеклянном кубе башни «Федерация», кто-то разбудит! Накинула халат. – Я думала, больше никогда тебя не увижу. – Она поднимает глаза, убедиться, что я все еще весь в переживаниях. – Увидела, – сухо отвечаю я, сажусь на банкетку и закуриваю. – Знаешь, я боялся не успеть… На перекрестке чуть не попал в аварию. «Прощай»… Зачем ты так, а? В душе поднимается волна праведного гнева. Хочется устроить скандал, высказать ей все, что я думаю. Сказать о том, как это должно быть постыдно: шантажировать человека таким способом. Напомнить о… но чувствую себя использованным презервативом. Не могу назваться самым доверчивым из ныне живущих, но и самым черствым – тоже. Спросить ее про то, как именно она хотела уйти из жизни? Вены, веревка, снотворное? Нет, снотворное не подходит, сейчас утро. Смерть – смертью, а ей же еще в офис нужно попасть! А я-то испугался, метнулся как воробей, долетел, чтобы увидеть… собирающуюся на работу женщину. И добавляет паскудства всему этому то, что девушка даже не удосужилась разыграть спектакль до конца. Мне предлагалось поверить в трагедию без декораций. И так сойдет, он мальчик впечатлительный. Хочется заплакать. Нет, хочется зарыдать. Но за меня это делает Маша. Опускается на корточки, виснет на мне и рыдает. – Но все… все… все уже хорошо, – обнимаю свободной рукой. Незаметно стряхиваю пепел сигареты ей на голову. «Ты, зайка, вроде умерла. А я вроде поверил». Шепчу на ухо: – Давай выпьем кофе… Убедившись, что «Тойота Камри» Маши свернула за угол, даю ей еще четыре минуты на то, чтобы вернуться – забытый пропуск/кошелек/поцелуй, – закуриваю и достаю мобильный. – Ну! – недовольно отвечает Караваев. – Ты чего такой злой? Хижняк съемку завалил? – Тебе правда интересно? – Очень! – Мы сегодня снимали два с половиной часа! То Хижняку дети не нравились, то свет не тот, потом он полез в сценарий… – Кошмар, вот козел, как я тебя понимаю! – выдавливаю я, но тут, словно в наказание, слюна попадает не в то горло. Я захлебываюсь кашлем, роняю мобильный и начинаю приседать, чтобы восстановить дыхание. Трубка надсадно фонит голосом Дениса: – Бу-бу-бу-бу-бу. – Глаза наполняются слезами, я нажимаю в район солнечного сплетения, и мне наконец удается исторгнуть из себя никотиново-гайморитный комок. Поднимаю с земли телефон: – …буду под него переделывать! Он решил, что это кино! Вы, парни, иногда напоминаете мне провинциальных комедиантов! – Вот именно, – наугад отвечаю я. – Что? – Пауза. – Ты прав… ну, то есть я-то всегда за тебя, чего ломаться? Это Хижняк вечно козлит! – спохватываюсь. – Ну да, – соглашается Денис. – Хотя ты тоже тот еще фрукт! – Денис, у меня тотальная проблема, можешь мне помочь? – говорю я вкрадчиво. – Нет! – Погоди, ну ты хотя бы послушай! – Деньги? Телки? Наркотики? Если проблемы этого рода, а у тебя бывают только такие, то не ко мне. – Брат, у меня проблема с историчкой. – Мы успели стать родственниками? – Она уже уехала? – Я закрываю глаза, боясь услышать «да». – Она? Хм… а мне-то какая разница? Я ее видел сегодня… кажется. – Но мне разница ого-го какая. Помоги, Дениска! А за мной… ну ты же знаешь! – Конечно, знаю! Обещанья – твое второе имя. Кинешь как обычно. Отвали, мне в Останкино надо! – Денис! – Я судорожно прохаживаюсь взад-вперед. – Ты можешь сейчас ее найти и поуговаривать сняться в социальной рекламе, пока я не приеду? – На хуя она нам нужна?! – Ну что ты как слоненок? – Как кто? – Проехали, это анекдот. Я влюбился! Если сегодня ее не увижу, вилы! – Я провожу рукой по горлу, будто он меня видит. – А у меня даже ее мобильного нет. Умру, даже не позвонив, прикинь! – Прикинул, только я этой херней заниматься не буду. – Я тебя умоляю! Ну, хочешь… хочешь… я на колени перед тобой встану! – Неа! – А я встал! – Я сажусь на перила, огораживающие палисадник. – Я все равно не вижу. – Честно, встал! – Мимо идет мужик с сильно помятым лицом и тревожными глазами. – Ща я тебе докажу! – Достаю из кармана несколько мятых соток и ору мужику: – Мужик, э… земляк… Можно тебя на секунду? – Вот мудак! – говорит трубка. – Чё тебе? – оборачивается мужик. – Можете моей девушке сказать, что я сейчас на коленях перед ней стою? – Я машу в воздухе купюрами. Мужик смотрит то на меня, то на купюры. Я отчаянно ему подмигиваю. – Чё сказать-то? – Он неуверенно берет трубку, а другой рукой вырывает у меня три сотни. – Алё-алё! Он, в натуре, тут стоит… на коленях… – Ни хуя себе! – доносится из трубки мужской бас. – Ага! – Мужик передает мне трубку. – Все, что ли? – Ну ты, Миркин, и придурок! – ржет Денис. – Пидарье, бля! – роняет мужик, поспешно засовывая бабки в карман и разворачиваясь. – Ну что, теперь поверишь? – Ящик виски. – Так! – Неделя обедов в Останкино. – Хм… – Два грамма гашика. – Ну, ты… – Никогда больше не звать меня за глаза «Кунг-фу пандой»! – Так, это уже через край! – Хочешь историчку? – Заметано. – У тебя полчаса, чтобы приехать. – Тридцать пять, тут пробки. – Твои проблемы. – Минус «панда». – Сделка не состоялась. – Я уже несусь, скотина ты бесчувственная!!! И снова отчаянный рык загнанной «Веспы», недовольные рыла «Рейндж Роверов» и «Лексусов» all over, таксующее хамье. Содержанки, чьи капризные носы органично сливаются с клювастыми капотами их автомобилей, норовят тебя если не трахнуть, то на худой конец задавить. Ухожу с Садового переулками на Тверские-Ямские, толкаюсь там в плотном астматическом мареве выхлопов, пока наконец пробка не высмаркивает меня на Тверскую. Мост у Белорусского поразительно пуст, видимо, сегодня «День Влюбленных-2», я выжимаю из своего несчастного ослика последний ресурс и лечу (хотя мне кажется – плетусь) к «Динамо». Дальше все свободно, а значит, этот парень, наверху, все еще видит меня. – Да! – рычу я в мобильный, спрыгивая с мопеда. – Она идет в жесткий отказ, – частит Денис. – При упоминании о том, что ты приедешь и объяснишь все лучше, порывается собрать сумку и свалить. Она в туалете, мне ее больше десяти минут не удержать! – Поднимаюсь! – бросаю ослика у крыльца и бегу по ступенькам. В кабинете разыгрывается сцена из кинофильма «Жестокий романс». Наталья Александровна в роли Ларисы Огудаловой, а Денис Караваев неубедительно изображает Вожеватого. – Наталья Александровна, вы же понимаете, сыграть настоящую учительницу может только учительница! – А настоящего ученика только я! – пуляю с порога. – Вот и Андрей наконец приехал! – Денис заерзал на стуле. – Он сейчас вам лучше объяснит… – На самом деле проблема с социальной рекламой – огромная! – придумываю я на ходу. – Какая же? – Наташа поднимает на меня глаза. Денис, пользуясь возникшей паузой, сваливает, оборачивается в дверях и разводит руками. – Огромная! – мямлю я. – Правда? – Она достает из сумочки фланелевую тряпку и протирает очки. – И в чем она заключается? – Я… – засовываю руки в карманы, нервно раскачиваюсь вперед-назад. – Я в вас влюбился… – Школьные комплексы? – Она убирает очки в футляр. – Однажды пойманный на собственной эрекции взгляд преподавателя истории? Или другого предмета? Я не знаю, как правильно отвечать, когда тебя убивают. Я не знаю, стоит ли отвечать вообще. Нам бы с тобой сначала переспать, а потом познакомиться. Мы нашли бы много общего. А все эти полутона, намеки и недомолвки прелюдий только вредят. – Андрей! – Она впервые называет меня по имени. Может ли это считаться прогрессом? – Наташа… – Знаешь, мальчики, сошедшие с ума от собственной звездности, – не моя тема. – Знаешь, я сошел от тебя с ума. Это прокатит за извинение? – Я просила извиняться? – Нет, но… почему-то хочется. – А откуда у нас, в столь юном возрасте, комплекс вины? – А откуда у нас, в еще более юном возрасте, такое жестокосердие? – Мне погладить тебя по голове? – Лучше укачать на груди. – Я сажусь на стол. – Ненавижу, когда сидят на столе. Слезь. – Дай мне руку, я боюсь высоты. – Ты, может, прекратишь паясничать? – Ты, может, прекратишь меня убивать? – Андрей, в самом деле. – Она картинно роется в сумке, перекладывая кошелек, сигареты и ключи. – Ты себе не тот объект выбрал, на меня это не действует. – Ты даже не попробовала. – Я машинально хватаю ее футляр с очками и начинаю вертеть в руках. – Пробовала… не с тобой. Футляр можно? – Махнемся на номер телефона? – Зачем? – Она искренне пожимает плечами. – Это не поможет. – Хорошо, давай по-другому. Я верну тебе футляр. А ты попросишь мой номер, идет? – Зачем он мне? – Кто знает, вдруг захочешь отправить эсэмэс? – У меня есть кому отправить! – Она закидывает ногу на ногу. – В смысле? – кладу футляр на стол, достаю сигарету и мну ее в пальцах. – Ты замужем? В смысле… у тебя есть молодой человек и все такое? – Все такое… Я опускаю голову и упираюсь взглядом в большие пальцы на своих ногах, которые как-то особенно нелепо торчат из сандалий. Затылком чувствую, что и Наташа смотрит туда же. – Ты с пляжа, что ли, приехал? Или из солярия? – Последний вопрос звучит особенно презрительно. – Неа, – отвечаю я, понимая, что все рушится к чертям. Рассыпается, не находит связей. – От одной знакомой. Летел к ней, хотя вначале думал прилететь к тебе. Но у нее… – поднимаю голову, смотрю на нее. – Она собиралась повеситься, это катит за уважительную причину?.. – Вытащил из петли или не успел? – Успел. Как раз к началу спектакля. Чистый развод. – Ты все еще ведешься на женские истерики? Странно, вроде большой мальчик… – Она достает сигарету, встает, подходит к окну и открывает форточку. Закуривает. – Ведусь. А ты когда-нибудь вешалась? – тоже закуриваю на автомате. – Неа, вены пыталась вскрыть. Он был рок-музыкант, а я дочь богатых родителей, – говорит она, выпуская дым в форточку. – «Ты не стала женой, я не стал звездой», – цитирую я Науменко. – «Но я часто вспоминаю те времена, когда я знал тебя совсем другой», – продолжает она. – Стал? – Я смотрю на кольца дыма от сигареты и чувствую, как внутри поднимается волна каких-то давно забытых чувств и страхов. – Нет, не успел. Дознулся. – Счастливый! – бросаю я. – Что тебе мешает? Съемки в рекламе? Неотработанный контракт? Социальный статус? – Оттого что она не оборачивается, мне кажется, что все эти вопросы она задает собственному отражению в давно не мытом школьном окне. – Мне нужное подчеркнуть, или ты сама себя спрашиваешь? – Не сводя с нее глаз, я запускаю руку в ее сумочку и достаю мобильный. – Себе я, кажется, уже ответила. – Она глубоко затягивается, поправляет волосы и замолкает. – Ответы тебя устроили? – лихорадочно набираю свой номер с ее телефона, чувствую вибрацию айфона в кармане джинсов. – Не вполне. – Она резко разворачивается, но я успеваю закинуть ее телефон обратно в сумку за секунду до того. – Ты знаешь тексты Науменко? – Жизнь заставила. – Нелегкая у тебя жизнь, да, Андрей Миркин? – Была гораздо труднее до того… – …как ты меня встретил. Ненавижу банальности! – Ты не оставляешь мне на них времени. До того, как в Голландию свалил. – Ты жил в Голландии? – Ее глаза оживляются. – Один ужин вдвоем, а? – Правда, не стоит. – Она подходит ближе, слегка касается рукой моего плеча, по моей спине бегут мурашки. – У меня руку свело любовной судорогой, – кривляюсь я и хватаюсь за плечо. – Можешь слегка помассировать, вот здесь? – Могу прижечь сигаретой, чтобы не мучился. – Она улыбается, окончательно сводя меня с ума. Я заваливаюсь на бок и начинаю чуть-чуть дергать левой ногой. – Всего одно касание, и ты спасешь жизнь человека, или убьешь меня, не коснувшись! – Я тяну к ней руки. – Если бы я могла убивать людей, не касаясь, этот город стал бы много лучше. – Ее глаза снова становятся безразличными. – Вставай, Миркин, дети могут зайти! – Боишься быть скомпрометированной? – Я понимаю, что до питерского самолета около трех часов, а вот до нашего с ней ужина… Поднимаюсь со стола. – Боюсь показаться навязчивой, но ты меня слегка утомил. Мне нужно идти, прости! – Она говорит абсолютно холодным тоном, но сумку со стола не убирает, оставляя мне тем самым щель в пять миллиметров, в которую я, как всякий срывающийся со скалы, всовываю палец. – Три чашки кофе! – Почему именно три?! – За щелью обнаруживается довольно большая полость. – А почему бы, собственно, не три? – Господи! – кривится она. – Одна сплошная демагогия. – Нет. Это – демагогия, – говорю я, указывая на нее пальцем. – Так любила говорить Ульрика Майнхоф. – Это дизайнер одежды, да? – Она хлопает ресницами, стараясь быть похожей на одну из тех… но у нее выходит неубедительно. – Ага, западногерманский бренд. Фракция Красной армии. У тебя есть что-то этой фирмы? – Пудреница в форме автомата Калашникова. – А у меня джинсы из кожи Баадера. Нам будет хорошо вместе, правда? – Я могу попросить помощь зала? – Она прищуривается и перекладывает школьный журнал с одного края стола на другой. – Боюсь, у вас больше не осталось подсказок. – Я укоризненно качаю головой. – Тогда я забираю деньги. – «Жан-Жак», «Кофемания», «Маяк» в конце концов! – Я уже запуталась, кто здесь ведущий? – Как хочешь. – Я делаю шаг вперед и беру ее за руку. – Не дай тебе бог назвать меня зайкой! – Она выдергивает руку. Откуда это? Слышала, как я разговаривал со школьницами? Это слово проскользнуло в начале? Навела обо мне справки? Последнее обнадеживает, ровно настолько, чтобы успеть впасть в паранойю. – Я таких слов даже не знаю, – получается неуверенно. – Звучит нетвердо. – Она берет сумку, журнал и начинает движение к двери. – Наташ, послушай! – Я забегаю вперед. – Через четыре часа мне нужно быть в Питере. Самолет в три. Завтра – кофе, обед, ужин, завтрак? – Я подумаю. – Она делает еще один шаг к двери. – Когда тебе можно позвонить? – Ты знаешь мой номер? – Кажется, да. – Я спиной открываю дверь. – Кажется? – Уверен! – Не оборачиваясь, делаю шаг назад, в открытую дверь, задеваю ногой за что-то металлическое. Грохот перевернутой посуды, моя нога едет по полу, пытаюсь схватиться за дверной косяк, но не успеваю и плюхаюсь на задницу. – Хороший финал! – Она не удерживается, подносит журнал к лицу и начинает заразительно хохотать. Я ощущаю задом холод школьного линолеума. Верчу головой по сторонам, вижу перевернутое ведро, разлитую по полу воду, рядом швабру с тряпкой и тоже начинаю смеяться. – Вам, мужчина, так эти сандалии идут! И ведро! Я смотрю на нее снизу вверх. Очень стройные ноги. Юбка задирается чуть больше, чем положено, когда она приседает. У меня пересыхает во рту. Я протягиваю руку, беру ведро и надеваю на голову. – Я похож на магистра Тевтонского ордена? – Ты похож на идиота. Сними немедленно, сейчас нянечка придет! – Не сниму! – Что это еще за идиотство? – звучит сзади. – Я поскользнулся и упал… – реагирую на твердую поступь уборщицы. – Помогите, пожалуйста! – Он правда упал. – Наташа старается говорить серьезно, но у нее плохо получается. – А кто это? – грозно спрашивает уборщица. – Ведущий, с телевидения. – Опять взрыв хохота. – Ой, вы извините, я думала, в кабинетах нет никого! – Шаги уборщицы ускоряются, я снимаю ведро с головы. – У вас тут не пол, а каток! Представляете, попал головой в ведро! – Давайте я вам подняться помогу! – мельтешит уборщица. – Спасибо, я сам. – Я опираюсь руками о пол и резко встаю. – Вот попал так попал! Правда, Наталья Александровна? – Не то слово! – Она снова надевает серьезное лицо. – Я тут уберу сейчас. – Уборщица сгребает швабру, ведро и подтирает пол. – Завтра в обед? – шепчу я на ухо Наташе. – Или вечером? – Я подумаю, – тихо говорит она. – У меня, кажется, давление повысилось. – Я пытаюсь обнять ее за талию. – Это от перепада высот. – Она отстраняется. – Мне к завучу нужно. – Каких высот? Я еще не забрался. Утром, да? – продолжаю шептать я, но она уже идет по коридору, а я семеню следом, смотрю на часы и понимаю, что опаздываю на самолет. Но ее походка слишком плавная, а линия бедра такая, что, кажется, опаздывать уже просто некуда. – Увидимся! – бросает она, открывая дверь завуча. – Это лучшее слово, которое я слышал за последние полтора года, – говорю я. – Все может быть. – Она улыбается и скрывается за дверью. – Лицемер! – Это не совсем соответствует действительности, – говорю я уже закрытой двери. Стою в проходе самолета, наблюдаю за тем, как Олег и Женя складывают свои сумки в багажные ящики над головами и осматриваются, выбирая места. Будто они чем-то отличаются. Народу в бизнес-классе мало, тем не менее ребята садятся за Дашей. Женя достает из кармана пакет с солеными орешками и кладет его на столик, разделяющий сиденья. Олег поправляет наушники, улыбается кому-то и откидывается на спинку. На сиденье рядом с Дашей лежит ее сумка, я подхожу ближе и вопросительно смотрю на нее. – Интересно, будет ли хоть одно событие, на которое ты не опоздаешь? – укоризненно интересуется Даша, перемещая сумку с сиденья себе под ноги. – Да, – сухо говорю я, снимая куртку. – Какое, интересно? Твоя собственная свадьба? – Нет. – А какое? В салоне прохладно. Вспоминаю, что на ногах сандалии. Снова надеваю куртку, верчу головой в поисках стюардессы. – Какое? – Что? – К этому моменту мысль о сандалиях вытесняет все остальные, и я успеваю забыть о Дашином вопросе. – Какое событие должно… – Собственные похороны. Точно в пробке не задержусь. Дай мне сесть… пожалуйста. – Дурак! – кривится она. «Дамы и господа! Компания “Аэрофлот” приветствует вас на борту…» – зашипело из динамика. Я высвобождаю ступни из сандалий и потираю одну о другую, боковым зрением отмечаю, что Даша пялится на мои ноги. – Да, я из солярия, – говорю я, не дожидаясь вопроса. – Другого времени на солярий, ты, конечно, не нашел? – Дашенька, ты похожа на мою бывшую жену. – Ты был женат? – В ее глазах сквозит тревога. – Нет, не был. Но так вести себя могла бы только моя бывшая жена! – Ты телефон отключил? – озабоченно спрашивает Даша, переводя тему разговора. – Да, еще в солярии. – Нет, правда? – Да, – кивнул я. – А от этого что-то зависит? – В каком смысле? – «Мы плохо кончим все, какая разница, с кем!» – напеваю я в ответ. – Ты вообще бываешь серьезен? – Даша делает глоток из пластикового стаканчика. – Бываю. Там, – я показываю большим пальцем на потолок, – в небесах. Поняв, что я не лучший попутчик, Даша разворачивается в полкорпуса и обращается с самым идиотским вопросом к оператору и корреспонденту, сидящим позади нас: – Ну как вы? – Круто! – отвечает Женя, распечатывая пакет с орешками. – Это точно, – кивает Олег, за секунду до того качавший головой в такт брейк-биту, орущему в его наушниках так, что даже мне слышно. – Кресла удобные, – продолжает Даша. На ее лице явно читается страх перед полетом. – Здорово летать бизнес-классом! – говорит Женя и поднимает два больших пальца. – Это точно, – снова кивает Олег и прикрывает глаза. – Ты вообще слышишь, что я говорю? – Даша приподнимает один наушник на его голове. – Теперь да, – открывает глаза Олег. По проходу плывет стюардесса, предлагая нам шампанское и воду. – Мне воду, – улыбается Даша. – Мне тоже, – говорю я и отворачиваюсь к иллюминатору. – И… и еще шампанское, – поправляется Даша. Несмотря на то что мы готовимся к взлету, Женя и Олег воткнулись в ноутбук и перманентно подхихикивают. – Кто жертва? Над кем смеетесь? – говорю я, не оборачиваясь. – Да так, – уклончиво отвечает Женя, – смотрим записи с сегодняшних съемок социалки. – Хижняк увидел в сценарии слово «собака» и переспросил, где именно ему залаять. – Он сегодня такое вытворял! – цокает Даша. – Реально лаял? – Нет, совсем сбрендил. Снимали ролик про наркотики, а он на репетиции курил перед камерой, придурок! – Она укоризненно качает головой. – Мммм, – я закусываю губу, – иногда он все же делает что-то такое, что не дает мне окончательно списать его в агрессивные посредственности. Ну-ка дайте! – Я перелезаю через кресло и выдергиваю у Жени ноутбук, но досмотреть ролик до конца не получается, подлетает стюардесса, и мне достается только небольшой кусочек, на котором Хижняк, раскуривая здоровенный косяк, пускает дым в камеру и говорит что-то вроде: – Дети, я уничтожаю килограммы марихуаны, чтобы они не достались вам! Я отворачиваюсь к иллюминатору и смотрю, как выруливает на взлетную лайнер «Бритиш Эйрвейз». «Счастливые люди, летят в Лондон, а не в Питер, – думаю я. – Три сорок – и ты в лучшем городе земли, бывает же и так!» – Что за музыка? – слышится Дашин голос. – А? – ЧТО ЗА МУЗЫКА? – А! Prodigy, Invaders must die! – Они мне не нравятся. А тебе, Жень? – Ниче. – А мне даже их первые альбомы как-то не того… «Понимала бы чего. А еще на музыкальном канале работаешь! Продвинутом!» – Андрюш, а тебе нравятся Prodigy? – Нереально! – отвечаю я, не оборачиваясь. «Когда же мы наконец взлетим, и она заткнется, придушенная потным валом полетной фобии?» – Странно, мне казалось, тебе нравится более романтичная музыка. – Из тех, что в самолетах играет, да? – Я оборачиваюсь к Даше и пристально смотрю ей в глаза. – Говорят, больше шансов выжить при падении у тех, кто в хвосте. Как думаешь? Дашины зрачки расширяются. Она пытается что-то ответить, но лишь судорожно ловит ртом воздух. Нам приносят поднос с напитками. Я хватаю стаканчик с шампанским и в три глотка приканчиваю его. – Ты же… я же… – разводит руками Даша. – Так бывает! – Я сминаю стаканчик и кидаю его на поднос. – Давай обнимемся у трапа! «Экипаж готовится к взлету. Просим пассажиров и бортпроводников занять свои места. Капитан корабля включил табло “Пристегните ремни!”». – Он мое шампанское выпил! – Даша пытается вернуть стюардессу. – Вы можете еще принести? – После того как наберем высоту, девушка! – мило улыбается в ответ стюардесса. Я показываю ей большой палец, поворачиваюсь к Олегу и стучу его по голове. Олег приоткрывает глаза и снимает наушники. – Можешь дать послушать? Уши сильно закладывает, хоть музыкой перебью. – Бери. – Он нехотя расстается с айподом. – Я все равно усну. – А я все равно нет! – Я надеваю наушники и закрываю глаза. Самолет начинает разгон. Краем глаза вижу, как Даша судорожно вжимается в кресло. Чувствую ее потную ладонь на своем запястье. Самолет отрывается от земли. «Чертов город, – думаю я, – давно мы не виделись!» В наушниках звучит сирена машины «скорой помощи», начинает играть Warrior’s Dance. Я смотрю в иллюминатор на лес, деревья становятся все меньше и меньше. Самолет набирает высоту и начинает выполнять разворот, открывая моему взору большой залив на востоке. Много воды, совсем как там. Тогда все так же началось с сирены амбуланса. Я закрываю глаза и мысленно уношусь на полтора года назад. Точно. Сначала была сирена, а потом голубь… «…Гугу-ку, гугу-ку, гугу-ку», – монотонно бухтел уличный голубь. Вообще-то эта птица не голубь, а горлинка, ну или… короче, не знаю, как она называется. Знаете, такие крупные сизые твари с большими загнутыми клювами желтого цвета? Обычно они водятся в приморских городах и кряхтят по-особенному, не так, как наши. По-моему все-таки горлинка, хотя какая, к черту, разница? Пока я размышлял, как называется птица, ее бухтение достало меня окончательно. Я встал и закрыл окно. На часах было около трех утра. Спать не хотелось совершенно. Не спать, в общем, тоже. Я выбрал промежуточное решение – информационного транса – пошел на кухню и включил все имеющиеся в доме средства связи с сатанинским миром: телевизор, компьютер и, зачем-то, мобильный телефон. Хотя допустить, что кто-то наберет тебя в три ночи по среднеевропейскому невозможно. Завтра мы сдадим вечерние новости, и я поеду ужинать к родителям Хелен. Там будут папа и мама, младший брат Томас, который второй год пытается поступить в университет (не уверен). И родители расскажут о том, как планируют летний отдых в Испании. В этот раз они поедут вдвоем, а не с этими тупицами Ван Бросхортами, и хорошо бы еще взять Томаса, но у него вроде экзамены, так, может, вы с Хелен заедете на несколько дней? Рядом с нашими апартаментами есть отличная недорогая гостиница, три звезды. Там прилично кормят и варят отличный кофе, правда, Тео? И папа утвердительно кивнет, чуть поморщившись, потому что накануне одолжил Томасу триста евро, которых сыну не хватало на поездку с девчонкой в Италию, взяв с него, в качестве обеспечения, слово, что сын пойдет осенью учиться ХОТЬ КУДА-НИБУДЬ! А я поверну голову к окну, чтобы они не увидели моей улыбки, потому как мне-то отлично известно, что ни в какую Италию Том не едет, что едет он на Ибицу, как и в прошлом году, а триста евро, если уж быть до конца честным, нужны ему для того, чтобы зависнуть на грядущих, следующих и следующих за следующими выходных в Роттердаме, Двельфте и Кельне и основательно изучить творчество мастеров фламандской школы… Тиесто, Ван Дайка и Майло. А в субботу мы с Хелен и друзьями поедем на пляж, в воскресенье на… Стоп! Разве завтра уже пятница? Дррр-дррр, дрррр-дррр, подтверждает мои опасения Скайп. Anton calling. Answer/Ignor. Значит, четверг. Антон всегда звонит в четверг. Отвечаю. На экране оживает московская квартира. Черно-белая фотография во всю стену. На фотографии старик с лицом, изборожденным морщинами, затягивающийся предположительно сигаретой. За спиной старика контуры моря. Обложка альбома The Cure «Staringat the sea. The Singles 1987–1989». На фоне фотографии голова Антона с довольно четко наметившимися залысинами. Лицо какое-то зеленоватое, то ли из-за нездорового образа жизни, то ли из-за света монитора. – Ну чё? – спрашивает Антон так, будто мы расстались двадцать минут назад. – Ничё, – пожимаю я плечами. – Чё не спишь, у тебя же три ночи? – А у тебя пять утра, и что с того? Ты как семейный доктор, звонишь узнать, как моя ветрянка? – Слушай, я все-таки бросил Шохину! – Кого? – Ну Светку, помнишь, я тебе рассказывал? Из страхования. Ща, погоди! Антон посылает мне файл с фотографией стройной шатенки лет двадцати пяти, призывно изогнувшейся на фоне какого-то мраморного парапета. – Прикольная девчонка, ты мне ее показывал! – резюмирую я, хотя совершенно не могу ее вспомнить. – Ага. Понимаешь, я больше не мог. – Антон принимается энергично жестикулировать. – Она… она меня достала. Постоянный базар о том, чтобы переехать ко мне «насовсем». Можешь себе представить, она так и говорила: НАСОВСЕМ! Причем голосом судьи, который вписывает тебе пятерик за распространение. И еще, – Антон отворачивается от экрана, чтобы чихнуть, – еще она стала называть меня «милый»! Вот твоя Хелен называет тебя «милый»? – Неа, она же голландка. Она таких слов не знает. – Ну а… honey? – Honey? – Я задумываюсь. – Пожалуй, да. – Honey – это еще куда ни шло, – кивает Антон. – Это еще куда ни шло. И потом, у Светы интеллектуальный уровень… Мы любим старые советские песни и считаем, что Луи Армстронг – это боксер, зато утверждаем, что разбираемся в морском праве. В общем, сплошное хеджирование рисков головного мозга. – Хед… чего головного мозга? – Забей! Какие новости вообще? – Бонг разбил. – Я закусываю нижнюю губу. – Да? И что? – В смысле? Новый купил. – Жалко. Хороший был бонг. – Новый такой же. Даже еще лучше… наверное, – неуверенно добавляю я. – Ясно. Как Хелен? – Спит. – Передавай привет. – Передам как проснется. – Чего на работе? – Я на серфинг встал. Вчера катался почти до сумерек, все тело ломит, будто вагоны разгружал. – Ты никогда не разгружал вагоны. – Антон прикуривает и выпускает дым в экран. – Ты, можно подумать, разгружал! – огрызаюсь я и машинально открываю ящик стола, чтобы найти, чем занять руки. Первым попадается пластиковый пакет. – Ну так как у тебя на работе? – Нормально. Завтра едем снимать в Зиланд, там рыбаки митинг собрали, мутят. Галдят за какие-то льготы. Или не за льготы. – Я чешу в затылке, пытаясь вспомнить, против чего все-таки митингуют рыбаки. – Как интересно! – хмыкает Антон. – А у нас большие перемены. – Монархию ввели? – Я достаю пакет, папиросную бумагу и принимаюсь сворачивать джойнт. – Нет, не в стране. – Ваня женился? – уточняю я. – Ваня женился год назад. – Развелся? – поправляюсь я. – Короче, о Ване. – В руках Антона появляется «беломорина». – Ваня три месяца назад устроился работать на музыкальный канал М4М, знаешь такой? – М4М? – Я судорожно перебираю в голове названия знакомых музыкальных каналов. – Это, должно быть, какой-то ваш? – Блядь! – Антон хлопает в ладоши. – Откуда у тебя, Миркин, этот ебаный снобизм? «Ваш», «у вас»! Ты за два года голландцем стал? – Чего орешь-то? – Джойнт уже почти готов. – Это у тебя снобизм. М4М, fuck! Как это я не знаю вашего местечкового телевидения?! Это что-то покруче VH1 или MTV, да, Антошка? Что-то очень элитное, державное и вместе с тем православное, да? То, о чем я не могу не знать? – Очевидно, что наш диалог не пройдет сегодня в обстановке доверия. – Антон «взрывает» «беломорину». – Если ты не будешь кидать понты, пройдет! – Я тоже делаю первую затяжку. – Ладно, слушай. – Антон берет салфетку и принимается протирать монитор. – Ваня теперь финансовый директор этого канала. – Ого, какой апгрейд! – Я присвистнул. – Надеюсь, он уже купил себе элитную квартиру с видом на исторический центр Химок? – Мимо. Он купил себе право помогать друзьям. Я теперь режиссирую сериалы для канала. – Надеюсь, ты уже снял русский «Х-files», да, брат? – Я щелкаю пальцами. – Еще раз мимо, я работаю две недели, не в этом суть. Черт, как же мне эта рябь на мониторе надоела! – Антон так ожесточенно драит монитор, что мне начинает казаться, будто рябит уже жидкокристаллический монитор моего ноутбука. – Вчера на канале приняли решение запускать еженедельное шоу, посвященное молодежным проблемам. Идет кастинг ведущего. – Антон замолкает в ожидании моей реакции. – Круто, – киваю я. – Типа регардз, и все такое. – Ты дурак? – миролюбиво вопрошает Антон. – Я тебе предлагаю вернуться. У тебя есть опыт, ты пиздобол известный, а Ваня все устроит. Канал очень модный, набирает обороты. Финансирование запредельное. Охват аудитории миллионов пять. И наша компашка опять… – А зачем? – вырывается у меня. – Ты стал много курить! – Ты не меньше, я думаю. – Ты, может, не врубаешься, Дрончик? Может, я лучше завтра перезвоню? Ты вообще понимаешь, что я тебе предлагаю? – Антон говорит это таким голосом, будто протягивает мне вид на жительство в Швейцарии. Я молчу. Хотя окно и закрыто, я все равно слышу голубя. За спиной, голосом Родины, бубнит телевизор. Непонятно зачем оборачиваюсь и отмечаю на экране просветленный лик дикторши, одетой так, будто на дворе все еще 1982-й, но частые загранкомандировки позволяют ей одеваться «приличненько», в дискаунтерах. Хотя ясно, что костюм ее стоит тысячи три евро, просто у девушки чудовищное дурновкусие, а может, западноевропейский дизайнер шьет для наших ведущих специальную коллекцию: «баснословно дорого и безвкусно, чтобы народ не раздражать». Идет нарезка новостей – купола, цеха, биржевые индексы, победы в спорте, опять индексы, опять купола, и ведущая снова появляется на экране, теперь уже преисполненная чувством собственной федеральности. – Я не хочу возвращаться, мне и тут хорошо! – бросаю я. – Хорошо?! – взрывается Антон. – А чего у тебя там хорошего? У тебя интересная работа, насыщенная жизнь, большие перспективы? Знаешь, Миркин, какие новости ты мне рассказываешь последнее время? Три недели назад breaking news твоей жизни стало усыпление старой болонки твоей девушки, две недели назад поездка куда-то в жопу мира фотографировать море, а сегодня у тебя просто шокирующие преобразования. Ты бонг разбил! Охуительные новости, правда, Дрончик? Ты совсем там башкой поехал, братик. Ты вспомни, где был два года назад и в кого превратился сегодня!! – Два года назад я тупо лежал в больнице, в Питере, – напомнил я. – А сегодня ты тупо лежишь на диване в Гааге, большой апгрейд, да? – У меня есть профессия, – предположил я. – О да! У нас отличная профессия! Мы снимаем стендапы на фоне сельских пейзажей для городского телевидения и берем яркие, содержательные интервью у коров и овец. Ларри ты наш Кинг! Я предлагаю тебе ровно то же самое, но в столице России, с зарплатой раза в два больше… Кстати, сколько тебе платят? – Это неприличный вопрос для европейца, – прячусь я за бессодержательной формулировкой, понимая, что этот бес уже заронил в мою голову семя сомнения. – Тут разговор пойдет от десятки в месяц. Плюс оплата командировок, представительские и всякое. Ваня решит. Если будешь нормально работать, а не тупить, конечно. И канал почти федеральный, а не этот твой… Он же кабельный, да? Чувствуешь разницу? – презрительно кривит губы Антон, чем выводит меня из себя. – Знаешь, братик, – начинаю я спокойно, – говоря о разнице. Мы сидим в почти одинаковых квартирах. Я в занюханной Гааге, а ты в лучшем городе земли. Мы оба курим марихуану, которую тебе как режиссеру модного канала наверняка привозит домой дилер на глухо тонированном джипе, а я как корреспондент местечкового ТВ покупаю ее сам, в маленьком кафе-шопе на Beelkaan. Но ты при этом куришь говно, а я «Шиву», и это та самая разница, Антон! Она в качестве. Квалитаат, как говорят местные. Потом я выхожу из дома, еду пятнадцать минут на велосипеде и вижу море. А что видишь ты, брат? Солнце наших общих побед? Вот в этом и разница! Так и с ТВ, брат, так и с ТВ. – Я выпускаю клуб ядовито-зеленого дыма и откидываюсь на кресле, весьма довольный собой. – Я вижу идиота, – сухо замечает Антон. – Идиота, который скоро превратится в овощ. – И только одно не дает мне превратиться, Антон, это твоя насыщенная жизнь. У меня голова идет кругом, Антон, от предвкушения, кого и из-за чего ты бросишь на следующей неделе. Будет ли это Светка? Или Танька? Или Петька, в конце концов? Я не вернусь, братик! Я не хочу в вашу интересную, чумовую и прогрессивную жизнь. – Ты мудак, Андрей, мне очень жаль того чувака, которого я когда-то знал. Ты полный мудак… – Я тоже люблю тебя, – говорю я и отключаюсь. После разговора с Антоном я долго еще таращился в телевизор, переключая подряд все программы ночного вещания Первого и Второго российских каналов. Новости, сериалы, ток-шоу, посвященное проблемам моды и стиля с главной героиней из Нечерноземья, опять новости. Я пытался доказать самому себе, что мне не надо ТУДА. Мне не стоит возвращаться. Там проблемы, которые меня не касаются, там люди, которые мне неинтересны, там обстоятельства, в которые я не хочу попадать никоим образом. И все это приправлено херовыми спецэффектами, лажовой музыкой, плохими декорациями. Одним словом – там по-прежнему КАК-ТО СЛОЖНО ВСЕ. Я поставил жизнь на реверс. Это было два года назад. Теперь то время ассоциируется у меня с туалетом фешенебельного клуба. Вокруг мрамор, огромные зеркала, дорогая парфюмерия, одежда, которая будет модной только завтра, деньги, которые появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда, проникновенные беседы до утра, круговорот девчонок, которые входят и выходят, сантехника причудливой формы. И ты сидишь на троне, с закрытыми глазами, понимая, что по стилю жизни ты либо арабский шейх, наследник нефтяной империи, либо модный промоутер, и непонятно, что важнее. В любом случае, весь мир у тебя под ногами. Но потом веки непроизвольно дергаются, ты открываешь глаза и понимаешь, что сидишь все-таки в туалете, а внизу, под тобой, все-таки дерьмо. Колумнист, светский хроникер, ресторанный обозреватель, обожаем женщинами и дилерами. Дружен с олигархами и селебритиз. Мне двадцать семь, и кажется, что самое интересное впереди, хотя уже в тот момент я был в центре мироздания. Но самое интересное не замедлило случиться. Будто кто-то сказал: «Стоп! Снято! Эпизод закончен, снимаем костюмы, достаем бутерброды». Хорошо хоть не «снимаем пиджаки, достаем табельное», могло бы выйти и так. Рита, Лена, кошмар ожидания анализов, fuck up на том гребаном корпоративе, погоня, какие-то быки, поезд, взрывы. Бррр… дешевый, но очень опасный триллер. И потом призрак из прошлого. Каменный, сука, гость… мумия вернулась… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/sergey-minaev/the-telki-dva-goda-spustya-ili-videoty/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 179.00 руб.