Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Белый ангел смерти

$ 176.00
Белый ангел смерти
Тип:Книга
Цена:176.00 руб.
Издательство:Strelbytskyy Multimedia Publishing
Год издания:2019
Просмотры:  10
Скачать ознакомительный фрагмент
Белый ангел смерти Ольга Рёснес Роман "Белый ангел смерти" – судьба собаки, порода которой предназначена для охоты на людей в хаосе "перестроечной" деградации ценностей. Ольга Рёснес БЕЛЫЙ АНГЕЛ СМЕРТИ роман Посвящается Валерии Алексеевне Светловой 1 Раннее утро, тихое, сияющее, чистое. Сюда, на дачные окраины города, в запустение и безлюдье, долетит разве что слабый гул автострады, и редко-редко заглядывает сюда суетливая праздность той «новой русской» жизни, в которой все – от сегодняшнего дня. Сюда, к зарослям сирени и подступающему к дороге ржаному полю, слетаются из города птицы и крылатые сны и потерявшие направление мечты… К этим смахивающим на будки домишкам, к этим кое-как поставленным заборам. К этой росистой, настоянной на пчелином гудении и ворчливой скороговорке трясогузок тишине. Повесив на руку плетеную корзинку, Ксения Павловна ищет среди лопухов лист покрупнее, кладет его на самое дно и идет напрямик через клубничные грядки к забору, где спеет, роняя в траву продолговатые ягоды, малина. За полчаса корзинка будет полной, и можно начать варить варенье еще до того, как проснется Лиза. Может, она уже и не спит, просто лежит на железной, с тугой сеткой, койке и мечтает о чем-то своем, молодом. Подумав о дочери, Ксения Павловна улыбается, что-то вполголоса напевает… Такое чудесное, роскошное, чистое утро! Будто и нет в мире никаких бездорожий и зим, разрушений и несовпадений; будто вся ее пятидесятитрехлетняя жизнь растеряла вмиг свою неустроенность и горечь в угоду этим сверкающим каплям росы, этим тугим бутонам лилий… Да, в жизнь Ксении Павловны втиснулось много ненужного и несправедливого; жизнь ее дозрела уже до понимания… Ах, это понимание! Оно-то, как правило, медлит или вовсе ему недосуг; и только когда все уже раздарено или попросту сожжено, когда нет уже сил подняться навстречу и даже свое имя припомнить, понимание нехотя является… Теперь-то Ксения Павловна понимает, что пришло совсем другое время: время вседозволенной невостребованности. И не нужно теперь ни в какое, даже обещанное косноязычными вождями или сытыми попами, будущее верить; не нужно даже это свое безверие терпеть, а только… хватать!.. хватать!.. Хватать то, что еще по нерасторопности соседа не схвачено, чему еще есть цена. Новая русская цена. Это Ксения Павловна теперь понимает. И хотя малина в этом году сладка и крупна, и сахару на варенье хватит, в мыслях и в памяти нет-нет да и шевельнется былое-горькое… Уже четвертый год живут они с дочерью вот так, перебиваясь малым. Лиза, правда, недавно устроилась: в пластиковый, с пластиковым названием офис… Теперь везде только эти офисы! А ведь и Ксения Павловна тоже работала, и была не какой-то незаметной серой мышью, а конструктором: лепила к самолетам крылья. И крылья эти, и самолеты, и само конструкторское бюро, всё сделалось враз ненужным, и люди пошли, кто торговать, кто спешно на что-нибудь ново-русское переучиваться… Может, и Ксению Павловну подхватила бы эта, неразборчиво проглатывающая людские жизни волна приспособленчества – теперь это называют не иначе как «умом» – если бы не болезнь мужа. И так не вовремя, так некстати он заболел, так некстати умер… Хорошо еще, что Лиза выросла серьезной и хваткой на всякую работу, и сложения она крепкого, деревенского. Поначалу, когда Лиза еще в университете училась, обе они подрабатывали почтальоншами, а теперь Ксения Павловна разносит почту одна, и мало ей в этом радости. Тяжеловато ей, полной, целый день быть на ногах, и только по воскресеньям на даче она и отдыхает. Набрав пригоршню ягод, она разом отправляет всё в рот и прислушивается: на шоссе, рядом с сосновыми посадками, затормозила легковая машина. Кому понадобилось сюда в такой ранний час? Все соседи ходят от автобусной остановки пешком, разве что изредка заезжает сюда грузовик с черноземом или навозом… Пробравшись через кусты малины к забору, Ксения Павловна видит на шоссе новенький серебристый опель-кадетт, и рядом с ним высокого, необычайно статного, в дорогом адидасовском костюме, мужчину: ни то, ни другое не вяжется с этими кое-как сколоченными заборами и обветшалыми будками-дачами, с этим пропитанным наивным пением трясогузок утром. Там, на шоссе, откровенно и самоуверенно зовет какой-то свой случай безразличная к тишине и росистому утру новая русская жизнь. Ксения Павловна пятится обратно в кусты малины, и тут же снова выглядывает на шоссе… Она уже не помнит, когда в последний раз смотрела на мужчин. Но этот… Наверняка он спортсмен, из тех, кто планомерно и упорно строит свое тело, чтобы каждое вздутие мускулов, каждая заранее выверенная в зеркале поза имела цену. «Красив!..» – думает Ксения Павловна и тут же фыркает: эта красота приторна, навязчива, так и бьет в глаза. Если бы у таких спортсменов и силачей и в самом деле была сила! Мужчина стоит неподвижно возле открытой дверцы машины, и к его левой ноге неуверенно жмется крупный белый пес. «Прогуляются и уедут», – думает Ксения Павловна, и словно этот незнакомый мужчина ей чем-то мешает, принимается нетерпеливо ждать, стоя в кустах малины. Но тот, видно, не спешит: смотрит на сосновые посадки, на собаку, оглядывается к машине… И тут Ксения Павловна, хоть она и немного близорука, видит в его руке… ах, не может быть!.. маленький, серебрящийся на солнце пистолет! Аккуратный, дамский, какие носят в изящных сумочках. От таких «игрушек» на расстоянии несет грязью и свинством; а уж дамские пальчики, спускающие курок!.. Ксении Павловне делается вдруг неуютно и зябко, еще чуть-чуть, и она побежит к дому, где спит теперь Лиза… Но какое-то странное, колкое любопытсво удерживает ее возле забора. В машине кто-то сидит; кто-то, чье мнение, как кажется Ксении Павловне, и может спустить взведенный курок. И еще ей показалось – ах, если бы это было не так! – что мужчина намерен пристрелить собаку. Здесь, среди росистой травы, в это сверкающее невинным великолепием утро! Он снова оглядывается, и на открытую дверцу ложится тонкая рука в массивном золотом браслете, и из машины легким броском выскакивает хрупкая, в джинсовом мини, женщина-девочка, и хриплым, прокуренным голосом спрашивает: – Не передумал? Мужчина поворачивается к ней, толкает коленом собаку. Он не очень молод, лет сорока, и возраст только усиливает то впечатление решительности и силы, которое, как знает Ксения Павловна, мутит головы женщинам всех возрастов. «Опасный тип, – с непонятной для себя тревогой думает она, – Опасный и… проклятый!» Холодно улыбнувшись краями красиво очерченных губ, мужчина отвечает: – Нет, не передумал. Хрипло хохотнув, женщина подходит к собаке, замершей у ног хозяина, трогает слегка ее загривок и тут же отдергивает руку. Потом, закурив, говорит: – Прощай, Санто Ратто. Она говорит это без всякого выражения, только ее тонкие пальцы чуть дрожат, и на ухоженном кукольном лице проступает тень обиды. – Тебе вообще не следовало бы появляться на свет… Мужчина молча кивает и крепче наматывает на руку поводок. И пес, видно, все понимает и приваливается всем весом к ноге, и мужчина снова пинает его коленом… Несмотря на внушительные размеры и крепкое сложение, пес этот имеет вид самый жалкий: хвост поджат, голова, словно в ожидании удара, опущена, лапы окаменели. Он знет, что что-то не так, что его собираются жестоко наказать, что его собачья жизнь вот-вот оборвется, что именно для этого его и привезли сюда, в тихое, безлюдное место, рано утром… – Я выстрелю ему в ухо, – деловито замечает мужчина, – Это значительно приглушает звук. Второй раз стрелять, я думаю, не придется… Ксения Сергеевна в страхе пятится назад, спотыкается о корзинку с малиной, подол ее ситцевого платья цепляется за ветку, рвется… Бежать к дому, закрыться, ничего не слышать, не знать! Ее сердце торопливо отсчитывает злые, несправедливые мгновенья, по спине льется пот, во рту всё пересохло. «Зачем же вот так… убивать?…» Она снова продирается сквозь кусты, замирает возле забора… Будь на месте этой собаки человек, он бы, даже смертельно напуганный и потерявший всякую надежду, принялся бы, взывать к закону, к жадности или милосердию своих мучителей. С собакой не так: она принимает смерть безропотно, зная до самого своего последнего мига, мига расставания с человеком, что все это справедливо. Только попросить у человека прощения за что-то такое, что она, собака, сделала не так… Женщина возле машины курит длинную дамскую сигарету, нервничает. Может, ей вовсе и не хочется этого пса убивать? Может, он еще годится для какой-нибудь службы? Но нет, видно, не годится. Низко опустив голову, он покорно плетется на поводке к сосновым посадкам, и может уже через четверть часа, его неостывшее еще тело бросят в кое-как вырытую яму, кое-как присыплют землей… Бросив на асфальт окурок, женщина садится в машину, включает магнитофон. «Это чтобы не слышать выстрела…» – пронеслось в голове Ксении Павловны. И что-то толкает ее вперед, властно, решительно, безоговорочно. Она не желает давать этим двум вот так, беспрепятственно, убивать! Выскочив через потайную калитку на шоссе, она сердито, с вызовом, кричит: – Стойте, вы! – и, не найдя нужных слов, продолжает уже скороговоркой: – Эй! Погодите! Послушайте! Мужчина останавливается, с досадой смотрит в ее сторону. – Чего тебе? – окинув мрачным взглядом ее линялое, с разорванным подолом платье, буркает он. И пес тоже смотрит на нее, с той особенной покорной безнадежностью, к которой не примешивается уже ни страх, ни любопытство. «Всё кончено, кончено…» – Нет, послушайте… – снова начинает Ксения Павловна, подбегает к машине, в нерешительности останавливается. Что, собственно, она хочет им сказать? Выключив магнитофон, молодая женщина высовывается из окна машины. Большие голубые глаза с кукольно-длинными ресницами, точеный, изумительной формы курносый нос, маленький пухлый рот, светлые «пуделиные» кудряшки. Фотомодель? Пресытившийся вниманием манекен? Она смотрит на Ксению Павловну с холодной брезгливостью, как на ничего не значащее, не стоящее даже разговоров, препятствие. Но все же это препятствие! Дернув собаку за поводок, мужчина идет обратно к машине, и нет ничего проще проехать чуть дальше, найти подходящую просеку… И пес смотрит, смотрит, словно всё его спасение в этих заскорузлых от огородной работы руках, в этом негодовании… На какой-то миг взгляд Ксении Павловны встречается с собачьим: маленькие, свинячьи, крысиные красноватые глазки под редкими белыми ресницами. Ксения Павловна торопливо отворачивается. «Бывают же такие уроды!» – с отвращением думает она, стараясь больше не смотреть на белую, шишковатую голову, обезображенную короткими обрубками хрящеватых ушей и розовыми, обильно смоченными слюной губами, под которыми угадываются мощные «крокодильи» челюсти. «Ну, конечно, – думает она, – хозяевам надоело смотреть каждый день на эту образину, и они решили… Но зачем же убивать этого несчастного выродка?… Пес крупный, сильный, пристроить его хотя бы у сторожа садоводческого товарищества…» Высунувшись из машины и дохнув на Ксению Павловну сигаретным дымом и дорогими духами, женщина смотрит некоторое время на ее стоптанные тряпичные тапочки и линялое ситцевое платье, словно ища в этих приметах бедности достаточное основание для небрежной, мимоходом оброненной подачки. – Возьмете кобеля элитных кровей? – кольнув холодным, из-под «пуделиных» кудряшек, взглядом испачканные малиной руки Ксении Павловны, подчеркнуто вежливо спрашивает она и, хрипло хохотнув, щелкает без всякой надобности зажигалкой, и всё это капризно, раздраженно, явно на что-то злясь. И Ксения Павловна понимает, что в следующий миг эта кукла, быть может, свое предложение отменит… В лесу много подходящих просек. – Его отец – чемпион мира, – нетерпеливо-капризно продолжает женщина, – Мать чемпионка Аргентины. Этот кобель стоит две тысячи баксов. Она снова смотрит на стоптанные тапочки, на разорванный подол и испачканные малиной руки, как будто проверяя внушительность сказанных слов. И ее раздражает и злит эта ни-щенская непонятливость, это незнание своей сиюминутной выгоды. – Хочешь? – грубо и нетерпеливо спрашивает она, – Хочешь забрать эту падаль? Мужчина молча протягивает ей конец плетеного кожаного поводка. – Мне?… Зачем?… – растерянно бормочет Ксения Павловна и тут же торопливо соглашается: – Да… пожалуй… Конечно, я возьму… Она даже забывает поблагодарить дарителей, а те уже садятся в машину, уже трогаются… И пес, с силой натянув поводок, рвется за ними… Ух и силища! И мужчина, притормозив, кричит из окна: – Привяжи его на пару дней и не давай ничего жрать! А когда перебесится, плесни чего-нибудь в миску… И пес, услышав голос хозяина, заскулил, завыл… Разве такое презрение к себе вынесешь? Такое полное равнодушие… – За что вы его?… – кричит, едва удерживая собаку, Ксения Павловна, – Почему его надо убивать? – Потому что он трус и дерьмо. 2 Собачья память огромна. Это память о многих и многих поколениях, прирученных и переиначенных человеком ради его грубо практических целей: о поколениях охотников, сторожей, спасателей, пастухов и убийц… о поколениях, отмеченных совершенством творения, о поколениях монстров… Санто Ратто или попросту Рэт не знал, что его окрестили «Крысой», ничего к этому не добавив; но в его собачьей памяти хранились смутные картины его прежних жизней, его прежних обличий. Он помнил свою прародительницу – белую кордобскую бойцовую собаку, своей свирепостью соперничавшую с другим его предком, бультерьером; помнил железные хватки бордоского дога и английского бульдога, от которых унаследовал страшные, выжимающие тридцать с лишним атмосфер челюсти; помнил захватывающие картины охоты, ошеломляющее обилие восхитительных запахов, воспринимаемых чутким носом английского пойнтера, самого благородного из его многочисленных предков; в его крови бурлили воспоминания о фантастически смелом ирландском волкодаве, о немецком доге и боксере; в его памяти хранились картины горных перевалов, пропастей и отвесных скал, с тех самых пор, когда он был мощной и выносливой пиренейской горной овчаркой; и всю свою непредсказуемость и хитрость он унаследовал от сварливого и задиристого испанского мастина… Рэт помнил еще и многое другое. Помнил бешеную погоню за ягуаром, короткую схватку, восхитительное ощущение силы своих челюстей, стиснувших горло смертельно опасного хищника, предсмертный хрип удушенной кошки… Он помнил еще и другую охоту. Он бежал в сумерках по свежему следу, и он знал, что эта дичь не сможет от него уйти. И увидев мелькнувшую среди деревьев тень беглого негритянского раба, он бесшумно рванулся вперед и… его челюсти сжали затылок жертвы… Его целью было не просто догнать и взять дичь, но и убить ее. Почти семьдесят лет он охотился в своих прежних жизнях на крупных кошек и на людей. Это был прирожденный, идеальный убийца. Белый ангел смерти. Но в памяти Рэта есть пробел. Отсутствует звено, соединяющее два взаимоисключающих обстоятельства его родовой истории: отсутствует тот самый миг истины, когда из друга собака превращается в убийцу человека. Одна картина сменяет другую, и в бесконечном разнообразии жизненных пейзажей собачий ум не в силах уловить какую-то упорядоченность, закономерность и взаимосвязь. Хотя в минуты своего собачьего прозрения Рэт чувствует, что что-то не так, чувствует в себе какую-то недосказанность, какой-то изъян, но этим все и ограничивается: собачий ум имеет свои пределы. Обыкновенно в случае таких «раздумий» Рэт ложится в темный угол, в укромное место, кладет морду на вытянутые лапы, закрывает глаза, вздыхает, морщит шишковатый лоб, порой тихо скулит… О чем только не размышляет собака, лежа на затертом, пыльном коврике! И если бы человек был в состоянии подслушать некоторые собачьи мысли, он наверняка бы узнал многое о себе самом… Рэт помнит, как появился на свет. Острые зубы прокусили прозрачный пузырь, в котором он беспомощно барахтался, выскочив из материнской утробы; потом была перекушена пуповина, и шершавый язык облизал его всего, и его настойчивый, хрипловатый писк возвестил жизни: в мир пришел еще один белый ангел смерти. Поднявшись на слабые, дрожащие лапы, он пополз к теплому материнскому животу. Он полз, пища от нетерпения, вслепую расталкивая своих сестер и братьев, и он схватил наконец горячий, набухший молоком сосок, целиком поместившийся в его нежной, розовой пасти – пасти будущего убийцы. Рэт помнит мучительную и унизительную операцию обрезания, проделанную с его нежными, просвечивающими розовыми ушами; помнил первую драку со своим братом из-за куска говядины и одобрительные возгласы человека, кормившего их; помнил омерзительную клетку, втиснутую в багажное отделение самолета вместе с чемоданами и сумками, помнил тесный детский манеж на московском Таганском рынке, где он сидел вместе с двумя своими сестрами и тремя белыми мышками в крошечном террариуме, поразительно похожими на аргентинских догов… Потом была ночь в поезде, чужие, незнакомые запахи, тревожащие чуткий собачий слух звуки… Его новая хозяйка, та, что купила его на Таганке, спала на нижней полке, а он сидел у нее в ногах, привязанный поводком к металлической стойке. Среди ночи на верхней полке заворочался мужчина и, собираясь выйти из купе по нужде, неуклюже спрыгнул вниз, упершись ногой в край нижней полки. И Рэт мгновенно прокусил эту вторгшуюся на его территорию ногу, и его новая хозяйка хладнокровно вынула из кошелька пятьсот рублей и сунула пострадавшему, и тот, ворча, перебрался в другое купе. Рэт быстро понял, что его новую хозяйку зовут Сильва и что она не любит повторять одну и ту же команду дважды. Рука ее, несмотря на хрупкость, была тяжелой, а в хриплом голосе чувствовалась такая властность, что короткая белая шерсть Рэта часто вставала на загривке дыбом от одного только ее окрика. У Сильвы была отвратительная плеть из перекрученных кожаных ремней, и одного удара вполне хватало для вразумлении. И Рэт стойко выносил суровое воспитание: он готовился стать профессионалом. К тому же Сильва хорошо кормила его, чаще всего парной говяжьей вырезкой, и Рэт знал: такое дают не просто так. Он знал, что Сильва ждет от него чего-то особенного. Так почему же теперь она бросила его, уехала, даже не по-смотрев в его сторону и ничего не сказав? Почему он теперь должен идти за этой совершенно незнакомой женщиной, идти неизвестно куда? Как это ужасно, быть брошенным! Собачья тоска, одиночество, вой в беспросветной ночи… Почему Сильва поступила с ним так жестоко? Почему она не убила его? 3 Искоса посматривая на Ксению Павловну, Рэт плетется за ней по садовой дорожке. Куда она его ведет? От ее платья и ног пахнет травой, землей, потом, малиновым соком. От Сильвы пахло совсем не так; и хотя Рэту было всего полтора года, он может уже отличить «опасное» от «обычного» и часто знает наперед, чего от человека ждать. По крайней мере, теперь к нему не испытывают неприязни, и ему ново и удивительно слышать от незнакомой женщины ласковое «зайка». И пока они шли по петляющей между грядок тропинке в другой конец сада, к деревянному домику, Рэт узнал достаточно о своей новой… Новой хозяйке? Он верит уже ее грустному «бедный ты, бедный…», и он уже не прочь на свое имя откликнуться. – Бедный ты мой белый зайка… Рэт немного притормаживает и исподлобья, вопросительно смотрит на Ксению Павловну, и в его красноватых глазах замирает просьба: «Скажи что-нибудь еще…» Было около семи, солнце начинало уже пригревать всерьез. Впереди – длинный и жаркий июльский день, наполненный неспешными заботами, от которых по ночам так крепко спится. День, пропитанный запахом клевера, лилий, черной смородины, нагретой солнцем земли и здоровой, загорелой кожи; день, похожий на бесконечное множество других таких же дней, ни на что не претендующих, бесследно уносящихся прочь… «Что же нам делать с ним?…» – растерянно думает Ксения Павловна, останавливаясь возле веранды. На крыльце, держа в руке кружку с только что собранной клубникой, стоит Лиза. Пальцы и подбородок у нее перепачканы красным соком, но она, не обращая на это внимания, жадно запихивает в рот переспевшие ягоды. Увидев собаку, Лиза от неожиданности ахает и, едва не подавившись и закашлявшись до слез, машет руками. – Где ты нашла такого урода? – вытирая загорелым локтем слезы, спрашивает она, – Ну и мерзость! Настоящая крыса! Рэт виновато уставился на нее, он не всегда нравился людям. И ноздри его уже втягивают незнакомый, сладкий запах… А впрочем, немного знакомый: как-то раз Сильва угостила его клубникой. Сев на ступеньку террасы, Лиза принимается не спеша, с каким-то даже пристрастием разглядывать Рэта, а тот смотрит на ягоды и глотает слюну, неловко переминаясь с ноги на ногу. У Сильвы часто бывали гости. Собирая потом со стола остатки и объедки, всегда не меньше ведра, она делила между тремя своими самыми прожорливыми псами дорогие деликатесы: куриные окорочка и крылья, остатки салатов и тортов, рыбу, колбасу, ветчину, фрукты… Ротвейлеры жрали все вперемежку, как свиньи, и Рэт был в сравнении с ними аристократом, он ел лишь самые изысканные вещи: арденский паштет, эдамский сыр, ананасы, клубнику… Клубнику он особенно любил. И теперь, глядя, как Лиза отправляет в рот, одну за другой, спелые ягоды, он только роняет с розовых губ слюну… Заметив просящий собачий взгляд, Лиза расхохоталась. Голос у нее приятный и звонкий, Рэт поводит от удовольствия своими безобразно обрубленными ушами, наклоняет голову в одну, в другую сторону… А Лиза, глядя на него, только смеется. Она не принимает слишком всерьез унылые намеки матери на их в этой жизни заброшенность и ненужность; и не слишком ее печалит то нехватка денег, то чего-то еще; и нисколько не завидует она более удачливым и устроенным, зная наверняка, что ничем она их не хуже. Когда она смеется, глаза ее становятся узкими, прячущими голубизну щелками – и столько в них веселья! Смеется ее короткий, прямой нос и сверкающие изумительной ровностью зубы, и маленькие, не нуждающиеся ни в золоте, ни в жемчуге, уши, и светлые, легкие, мягкие, как у ребенка, волосы… Сложением Лиза пошла в мать: такие же широкие, круто очерченные бедра, немного полные ягодицы и икры ног, округлые руки, маленькие, крепкие, не требующие лифчиков груди. За свои двадцать семь лет Лиза успела повидать не только хорошее; было у нее замужество с разводом, была болезнь и смерть отца, и нынешняя ее безработица… Но только хорошее в памяти почему-то у нее и остается – и обещает лучшие времена. Вытерев измазанные клубничным соком пальцы о край старой клетчатой рубашки и слегка потрепав загривок Рэта, Лиза, весело щуря глаза-щелки, говорит: – Хочешь клубнички, дружок? – и тычет ему прямо в нос спелой ягодой. Рэт обнюхивает протянутую к нему руку и, роняя на землю слюну, осторожно – о, как осторожно! – берет зубами клубнику. Он взял эту ягоду так невесомо, почти бестелесно, словно стыдясь своих мощных, предназначенных для удушения челюстей. – Этот белый крыс, смотри-ка, вегетарианец! – смеется Лиза. Проглотив клубнику, Рэт снова вопросительно смотрит на Лизу, и она вываливает на ладонь все, что осталось в кружке, облив соком шорты и свои полные, загорелые ноги. Так же деликатно, как и в первый раз, Рэт берет, одну за другой, все ягоды и принимается вылизывать ладонь Лизы… и ее липкие от сока колени… и тычется мордой ей прямо между ног и со смачным бесстыдством фыркает… И это вызывает у Лизы новый приступ хохота. – Похабный белый крыс! Откуда ты здесь взялся? И пока Ксения Павловна рассказывает про серебристый опель и малоприятную пару, Рэт становится на задние лапы, упирается передними в грудь Лизы, приближает к ее лицу свою оскаленную в собачьей улыбке уродливую морду и… начинает совершать вполне непристойные, с точки зрения Ксении Павловны, движения… и лижет Лизу в нос, обдавая ее щеки горячим собачьим дыханием… – Кого люблю, на том и женюсь! – смеется, отталкивая пса, Лиза, – Белый крыс! Слишком многие хотели бы вот так, горячо… Слишком много мужчин интересуются ею. 4 В эту ночь обе женщины почти не спали. Закрытый на веранде, Рэт скулил и скулил, брошенный в неизвестность из-менчивой судьбой. Порой он принимался выть, безнадежно и опустошенно, и вой этот повисал в ночной тишине напоминанием об одиночестве и смерти. Зачем ему, убийце, было жить среди людей? Рэт помнил свой самый первый день у Сильвы. Разгороженный надвое металлической сеткой вольер; на одной половине жили взрослые собаки: три кобеля-ротвейлера, и две суки, ар-гентинский дог и питбультерьер; на другой, куда поначалу по-пал и он сам, жили молодые питбультерьеры. Он возненавидел их с первого взгляда: омерзительные, злобные полосатые выродки. Все они были из одного помета, им только что исполнился месяц, а Рэту было уже три, и он был намного крупнее их; но все-таки они всей стаей, всемером, набросились на него с гадким, визгливым лаем. Сильва удовлетворенно улыбалась, покуривая длинную дамскую сигарету, а стоящий рядом с ней мужчина позвал Рэта по имени и стал науськивать его, явно желая стравить с неуклюжими, толстыми, коротконогими щенками. Этот мужчина встретил Сильву на вокзале и довез на машине до дома, и Рэт уже знал, что его зовут Голубь и что от него исходит неприятный и в то же время привлекательный запах. Во время езды в машине, сидя с Сильвой на заднем сидении, Рэт обнаружил, что точно такой же запах исходит от плюшевых чехлов и от свитера, валявшегося у заднего окна. Впоследствии, живя у Сильвы, Рэт не раз натыкался на следы этого запаха и каждый раз бывал в растерянности, так и не решив, плохой это запах или хороший. Голубя Рэт невзлюбил с самого первого дня: ведь именно он натравливал на него питбультерьеров, снова и снова, швыряя в адрес Рэта самые оскорбительные слова. И после одного случая в вольере Рэт возненавидел Голубя больше, чем паскудных полосатых щенков… Как только щенкам исполнилось пять недель, Сильва устроила экспертизу, выявляющую породные качества помета. Зайдя в вольер, Голубь стравил двух кобелей, которые тут же вцепились друг другу в горло. Он попробовал разъединить их, но хватка оказалась поистине мертвой. «Отлично!» – похвалила щенков Сильва и подала Голубю небольшой, остро заточенный топор, и в следующий миг оба кобеля были обезглавлены. Кровь фонтаном брызнула на песок и древесные опилки, щенячьи тела конвульсивно задергались, но челюсти так и не разжались. Вид отрубленных, вцепившихся друг в друга голов был так страшен, что остальные щенки с визгом бросились в общую конуру. Один только Рэт остался стоять в вольере, чувствуя, что его длинный, голый, розовый хвост сам собой поджимается под задние ноги. Да, ему было очень страшно, он впервые увидел смерть, совершенно постыдную для бойцовой собаки. Этих чистопородных питбультерьеров обезглавили как каких-то цыплят или кроликов! Впрочем, находясь на службе у человека, любая собака должна быть готова к этому: люди в большинстве своем считают собаку вещью, подлежащей ку-пле, продаже, обмену, уничтожению… Для большинства людей собака – это просто разновидность скотины, раб, которого не грех пнуть ногой, огреть плетью, посадить на тяжелую цепь. Большинство людей этим только и живет: сладостью безнаказанности своей скотской власти. Большинству людей невдомек, куда подевалась любовь к человеку, и собаку никто об этом не спрашивает… Будучи еще щенком, Рэт ощущал в себе подспудный, томительный груз неразделенности: не встретил он еще того человека, который нуждался бы в его собачьей верности. Сильву он слушался, она ведь хорошо его кормила, и ведь это не она отрубила головы несчастным щенкам. Что же касается Голубя, то Рэт обыкновенно следил за ним из своего вольера с той откровенной недоброжелательностью, за которой без труда угадывалось желание вцепиться и загрызть. Загрызть насмерть. И Голубь видел это и только посмеивался. – Отличный помет, – возбужденно глотнув сигаретный дым, сказала Сильва, – Настоящие бойцовые псы! Голубь, до этого сидевший на корточках возле коченеющих обезглавленных тел, встал и копнул носком ботинка окровавленные опилки, запорошив остекленевшие щенячьи глаза. И Рэт, неотступно следивший за ним из своего угла, глухо зарычал. Впервые в жизни ему захотелось напасть на человека. В вольер вошел другой мужчина, до этого молча наблюдавший за происходящим из-за металлической сетки. Сильва обняла его за талию, ткнулась кукольным личиком в его мускулистое плечо. Это был Владислав, будущий хозяин Рэта. – Ну как, Влад? – кокетливо дымя дамской сигаретой, спросила она, – Тебе понравилось? – Впечатляет… – выдавил он из себя, видя впервые такое свинство, – Но я готов поспорить с Голубем, что этот белый ангел загрызет любого из твоих питбулей. – Ты уверен? – усмехнулся Голубь, вытирая горстью опилок кровь с лезвия топора, – Думаешь, пит хуже этой белой крысы? Влад тоже усмехнулся, спорить с Голубем было для него морокой: с этого недоделанного что возьмешь… И Голубь знал, что с Владом ему никогда не сойтись. – Спорим на миллион, – хладнокровно предложил Влад, – что белый ангел возьмет буля. И оба тут же скрепили спор далеко не дружественным рукопожатием. Начиная со следующего дня жизнь в вольере превратилась для Рэта в настоящий ад. 5 Лежа на комковатом тряпичном коврике, Рэт дает воспоминаниям теснить пережитое накануне; и перед самым рассветом, когда на отдаленной даче стали кричать петухи и бледный, робкий свет начал просачиваться сквозь ситцевую занавеску, он наконец погружается в чуткий собачий сон. Ему снится, что он кого-то преследует, и у него «бегут» разом все четыре лапы, неловко загребая в воздухе, плотно сжимаются мощные челюсти, шевелятся губы и уши… Осторожно выйдя на террасу, Лиза молча на него смотрит. Как ей следует поступить с этим псом? Отдать кому-нибудь? Продать на рынке? Местному собачьему рынку далеко до московского, но все-таки… По выходным там можно потолкаться, посмотреть. Рыбки, попугайчики, хомяки, кролики, ку-ры, козы, породистые и беспородные кошки и собаки… Две тысячи баксов! Никогда в жизни ни у Лизы, ни у ее родителей не было таких огромных сумм. И Лиза со сладким вздохом представила себе, чего бы она понакупила, будь у нее такие деньги. А ей нужно было столько! У нее не было ни приличных туфлей, чтобы пойти на вечеринку, ни кожаной куртки, ни «крутых» ботинок, не было магнитофона, не было… Да что там говорить! Им с матерью пришлось продать все, что представляло собой хоть какую-то ценность, чтобы купить дорогие лекарства для отца, который, как обе знали, был уже безнадежен. Они продали даже пианино, составлявшее приданое Лизы. И когда после четырех месяцев мучительного угасания отца не стало, им нечем было даже заплатить за квартиру, и сама их двухкомнатная хрущевка имела вид нищенской дыры: пара старых, застеленных кое-как кроватей, кое-какая посуда на кухне… Линолеум на полу истерся и порвался, обои выцвели, потолок на кухне закоптился. Имея тысячу рублей на двоих, разве могли они думать о ремонте? Ксения Павловна вздыхала о лучших, навсегда ушедших временах; Лиза, напротив, все неудачи обращала в шутку: она не затем была молода и собою не хуже других, чтобы киснуть и отчаиваться. Как-то раз на исходе зимы, когда на почте, да и в других местах, денег работникам совсем не платили, обещая потом «отдать», Ксении Павловне подвернулась одна находка… Она ходила на почту через пустырь, когда-то бывший ча-стью университетского ботанического сада, а теперь стремительно застраиваемый красивыми двух и трехэтажными «замками». Те, что каждый день смотрели на это строительство из окон своих «хрущевок» и ходили мимо высокого добротного забора, не сговариваясь, назвали это место «Полем чудес». И в самом деле: близость реки, свежий воздух, остатки яблоневого сада, березы и тополя… Здесь жили те, чей месячный доход в сотни раз превышал зарплату почтальона. Коттеджи-замки с зелеными лужайками, новые, сверкающие иномарки – это вызывало безумную зависть и ненависть тех, кто оставался за незримой чертой бедности. Только Ксения Павловна думала иначе: «Ненадежно всё это, не правильно…» И шла напрямик, коротким путем, мимо мусорных баков, лишь изредка посматривая на круглые башенки «замков». И будто специально для нее кто-то оставил на снегу новую почти сумку, и эта сумка не была пустой. Ксения Павловна огляделась по сторонам: ни души. Те, что жили в «замках», не имели обыкновения вставать по утрам вместе с почтальонами и дворниками. И только они-то и могли всё это выбросить: несколько не распечатанных пакетов муки, новый эмалированный чайник, едва начатая двухкилограммовая банка с топленым маслом, посуда… Посуда была немытой, но какая это была посуда! А это… это же хрусталь! Снова оглядевшись по сторонам, Ксения Павловна взяла сумку и быстро пошла к шоссе, за которым начинался унылый, тесно застроенных хрущевками район. – Невероятно… – бормотала она, перебирая дома найденое добро, – Фантастично! Перемыв посуду и любуясь каждой чашкой и тарелкой, она поставила все в сервант, на видное место: теперь у них с Лизой снова как у людей. Потом вынула из холодильника слепленные из пшенной каши котлеты – единственная их «сытная» еда – полила их топленым маслом… С этого дня мусорка на «Поле чудес» стала для Ксении Пав-ловны захватывающим, как новое свидание, призывом к лучшей жизни. Она ходила на свалку рано утром, до появления дворников, и всякий раз что-нибудь находила. И уже через ме-сяц их разоренная «хрущевка» преобразилась: кресло-кровать и письменный стол, пылесос и несколько утюгов, тюлевые за-навески, новое постельное белье, роскошное пуховое одеяло… Вещи. Оказывается, они могли так много значить в жизни! Об этом Лиза начала впервые задумываться во время болезни отца. Сама она, недолго будучи замужем, никакого добра не нажила и только растратилась. Она оплачивала комнату в ком-муналке и все остальные расходы, пока муж доучивался в уни-верситете. «Какой же я была дурой… – думала она, вспоминая об этом, – Кормить этого прохиндея, думать только о нем од-ном, писать за него диплом, чтобы он при первой же возмож-ности переметнулся к другой, более денежной…» При всяком воспоминании о своем бывшем муже Ромке Лизу передергивало. Как она могла сойтись с таким пустозвоном? Ей при-шлось сделать три аборта. И будут ли у нее вообще дети… Лиза не ходила с матерью на «Поле чудес», стыдясь под-бирать чужие отбросы. Но ей нравился тот ветерок благоденствия, в котором угадывалось уже довольство жизнью: «Мы не самые бедные!» И еще… ее собственная на «Поле чудес» находка: нежданное знакомство с Владом. Легкое, вол-нующее, обнадеживающее ощущение успеха! Должно же было ей когда-то в жизни повезти! – Нет, я не буду продавать тебя, дружок, – сказала она спящему на полу Рэту, – Никому не отдам! Лучше сама тебя съем! Рэт повел во сне обрубками розовых ушей, приоткрыл глаза и тут же снова уронил голову на лапы и принялся догонять кого-то в своем беспокойном собачьем сне… 6 Рэт быстро нашел свое место в доме. Маленькая квартирка на втором этаже, выходящий во двор балкон, тесная прихожая с самодельным стенным шкафом, где годами висела никому не нужная старая одежда, ванная с облупленными, выкрашен-ными зеленой масляной краской стенами, мрачная в своей не-обустроенности кухня – все это нравится Рэту гораздо больше вольера с питбультерьерами. Здесь, в этой квартире, Рэт впер-вые почувствовал себя собакой. Его не злят до бешенства, ни на кого не натравливают, не держат день и ночь в постоянном бойцовом азарте. Здесь его любят. Собака создана для сентиментальных чувств, простосердеч-ной ласки, душевных излияний, доверительности. Лишенная всего этого, собака превращается в монстра. На протяжении многих и многих поколений, усилиями многих и многих людей из Рэта делали чудовище, машину, предназна-ченную для убийства. Но то собачье, что еще осталось в нем, противится этой насильственной переделке: Рэт хочет оста-ваться собакой! И он полюбил наконец человека. Рэт научился объясняться в любви. Томительное ожидание, когда слух напряжен до предела, готовый уловить еле слыш-ные знакомые шорохи на лестничной клетке, когда нетерпение встречи так велико, что из горла сам собой вырывается во-сторженный писк, когда все тело вибрирует от радости, а хвост, словно язычок метронома, бьется из стороны в сторону, все ускоряя и ускоряя темп… А как чудесен этот человечский запах! Запах потных ног, мочи, слюны, нестиранной одежды… специфический женский запах, исходящий от перемычки тру-сов, сладкий запах косметики и растаявших в кармане шоко-ладных конфет… Рэт вылизывет босые ноги и локти Лизы, пы-тается залезть языком в ее ухо, в нос, в глаза… По ночам он спит на коврике возле ее постели, а если с балкона тянет сквозняком, устраивается у нее в ногах, кладет голову на ее согнутые под одеялом колени. Он никогда не будит ее по ут-рам, хотя просыпается первым: просто лежит и смотрит на нее, и при первых признаках пробуждения осторожно подползает на брюхе и принимается умывать ее, невзирая ни на какие увертки и протесты. Рэт считает своим собачьим долгом умы-вать по утрам Лизу. И если, случается, она не приходит ночевать домой, он спит у двери в прихожей, и никакие уговоры Ксении Павловны не могут заставить его уйти в комнату. Чаще всего с ним гуляет Ксения Павловна, они ходят вместе разносить почту. Работа нудная: ходить от одной пятиэтажки к другой, рассовывать по ящикам извещения и квитанции. Писем почти никто не пишет: конверт стоит дороже буханки хлеба. А уж про газеты и журналы давно забыли. Только на «Поле чу-дес» ящики теперь и заполняются. Обычно Рэт ждет у подъезда, привязанный за поводок, и все какие ни есть дворовые собаки его облаивают, и он сам не прочь присмотреть себе «дичь». Добродушно-глупый черный терьер подходит знакомиться и… Рэт тут же вцепляется ему в шею, и бедняга уже хрипит, и хозяин что-то кому-то кричит, и Ксения Павловна, бросив почтовую сумку, становится перед разъяренным псом на колени и, теряясь от страха и чувства вины, принимается гладить его шишковатый, мускулистый лоб и просить, упрашивать… Но Рэт только рычит в ответ и еще больше прихватывает страшными челюстями горло… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43115277&lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.