Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Моя жизнь и приключения в годы американской революции Виктор Пахомов Эбенезер Фокс «Это случилось вечером – в канун прошедшего Рождества. – Дедушка, – сказал мне мой старший внук, – я хочу, чтобы ты рассказал нам все свои революционные истории. Ты уже о многом поведал нам, но мы очень хотели бы услышать все их сразу.» Вот так интересно и незаурядно начинает повествование Эбенезер Фокс – о том, как будучи еще мальчиком, отнюдь не юношей, мечтающим об интересной и не рутинной жизни, а кроме того, полностью воспринявшим владевшую умами окружавших его взрослыми идею избавления его родных Соединенных Штатов от британского господства, решил действовать и покинул родной дом, не оставив родным никаких подсказок, что могли бы помочь им найти его, поступил – для начала юнгой – на морское судно и пустился в долгое – и исполненное приключениями путешествие – как по жизни, так и по океаническим водам. Он прожил долгую и счастливую жизнь, этот герой войны за независимость США – участник знаменитой в американской истории дуэли между "Протектором» и «Адмиралом Даффом» и один из очень немногих выживших и оставивших письменные воспоминания узник плавучей тюрьмы «Джерси», – он скончался в возрасте 80-ти лет, в кругу своей большой семьи, любимец семи своих внуков и уважаемый член бостонского общества. Он был уверен, что то, что он видел и пережил, не может быть неинтересно молодежи того времени, когда его жизнь уже клонилась к закату, и, несомненно, любознательному читателю 21-го века тоже понравится его книга, он испытает непреодолимое желание дойти до самой ее последней страницы и получит то же удовольствие, что и ее автор, когда творил ее. Эбенезер Фокс МОЯ ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ В ГОДЫ АМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ Перевод с английского В. Пахомова Канцелярия окружного суда штата Массачусетс. Салем, 5 марта 1847 года. Чарлзу Фоксу, эсквайру Сэр! Позвольте мне поблагодарить вас за эту небольшую книгу – о приключениях вашего отца во время Революции – которую вы столь любезно прислали мне. Необычайный характер самих приключений и весьма энергичный литературный стиль делают эту работу невероятно интересной. В самом поразительном свете представляет этот нарратив некоторые из примечательнейших эпизодов той войны, а особенно – страдания узников плавучей тюрьмы «Олд Джерси». Такие повествования вдвойне ценны, поскольку они – одновременно – знакомят нас как с историей, так и с личным опытом ее героев. Я счастлив пополнить этой книгой свою библиотеку. С добрыми пожеланиями и благодарностью, Уважающий вас,     Джаред Спаркс. ПРЕДИСЛОВИЕ Это случилось вечером – в канун прошедшего Рождества. – Дедушка, – сказал мне мой старший внук, – я хочу, чтобы ты рассказал нам все свои революционные истории. Ты уже о многом поведал нам, но мы очень хотели бы услышать все их сразу. К его просьбе присоединился второй мой внук, за ним последовал третий, и четвертый – ухватив меня за руку – пролепетал: «Да, дедушка, расскажи нам что-нибудь о войне». «О да! Давай, дедушка! – воскликнул пятый, в то время как следующий – мой трехлетний внучонок – вспрыгнув на мое колено, тоже потребовал, чтобы я приступил к рассказу, а самый маленький – пробравшись в общий круг, дополнил общий шум самыми отчетливыми словами, какие он смог произнести – и тогда, когда голоса всех семерых слились в один – не очень гармоничный, но весьма громкий – хор, родилась песня – с припевом: «Расскажи нам о своих революционных приключениях». Сегодня для меня нет большего удовольствия, чем возня с детьми и, несмотря на довольно масштабный характер их просьбы, в конечном счете, я согласился подарить им повесть о пережитых в юности приключениях, в те времена, когда для любого, любящего волнение и действие, было интересно абсолютно все. В общем, после того, как, утомившись от жмурок и других – совершенно незнакомых мне игр – и усевшись полукольцом у камина, мои юные друзья строго призвали меня к исполнению данного мною им обещания. Но к их великому разочарованию, уже вскоре я обнаружил, что надрывный кашель, который овладевал мною, как правило, зимой, фактически помешал мне предоставить им что-то вроде связного и так желаемого ими повествования. Мои юные слушатели выразили глубочайшее сожаление в связи с тем, что оказались лишены столь ожидаемого ими удовольствия, да и кроме того, весьма слабо веря в то, что таким образом я мог бы прекрасно их удовлетворять, я решил изложить все свои приключения на бумаге, чтобы потом – читая мою рукопись – один из моих старших внуков мог донести их до ушей остальных. После всеобщего одобрения моего решения, я приступил к работе. Я – старик, мне семьдесят пять лет, и все же, просыпаясь много раньше своих внуков и, как правило, за час или два до восхода солнца той зимой, уже сидя за завтраком, я сообщал им, что пока они спали, я уже приготовил для них несколько новых страниц. Поскольку мне ничего не мешало, а воспоминания о моей юности оказались очень интересными даже для меня самого, я смог извлечь из своей памяти гораздо больше, чем я ожидал, множество случившихся тогда событий, в особенности тех, в которых я участвовал лично, кои всегда оказывают гораздо более продолжительное впечатление на наши умы когда мы молоды, чем в позднейшие времена, когда к превратностям жизни мы уже намного привычнее. Одно за другим – события всплывали в моей памяти и во всех подробностях переносились на бумагу – до тех пор, пока я не обнаружил, что моя рукопись увеличилась до гораздо большего размера, чем ожидали и я, и те, ради удовольствия которых она была затеяна. Наконец, к необычайному восторгу моих внуков, обретя законченность, она была с таким единодушным одобрением принята моими юными слушателями, что возникла мысль узнать как она воздействует на более зрелые умы, и после того, как обойдя нескольких моих друзей, кои, выразив очень благоприятное мнение о ней, потратили немало сил для убеждения меня в том, что мои революционные приключения должны стать достоянием общественности, я согласился подготовить для печати эту – изначально созданную для узкого семейного круга – повесть, в надежде на то, что она может оказаться интересной подрастающему поколению – так же, как и его внукам. Если кому-то подумается, что мой бесхитростный рассказ не настолько грандиозен, чтобы в достаточной мере заинтересовать читателя, я скажу лишь – мнения моих друзей и личного моего убеждения в том, что нашей молодежи интересно все, что касается самого интересного периода нашей истории, вполне достаточно для оправдания моего желания предоставить на суд широкой публики эту книгу. ПРЕДЫСТОРИЯ Год моего рождения – 1763-й, – был отмечен заключением мирного договора между Англией и Францией, утвердив окончание долгой и мучительной войны, известной как «Старая французская война». Основные тяготы в этом конфликте легли на плечи колонистов – при весьма слабой помощи от «страны-матери», щедро жертвуя людьми и деньгами, они немедленно исполняли все требования британского правительства и, таким образом, из войны колонии вышли в состоянии величайшего упадка, обедневшие и печальные. По всей стране едва ли можно было найти такой город, который либо не послал бы на войну хотя бы небольшой отряд своих ополченцев, либо не оказал денежную или какую-либо иную помощь солдатам, многие семьи за время этого продолжительного противостояния утратили своих друзей и родственников, и, вместе с тем, вернувшиеся домой – большинство из них – страдали, ибо невзгоды и лишения, с которыми им пришлось столкнуться, сильно подорвали их некогда крепкое здоровье. И на первый взгляд, казалось справедливым и разумным, что нехватка денег и плачевное состояние дел должны были освободить колонии от дополнительного бремени налогообложения. Тем не менее, британские власти рассуждали иначе. Хотя колониям до сего времени и было позволено вести самостоятельную налоговую политику – без участия Англии – ее парламент – с явным намерением свести их до самого низкого – рабского – уровня, в 1764-м году принял новый закон – из нескольких статей, а в его преамбуле говорилось следующее: «Это целесообразно, что новые положения и инструкции должны быть установлены для того, чтобы повысить доход этого Королевства…, и… это справедливо и необходимо, чтобы доход был поднят… для оплаты расходов защиты, защиты и обеспечения того же самого, &, &.» Колонии сочли этот закон крайне несправедливым и деспотическим и, хоть не будучи соблюдаемым, шума он наделал очень много. Тяжкое оскорбление колонистам и их правам нанес принятый годом позже знаменитый Закон о гербовом сборе, – фактически ранивший живущий в сердце каждого американца дух свободы и вызвавший такую – охватившую всю страну – бурю негодования, что британскому парламенту пришлось вскоре отменить его. Но радость колоний длилась недолго, поскольку в 1767-м году был принят закон, облагавший огромными пошлинами стекло, бумагу, чай, &., вслед за которым последовала целая череда не менее неудачных, так что недовольство людей возродилось, по разным уголкам страны прокатились митинги, на которых было решено всячески сопротивляться и отвергать принимаемых британским правительством законов. В числе прочих нанесенных чувствам людей обид – размещение гарнизонов в Нью-Йорке и Бостоне было для них особенно неприятным, и теперь, в бывшем свободном городе, дом для собраний был занят губернатором – за отказ принять закон о снабжении солдат провизией, &. В 1768-м году, то, что два прибывших в Бостон два полка британских солдат разместили в здании Собрания штата, как результат нежелания горожан предоставить им свои жилища, возбудило в них невероятную ненависть и возмущение тиранией и притеснением правительства и стало буквально оскорблением дома для их публичных собраний, которое они уже не в силах были стерпеть. А само Собрание, учитывая миролюбивость и гордость своей обители, оскверненное присутствием британских войск, отказалось проводить свои совещания – до тех пор, пока солдаты не будут удалены оттуда. Поэтому, отведя их в Кембридж, губернатор потребовал денег – для обеспечения этих войск, – в чем ему, естественно, было наотрез отказано, как нечто крайне унижающее достоинства провинции. В 1769-м году парламент, как бы вознамерившись перепробовать все виды оскорблений, в своем обращении к королю попросил его дать приказ губернатору штата Массачусетс, – оказавший наиболее решительное из всех колоний сопротивление, – всех, кто мог быть заподозрен в государственной измене, отправить в Англию – для суда. Но собравшиеся вскоре представители Вирджинии приняли резолюцию – «отказать Его Величеству в праве на вывоз преступников из страны для судебного разбирательства». И на следующий день губернатор окончательно распустил их. Точно так же поступила Ассамблея Северной Каролины, и точно таким же путем было распущено ее губернатором. В году 1770-м, 5-го марта, жестокий бунт, порожденный бешеной враждой между солдатами и гражданами, в котором несколько из них погибли, еще более настроил людей против сих средств тиранической власти, и память о нем – в течение нескольких последующих лет будоражила умы мирных жителей, тем самым постоянно сохраняя проснувшийся в них дух независимости. Омерзительная пошлина на чай была утверждена в 1773-м году – нет такого американца, который бы не помнил, как она проявила себя, особенно в Бостоне. В том же году, желая сокрушить – как его тогда называли – «дух мятежа», Англия приняла постановление о том, что теперь все государственные чиновники будут независимы от колоний и впредь получать свои жалованья непосредственно от короны, без согласия на то колониальных ассамблей. И эта мера, в своем стремлении лишить американцев их прав и сделать из них простых рабов, еще и усилилась, вместо того, чтобы напротив – умерить пыл американцев в желании жить в абсолютно свободной стране. Во всех больших городах Массачусетса стояли воинские подразделения, каждое со своим командиром, с хорошо налаженной системой сообщения между собой, и всем стало ясно, что между Англией и униженными и оскорбленными ею колониями вскоре вспыхнет война. Примеру Массачусетса последовали и другие провинции, а посему – подобные гарнизоны возникли и у них – по всей стране. В ответ на это, и иные подобные ему проявления решимости противостоять британскому правительству, парламент огласил «Бостонский портовый акт», – как справедливое наказание этого – стоявшего во главе мятежа – непокорного города. В сентябре 1774-го года состоялся первый съезд, на котором присутствовали представители одиннадцати колоний. Съезд заявил о правах американских колоний, принял немало важных и смелых решений и, закончив свою работу менее чем за восемь недель, завершился, согласившись созвать очередной съезд 10-го мая. Никто, кто в целом знает историю нашей страны, не нуждается в напоминании о том. Что произошло в следующем – незабываемом 1775-м году, – когда родилась наша Революция. Рассказ о сражении у Лексингтоне был передан в Великобританию заседавшим в тот отрезок времени Конгрессом Массачусетса, а завершался он такими словами: «Обратившись – во имя справедливости нашего дела, – к Небесам, мы решили – либо погибнем, либо будем свободными». Вслед за битвой при Лексингтоне быстро последовали взятие Тикондероги и Кроун-Пойнта и битва при Банкер-Хилле – они стали для Англии убедительным уроком и свидетельством того, что уничтожить или хотя бы умерить живущий в сердце каждого американца дух свободы – дело тяжкое и очень непростое. С тех пор «мятежники», как их называли в Англии, не страшили никакие трудности и не смущали никакие опасности, они неуклонно продвигались вперед, что закончилось тем, что наши наглые угнетатели признали, что американцев нельзя победить и заставило Великобританию признавать и уважать независимость людей, которых она с такой легкостью и безнаказанно доселе презирала и оскорбляла. Таким образом, судя по характеру этого, непосредственно предшествовавшего нашей Революции, периода, события которого, без сомнения, известны каждому любителю книг об американской истории, ясно, что мое детство прошло в самый разгар обуревавшего страну волнения, и каждый год этого периода времени был отмечен невероятно интересными и захватывающими дух событиями. ГЛАВА I Я родился в восточном приходе Роксбери, штат Массачусетс, 30-го января 1763 года. Ничего необычного в жизни человеческой не случилось, о чем бы я мог упомянуть – до той поры, когда мне исполнилось семь лет. Мой отец – портной – человек небогатый, имел большую семью и, решив, что теперь я сам смогу позаботиться о себе, отдал меня под опеку фермера по имени Пелхэм. Дом, в котором жил этот джентльмен, находился там, где в то время пробегала Роксбери-стрит [1 - Дом мистера Пелхэма стоял на месте, которое сейчас занято лавкой пастора Калеба Паркера, а ферма – возле ручья, на земле, принадлежавшей наследникам покойного преподобного д-ра Портера.Однажды, будучи один и работая в поле, я решил испытать себя в искусстве верховой езды – при попытке взнуздать лошадь, она внезапно отщипнула зубами кусочек моей щеки, шрам от ее укуса виден до сих пор. – Прим. автора.]. Я прожил у него пять лет, выполняя по дому и на ферме посильную для моего мальчика моего возраста и силы работу. Все же я считаю, что слишком много страдал, что, несомненно, чистая правда, если сравнивать мою тогдашнюю жизнь с жизнью других моих одногодков. Мальчикам свойственно жаловаться на свою судьбу, особенно когда они живут не дома. Они не отличают плохого от хорошего, но рассматривают все в общем и оценивают свою жизнь как истинно плохую, в то время как на самом деле, она в общем-то, не так уж и несчастна. Некоторое время я был недоволен своей судьбой и желал каких-нибудь перемен. Я часто жаловался своему отцу, но он не обращал на мои жалобы внимания, полагая, что у меня нет веских для них оснований, и что их природа – простое недовольство, которое скоро само пройдет. Все чаще и чаще я слышал красочные выражения недовольства правительством Великобритании, долгое время накапливавшиеся и теперь свободно звучавшие повсюду – из уст представителей всех рангов общества – отцов и сыновей, матерей и дочерей, хозяев и рабов. Дух недовольства пропитал землю – со всех сторон неслись стоны и жалобы на несправедливость и беззаконие. А за ними вскоре последовали насилие и мятеж. Почти все долетавшие до моих ушей разговоры были о несправедливости Англии и тирании ее правительства. Совершенно естественно, что неукротимый дух неповиновения просто не мог не овладеть более юными членами общины – они, постоянно слышавшие жалобы, теперь сами должны были стать жалобщиками. Я и другие подобные мне мальчики, думали, что все наши проблемы должны быть устранены, а права соблюдаться, но раз никто не высказал желания выступить в роли исправляющего, дело восстановления наших прав стало нашим долгом и нашей привилегией. Напрямую прилагая те заявления, – которые мы слышали ежедневно – касательно притеснений со стороны метрополии, к себе самим, мы считали, что мы более угнетены, чем наши отцы. Я думал, что я весьма несправедлив к себе, оставаясь в рабстве, в то время как я должен был быть свободен, и что пришел тот час, когда я должен сбросить путы и создать собственное правительство – или, иными словами, поступать так, как считаю правильным. Во всех великих начинаниях всегда нужен друг, от которого всегда можно получить и помощь, и совет. Люди нуждаются друг в друге, и редко какое-либо замечательное достижение было осуществлено в одиночку и без посторонней помощи. Я чувствовал надобность действовать в унисон с кем-то, кто руководствовался теми же мотивами, что и я, и имел перед собой подобную задачу. Я искал такого друга и нашел его в своем старом приятеле – Джоне Келли, парне не намного старше меня. Ему я и поведал свои взгляды и намерения касательно дальнейших своих действий. После множества тайных разговоров и установления взаимного доверия, мы пришли к эпохальному выводу, что ныне мы живем в состоянии рабства, отнюдь не подобающему сыновьям свободных людей. По нашему мнению, мы были сами в состоянии удовлетворять все свои желания, нести все тяготы жизни и в протекции отнюдь не нуждаемся. Вскоре мы составили наш план, суть которого состояла ни в чем ином, как – сперва обеспечить себя всем необходимым, а потом покинуть наши дома и направиться прямо в Провиденс, штат Род-Айленд, где мы надеялись работу моряками на борту какого-нибудь судна. Нашей самой большой трудностью было собрать необходимые для нашей экспедиции вещи. Все, чем мы владели, мы, увязав в два небольших узелка, спрятали в ближайшем к нашим домам сарае. Местом нашей встречи было назначено крыльцо церкви, стоявшей тогда там, где сейчас располагается дом преподобного м-ра Патнэма. [2 - Пастором тогда был преподобный м-р Адамс. Дьякон Крафтс, дедушка мистера Э. Крафтса из Роксбери, обычно читал вслух один стих псалма или гимна, который пел хор, а потом, немного подождав, следующий.Сборники гимнов поначалу не использовались. Лишь по прошествии некоторого времени они оказались на скамьях большей части собрания. Потом появилась музыка, называемая фугированным напевом, но она страшно не нравилась людям старшего возраста, большая часть которых покидала церковь сразу же, как только звучал первый стих.Я очень хорошо помню ту субботу, когда впервые пение было сопровождено виолончелью. Старые праведники ужаснулись того, что они посчитали кощунственным новшеством, и, донельзя возмущенные, тотчас покинули собрание. Как я помню, один пожилой прихожанин тогда стоял у входа в церковь и открыто демонстрировал свое презрение к этой музыке, издавая некий гулкий звук, который он называл «издевательством над банджо». – Прим. автора.] В соответствии с уговором я нашел своего друга Келли на месте, в восемь часов вечера 18-го апреля – в канун памятной битвы при Лексингтоне. Первый вопрос, который задал мне Келли, был такой: «Сколько у тебя денег?» Я ответил: «Полдоллара». «У меня столько же, – заметил Келли, – хоть я и мог взять у старого тори столько, сколько хотел, но мне подумалось, что мне не стоит брать больше того, что мне положено по праву». Я не знаю, почему он так поступил – может, исходя из своих понятий о честности, а может, из страха подвергнуться преследованию, если бы он присвоил что-то такое, что сделало бы его достойным такого преследования. Келли жил у джентльмена по имени Уинслоу, высоко ценимого за свою доброжелательность и другие добродетели, но, будучи другом королевского правительства, он подвергся стигматизации клеймом «тори» и признанием врагом своей страны – в конце концов, был вынужден уехать после того, как британские войска ушли из Бостона. Затем, после небольшого совещания, около девяти вечера мы выступили в путь и шли до Джамайка-Плейн, где, остановившись у порога церкви преподобного д-ра Гордона [3 - До того несколько лет руководимой д-ром Греем. – Прим. автора.], решили отдохнуть и снова посоветоваться. Мы решили продолжать идти дальше – в Дедхэм, куда мы прибыли вскоре после десяти вечера. Как я уже заметил, дело происходило вечером накануне битвы при Лексингтоне. Люди были очень взволнованы. И в окрестностях Бостона, и во всей стране царила тревога, люди жаждали «новостей из города». Но, поскольку мы были очень молоды и не слишком хорошо были осведомлены касательно предстоящих событий, страх наш заставил нас думать, что необычное волнение, которое, казалось, завладело каждым, должно быть, имеет какое-то отношение к нашему побегу, и что массы непрерывно двигавшихся людей, которые мы видели, гонятся за нами. Наша совесть немного упрекнула нас за совершенный нами шаг, а страх лишь усилил ощущение грозившей нам опасности. После нескольких осторожных расспросов в Дедхэме, мы направили наши стопы в Уолпол, собираясь достичь его той ночью. Около одиннадцати часов, чувствуя себя чрезмерно усталыми, мы решили переночевать на земле у каменной стены. Печальный, растянулся я на земле со своим узелком в роли подушки и заметил своему спутнику: «Да, тяжело, Келли, но дальше может быть еще тяжелее», несколько предвидя те трудности и страдания, кои мне пришлось пережить в течение нескольких последующих лет. После зябкой и неуютной ночевки, возобновив путь до рассвета, мы пришли в Уолпол около десяти часов утра. Прежде чем мы вошли в него, мы остановились в таверне и попросили тарелку хлеба и молока, стоивших вместе три пенса, но благодушный хозяин отказался от платы. Теперь мы постоянно встречались с людьми, которые, стремясь узнать новости из Бостона, часто спрашивали нас о том, откуда мы пришли, куда мы идем, &, отвечая на которые, мы держались к истине настолько близко, насколько нам позволял наш страх нашего разоблачения. Будучи в Уолполе, мы остановились в таверне Манна, там собралось множество чем-то очень взволнованных людей. И, поскольку мы шли из Бостона, мы снова были атакованы массой вопросов, и тогда мы уже знали, как на них отвечать, чтобы не иметь каких-либо неприятностей. Хозяин же таверны заставил нас забеспокоиться, напрямую поинтересовавшись у нас, куда мы идем. – В поисках счастья, – сказали мы. – Не самое лучшее время вы выбрали, – сказал он. – Мой вам совет – возвращайтесь домой. Во время этого разговора у входа в таверну остановился дилижанс – его пассажиры должны были здесь обедать. Они принесли известие о битве в Лексингтоне – красочный рассказ о том, что англичане утратили там двести человек, а американцы – лишь тридцать. Он был встречен с большим восторгом, и милиция отбыла с еще большим пылом и рвением. [4 - Несколько преувеличенный отчет о потерях в битве при Лексингтоне, должно быть, относится только к той ее части, которая произошла на рассвете, когда британцы стреляли в милицию на зеленом лугу возле молитвенного дома.А вот о других подробностях этой битвы, пассажиры дилижанса сообщить не могли, к тому времени они уже покинули Лексингтон. – Прим. автора.] К этому времени, я и мой товарищ почувствовали крайнюю необходимость чего-нибудь съесть, но поскольку порадовать наши желудки роскошным обедом мы не могли себе позволить, нам пришлось удовлетвориться простым завтраком. Нам, уставшим от пешей ходьбы, теперь было нужно договориться с кучером о поездке в Провиденс. Требуемая плата составляла один шиллинг и шесть пенсов с каждого из нас, и при условии, что один поедет с кучером, а другой – с багажом. Место кучера дилижанса тех времен было не таким удобным, как теперь, а багаж покоился прямо на задней оси. Полки и подвески – это уже достижения нынешних дней. Ехать на багаже – удовольствие слабое, да и для того, чтобы удержаться на нем, надо очень постараться. Плату в один шиллинг и шесть пенсов с каждого за такие места мы сочли совершенно непомерной, но, немного поторговавшись, пришли к согласию – за двоих – два шиллинга и восемь пенсов. Мы покинули Уолпол около часа и прибыли в Провиденс на закате. Любой, кто испытал чувства уныния и обездоленности, очутившись в полном одиночестве в незнакомом городе, легко сможет себе представить, какими мы были в то время. Многочисленные его граждане – по завершении своих ежедневных занятий – возвращались в свои дома, чтобы встретиться со своими семьями и друзьями и провести спокойную ночь. Но у нас, несчастных, не было ни дома, который бы приютил нас, ни друзей, которые бы нас приветствовали в нем. Одинокие и покинутые, мы чувствовали себя как «чужаки в незнакомой стране». Мы бродили по улицам, не видя и не ожидая увидеть никого, кто мог бы оказать нам какую-либо помощь или посочувствовать нашему несчастью. Голодные, усталые и всего лишь с тридцатью медяками в карманах, мы полагали, что было бы неоправданным излишеством услаждать наши аппетиты деликатесами таверны, и потому мы, сидя на ступенях церкви, пытались утолить голод кое-какими припасами из наших узелков, которые мы весьма предусмотрительно уложили в них перед уходом из Роксбери. Покончив с нашим скудным ужином, мы, видя, что приближается ночь, сочли крайне необходимым за небольшую плату хоть где-нибудь переночевать. Причина нашего появления в Провиденсе, естественно, привела нас в гавань. У причала стояло судно, на котором, похоже, никого не было. Поднявшись на его палубу и обнаружив, что двери одной из кают открыты, мы вошли в нее, завладели двумя свободными койками и крепко проспали в них до самого утра, а потом, не встретив никого из имевшего отношение к этому кораблю людей, свободно покинули его. Мы бродили по городу – печальные и упавшие духом и подпитывали себя тем, что у нас осталось от минувшего ужина. Тогда я и мой спутник решили, что нам лучше всего ради поиска работы разойтись в разные стороны, и мы расстались, даже не озаботившись ни о назначении времени, ни места нашей новой встречи. Потом я узнал, что Келли устроился на корабль и ушел в море. Как сложилась его судьба я не знаю, после того дня я ни разу не встречался с ним, и до сегодняшнего дня он остался в моей памяти таким, каким я его только что описал. Если он увидит эти страницы, он узнает, что я живу в том самом городе, из которого мы сбежали шестьдесят три года назад. Он нашел бы меня внешне не совсем таким, каким я был перед нашим прощанием. Но, скорее всего, он уже давно ушел в ту страну, «из которой еще не вернулся ни один путешественник», туда, куда мои годы и мои немощи очень скоро призовут и меня и меня. В ходе моих блужданий я забрел на рынок и встретил там джентльмена по имени Кертис. Он был одет по распространенной тогда у джентльменов моде – шляпа-треголка, парик «узел Кадогана» [5 - «Узел Кадогана» – модная в 18-м и 19-м веках прическа в виде косы, низко уложенной узлом на затылке. Назван по имени английского графа Уильяма Кадогана (1675–1726), носившего парик с такой косой. – Прим. перев.], длинный камзол изрядного размера, как будто пошитый на вырост, бриджи с большими застежками, и – под стать им туфли с большими пряжками – вот таким было его платье. Его лицо показалось мне знакомым, и, чувствуя некоторый интерес к нему, я осмелился задать ему несколько личных вопросов, и узнал, что звали Обадия, и что совсем недавно он переехал в Провиденс из Бостона. У него – в его бостонском доме – служила моя тетя, сестра моей матери, и я подумал, что вполне вероятно, что она тоже могла переехать в Провиденс со всей его семьей. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43121386&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Дом мистера Пелхэма стоял на месте, которое сейчас занято лавкой пастора Калеба Паркера, а ферма – возле ручья, на земле, принадлежавшей наследникам покойного преподобного д-ра Портера. Однажды, будучи один и работая в поле, я решил испытать себя в искусстве верховой езды – при попытке взнуздать лошадь, она внезапно отщипнула зубами кусочек моей щеки, шрам от ее укуса виден до сих пор. – Прим. автора. 2 Пастором тогда был преподобный м-р Адамс. Дьякон Крафтс, дедушка мистера Э. Крафтса из Роксбери, обычно читал вслух один стих псалма или гимна, который пел хор, а потом, немного подождав, следующий. Сборники гимнов поначалу не использовались. Лишь по прошествии некоторого времени они оказались на скамьях большей части собрания. Потом появилась музыка, называемая фугированным напевом, но она страшно не нравилась людям старшего возраста, большая часть которых покидала церковь сразу же, как только звучал первый стих. Я очень хорошо помню ту субботу, когда впервые пение было сопровождено виолончелью. Старые праведники ужаснулись того, что они посчитали кощунственным новшеством, и, донельзя возмущенные, тотчас покинули собрание. Как я помню, один пожилой прихожанин тогда стоял у входа в церковь и открыто демонстрировал свое презрение к этой музыке, издавая некий гулкий звук, который он называл «издевательством над банджо». – Прим. автора. 3 До того несколько лет руководимой д-ром Греем. – Прим. автора. 4 Несколько преувеличенный отчет о потерях в битве при Лексингтоне, должно быть, относится только к той ее части, которая произошла на рассвете, когда британцы стреляли в милицию на зеленом лугу возле молитвенного дома. А вот о других подробностях этой битвы, пассажиры дилижанса сообщить не могли, к тому времени они уже покинули Лексингтон. – Прим. автора. 5 «Узел Кадогана» – модная в 18-м и 19-м веках прическа в виде косы, низко уложенной узлом на затылке. Назван по имени английского графа Уильяма Кадогана (1675–1726), носившего парик с такой косой. – Прим. перев.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 176.00 руб.