Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Бумажный зверинец (сборник)

$ 249.00
Бумажный зверинец (сборник)
Автор:
Тип:Книга
Цена:249.00 руб.
Издательство:Издательство АСТ
Год издания:2019
Просмотры:  11
Скачать ознакомительный фрагмент
Бумажный зверинец (сборник) Кен Лю Фантастика: классика и современность Кен Лю, популярный китайско-американский писатель, троекратный обладатель премии «Хьюго», а также других премий и наград, представляет сборник рассказов «Бумажный зверинец и другие истории». В этом сборнике прошлое смыкается с будущим, мифология Древнего Китая прорастает в реалии современного мира, боги сходят со страниц ветхих манускриптов, чтобы помочь простым людям, попавшим в беду, а героем способен стать любой человек, осознающий свою ответственность перед современниками и не лишенный чувства порядочности. Опасные космические странствия и мудрые советы Царя Обезьян, вера, способная свернуть горы, и умолчание, приводящее к геноциду сотен тысяч жизней, – творческий диапазон Кена Лю поражает воображение! Кен Лю Бумажный зверинец и другие истории © Ken Liu, 2016 © Перевод. К.В. Круглов, 2016 © Издание на русском языке AST Publishers, 2019 Предисловие Свою карьеру писателя я начал с рассказов. И пусть я больше не пишу по несколько десятков рассказов каждый год, так как перешел в своем творчестве к более крупным формам, рассказы все еще остаются для меня чем-то дорогим и особенным. Поэтому этот сборник для меня – как взгляд в прошлое. Здесь присутствуют мои самые популярные работы (если судить по номинациям и наградам), а также те вещи, которыми горжусь лично я, но которые не получили широкого признания. Думаю, что он достойно представит мои интересы, мою страсть и творческие цели. Я не пытаюсь провести четкое разграничение между фэнтези и научной фантастикой или, если уж на то пошло, между жанровой и массовой литературой. По мне, вся художественная литература – это превознесение логики метафор, то есть логики повествования вообще, над неизменно случайной и бесчувственной реальностью. Всю свою жизнь мы пытаемся рассказать о себе, и эти рассказы – вся сущность нашей памяти. Именно так жизнь в этой лишенной чувств, полной случайностей вселенной становится более-менее приемлемой. И то, что мы называем такой подход «заблуждением повествования», не означает, что он никак не соприкасается с истиной. Некоторые истории просто более явно и литературно выражают метафоры. * * * Кроме того, я – переводчик, а перевод является естественной метафорой того, что, по моему мнению, представляет собой писательский труд. Каждый акт общения – это чудо перевода. Здесь и сейчас меняющиеся потенциалы действия моих нейронов последовательно формируют определенное расположение, структуру, мысли; эта энергия движется вниз вдоль позвоночника, уходит в руки, в пальцы; мышцы напрягаются, и мысль преобразуется в движение; приводятся в действие механические рычаги; перестраиваются электроны; на бумаге появляются буквы. В другое время и в другом месте свет падает на эти буквы, отражается в высокоточных оптических приборах, созданных природой после миллиардов лет случайных мутаций; изображение, перевернутое вверх ногами, формируется на двух экранах, созданных из миллионов чувствительных к свету клеток, преобразующих свет в электрические импульсы, которые идут вверх по зрительным нервам, пересекают хиазму, идут вниз по зрительным трактам и попадают на зрительную кору, где импульсы снова преобразуются в буквы, знаки препинания, слова, предложения, средства передачи, содержание, мысли. Вся система кажется хрупкой, нерациональной, научно-фантастической. Кто может с уверенностью сказать, что мысли, возникающие у вас в голове при чтении этих слов, являются теми же мыслями, что были у меня на уме, когда я все это писал? Мы очень разные, вы и я, а первичные ощущения нашего сознания так же отличаются друг от друга, как две звезды в противоположных концах вселенной. И все же, что бы ни потерялось при переводе и преобразовании на этом длительном пути моих мыслей по лабиринту цивилизации к вашему сознанию, думаю, что вы понимаете меня, и вы думаете, что понимаете меня. Наши сознания соприкоснулись, пусть не полностью и всего лишь на миг. Может ли мысль сделать эту вселенную чуть добрее, чуть светлее, чуть теплее и человечнее? Мы живем, чтобы в мире было место таким чудесам. * * * Я навеки благодарен многим читателям неопубликованных версий, собратьям по перу и редакторам, которые всегда помогали мне в моем творчестве. Каждый рассказ здесь представляет в той или иной степени совокупность моего опыта, всех книг, что я прочитал, всех бесед, в которых я участвовал, всех моих взлетов и падений, радостей и печалей, изумления и отчаяния – все мы всего лишь узелки в паутине Индры. Я особенно благодарен Джо Монти, моему редактору в SAGA Press, который поддержал меня и помог создать эту книгу благодаря своей рассудительности и способности оберегать меня от меня самого; Рассу Галену, моему агенту, за то, что он увидел потенциал в этих рассказах; но больше всего Лизе, Эстер и Миранде за все то, что многократно делало историю моей жизни полной и значимой. Наконец, спасибо тебе, мой дорогой читатель! Это возможность соприкоснуться нашими сознаниями, что, в конце концов, делает писательское ремесло действительно стоящим занятием. Обычаи написания книг у некоторых видов Нет четких данных по количеству видов разумных существ во вселенной. Идут постоянные споры о том, что следует считать разумом, а цивилизации тем временем рождаются и умирают – так же, как разгораются и гаснут звезды. Время пожирает все. Однако каждый вид владеет своим уникальным способом передачи мудрости от поколения к поколению, своим способом сделать мысли зримыми, осязаемыми, запечатленными в неподвижности подобно насыпному валу на пути неодолимой волны времени. Все пишут книги. * * * Некоторые говорят, что письменность – это видимая речь. Но мы-то знаем, что такие воззрения – признак малообразованности. Взять хотя бы аллатиан. Представители этого музыкального народа пишут, проводя своим тонким, твердым хоботком по чувствительной поверхности, например по металлической пластине, покрытой тонким слоем воска или обожженной глины. (Богатые аллатиане иногда надевают на свой нос наконечник, выполненный из драгоценных металлов.) Во время писания писатель высказывает свои мысли, что приводит к вибрации хоботка вверх и вниз, тем самым на поверхности выдавливается бороздка. Чтобы прочитать книгу, выгравированную таким способом, аллатианин помещает свой нос в бороздку и ведет его по ней. Чувствительный хоботок вибрирует в гармонии с колебаниями бороздки, а полость в аллатианском черепе усиливает звучание. Так воссоздается голос писателя. Аллатиане считают свою систему письма превосходящей все остальные. В отличие от книг, написанных алфавитом, силлабическим письмом или логограммами, аллатианская книга содержит не только слова, но и тон писателя, его голос, интонацию, акценты, модуляции, ритм. Это одновременно и ноты, и запись. Речь звучит как речь, плач – как плач, а рассказ идеально воссоздает беззвучное восхищение рассказчика. Для аллатиан читать – это в прямом смысле слышать голоса прошлого. Однако за такую красоту аллатиане неизбежно платят определенную цену. Поскольку для чтения требуется физический контакт с мягкой, пластичной поверхностью, то при каждом прочтении текст несколько повреждается, и некоторые аспекты оригинала безвозвратно утрачиваются. Копии на более прочных материалах, конечно же, не могут передать все тонкости голоса писателя, поэтому совершенно не пользуются популярностью. Чтобы сохранить свое литературное наследие, аллатиане вынуждены прятать самые ценные манускрипты в запретных библиотеках, допуская туда лишь избранных. Так что самые прекрасные и важные работы аллатианских писателей читаются очень редко и известны только по толкованиям переписчиков, которые пытаются воспроизвести оригинал в новых книгах после прослушивания источника на специальных церемониях. В обращении ходят сотни и тысячи толкований самых важных работ, которые затем также перерабатывают и распространяют. Аллатианские ученые уделяют значительную часть времени обсуждению относительной авторитетности различных параллельных версий и реконструкции (на основе множества несовершенных копий) предполагаемого голоса предков – идеальной книги, неиспорченной читателями. * * * Кватцоли считают, что размышления и письмо ничем не отличаются. Это раса механических существ. Неизвестно, были ли они изначально механическими творениями других, более древних существ, являются ли они всего лишь вместилищем душ, обитавших ранее в органических телах древней расы, или же самостоятельно эволюционировали из инертной материи. Тела кватцоли состоят из меди и имеют форму песочных часов. Их планета вращается по сложной орбите между тремя звездами, вследствие чего мощная приливная сила расплавляет ее металлическое ядро, что приводит к выбросу тепла на поверхность в виде паров гейзеров и озер лавы. Несколько раз в день кватцоли вбирают воду в нижнюю камеру, где она медленно вскипает и превращается в пар, когда кватцоли погружаются в булькающие озера лавы. Пары проходят через регулирующий клапан, узкую часть "песочных часов", в верхнюю камеру, где приводят в движение различные шестеренки и рычаги, которые и оживляют эти механические существа. В конце этого рабочего цикла пар охлаждается и конденсируется на внутренней поверхности верхней камеры. Капли воды стекают по желобкам, проделанным в меди, собираются в струи, которые затем проходят сквозь пористый камень, насыщенный углекислыми минералами, а после этого удаляются из организма. В этом камне и расположено сознание кватцоли. Каменный орган состоит из тысяч, миллионов разветвленных каналов, составляющих лабиринт, который разделяет воду на бесконечное количество малых параллельных потоков, которые капают, струятся, обтекают друг друга, по отдельности не представляя особой ценности, однако, сливаясь вместе, формируют потоки сознания и направления мысли. В течение времени узоры прохождения воды через камень меняются. Более старые каналы изнашиваются и постепенно исчезают или блокируются и закрываются, поэтому некоторые воспоминания забываются. Создаются новые каналы, объединяющие ранее различные потоки (это называется озарением), а выходящая вода оставляет минеральные отложения на дальнем, самом молодом краю камня, где находятся чувствительные, хрупкие, миниатюрные сталактиты и самые новые, самые свежие мысли. Когда родитель кватцоли создает ребенка в кузнице, он в итоге дарит ребенку часть собственного каменного сознания – набор полученной мудрости и готовых мыслей, которые позволят ребенку начать собственную жизнь. Ребенок растет и набирается опыта, а его мозг наращивается вокруг подаренной сердцевины, становится более сложным и развитым, пока сам ребенок не сможет разделить свое сознание для передачи уже своим детям. Поэтому кватцоли сами являются книгами. Каждый несет в своем каменном мозгу письменные записи мудрости своих предков: самые устоявшиеся мысли, пережившие миллионы лет эрозии. Каждое сознание формируется вокруг семени, переданного через тысячелетия, и каждая мысль оставляет отметину, которую можно прочитать и увидеть. Некоторые из наиболее воинственных рас вселенной, например гесперу, раньше стремились извлечь каменные мозги кватцоли и составить из них целые коллекции. Они все еще выставлены в кое-каких музеях и библиотеках, где камни просто помечены как «древние книги», но теперь для большинства посетителей это мало что значит. Так как расы-завоеватели умеют отделять мысли от письма, они оставляют по себе записи, не обремененные пороками и мыслями, которые заставили бы содрогнуться их потомков. Однако каменные мозги пребывают в стеклянных витринах в вечном ожидании струй воды, которые протекли бы по пересохшим каналам, чтобы их снова можно было прочитать и вернуть к жизни. * * * Прежде гесперу писали строки символов, представлявших звуки их речи, но теперь они совсем ничего не пишут. Эти гесперу всегда отличались довольно сложным отношением к письму. Их величайшие философы не доверяли письму, считая, что книга не является ожившим сознанием, а просто выдает себя за него. В ней содержатся нравоучительные заявления, даются моральные суждения, описываются мнимые исторические факты или рассказываются восхитительные истории… однако книгу невозможно допросить, как живое существо, она не может ответить на вопросы оппонента или доказать свою точку зрения. Гесперу неохотно записывают свои мысли – только если не доверяют памяти, которая способна все исказить. Они предпочитают жить, ориентируясь на скоротечные речи, выступления, дебаты. Когда-то гесперу были свирепыми и жестокими. Им нравились дискуссии, но еще больше они любили торжество войны. Оправдывая завоевания и кровавые расправы, их философы объясняли все движением вперед: война была лишь способом одушевления идеалов, заключенных в статическом тексте, передающемся из поколения в поколение. Эти идеалы должны были оставаться истинными и сохраненными для потомства. Идея была значимой только в том случае, если вела к победе. Когда наконец они узнали секреты сохранения сознания и картографии, гесперу совсем забыли про письменность. За мгновения перед смертью великих королей, генералов, философов их сознание извлекается из умирающих тел. Пути каждого заряженного иона, каждого мимолетного электрона, каждого причудливого и полного очарования кварка снимаются и отливаются в кристаллических матрицах. Эти сознания навсегда замораживаются в момент отделения от своих создателей. Вот тут-то и вступает в действие картография. Тщательно и скрупулезно команда мастеров-картографов с многочисленными учениками и помощниками отслеживает каждый из бесконечного количества микроскопических потоков, выемок и выступов, которые располагаются на пути приливов и отливов мысли, пока вся эта система не формирует приливные силы, делающие их исходных носителей по-настоящему великими. После составления карты мастера принимаются за расчеты для проецирования непрерывных траекторий отслеженных путей для моделирования последующих мыслей. Самые гениальные ученые гесперу усердно занимаются составлением карты путей великих, замороженных сознаний в обширные и темные неизведанные земли будущего. Они уделяют этому делу лучшие годы своей жизни, и когда умирают, то их сознание также переносится на карты, проецируемые в бесконечное будущее. Таким образом лучшие умы гесперу остаются бессмертными. Чтобы пообщаться с ними, гесперу просто требуется найти ответы на картах сознания. Поэтому им больше не нужны книги в том виде, в котором те были написаны раньше – в виде мертвых символов. Ведь мудрость прошлого всегда с гесперу: все еще думающая, все еще направляющая на верный путь, все еще изучающая неизвестность. И поскольку все больше и больше времени и ресурсов уделяется моделированию древнего сознания, гесперу стали менее воинственными на радость своим соседям. Пожалуй, что некоторые книги все-таки делают кое-каких существ более цивилизованными. * * * Тулл-токи читают книги, которые они не писали. Это энергетические существа. Эфирные, мерцающие узоры меняющихся потенциалов полей, протянувшиеся среди звезд словно призрачные ленты, – это и есть тулл-токи. Когда через них пролетают звездолеты других существ, то чувствуется мягкий толчок. Тулл-токи уверяют, что все во вселенной доступно для прочтения. Каждая звезда – живой текст, где массивные конвективные потоки перегретого газа воссоздают эпохальную драму, звездные пятна здесь являются знаками пунктуации, корональные циклы – расширенными стилистическими фигурами, а вспышки – выразительными фрагментами, которые воспринимаются как искреннее звучание в глубокой тишине холодного космоса. Каждая планета таит в себе поэму, написанную в суровом, дерганом ритме стаккато голых скалистых вершин или в лирических, томных, богатых рифмах, как мужских, так и женских, газовихревых гигантов. Есть еще планеты, населенные живыми существами, созданные как замысловатые часовые механизмы с драгоценными камнями. Там можно найти бесконечное множество ссылающихся на самих себя, бесконечно отзывающихся эхом литературных приемов. Но самые великие книги, по мнению тулл-токов, можно отыскать на горизонте событий вокруг черных дыр. Когда тулл-ток устает от чтения бесконечной библиотеки вселенной, он дрейфует в направлении черной дыры. Он ускоряется к точке невозврата, и потоки гамма- и икс-лучей все больше и больше раскрывают главную тайну, по сравнению с которой все другие книги являются лишь случайными отблесками. Эта книга становится все более сложной, в ней появляется столько нюансов и оттенков, что тулл-ток переполняется безграничностью читаемой книги, а его спутники, наблюдающие с безопасного расстояния, начинают понимать, что время для него практически остановилось и теперь у него есть целая вечность для чтения, пока он будет бесконечно падать к никогда не достижимому центру. Наконец-то книга восторжествовала над временем! Конечно, еще ни один тулл-ток не вернулся из такого путешествия, и многие считают, что чтение черных дыр является чистейшим мифом. Несомненно, многие считают тулл-токов всего лишь неграмотными мошенниками, скрывающими за завесой мистицизма свою глупость. Однако другие продолжают рассматривать тулл-токов как толкователей книг, написанных окружающей нас природой. Уже появилось множество таких толкований, которые зачастую конфликтуют между собой и ведут к бесконечным дискуссиям над содержанием книг и особенно над их авторством. ? В отличие от тулл-токов, читающих книги в их самой грандиозной форме, кару-и читают и пишут книги в миниатюре. Крохотные по своему телосложению представители кару-и выглядят не больше точки в конце этого предложения. В своих бесконечных путешествиях они пытаются заполучить только те книги, которые потеряли какое бы то ни было значение и больше не могут быть прочитаны потомками авторов. Из-за своих невпечатляющих размеров немногие расы воспринимают кару-и как угрозу, и те практически без усилий получают то, что им нужно. Например, по просьбе кару-и жители Земли предоставили им таблички и вазы с линейным письмом А, узелковое письмо, называемое кипу, а также различные древние магнитные диски и кубы, которые уже невозможно расшифровать. Гесперу, прекратившие свои завоевания, передали кару-и некоторые древние камни, которые считались книгами, отобранными у кватцоли. И даже отшельники анту, которые пишут благоуханиями и ароматами, разрешили им забрать некоторые старые, потерявшие вкус и запах книги. Кару-и даже не пытаются расшифровать свои приобретения. Они используют эти старые книги, не имеющие сейчас никакого смысла, как свободное пространство для строительства своих утонченных, барочных городов. Вырезанные линии на вазах и табличках превратились в транспортные магистрали, на стенах появилось множество комнат в виде сот, которые дополнили былые контуры прекрасными фрактальными узорами. Волокна веревок с узелками были расщеплены, заново свиты и сплетены на микроскопическом уровне, так что каждый исходный узелок превратился в византийский клубочек из тысяч более мелких узелков и стал торговой лавкой для купца кару-и или же домом с комнатами для молодой кару-инской семьи. Магнитные диски использовались как развлекательные площадки, где бесшабашная молодежь носится днем по поверхности, радуясь меняющейся толчковой и тянущей силе магнитных полюсов. Ночью же площадка подсвечивается крохотными огнями, которые следуют силе действия магнитного поля, и давно умершие данные подсвечивают танец тысяч молодых людей, явившихся сюда в поисках новых знакомств и любви. Однако не вполне корректно заявлять, что кару-и совсем не пытаются толковать книги. Когда представители существ, предоставивших кару-и артефакты, прибывают с визитом, они чувствуют некоторое родство с новыми творениями кару-и. К примеру, когда представители Земли посетили Великий рынок, построенный в узелковом письме кипу, то увидели в микроскоп суету, активную торговлю, услышали непрекращающееся перечисление цен, счетов, стоимости, валют. Один представитель Земли, потомок тех, кто когда-то создал узелковые книги, был просто потрясен. Хоть он и не мог прочитать узелковое письмо, но знал, что кипу использовалось для отслеживания счетов и стоимости, для ведения налогов и бухгалтерских книг. С другой стороны, кватцоли обнаружили, что кару-и использовали один из утраченных каменных мозгов кватцоли в качестве исследовательского центра. Крохотные полости и каналы, где некогда протекали древние водные мысли, теперь стали лабораториями, библиотеками, классами и аудиториями, в которых рождаются и обсуждаются новые идеи. Делегация кватцоли приехала, чтобы вернуть сознание своего предка, однако покинула планету с уверенностью, что все должно остаться как есть. Они поняли, что кару-и смогли услышать эхо прошлого и бессознательно, по мере формирования палимпсеста книг, давно написанных и безнадежно забытых, смогли понять саму суть, которую невозможно утратить, сколько бы времени ни прошло. Они читают, даже не зная, что это и есть чтение. * * * Очаги разума мерцают в холодной, пустой вселенной, словно пузыри в бескрайнем, темном море. Двигаясь, меняясь, объединяясь и исчезая, они оставляют за собой спиралевидные, светящиеся следы, уникальные, как подпись, и непрестанно продвигаются и поднимаются к неизведанной еще поверхности. Все пишут книги. Изменение состояния Каждый вечер перед сном Рина проверяла холодильники. На кухне их было два, каждый подключен к отдельному контуру электросети, у одного на двери был отличный диспенсер для льда. Еще один стоял в гостиной и служил подставкой под телевизор, а другой, в спальне, использовался также как прикроватная тумбочка. Маленький кубический холодильник, похожий на те, которые обычно ставят в студенческих общежитиях, находился в коридоре, а кулер, который Рина заполняла каждый вечер свежеизготовленным льдом, помещался в ванной под раковиной. Рина открывала дверь каждого холодильника и глядела внутрь. Как правило, большая часть холодильников была пуста. Но это как раз не беспокоило Рину, так как ей вовсе не нужно было их наполнять. Эти проверки были вопросом жизни и смерти. Рине необходимо было сохранить свою душу. То, что ей было нужно, находилось в морозильных камерах. Ей нравилось держать каждую дверь открытой несколько секунд, пока не рассеется холодная влага конденсата, и чувствовать при этом прикосновение холода к пальцам, груди, лицу. Она закрывала дверь, когда начинал работать мотор. К моменту обхода всех холодильников квартира наполнялась хором всех моторов: низким, уверенным гулом, который был для Рины звуком надежды и безопасности. В своей спальне Рина забиралась в кровать и натягивала одеяла на голову. По стенам она развесила изображения ледников и айсбергов и смотрела на них, как на фотографии старых друзей. На холодильнике возле кровати также стояла фотография в рамке. На ней была Эми – ее соседка по комнате в колледже. Они не общались уже давно, но Рина все равно хранила ее фотографию. Рина открыла холодильник рядом со своей кроватью. Она уставилась на стеклянную тарелку со своим кубиком льда. Всякий раз, когда она смотрела на него, казалось, что кубик стал меньше. Рина закрыла холодильник и взяла книгу, что лежала сверху. * * * Эдна Сент-Винсент Миллей. Портрет в письмах моих друзей, врагов и любовников. Нью-Йорк, 23 января, 1921 г. Моя драгоценная Вив! Наконец я набралась храбрости, чтобы навестить Винсент в ее отеле. Она сказала, что больше меня не любит. Я заплакала. Она разозлилась и сказала, что если я не могу держать себя в руках, то лучше уйти. Я попросила ее сделать мне чай. Это все тот парень, с которым ее видели. Я так и знала. Но все-таки было ужасно услышать об этом от нее лично. Маленькая дикарка. Она выкурила две сигареты и протянула мне портсигар. Я не смогла вынести горечи и остановилась уже после первой. Затем она дала мне свою помаду, чтобы я поправила контур губ, как будто ничего не случилось, как будто мы все еще жили в нашей комнате в Вассаре. – Напиши для меня стихотворение, – попросила я. Ведь хотя бы это она могла для меня сделать? Было заметно, что ей хотелось поспорить, однако, пристально посмотрев мне в глаза, она сдержала себя. Потом взяла свою свечку, поставила ее в подсвечник, что я смастерила для нее, и зажгла эту свечку с обоих концов. Так она зажгла свою душу и предстала во всей своей красе. Ее лицо пылало. Ее бледная кожа светилась изнутри, как китайский бумажный фонарик, который вот-вот сгорит в пламени. Она неистово мерила комнату шагами, как будто была готова сломать стены. Я поджала ноги на кровати и закуталась в ее алую шаль, держась от нее подальше. Затем она села за стол и написала стихотворение. Закончив, она задула свечу, тот огарок, что остался на столе. От запаха горячего воска на мои глаза снова навернулись слезы. Она переписала стихотворение начисто для себя и отдала мне оригинал. – Я любила тебя, Элайн, – сказала она. – Теперь будь хорошей девочкой и оставь меня в покое. Ее стихотворение начиналось так: Забыла губы, что меня ласкали, Не помню рук, одром служивших мне, Но этой ночью в плачущем дожде Мне призраки шептали и стонали… Вив, на мгновение мне захотелось взять ее свечу и сломать пополам, а затем бросить эти куски в камин, чтобы ее душа расплавилась в ничто. Мне хотелось, чтобы она корчилась в моих ногах и умоляла меня оставить ее в живых! Но все, что я сделала, – это бросила ее стихотворение ей в лицо и ушла. Я бродила по улицам Нью-Йорка целый день. Никак не могла позабыть ее дикую красоту. Я хотела бы, чтобы моя душа была тяжелее, тверже, массивнее. Я хотела бы, чтобы моя душа не была таким перышком, этим уродливым пучком гусиного пуха в кармане, который подхватит и разобьет ветер, ревущий вокруг ее пламени. Я чувствую себя мотыльком.     Твоя Элайн * * * Рина отложила книгу. Уметь зажечь свою душу, – думала она, – уметь привлечь к себе мужчин и женщин по своему желанию, быть яркой, не бояться никаких последствий. Чего бы только я ни отдала, чтобы прожить такую жизнь? Миллей решила зажечь свою свечу с обоих концов и прожила ослепительную жизнь. Когда ее свеча выгорела, она умерла больной, наркозависимой и слишком юной. Но каждый день своей жизни она могла решать для себя: «Буду ли я нести свет?» Рина представила свой кубик льда в темном, холодном коконе морозильной камеры. Успокойся, – подумала она, – не думай об этом. Это твоя жизнь. Предсмертный лед. Рина выключила свет. * * * Когда душа Рины наконец материализовалась, дежурная медсестра, ответственная за послеродовые процедуры, практически этого не заметила. Внезапно в миске из нержавеющей стали появился кубик льда – вроде тех, что постукивают о стенки бокалов на коктейль-приемах. Вокруг него уже образовалась лужица воды. Края кубика льда округлялись и размывались. Быстро принесли небольшой холодильник для экстренных ситуаций, и кубик льда был надежно упакован. «Соболезную», – сказал доктор матери Рины, которая смотрела на спокойное лицо своего младенца. Какими бы осторожными они ни были, как долго можно было не давать льду растаять? Нельзя было просто положить его в какой-то морозильник и решить тем самым вопрос навсегда. Душа должна находиться близко к телу, иначе тело умрет. В помещении все молчали. Неловкость, неподвижность и тишина – вот как встретил мир младенца в первые секунды его жизни. Слова будто замерзли на устах. * * * Рина работала в высоком здании, расположенном в самом центре города, рядом с пристанью, где швартовались яхты, на которые она никогда в жизни не поднималась. На каждом этаже размещались офисы, окна которых выходили на все стороны света: но те, что смотрели на бухту, были больше, лучше и престижнее остальных. Посередине этажа размещались отгороженные рабочие места, на одном из которых работала Рина. Рядом с ней стояли два принтера, гул которых напоминал ей жужжание холодильников. Множество сотрудников проходили рядом с ее рабочим местом, чтобы забрать с принтеров распечатанные страницы. Иногда эти сотрудники останавливались, думая поздороваться с тихой, всегда одетой в кофту девушкой с бледной кожей и белыми как снег волосами. Никто не знал, какого цвета у нее глаза, так как она всегда смотрела вниз, на свой стол. Но все ощущали окружавший ее холодный воздух и хрупкое молчание, которое не хотелось нарушать. Они видели ее каждый день, но никто не знал, как ее звали. В конце концов спрашивать ее имя стало просто неудобно. Хотя бурная жизнь офиса постоянно протекала вокруг нее, сотрудники оставили эту странную девушку в покое. Под столом Рины стоял небольшой морозильник, который компания установила специально для нее. Каждое утро Рина неслась к нему, раскрывала свой герметичный пакет для обеда, затем из термоса, наполненного кубиками льда, доставала пакет для бутербродов, в котором лежал ее единственный кубик льда. Она осторожно помещала его в морозильник, вздыхала, садилась на стул и ждала, когда успокоится сердце. В маленьких офисах, окна которых не выходили на бухту, сотрудники занимались тем, что искали на своих компьютерах ответы на вопросы, задаваемые людьми, окна чьих кабинетов выходили на бухту. Работа Рины заключалась в том, чтобы собирать эти ответы и, используя правильные шрифты, размещать их в нужных местах на соответствующих листах бумаги, а затем отправлять эти листы людям в офисах с видом на бухту. Иногда сотрудники в маленьких офисах были слишком заняты и надиктовывали ответы на кассеты. Рина набивала эти ответы на клавиатуре. Рина обедала за своим рабочим столом. Хотя и могла отойти ненадолго на некоторое расстояние от своей души, не чувствуя себя плохо, Рине нравилось оставаться как можно ближе к морозильнику. Когда ей приходилось отходить на некоторое время, например, чтобы отнести конверт в какой-нибудь офис на другом этаже, она представляла, как внезапно в здании отключается электроэнергия. Задыхаясь, она бежала по коридорам, чтобы быстрее добраться до безопасного места рядом со своим морозильником. Рина пыталась не думать, как несправедлива была к ней жизнь. Родись она до изобретения специалистов компании «Фриджитэйр», не выжила бы. Ей не хотелось быть неблагодарной, но иногда ее существование казалось просто невыносимым. После работы вместо танцев, куда шли остальные девушки, или свиданий она целыми ночами сидела дома и читала биографии, чтобы затеряться в жизнях других людей. * * * Утренние прогулки с Т. С. Элиотом. Мемуары. С 1958 по 1963 г. Элиот состоял членом Комиссии по исправленной Псалтири из Книги общественных богослужений. К тому времени он был уже нездоров и избегал лишний раз открывать свою жестяную банку с кофе. Он сделал только одно исключение из этого правила, когда Комиссия приступила к правке 22-го псалма. Четыре века назад епископ Каверсдейлский очень фривольно подошел к переводу этого псалма с иврита. Верным толкованием центральной метафоры псалма на английском языке, по общему мнению Комиссии, должно быть «долина кромешной тьмы». На заседании впервые за несколько месяцев Элиот заварил чашку своего кофе. Я не могу забыть тот глубокий аромат черного кофе. Элиот отпил глоток, а потом своим завораживающим голосом, который запомнился нам после прочтения «Бесплодной земли», он прочитал традиционный перевод, смысл которого каждый англичанин впитывает вместе с молоком матери: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла». Единогласно решили оставить версию Каверсдейла, какой бы приукрашенной она ни казалась. Думаю, людей всегда удивляло, насколько Элиот был привержен традиции, верен англиканской церкви, насколько глубоко его душа была проникнута английским духом. Я считаю, что в тот день был последний раз, когда Элиот попробовал свою душу. Я часто думаю, что хотел бы еще раз почувствовать тот аромат: горький, жженый и умиротворяющий. В нем был не только дух настоящего англичанина, но и гений поэзии. * * * Вымерить кофейной ложкой жизнь, – подумала Рина, – порой это может показаться действительно ужасным. Может, поэтому у Элиота не было чувства юмора. Однако душа в кофейной жестяной банке казалась по-своему милой. Она оживляла воздух вокруг него, пробуждала всех, кто слышал его голос, делала их открытыми, внимающими тайнам его тяжелых для понимания, глубоких строф. Элиот не мог написать, а мир не понял бы «Четыре квартета» без аромата его души, без резкости, которую она придавала каждому слову, без острого привкуса, который не покидает вас, когда вы попробовали что-то по-настоящему значительное. Я хотела бы услышать песнь, что пропели бы мне русалки, – подумала Рина. – Может, это снилось Элиоту после того, как он выпил свой кофе? Вместо русалок той ночью ей снились ледники. Километры и километры льда, которые не растаяли бы и за сотню лет. И хотя вокруг не было никаких признаков жизни, Рина улыбалась во сне. Это и было ее жизнью. * * * На работу вышел новый молодой человек, и Рина сразу же поняла, что долго он в своем офисе не продержится. Его рубашка вышла из моды несколько лет назад, а туфли даже не были начищены. Он не отличался ни высоким ростом, ни заостренным подбородком. Его маленький офис располагался вниз по коридору от рабочего места Рины, а единственное окно выходило на соседнее здание. На двери висела табличка Джимми Кесноу. По всем признакам он являлся одним из тех безымянных, амбициозных, разочарованных молодых людей, которых это здание ежедневно пропускает через себя. Но Джимми казался самым простым и интересным в общении человеком из всех, кого знала Рина. Где бы он ни появлялся, всем казалось, что он на своем месте. Он не шумел, не выплевывал слова со скоростью пулемета, однако органично вливался в любую беседу, и его слушали в любой компании. Он мог сказать всего пару слов, а люди уже смеялись, а потом чувствовали, что стали чуть-чуть остроумнее. Он улыбался людям, а они ощущали себя более счастливыми, симпатичными и даже красивыми. Каждое утро он входил и выходил из офиса со значительным видом, но вместе с тем был готов остановиться в любой момент и непринужденно поболтать о том о сем. В офисах после его ухода двери оставались открытыми, потому что сотрудники просто не хотели их закрывать. Рина видела, что девушка на соседнем рабочем месте прихорашивалась, когда слышала голос приближающегося Джимми. Очень трудно было вспомнить, как они существовали в офисе до прихода Джимми. Рина знала, что молодые люди не задерживались подолгу в небольших офисах, окна которых выходили на аллею. Они быстро перемещались в офисы с видом на бухту, а то и на следующий этаж. Рина представляла, что его душа, скорее всего, – это серебряная ложечка, такая блестящая и желанная. * * * Суд над Жанной д'Арк. «По ночам солдаты и Жанна спали вместе на земле. Когда Жанна снимала броню, мы видели ее красивую грудь. Но никогда она не возбуждала во мне земных страстей. Жанна сердилась, когда солдаты сквернословили в ее присутствии или говорили о плотских утехах. Она всегда прогоняла женщин, следовавших за солдатами, грозя им своим мечом, если только солдат не обещал жениться на такой женщине. Чистота Жанны была связана с ее душой, которую она всегда носила на теле: и когда шла на битву, и когда готовилась ко сну. Это была ветка бука. Недалеко от Домреми, ее родной деревни, рос старый бук, который по весне называли Дамским деревом. Ее душа была с этого дерева, и ветвь источала тот же аромат, что и Дамское дерево весной. В этом клятвенно уверяли все, кто знал Жанну еще маленькой девочкой. И если кто представал перед Жанной с греховными помыслами, то сразу же избавлялся от них под влиянием ее души. Она оставалась чиста, и клянусь, я говорю правду, хотя она и обнажалась иногда, как и все остальные солдаты». * * * – Привет, – сказал Джимми. – Как тебя зовут? – Жанна, – сказала Рина. Она покраснела и отложила книгу. – Я хотела сказать – Рина. Вместо того чтобы посмотреть на него, она уставилась вниз на недоеденный салат, стоявший на столе. Ее беспокоило, не осталось ли следов пищи в уголках ее рта. Хотела вытереть рот салфеткой, но решила, что привлечет тем самым к себе чересчур много внимания. – Знаешь, я поспрашивал сегодня утром у сотрудников, и никто не сказал мне твоего имени. И хотя Рина знала, что это все правда, она немного расстроилась, будто огорчила его ненароком. Она пожала плечами. – Но теперь я знаю то, что больше никому здесь не известно, – сказал Джимми с такой интонацией, как будто она только что рассказала ему чудесный секрет. Неужели они наконец убавили температуру на кондиционере? – подумала Рина. – Сейчас уже не так холодно, как обычно. Ей хотелось снять кофту. – Привет, Джимми, – девушка на соседнем рабочем месте позвала его, – подойди, пожалуйста. Я покажу тебе те фотографии, о которых рассказывала. – Тогда до встречи, – сказал Джимми и улыбнулся. Она увидела его улыбку, потому что смотрела вверх, прямо ему в лицо, которое, как она внезапно поняла, казалось красивым. * * * Легенды римлян. Цицерон родился с галечным камешком. Поэтому никто не ожидал от него многого. Он учился ораторскому искусству, положив в рот этот камешек. Однажды он чуть было им не подавился. Однако научился использовать простые слова и четкие предложения. Он научился выталкивать слова в обход мешавшему им камню, научился артикулировать, говорить четко, даже если язык подводил его. Он стал величайшим оратором своего времени. * * * – Ты много читаешь, – сказал Джимми. Рина кивнула. Затем улыбнулась ему. – Я никогда не видел таких голубых глаз, – сказал Джимми, глядя ей прямо в глаза. – Они словно море, которое чуть виднеется через слой льда. Он произнес это между прочим, как будто говорил о только что прошедшем отпуске или о просмотренном фильме. Поэтому Рина поняла, что он был искренен, и почувствовала, что раскрыла ему еще одну тайну, о которой сама даже не догадывалась. Они оба молчали. И обычно такое молчание бывает неловким, но Джимми просто прислонился к перегородке, любуясь стопкой книг на столе Рины. Он погрузился в молчание, отдыхал в нем. А Рине было так хорошо, что она захотела, чтобы это молчание никогда не заканчивалось. – Ага, Катулл, – сказал Джимми. И взял одну из книг. – Какое стихотворение здесь твое любимое? Рина задумалась. Было бы слишком самоуверенно сказать «Будем, Лесбия, жить, любя друг друга». Было бы слишком застенчиво сказать «Ты спросишь, сколько поцелуев…». Она мучилась с ответом. Он ждал и не торопил ее. Она никак не могла решиться. Начинала что-то говорить, но не раздавалось ни звука. В ее горле застрял камень, холодный как лед. Она злилась на себя. Должно быть, она казалась ему настоящей дурой. – Извини, – сказал Джимми, – Стив ждет меня в своем офисе. Увидимся. * * * Эми была соседкой Рины по общежитию в студенческие годы. Если Рина кого-то и жалела в своей жизни, то только ее. Душой Эми была пачка сигарет. Но Эми никогда не давала повода для жалости. Когда они встретились, у Эми осталось всего полпачки. – Что случилось с остальными? – ужаснулась Рина. Она даже представить себе не могла, что со своей жизнью можно обращаться так легкомысленно. Эми хотела, чтобы Рина гуляла с ней по ночам, танцевала, пила, встречалась с мальчиками. Рина всегда говорила «нет». – Ну ради меня, – просила Эмми. – Ты ведь меня жалеешь, правда? Вот я и прошу тебя, ну всего один раз! Эми повела Рину в бар. Всю дорогу Рина прижимала к себе свой термос. Эми вырвала его из рук, бросила кубик льда Рины в стопку и попросила бармена положить его в морозильник. Мальчики подходили, пытались заигрывать. Рина не обращала на них внимания. Она была до смерти перепугана. И не сводила глаз с этого морозильника. – Ну хотя бы веди себя так, будто тебе весело, – попросила Эми. Когда к ним подошел очередной молодой человек, Эми достала одну из своих сигарет. – Видишь вот это? – спросила она. Ее глаза блестели, и в них отражались неоновые огни, горящие за барной стойкой. – Я начну курить прямо сейчас. Если ты развеселишь мою подругу до того, как я докурю, то отправляюсь на ночь к тебе. – Как насчет того, чтобы вы обе пошли со мной сегодня ночью? – Без проблем, – сказала Эмми. – Почему бы и нет. Так что начинай. – Она щелкнула зажигалкой и сделала долгую затяжку. Затем откинула голову назад и выдохнула дым высоко в воздух. – Ради этого я и живу, – прошептала Эми, наколонившись к Рине. Ее зрачки не могли сосредоточиться на чем-то одном, а глаза блестели, как у дикого зверя. – Вся жизнь – сплошной эксперимент. Дым выходил из ее ноздрей, и Рина поневоле закашлялась. Рина смотрела на Эми. Потом она повернулась к молодому человеку. У нее немного кружилась голова. Искривленный нос на его лице казался забавным и одновременно навевал грусть. Душа Эми была заразительной. – Мне завидно, – сказала Эми на следующее утро. – У тебя очень сексуальный смех. Рина улыбнулась в ответ. Стопку со своим кубиком льда Рина нашла в морозильнике у этого юноши. Она забрала стопку с собой. И все-таки это был последний раз, когда Рина согласилась пойти с Эми. После колледжа их пути разошлись. Когда Рина думала об Эми, она желала, чтобы эта пачка сигарет волшебным образом снова стала полной. * * * Рина внимательно следила за движением бумаг в стоявших рядом с ней принтерах. Она знала, что Джимми скоро переедет в офис этажом выше. И у нее оставалось не так много времени. В выходные она отправилась по магазинам, где принялась тщательно подбирать вещи. Ее цвет был голубым, цветом льда. И ногти должны были соответствовать цвету глаз. Рина решила, что это случится в среду. Люди больше болтали в начале недели или же в конце: о том, что они делали на выходных, или о том, чем займутся в следующие выходные. По средам особо говорить было не о чем. Рина взяла с собой стопку, и не только на удачу – стекло легче охлаждалось. После обеда она решилась на свой шаг. Во второй половине дня у всех оставалось много работы, поэтому все слухи к тому времени постепенно сходили на нет. Она открыла дверцу морозильника, достала свою охлажденную стопку и пакет с бутербродом, где хранился ее кубик льда. Она извлекла кубик льда из пакета и положила его в стопку. По краям стекла тут же образовался конденсат. Она сняла свою кофту, взяла в руки стопку, вышла из-за стола и прошлась по офису. Она ходила там, где собирались сотрудники: в коридорах, у принтеров, рядом с кофейным аппаратом. При ее приближении люди чувствовали внезапный холод, и разговор прекращался. Остроумие становилось глупым и плоским. Аргументы оказывались ненужными. Внезапно каждый вспоминал, сколько у него осталось недоделанной работы, или же пытался объяснить свой уход по-другому. Она проходила через офисные двери, и те закрывались вослед. Она обошла все коридоры, пока все окончательно не стихло и единственной открытой дверью не осталась дверь в офис Джимми. Она посмотрела в свою стеклянную стопку. На дне образовалась вода; вскоре кубик льда начнет плавать. У нее еще было немного времени, следовало спешить. Поцелуй меня перед тем, как я исчезну. Она поставила стопку за дверью офиса Джимми. Я не Жанна д'Арк. Она зашла в офис Джимми и закрыла за собой дверь. * * * – Здравствуй! – сказала она. Теперь, оставшись с ним наедине, она не знала, что нужно делать. – Привет, – ответил он, – сегодня везде так тихо. Что происходит? – Si tecum attuleris bonam atque magnam cenam, non sine candida puella, – сказала она. – «Если возьмешь с собой обед обильный в компании хорошенькой девчонки». Вот. Это мое любимое стихотворение. Она смутилась, но немного согрелась. Язык не был скованным, во рту не было камня. Ее душа осталась за дверью, но Рина не волновалась. Ей не хотелось считать каждую секунду. Стопка, содержавшая ее жизнь, находилась в другом времени, в другом месте. – Et uino et sale et omnibus cachinnis, – закончил он за нее. – «Ты захвати вино и соль, и острых шуток море». Она заметила солонку на его столе. Соль делала приятной на вкус самую безвкусную еду. Соль – это остроумие и смех в любой беседе. Соль превращала обыденность в чудо. Соль делала простоту прекрасной. Солью была его душа. И соль усложняла заморозку. Она засмеялась. Она расстегнула блузку. А он привстал, чтобы ее остановить, но она покачала головой и улыбнулась. У меня нет свечи, чтобы зажечь с обоих концов. Я не смогу вымерить кофейной ложкой жизнь. У меня нет ключевой воды, чтобы заглушить страсть, ведь я оставила позади свой кусочек предсмертного льда. У меня есть только моя жизнь. – Вся жизнь – сплошной эксперимент, – сказала она. Она сбросила блузку и переступила через упавшую юбку. Теперь он увидел то, что она купила в выходные. Ее цвет был голубым цветом льда. * * * Она помнила, что смеялась и что он смеялся ей в ответ. Она пыталась запомнить каждое прикосновение, каждый вздох. Она хотела бы позабыть только об одном – о времени. Шум людей за дверью постепенно нарастал, а затем постепенно затихал. Они оставались в его офисе. Губы, что меня ласкали… – подумала она и поняла, что за дверью офиса совершенно тихо. Солнечный свет в комнате начинал багроветь. Она привстала, выскользнула из его объятий, надела блузку, легким движением натянула юбку. Она открыла дверь и взяла стопку. Она пыталась найти, лихорадочно пыталась, хоть осколок льда. Было бы достаточно самого маленького кристалла! Она бы заморозила его и хранила бы всю свою жизнь в память об этом дне, единственном дне, когда она действительно жила. Но в стопке была только вода: чистая, прозрачная вода. Она ждала, когда остановится ее сердце. Ждала, когда перестанет дышать грудь. Она вошла обратно в его офис, чтобы умереть, глядя в его глаза. Очень трудно заморозить соленую воду. Она ощущала теплоту и чувствовала себя смиренно готовой ко всему. Что-то заполнило самые холодные, тихие и пустые закоулки ее сердца, а вокруг был слышен лишь перекрывающий все рев волн. Она думала, что ей так много еще предстоит ему рассказать, что уже не хватит времени ни на какие книги. * * * Рина! Надеюсь, ты в порядке. Мы очень давно не виделись. Думаю, что ты сразу же захочешь узнать, сколько сигарет у меня осталось. Хорошая новость заключается в том, что я бросила курить. А плохая новость – последняя сигарета была выкурена шесть месяцев назад. Но, как видишь, я все еще жива. Души – очень мудреные штуки, Рина, но думаю, что я во всем разобралась. Всю свою жизнь я считала, что моя судьба – это беспечность и рискованная игра с каждым моментом моей жизни. Я думала, что в этом мое предназначение. И я чувствовала, что жила только тогда, когда зажигала часть своей души, провоцируя появление хоть какого-нибудь чуда до того, как пламя и пепел коснутся моих пальцев. В эти минуты я была особенно бдительной, слышала малейшую вибрацию, видела каждый оттенок цвета. Моя жизнь была как секундомер с обратным отсчетом. Те месяцы между сигаретами были лишь генеральными репетициями перед представлением, которые я исполнила в своей жизни целых двадцать раз. Осталась последняя сигарета, и я пришла в полный ужас. Я планировала, что финал будет грандиозным, и я громко хлопну дверью, уходя из этого мира. Но когда пришло время выкурить последнюю сигарету, я начисто лишилась храбрости. Когда понимаешь, что после последней затяжки умрешь, внезапно руки начинают дрожать, и ты не можешь даже ровно удержать спичку или щелкнуть большим пальцем по кремню зажигалки. Я напилась на пляжной вечеринке и отключилась. Кому-то понадобилась доза никотина, они порылись в моей сумке и нашли последнюю сигарету. Когда я проснулась, пустая пачка лежала на песке рядом со мной, и в нее уже залез маленький крабик, чтобы обустроить там свой дом. Но, как я уже сказала, я не умерла. Всю свою жизнь я думала, что моя душа была в этих сигаретах, но никогда не думала о самой пачке. Я никогда не думала об этой картонной оболочке, заключившей в себе чуть-чуть пустоты. Пустая пачка – жилище для бездомных пауков, которых хочется вымести наружу. В ней можно хранить мелочь, оторвавшиеся пуговицы, нитки и иголку. В нее можно положить помаду, карандаш для ресниц, немного румян. Она открыта для всего, чем ты захочешь ее заполнить. Я так себя и чувствую: открытой, беззаботной, готовой ко всему. Да, жизнь теперь действительно всего лишь эксперимент. Что я буду делать дальше? Да что захочу. Но чтобы прийти к этому, мне пришлось сначала выкурить все сигареты. То, что со мной произошло, я называю сменой состояния. Когда моя душа превратилась из пачки сигарет просто в пачку, я стала взрослой. Я решила написать тебе, потому что ты во многом похожа на меня. Ты думала, что понимаешь свою душу, думала, что знаешь, как тебе нужно прожить свою жизнь. Я тогда считала, что ты не права, но сама не могла найти подходящего ответа. А теперь я его знаю. Думаю, что ты готова к изменению состояния.     Всегда твоя Эми Идеальное соответствие Сай проснулся под бодрую первую часть концерта до мажор Вивальди «Il Sospetto» для скрипки с оркестром. Он полежал еще минуту, нежась в музыке как в спокойном тихоокеанском бризе. Шторы постепенно открывались, и комната светлела от утренних солнечных лучей. Тилли разбудила его точно в конце цикла легкого сна – в самое оптимальное время. Он чувствовал себя прекрасно: отдохнувшим, оптимистичным, готовым к тому, чтобы спортивно вскочить с кровати и начать новый день. Так он и сделал. – Тилли, это прекрасный выбор песни для будильника! – Конечно, – Тилли говорила из камеры-динамика на тумбочке. – Кто понимает твой вкус и настроение лучше меня? Электронный голос звучал нежно и игриво. Сай пошел в душ. – Не забудь надеть сегодня новые туфли, – теперь Тилли говорила из камеры-динамика в потолке ванной комнаты. – Почему? – После работы у тебя свидание. – Ах да, новая девушка. Черт, как же ее зовут? Знаю, ты говорила мне… – Я введу тебя в курс дела после работы. Уверена, что она тебе придется по душе. Индекс совместимости очень высокий. Думаю, вы будете влюблены друг в друга не менее шести месяцев. Сай ждал этого свидания. Ведь когда Тилли представила его предыдущей девушке, те отношения были просто чудесными. А вот расставание было тяжелым, однако хорошо, что Тилли всегда была рядом и помогала советами. Он чувствовал, что уже значительно вырос в эмоциональном плане, поэтому после месяца одиночества был как никогда готов к новым отношениям. Но сначала нужно было дождаться окончания рабочего дня. – Что ты сегодня порекомендуешь на завтрак? – У тебя запланировано организационное совещание по проекту Дэвиса в одиннадцать. Это значит, что обед оплатит фирма. Предлагаю легко позавтракать, может, просто съесть банан. Сай пришел в восхищение. Все помощники юристов в компании «Чапман, Сингх, Стивенс и Риос» просто-таки жили в ожидании обедов с клиентами, блюда для которых готовил собственный шеф-повар фирмы. – У меня есть время сделать себе кофе? – Да. Сегодня утром мало пробок. Однако рекомендую вместо этого посетить по дороге новое место, где делают замечательное смузи. Могу достать купон со скидкой. – Но я правда хочу кофе! – Поверь мне, тебе понравится смузи. Сай улыбался, выключая душ: – Хорошо, Тилли. Ты никогда плохого не посоветуешь. * * * Очередное утро в городе Лас-Альдамас штата Калифорния выдалось приятным и солнечным. Однако даже при 20 градусах по Цельсию соседка Сая Дженни облачилась в толстый зимний пуховик, лыжные очки и длинный темный шарф, который закрывал ее волосы и лицо. – Помнится, я уже говорила, что мне не нужна здесь эта штука, – сказала она, как только он вышел из своей квартиры. Ее голос звучал искаженным каким-то электронным фильтром. В ответ на его недоумевающий взгляд она указала на камеру, расположенную над дверью Сая. Общение с Дженни походило на общение с одной из подруг его бабушки, которая отказывалась использовать электронную почту «Центиллион» или заводить себе учетную запись в соцсети «Делимся-со-всеми», так как боялась того, что «компьютер» узнает «все ее дела». Вот только одно «но»: насколько понимал Сай, Дженни была с ним одного возраста. Она выросла в эпоху цифровых технологий, однако совершенно не принимала всю радость и преимущества совместного доступа к информации. – Дженни, я не буду с тобой спорить. У меня есть право устанавливать все, что мне захочется, над своей дверью. И мне хочется, чтобы Тилли присматривала за домом в мое отсутствие. На прошлой неделе взломали квартиру 308. – Но твоя камера записывает и тех, кто приходит ко мне, так как у нас общий коридор. – И что? – Я не хочу, чтобы Тилли знала что-либо о моем социальном профиле. Сай закатил глаза. – Тебе есть, что прятать? – Дело не в этом… – Да-да, гражданские права, свобода, конфиденциальность и так далее… Саю надоело спорить с такими людьми, как Дженни. Он уже устал повторять одно и то же несчетное количество раз: Центиллион – это не какое-то большое страшное правительство. Это частная компания, чей девиз звучит просто: «Сделаем мир лучше!» И то, что вам хочется жить в темных веках, еще не значит, что все остальные не должны наслаждаться преимуществами всеобщей компьютеризации. Он обогнул ее внушительную от зимней одежды фигуру, чтобы выйти на лестницу. – Тилли не просто говорит, что тебе хочется, – крикнула Дженни. – Она говорит тебе, что надо думать. Ты вообще знаешь, чего на самом деле хочешь? Сай замер на мгновение. – Знаешь? – Она давила на него. Какой тупой вопрос. Просто псевдоинтеллектуальная, антитехнологичная демагогия, которую люди ее типа ошибочно принимают за глубокие мысли. Он пошел к выходу. – Фрик, – пробормотал он, ожидая, что Тилли в телефонной гарнитуре приятно дополнит его слова какой-нибудь задорной, поощрительной шуткой. Но Тилли ничего не сказала. * * * Постоянное присутствие Тилли было как бесплатная необременительная помощь лучшего в мире секретаря: – Эй, Тилли, помнишь, куда я положил папку по Вайомингу со странным названием фирмы и делом по слиянию компаний примерно полугодовой давности? – Тилли, можешь достать мне форму по разделу 131 Устава? Это должна быть та форма, которую используют партнеры, работающие с Сингхом. – Тилли, давай-ка запомни вот эти страницы. Присвой им теги: «Чапман», «полезный покупатель», «использовать, только если партнер хорошо ко мне относится». Некоторое время Чапман Сингх сопротивлялся идее использования сотрудниками Тилли в офисе, отдавая предпочтение собственной корпоративной системе искусственного интеллекта. Однако оказалось довольно сложно принудить сотрудников вести личные календари и заметки отдельно от рабочих, и когда партнеры начали нарушать эти правила и использовать Тилли на работе, ИТ-отделу пришлось начать оказывать им полноценную техническую поддержку. А потом Центиллион заявил о своем стремлении шифровать всю корпоративную информацию, обеспечивая абсолютную безопасность, и никогда не использовать эту информацию для получения конкурентных преимуществ, а только лишь для предоставления сотрудникам Чапмана Сингха оптимальных рекомендаций. В конце концов, общая концепция Центиллиона звучала так: «упорядочивание всемирной информации для облагораживания человечества», а что может облагораживать больше, чем эффективная, производительная и приятная работа? За обедом Сай чувствовал себя счастливым человеком. Он даже представить себе не мог, насколько нудной и тяжелой была работа до появления Тилли. * * * После работы Тилли отправила Сая в цветочный магазин, и, конечно, у Тилли был купон со скидкой. Затем по пути в ресторан она проинформировала Сая о девушке, с которой назначено свидание: Эллен, образование, профиль в соцсети «Делимся-со-всеми», обзоры предыдущих юношей и девушек, с кем она встречалась, интересы, понравившееся, не понравившееся и, конечно, фотографии: десятки фотографий, распознанных и собранных Тилли со всего Интернета. Сай улыбнулся, ведь Тилли была права: Эллен в точности соответствовала его вкусу. Все знали азбучную истину: то, что ты скроешь от лучшего друга, он с радостью найдет в Центиллионе. Тилли обладала исчерпывающими сведениями о том, какие женщины нравились Саю, отслеживая фотографии и видеоролики, которые он внимательно просматривал поздними ночами, включив личный режим в браузере. И конечно, Тилли знала Эллен настолько же хорошо, насколько знала его, поэтому Сай понимал, что он тоже придется по вкусу этой девушке. Как он и предполагал, им нравились одни и те же книги, фильмы, музыка. Даже их мысли о том, как усердно должны работать сотрудники, в точности совпадали. Они вместе смеялись над анекдотами и шутками. Они питались энергией друг друга. Сай восхищался совершенством Тилли. Из четырех миллиардов проживающих на Земле женщин Тилли сумела найти для него идеальную пару. Это напоминало нажатие кнопки «Я доверяю тебе» в результатах поиска Центиллиона, которая присутствовала в более ранних версиях, после чего Центиллион переходил прямо на нужную тебе веб-страницу. Сай чувствовал, что влюбляется, и догадывался, что Эллен попросит его пойти к ней домой. И хотя все шло как нельзя лучше, он понимал, что, уж если быть откровенным с самим собой, свидание не было настолько замечательным и прекрасным, насколько он этого ожидал. Все шло гладко, но может быть, чуть-чуть слишком гладко. Они как будто уже знали все, что только возможно было узнать друг о друге. Никаких сюрпризов, никакого волнения от познания чего-то совершенно нового. Другими словами, свидание было несколько скучноватым. Пока мысли Сая были заняты другим, в их разговоре возникла заминка. Они просто улыбнулись друг другу и попытались насладиться тишиной. Тут же в гарнитуре раздался голос Тилли: – Ты можешь спросить, нравятся ли ей современные японские десерты. Я знаю подходящее место. Сай понял, что хоть он в тот момент и не думал об этом, у него появилось желание съесть что-нибудь сладкое и нежное. Тилли не просто говорит, что тебе хочется. Она говорит тебе, что надо думать. Сай был поражен. Ты вообще знаешь, чего хочешь на самом деле? Он попытался упорядочить свои чувства. Тилли просто поняла, чего он хотел, пусть даже и не думая об этом? Или она вложила эту мысль ему в голову? Знаешь? То, как Тилли заполнила эту заминку… словно она не позволяла ему вести свидание самостоятельно, как будто Тилли считала, что он не сможет говорить и действовать без ее помощи. Внезапно Сай почувствовал раздражение. Момент был упущен. Со мной обращаются как с ребенком. – Знаю, что тебе понравится. У меня есть купон со скидкой. – Тилли, – сказал он. – Перестань отслеживать меня и останови автоматические рекомендации. – Ты уверен? Пробелы в предоставлении общедоступной информации сделают твой профиль неполным… – Да, пожалуйста, перестань. Издав звуковой сигнал, Тилли выключилась. Эллен уставилась на него, приоткрыв от неожиданности рот. – Зачем ты это сделал? – Я хотел поговорить с тобой наедине, только ты и я. – Сай улыбнулся, – Иногда здорово остаться вдвоем, без Тилли, правда? Эллен смутилась: – Но ты же знаешь, что чем больше у Тилли информации, тем полезней ее советы. Разве ты не хочешь, чтобы первое свидание прошло без всяких глупых ошибок? Мы занятые люди, а Тилли… – Я понимаю, что может Тилли, но… Эллен подняла руку, призывая его к молчанию. Она наклонила голову, слушая гарнитуру. – У меня идеальное предложение, – сказала Эллен. – Открыли новый клуб, и Тилли достанет нам купон со скидкой. Сай раздраженно покачал головой. – Давай попытаемся что-нибудь придумать без Тилли. Отключи ее, пожалуйста. От неожиданности лицо Эллен окаменело. – Думаю, мне пора домой, – сказала она. – Завтра рано на работу. Она смотрела в сторону. – Тебе это Тилли велела сказать? Она ничего не ответила, просто пыталась не смотреть ему в глаза. – Мне было очень приятно, – проговорил Сай. – Хочешь, встретимся еще раз? Эллен оплатила половину стоимости и не попросила проводить ее домой. * * * Издав звуковой сигнал, Тилли вернулась к жизни и сказала ему в ухо: – Сегодня вечером ты ведешь себя слишком антисоциально. – Ничуть не антисоциально. Я просто не хочу, чтобы ты вмешивалась во все мои дела. – Я уверена, что тебе бы понравилась оставшаяся часть свидания, если бы ты только следовал моим советам. Сай вел машину в тишине. – Я чувствую в тебе избыток агрессии. Как насчет кикбоксинга? Ты давно не занимался, а сейчас по пути будет круглосуточный фитнес-центр. Здесь нужно повернуть направо. Сай поехал прямо. – Что случилось? – Мне не хочется тратить деньги. – Ты ведь знаешь, что у меня есть купон со скидкой. – Что не так в том, что я пытаюсь сэкономить деньги? – Твои сбережения идеально соответствуют поставленным целям. Я просто хочу, чтобы ты соблюдал режим потребления в свое удовольствие. Если ты будешь чересчур экономным, то позже пожалеешь, что не провел свою молодость с максимальной пользой. Я построила график оптимального объема твоего ежедневного потребления. – Тилли, я просто хочу доехать до дома и лечь спать. Ты можешь выключиться на весь оставшийся вечер? – Ты ведь знаешь, что для предоставления оптимальных рекомендаций у меня должны быть полные сведения о тебе. Если ты будешь периодически выключать меня, мои рекомендации не будет точными… Сай положил руку в карман и выключил телефон. Гарнитура замолкла. * * * Когда Сай доехал до дома, то увидел, что свет над лестницей, ведущей в его квартиру, не горел, а возле лестницы стояли несколько темных фигур. – Кто здесь? Некоторые фигуры пропали, но одна вышла ему на встречу – Дженни. – Ты рано вернулся. Он почти не узнал ее; впервые ее голос звучал без привычного электронного фильтра. И он казался на удивление счастливым. Сая застигли врасплох. – Как ты узнала, что я приду домой рано? Ты следила за мной? Дженни закатила глаза: – Зачем мне следить за тобой? Сай, твой телефон автоматически регистрируется и перерегистрируется, куда бы ты ни шел, а еще отображает сообщение состояния на основе твоего настроения. Это все на подкасте твоей жизни в соцсети «Делимся-со-всеми». Во всеобщем доступе, между прочим. Он уставился на нее. В тусклом свете уличных фонарей он заметил, что на ней нет ни толстого зимнего пуховика, ни лыжных очков, ни шарфа. Она была в шортах и свободой белой футболке. В ее черных волосах были белые крашеные пряди. На самом деле она оказалась очень симпатичной, ну, может, только чуть-чуть странной. – Что? Удивлен, что я знаю, как пользоваться компьютером? – Но ты всегда казалась… – Параноиком? Сумасшедшей? Говори, что там у тебя на уме. Я не обижусь. – Где твой пуховик и очки? Я тебя без них вообще не видел. – А! Я заклеила камеру над твоей дверью, чтобы мои друзья спокойно пришли сегодня ко мне в гости, поэтому мне не нужно ничего надевать. Извини… – Что-что ты сделала? – …и я вышла встретить тебя, потому что видела, что ты выключил Тилли не один раз, а дважды. Думаю, что тебе пора узнать правду. * * * Когда он вошел в квартиру Дженни, то подумал, что попал в рыбацкую сеть. Пол, потолок, стены были покрыты тонкой металлической сеткой, которая блестела, как жидкий металл, отражая свет многочисленных больших компьютерных HD-мониторов, которые были установлены один над другим по всей комнате и, похоже, являлись здесь единственным источником освещения. Помимо мониторов из мебели здесь можно было найти только полки, заполненные книгами (на удивление, исключительно бумажными). Стульями служили несколько перевернутых древних упаковочных ящиков для молочных бутылок. Сай был возбужден, ему хотелось сделать что-нибудь странное. Однако теперь он жалел о том, что согласился с ее приглашением и зашел в гости. Она действительно была эксцентрична, и, скорее, даже чересчур. Дженни закрыла дверь, дотянулась и достала гарнитуру из уха Сая. Затем протянула руку: – Отдай телефон. – Зачем? Он уже выключен. Рука Дженни не дрогнула. Сай неохотно достал телефон и отдал ей. Она с презрением посмотрела на устройство: – Нет, вытащи-ка аккумулятор. Что еще можно ожидать от Центиллиона? Они должны называть это устройствами слежения, а не телефонами. Никогда не узнаешь, действительно ли они выключены. Она сунула телефон в плотную сумку, застегнула ее и положила на стол. – Ну вот, теперь твой телефон под надежным акустическим и электромагнетическим экраном, поэтому мы можем поговорить. Сетка на стенах делает из моей квартиры, по сути, клетку Фарадея, поэтому сигналы сотовых сетей сюда не проникают. Однако с телефонами Центиллиона всегда нужно быть осторожным, если только они не находятся за несколькими экранирующими оболочками. – Я тебе проще скажу. Ты сумасшедшая. Ты думаешь, Центиллион шпионит за тобой? Их политика конфиденциальности лучшая в отрасли. Каждый бит информации, что они собирают, должен быть предоставлен пользователем добровольно и используется для того, чтобы улучшить этому пользователю жизнь… Дженни наклонила голову и глядела на него с ухмылкой, пока тот не закончил говорить. – Если все это так, то зачем ты выключил Тилли? Почему согласился прийти сюда? Сай сам не был уверен, что знает ответы на эти провокационные вопросы. – Посмотри на себя. Ты согласился, чтобы камеры следили за каждым твоим движением и записывали каждую мысль, слово, разговор в какой-то далекий центр обработки данных. Там все обрабатывается алгоритмами, выполняется глубокий анализ, и на выходе получаются данные, за которые маркетологи готовы заплатить хорошие деньги. Теперь уже нет ничего личного, уже нет ничего твоего, и только твоего. Центиллион полностью владеет тобой. Ты даже не знаешь, кто ты есть на самом деле. Покупаешь то, что Центиллион хочет; читаешь то, что Центиллион предложил тебе прочесть; встречаешься с теми, на кого покажет тебе Центиллион. И ты действительно счастлив? – Это очень устаревший взгляд на вещи. Научно доказано: все, что Тилли мне предлагает, соответствует моему профилю вкусов и обязательно мне понравится. – Ты, видимо, хочешь сказать, что какой-то рекламщик заплатил Центиллиону, чтобы тебе подали нужную информацию. – В этом и состоит вся польза рекламы. Вожделение должно быть удовлетворено. Есть тысячи товаров в этом мире, которые идеально мне подойдут, но я, быть может, никогда не узнаю о них. Есть в этом мире идеальная девушка, но я никогда не встречу ее. Что же не так в том, что я слушаю Тилли? Ведь идеальный товар должен найти идеального потребителя, а идеальный мужчина – познакомиться с идеальной женщиной. Дженни усмехнулась: – Мне нравится, как ты пытаешься рационально обосновать свое состояние. Снова задам тебе вопрос: если жизнь с Тилли настолько чудесна, зачем ты отключил ее сегодня? – Я не могу объяснить, – ответил Сай. Он покачал головой: – Зря я сюда пришел. Думаю, что пора домой. – Подожди. Сначала я покажу тебе кое-что о твоей любимой Тилли, – остановила его Дженни. Она подошла к столу и начала печатать на клавиатуре. На мониторе появилось несколько документов. Она рассказывала, а Сай пытался понять, что они собой представляют. – Много лет назад Центиллион поймали на том, что машины, отслеживающие пробки, шпионили за беспроводным трафиком в домашних сетях тех домов, рядом с которыми они проезжали. Центиллион также переопределял настройки безопасности на компьютерах, чтобы отслеживать, как пользователи работают в Интернете и что они там смотрят. Уже потом они перешли на добровольную подписку на политику отслеживания для предоставления оптимальных «рекомендаций». Но ты действительно думаешь, что все изменилось? Они страстно желают получить данные о тебе и чем больше будет этих данных, тем лучше. И поверь, им все равно, как они их получат. Сай скептически пролистывал документы: – Если это все правда, почему ничего не показывали в новостях? Дженни засмеялась: – Сначала все, что делал Центиллион, было в той или иной степени правомерно, пусть и спорно. Беспроводная передача данных осуществляется, к примеру, в общедоступных местах, поэтому их перехват не является нарушением конфиденциальности. Тем более ты читаешь лицензионное соглашение с пользователем и понимаешь простой для себя факт: все, что входит в сферу интересов Центиллиона, «сделает мир лучше» для всех нас. Во-вторых, как можно в наше время получить какие-либо новости, кроме Центиллиона? Если Центиллион не захочет, чтобы ты что-то увидел, ты ничего и не увидишь. – Тогда как ты нашла эти документы? – Мой компьютер подключен к сети, которая построена поверх центиллионовских сетей, и Центиллион не имеет к ней доступа. Практически мы полагаемся на вирус, который превращает пользовательские компьютеры в наши ретрансляторы. Все шифруется и передается от узла к узлу, поэтому Центиллион просто не в состоянии видеть наш трафик. Сай покачал головой: – О да, ты ведь и вправду одна из тех конспирологов в шапочках из фольги. Послушать тебя, так Центиллион – это злостное, репрессивное правительство. Однако это всего лишь компания, которая просто-напросто пытается делать деньги. Дженни хмыкнула, не скрывая своего несогласия: – Наблюдение за пользователем остается наблюдением, как ты его ни назови. Я не могу понять, почему некоторые люди считают, что есть большая разница в том, откуда все беды: от государства или от частной компании. В наши дни Центиллион – это больше, чем правительство. Вспомни, они совершили переворот в трех странах, только потому что их правительства запретили использовать Центиллион в пределах своих границ. – Это были репрессивные государства… – Ну да, а ты живешь в свободной стране. Думаешь, что Центиллион борется за всеобщую свободу? Они хотят следить за всеми, призывая потреблять все больше и больше, чтобы Центиллион зарабатывал больше денег. – Но в этом вся суть бизнеса. Это вовсе не является мировым злом. – Ты так говоришь только потому, что уже не понимаешь, как выглядит настоящий мир. Теперь он переделан по образу и подобию Центиллиона. * * * Машина Дженни была экранирована настолько же хорошо, как и ее квартира, однако во время поездки она говорила только шепотом, как будто боялась, что их беседу будут подслушивать люди, шедшие по тротуарам. – Не могу поверить, насколько ветхим кажется это место, – сказал Сай, когда она парковала машину на обочине улицы. Асфальт был весь в выбоинах, а дома вокруг представлялись настоящими трущобами. Некоторые из них давно были покинуты и разваливались прямо на глазах. Вдалеке слышались звуки полицейских сирен. В этой части Лас-Альдамас Сай никогда еще не бывал. – Все здесь выглядело совершенно иначе десять лет назад. – Что случилось? – Центиллион заметил определенную тенденцию: люди, не все, лишь некоторые, стремятся обособиться там, где хотят жить, по расовому принципу. Компания попыталась сыграть на этом, определяя приоритеты различных предложений недвижимости для клиентов на основе их расовой принадлежности. И в этом не было ничего противозаконного, так как этим просто пытались удовлетворить потребности пользователей. Предложения никуда не скрывались, просто кое-кого задвигали в самый конец списка. В итоге никто не мог выявить их алгоритм и доказать, что в основе последовательности предложений лежит не что иное, как расовая принадлежность, так как в их волшебной формуле оценки присутствовали сотни факторов. Через некоторое время процесс начал походить на нисходящую лавину, и сегрегация происходила все серьезнее и серьезнее. Политикам становилось все проще фальсифицировать результаты выборов по расовым признакам. И вот мы здесь. Догадайся, кому досталась эта часть города? Сай глубокомысленно вздохнул: – Понятия не имею. – Если ты спросишь Центиллион, они ответят, что алгоритмы просто отражают и проецируют потребность в обособлении ряда пользователей, а Центиллион не имеет никакого отношения к формированию и цензуре мыслей. Более того, они скажут, что на самом деле повышали степень свободы, предоставляя людям то, чего им хочется. Конечно, они даже не упоминают, что получали прибыль за счет процентов с продажи недвижимости. – Не могу поверить, что об этом никто ничего не говорит. – Ты забываешь одно: все, что ты знаешь сейчас, предварительно фильтруется Центиллионом. Когда ты ищешь что-нибудь в сети или слушаешь подборку новостей, то имеешь дело всего лишь с информацией, предварительно отобранной Центиллионом. А это значит, что ты читаешь и слушаешь только то, что, по его мнению, ты хочешь читать и слушать. Человек, расстроенный новостями, не будет покупать ничего, что продается рекламщиками, поэтому Центиллион делает все, чтобы новости были как минимум нейтральными. Как будто мы живем в Изумрудном городе страны Оз. Центиллион заставляет нас надеть зеленые очки, и мы думаем, что всё вокруг нас – в прекрасных оттенках зеленого. – Теперь ты обвиняешь Центиллион в цензуре. – Нет. Центиллион – это алгоритм, который вышел из-под контроля. Он просто дает тебе больше, чем ты считаешь нужным. И мы, то есть такие люди, как я, считаем, что в этом причина всех проблем. Центиллион поместил нас в маленькие пузырьки, где мы видим лишь отражение самих себя, слышим лишь собственное эхо и все больше погружаемся в наши существующие суеверия и раздутые донельзя влечения. Мы перестаем задавать вопросы и принимаем решения Тилли по любым вопросам. Год за годом – и мы становимся все более покорными, идем за Центиллионом как бараны на бойню, думая, что он нас обогатит. Но я не хочу так жить. – Зачем ты мне все это рассказываешь? – Потому что, сосед, мы вскоре убьем Тилли, – сказала Дженни, упершись в Сая тяжелым взглядом. – И ты нам в этом поможешь. * * * После поездки в машине квартира Дженни с ее наглухо закрытыми окнами и опущенными шторами казалась еще более душной. Сай смотрел на мерцающие экраны, где как будто танцевали абстрактные узоры, и начинал беспокоиться. – И как это ты планируешь убить Тилли? – Мы разрабатываем вирус – кибероружие, если говорить брутально, как в шпионских боевиках. – И что этот вирус сделает? – Так как источник жизненной силы Тилли – это данные, то есть профили, собранные Тилли о миллиардах пользователей, именно сюда мы и ударим. Оказавшись внутри центра обработки данных Центиллиона, вирус начнет постепенно менять каждый обнаруженный профиль пользователя, создавая при этом новые, ложные профили. Мы планируем медленное распространение, чтобы это ни у кого не вызывало никаких подозрений. Однако в итоге данные будут настолько повреждены, что Тилли больше не сможет делать свои зловещие, всеохватные прогнозы о пользователях. А если все пойдет достаточно медленно, они не смогут вернуться к резервным копиям, так как те также будут повреждены. Без данных, на сбор которых ушло несколько десятков лет, прибыль Центиллиона с рекламы иссякнет за одни сутки, и в одно мгновение Тилли исчезнет. Сай представил миллиарды бит в вычислительном облаке: его вкусы, предпочтения и отвращения, скрытые страсти, явные намерения, история поиска, покупки, прочитанные статьи и книги, просмотренные страницы. Все вместе эти биты составляли в буквальном смысле его цифровую копию. Оставалась ли какая-нибудь часть его личности, которая отсутствовала бы в облаке и не была специально отобрана и обработана Тилли? Если спустить с поводка этот вирус, не станет ли это самоубийством или даже убийством? Однако он вспомнил, что он чувствовал, когда Тилли направляла его в нужном ей направлении по любому вопросу, как он был счастлив от этого – словно свинья, валяющаяся в своем хлеву. Эти биты были его, но не были им. У него была воля, которую невозможно запечатлеть в битах. И у Тилли почти получилось сделать все, чтобы он позабыл об этом. – Чем я могу помочь? – спросил Сай. * * * Сай проснулся под композицию Майлза Дэвиса «Ну и что». На мгновение он пытался понять, не приснилось ли ему все, что произошло вчера вечером. Было ведь так замечательно проснуться и слушать именно ту песню, которую он хотел услышать. – Сай, ты чувствуешь себя лучше? – спросила Тилли. Чувствую ли я себя лучше? – Тилли, я думал, что выключил тебя по питанию. – Я очень переживала, что ты приостановил вчера вечером весь доступ Центиллиона к своей жизни и забыл снова его включить. Ты мог пропустить сигнал будильника. Однако Центиллион обеспечил отказоустойчивость на системном уровне во избежание таких происшествий. Мы подумали, что большинству пользователей вроде тебя понадобится подобная возможность переопределения их желаний, чтобы Центиллион смог восстановить доступ к твоей жизни. – Конечно, – сказал Сай. Значит, Тилли невозможно выключить так, чтобы она долго не работала. Все, о чем вчера говорила Дженни, оказалось правдой. По его спине повеяло холодком. – Возник двенадцатичасовой промежуток, на всем протяжении которого у меня нет о тебе никаких данных. Во избежание снижения моих возможностей в оказании тебе помощи рекомендую восполнить мои сведения об этом времени. – Да ты ничего и не пропустила. Я пришел домой и лег спать. Очень уж вчера устал. – Похоже, вчера был совершен акт вандализма в отношении новых установленных тобой камер безопасности. Я проинформировала полицию. К сожалению, камере не удалось получить четкое изображение нарушителя. – Не беспокойся об этом. Здесь вообще нечего воровать. – Ты кажешься немного подавленным. Это из-за твоего вчерашнего свидания? Похоже, Эллен все-таки не была твоим идеальным соответствием. – Ну… да. Похоже, что не была. – Не переживай! Я знаю, что улучшит твое настроение. * * * В течение последующих нескольких недель Саю с трудом удавалось играть свою новую роль. Было критически важно (Дженни несколько раз акцентировала на этом внимание), чтобы Тилли была уверена, что он все еще ей доверяет. Только так можно было воплотить их план в жизнь. У Тилли не должно было появиться никаких поводов подозревать, что что-то пошло не так. Сначала это казалось очень простым, однако утаивание секретов от Тилли изрядно попортило ему нервы. Может ли она определить дрожь в его голосе, думал Сай. Может ли она понять, что то, как он радовался ее рекомендациям по коммерческому потреблению, было лживым? Тем временем до того, как Джон Пи Рашгор, заместитель Генерального советника Центиллиона, пришел бы через неделю к Чапману Сингху, Саю предстояло решить гораздо более серьезную задачу. – Чампан Сингх защищает Центиллион в патентном споре с соцсетью «Делимся-со-всеми», – сказала Дженни. – Это наша возможность проникнуть в сеть Центиллиона. Все, что тебе нужно сделать, это подключить вот эту штуку к одному из компьютеров сотрудников Центиллиона. И она отдала ему крохотную флэшку. * * * И хотя он до сих пор не выработал план подключения флэшки к компьютеру в сети Центиллион, Сай радовался, что подошел к концу еще один день непрерывного сокрытия своих мыслей от Тилли. – Тилли, я пойду побегаю. Оставляю тебя здесь. – Ты же знаешь, что лучше всего взять меня с собой, – сказала Тилли. – Я буду отслеживать твой пульс и предложу оптимальный маршрут. – Знаю. Но я просто хочу немного побегать в одиночестве, о’кей? – Я начинаю очень волноваться в связи с твоими последними тенденциями скрывать, а не делиться. – Нет никаких тенденций, Тилли. Я просто не хочу, чтобы тебя отняли у меня какие-нибудь грабители. Ты же знаешь, что этот район стал в последнее время довольно беспокойным. Он выключил телефон и вышел из спальни. Закрыл за собой дверь, убедился, что заклеенная камера все еще заклеена, и тихо постучался к Дженни. * * * Сай понял, что знакомство с Дженни стало самым странным событием в его жизни. Он не мог положиться на Тилли, чтобы та определила, найдутся ли у них общие темы для разговора. Он не мог надеяться на своевременные предложения Тилли, когда ему вдруг станет нечего сказать. Он даже не мог просмотреть профиль Дженни в соцсети «Делимся-со-всеми». Ему приходилось действовать совершенно самостоятельно. И это по-настоящему волновало его. – Как ты узнала обо всем, что Тилли с нами делает? – Я выросла в Китае, – ответила Дженни, заправляя непослушную прядь волос за ухо. Не понимая толком почему, Сай любовался этим жестом. – В то время правительство контролировало все, что ты делал в сети, и ничуть это не скрывало. Ты должен был научиться сохранять здравый ум в самых безвыходных ситуациях, читать между строк, говорить так, чтобы тебя никто не подслушал. – Думаю, что мы должны быть просто счастливы, что родились здесь. – Нет, – и она улыбнулась, к его недоумению. Со временем он понял, что она предпочитала придерживаться противоположного мнения, спорить с ним. И ему это нравилось. – Ты вырос, веря в свою свободу, и это застило тебе глаза, поэтому ты не видел, как вы на самом деле несвободны. Вы как лягушки в медленно вскипающем котелке. – А много ли таких, как ты? – Нет, очень трудно жить вне системы. Я перестала общаться со своими старыми друзьями. Мне тяжело знакомиться с людьми, потому что они очень много времени проводят в Центиллионе и «Делимся-со-всеми». Время от времени я могу пообщаться с ними через фиктивный профиль, но никогда не стану частью их жизни. Иногда я переживаю, правильно ли живу. – Правильно, – сказал Сай, и хотя рядом не было Тилли с ее советами, он взял Дженни за руку. Дженни не отпрянула. – Никогда не считала, что ты в моем вкусе, – сказала она. Сердце Сая окаменело. – Но кто же мыслит в категориях «вкуса», кроме как Тилли? – спросила она поспешно, улыбнулась и притянула его к себе. * * * Наконец этот день настал. Рашгор пришел к Чапману Сингху для подготовки показаний. Целый день он проводил совещание с юристами компании в одном из конференц-залов. Сай посидел на своем рабочем месте, потом постоял, потом снова посидел. Он очень нервничал, пытаясь найти способ незаметно доставить содержимое флэшки до адресата. Наверное, он мог бы выдать себя за специалиста технической поддержки, который пришел, чтобы экстренно отсканировать систему? Наверное, он мог бы принести ему обед и хитроумно подключить флэшку? Наверное, он мог бы включить пожарную тревогу в надежде, что Рашгор забудет в паническом бегстве свой ноутбук? Все эти идеи казались просто смехотворными. – Эй, – партнер, сидевший вместе с Сингхом целый день в конференц-зале, внезапно оказался у рабочего места Сая. – У Рашгора разрядился телефон. У тебя здесь есть кабель для подзарядки? Сай уставился на него, ошеломленный такой удачей. Партнер помахал телефоном перед глазами Сая. – Конечно! – сказал Сай. – Сейчас же принесу. – Спасибо! – Партнер вернулся в конференц-зал. Сай не мог в это поверить. Подвернулся очень удобный случай. Он подключил флэшку к кабелю подзарядки, а с другой стороны подключил удлинитель. Это смотрелось несколько странно, как будто тонкий питон проглотил крысу. Но внезапно щемящее чувство появилось в нижней части живота, так что он едва не выругался вслух: он забыл выключить веб-камеру над компьютером – глаза Тилли, прежде чем подготовить кабель. Если Тилли спросит о странном кабеле, который он носил с собой, то невозможно будет никак это объяснить, а потом все его усилия по запутыванию Тилли и сокрытию правды окажутся тщетными. Однако уже ничего не оставалось делать, кроме как идти до конца. Когда он покинул свое рабочее место, казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Он вышел в коридор и поспешил к конференц-залу. Гарнитура все так же молчала. Он открыл дверь. Рашгор был слишком занят, так что даже не отрывал взгляд от своего компьютера. Он взял кабель у Сая и подключил один конец к своему компьютеру, а другой – к телефону. Тилли все молчала. * * * Сай проснулся под… а что еще могло играть? – «Мы чемпионы» группы Queen. Прошлая ночь, когда они пили и радовались с Дженни и ее друзьями, обрывками всплывала в памяти, однако он помнил, как пришел домой и сказал Тилли, прежде чем заснуть: «У нас все получилось! Мы победили!» Да, если бы Тилли только знала, что мы праздновали. Музыка сначала притихла, потом и вовсе остановилась. Сай лениво потянулся, повернулся на бок и встретился взглядом с четырьмя дородными, очень серьезными мужчинами. – Тилли, звони в полицию! – Боюсь, это невозможно, Сай. – Как же так, почему нет? – Эти люди пришли сюда, чтобы помочь тебе. Доверься мне, Сай. Ты ведь знаешь, что я лучше знаю, что тебе нужно. * * * Когда эти странные люди появились в его квартире, Сай представил себе подвалы с пыточными камерами, дома для душевнобольных, безликих охранников, прогуливающихся снаружи темных камер. Он и не предполагал, что будет сидеть за столом напротив Кристиана Ринни, основателя и исполнительного председателя Центиллиона, за кружкой белого чая. – Ты подошел очень близко, – сказал Ринн. Ему было около сорока лет, он выглядел здоровым и полным сил. Сай подумал: Наверное, так выглядит мужская версия Тилли. Тот улыбнулся: – Ближе, чем кто-либо еще. – Что же нас выдало? – спросила Дженни. Она сидела слева от Сая, и Сай взял ее за руку. Они переплели пальцы, пытаясь придать мужества друг другу. – Его телефон, когда он первый раз пришел к тебе. – Это невозможно. Я экранировала его. Вы не могли ничего записать. – Но ты оставила его на столе, где включился акселерометр. Он определял и записывал вибрации стола, когда ты печатала. Нажатие каждой клавиши на клавиатуре имеет свои характерные особенности, поэтому можно реконструировать набранный текст исключительно по последовательности вибраций. Это старая технология, которую мы разработали для борьбы с террористами и наркоторговцами. Дженни тихо все проклинала, а Сай понял, что до этих самых пор он так и не поверил до конца в причины паранойи Дженни. – Но потом я даже не приносил свой телефон. – Да, но нам он уже не был нужен. После того, как Тилли определила, что печатает Дженни, были задействованы нужные алгоритмы, и мы выделили ресурсы, чтобы наблюдать за вами. Мы припарковали автомобиль для отслеживания пробок в одном квартале от вас и направили лазерный луч на окно Дженни. Этого было достаточно, чтобы записывать ваши разговоры по вибрации стекла. – Вы очень страшный человек, мистер Ринн, – сказал Сай. – И очень подлый. Ринн оставил этот выпад без внимания. – Думаю, что ты изменишь свое мнение в конце нашей беседы. Центиллион не единственная компания, которая следила за вами. Пальцы Дженни стиснули ладонь Сая: – Отпустите его. Я вам нужна, а он совсем ничего не знает. Ринн покачал головой и виновато улыбнулся: – Сай, а ты хоть понимаешь, что Дженни переехала в соседнюю с тобой квартиру за неделю до того, как мы наняли Чапмана Сингха представлять нас в суде против соцсети «Делимся-со-всеми»? Сай не понимал, к чему клонит Ринн, но чувствовал, что ему не понравится то, что он сейчас узнает. Он хотел попросить Ринна заткнуться, но попридержал язык. – А… Тебя съедает любопытство? Ты не можешь сопротивляться прелести получения новой информации. Если это возможно, ты всегда хочешь узнать что-то новое; это наши врожденные, «прошитые» в нас свойства. И точно по тому же принципу работает Центиллион. – Не верь ничему, что он говорит, – прошептала Дженни. – Ты, наверное, удивишься, если я скажу, что еще у пяти других помощников юристов в твоей фирме в то же самое время появились новые соседи? Тебя, наверное, удивит, что все эти новые соседи поклялись уничтожить Центиллион, как и твоя Дженни? Тилли очень хорошо улавливает характерные признаки. Сердце Сая забилось быстрее. Он повернулся к Дженни. – Это правда? Ты с самого начала планировала использовать меня? Ты познакомилась со мной, чтобы я помог заразить систему вирусом? Дженни отвернулась. – Они знали, что совершенно невозможно взломать наши системы снаружи, поэтому должны были тайно провести сюда троянского коня. Тебя использовали, Сай. Она со своими друзьями направляла тебя в нужное русло, водила за нос, заставляла делать те вещи, в которых обвиняла нас. – Это не так, – сказала Дженни. – Сай, послушай, сначала, может, все так и начиналось. Но жизнь полна сюрпризов. Ты поразил меня, и это замечательно. Сай отпустил руку Дженни и повернулся к Ринну. – Возможно, они действительно использовали меня. Но они правы. Вы превратили мир в паноптикум, и все люди в нем – всего лишь послушные куклы, которых вы наклоняете сначала в эту сторону, потом в ту с единственной целью: заработать как можно больше денег. – Ты ведь сам заметил, что мы удовлетворяем желания, это базовый двигатель любой коммерции. – Но вы также удовлетворяете все темные человеческие страсти. – Он опять вспомнил заброшенные дома вдоль дороги, изрешеченные трещинами тротуары. – Мы раскрываем только ту тьму, которая уже есть в людских душах, – сказал Ринн. – Дженни, видимо, не сказала тебе, сколько мы поймали распространителей детской порнографии, сколько спланированных убийств мы остановили и сколько выявили наркокартелей и террористов. Не говоря уже о диктаторах и авторитарных правителях, которых мы свергли, фильтруя их пропаганду и значительно усиливая голоса их оппонентов. – Довольно этого лживого благородства, – сказала Дженни. – После свержения правительств вы и другие западные компании приходили в эти страны и зарабатывали деньги. Вы всего лишь пропагандисты иного рода: сделаем мир одноэтажным, превратим его в копию мещанской Америки, забитой до отказа супермаркетами. – Легко быть циником, – заметил Ринн, – но я горжусь тем, что мы создали. Если для того, чтобы сделать мир лучше, необходим культурный империализм, то мы с радостью будем определять и компоновать доступную всему миру информацию, чтобы облагородить человечество. – Почему бы вам просто не преподносить информацию нейтрально? Почему бы не вернуться к обычной поисковой системе? Зачем следить, зачем фильтровать? К чему все эти манипуляции? – спросил Сай. – Нет никакого нейтрального преподнесения информации. Если кто-то спросит у Тилли имя кандидата, должна ли Тилли открыть официальный сайт кандидата или сайт с его критикой? Если кто-нибудь спросит Тилли о Тяньаньмэне, должна ли Тилли рассказывать о сотнях лет истории, связанной с этим местом, или просто рассказать о 4 июле 1989 года? Кнопка «Я доверяю тебе» – это очень тяжелая ответственность, к которой мы подходим максимально серьезно. Центиллион занимается упорядочиванием информации, а это требует принятия решений, определения направлений и характеризуется врожденным субъективизмом. Что важно для тебя, что кажется тебе правдивым, совершенно не волнует других людей и не является правдой для них. Это зависит от суждений и рейтинга. Чтобы находить то, что имеет для тебя хоть какое-то значение, мы должны все о тебе знать. Это, в свою очередь, совершенно невозможно без тщательной фильтрации и обработки, того, что ты назвал манипулированием. – Вы так говорите, будто по-другому нельзя. – По-другому действительно нельзя. Думаешь, что уничтожение Центиллиона освободит тебя, что бы эта «свобода» ни значила. А я спрошу тебя, можешь ли ты рассказать о требованиях к организации нового бизнеса в штате Нью-Йорк? Сай открыл рот и понял, что инстинктивно пытается обратиться за помощью Тилли. Он не стал ничего говорить. – Какой номер телефона у твоей матери? Сай захотел достать свой телефон, но остановил себя. – Ну скажи мне тогда, что произошло вчера в мире? Какую книгу ты купил и с удовольствием прочитал три года назад? Когда стал встречаться со своей последней подругой? Сай ничего не сказал. – Видишь? Без Тилли ты не можешь делать свою работу, не можешь вспомнить ничего в своей жизни, не можешь даже позвонить матери. Теперь мы раса киборгов. Уже давно мы начали переносить свое сознание в электронную реальность, и теперь просто невозможно заставить нас вернуться обратно в рамки нашего собственного разума. Наши электронные копии, которые ты хотел уничтожить, действительно являются нами. А так как уже невозможно стало жить без наших электронных дополнений, то в случае уничтожения Центиллиона на его месте тотчас же возникнет аналогичная система на замену. Уже слишком поздно; джинн покинул бутылку. Черчилль сказал, что сначала мы придаем форму нашим знаниям, а затем наши здания придают форму нам. Мы создали компьютеры, чтобы они помогали нам думать, а теперь компьютеры думают за нас. – Так что вам от нас надо? – спросила Дженни. – Мы не остановимся в нашей борьбе. – Я хочу, чтобы вы просто начали работать на Центиллион. Сай и Дженни переглянулись: – Что? – Нам нужны люди, которые видят предложения Тилли насквозь, которые могут определить, в чем она несовершенна. Несмотря на все наши достижения с искусственным интеллектом и глубоким анализом данных, мы так до сих пор и не смогли разработать идеальный алгоритм. Вы увидели ее недостатки, поэтому сможете лучше всех понять, где Тилли чего-то не хватает, а где она действительно перегибает палку. Это идеальное соответствие. Вы сделаете ее лучше, более совершенной, чтобы Тилли лучше справлялась со своими обязанностями. – С чего это вдруг мы будем помогать вам? – спросила Дженни. – Почему вы считаете, что мы станем помогать вам управлять людскими жизнями через компьютер? – Потому что, насколько бы ни был плохим Центиллион по вашему мнению, то, что придет ему на смену, будет гораздо хуже. Я сделал облагораживание человечества стратегией нашей компании, и это не было простым рекламным трюком, пусть даже вам и не по душе путь, который я выбрал. – Если мы не справимся, кто нас заменит? «Делимся-со-всеми»? Китайская компания? Дженни отвернулась. – Именно поэтому мы сделали все возможное, чтобы получить исчерпывающие данные, необходимые для противодействия конкурентам, а также всем благомыслящим, но наивным людям вроде вас, которые хотят уничтожить достижения Центиллиона. – А что, если мы откажемся сотрудничать с вами и расскажем всему миру о том, что вы натворили? – Никто вам не поверит. Что бы вы ни сказали, что бы вы ни написали, никто никогда это не прочитает и не услышит. Это в наших возможностях. Что касается Интернета, то если это не найдено Центиллионом, то этого не существует. Сай знал, что он говорит правду. – Вы думали, что Центиллион – это только алгоритм, компьютер. Но теперь вы знаете, что он создан людьми, такими, как я или вы. Вы рассказали мне, что я сделал не так. Разве вы не хотите быть частью нашей команды, чтобы сделать мир лучше? Перед лицом неминуемого единственный путь выживания – это адаптироваться. * * * Сай закрыл за собой входную дверь. Камера проследила за его местоположением. – Дженни придет завтра на ужин? – спросила Тилли. – Может быть. – Тебе нужно как-то повлиять на нее, чтобы она начала делиться информацией. Это значительно упростит планирование. – Не рассчитывай на это, Тилли. – Ты устал, – сказала Тили. – Давай я закажу горячего органического сидра, а потом ты пойдешь спать? Это было бы просто здорово. – Нет, – сказал Тай. – Думаю, что я немного почитаю в кровати. – Конечно! Хочешь, я предложу тебе книгу? – На самом деле я бы хотел просто поспать. Но сначала установи будильник на песню Синатры «Мои правила». – Необычный выбор, учитывая твой вкус. Это просто эксперимент, или ты хочешь, чтобы я включила эту композицию в последующие музыкальные рекомендации? – Пока просто эксперимент. Спокойной ночи, Тилли. Отключись, пожалуйста. Камера зажужжала, провожая Сая до кровати, а затем выключилась. Но красный индикатор продолжал медленно мигать в темноте. Доброй охоты Ночь. Половинка луны. Редкое уханье филина. Купца, его жену и всех слуг попросили уйти. Большой дом пребывал в пугающей тишине. Мы с отцом скрылись за учительским камнем во внутреннем дворе. Через его многочисленные отверстия я видел окно спальни купеческого сына. – О, Сяо-Юн, моя милая Сяо-Юн… Стоны юноши, метавшегося в бреду, вызывали только жалость. Полубезумный, он был привязан к кровати, так что не мог причинить себе вреда, однако отец оставил окно открытым, чтобы его жалобные крики как можно дальше разносились легким ветерком, шелестевшим над рисовыми полями. – Думаешь, она действительно придет? – прошептал я. Сегодня мне исполнилось тринадцать лет, и это была моя первая охота. – Придет, – ответил отец. – Хули-цзин не выносит плача мужчины, которого она приворожила. – Как влюбленные бабочки не могут оторваться друг от друга? – Я думал о народной опере, которая проезжала через нашу деревню прошлой осенью. – Не совсем, – ответил отец. Однако казалось, что он не может объяснить, почему. – Просто знай, что это не одно и то же. Я кивнул головой, ничего не поняв. Однако не мог выбросить из головы пришедших за помощью к моему отцу купца и его жену. – Какой стыд! – бормотал купец. – Ему ведь еще не исполнилось девятнадцати. Как он мог прочитать столько мудрых книг и все равно попасть под чары этого существа? – Нет ничего постыдного для тех, кто был очарован красотой и хитростью хули-цзин, – ответил отец. – Даже величайший мудрец Вонг-Лай провел однажды три ночи рядом с одной из них, а потом стал первым на императорских экзаменах. Твоему сыну попросту нужна помощь. – Ты должен его спасти, – сказала жена купца, кланяясь, как цыпленок, клюющий рис. – Если об этом узнают, сваты даже не взглянут на моего сына. Хули-цзин была демоном в женском обличье, демоном, который крал сердца. Я вздрогнул, волнуясь, хватит ли у меня смелости столкнуться с ним лицом к лицу. Отец положил теплую руку мне на плечо, и это несколько успокоило меня. Он держал в руке «Хвост ласточки» – меч, который был выкован нашим предком генералом Лао-Ипом тринадцать поколений назад. На меч были наложены сотни благословений Дао, и он уже вдоволь напился крови бесчисленных демонов. Облако на мгновение закрыло луну, погрузив весь мир во тьму. Когда луна вновь показалась, я чуть не вскрикнул. Там, во дворе, стояла самая прекрасная госпожа, которую я когда-либо видел. Она была одета в белое шелковое платье со свободными рукавами и широким серебристым поясом. Ее лицо было бледным как снег, а волосы, черные как уголь, спускались ниже талии. Мне казалось, что она словно сошла с портретов прекрасных дам династии Тань, что развешивали актеры вокруг своей сцены. Она медленно повернулась, осматривая окрестности. Ее глаза блестели в свете луны, как два глубоких, искрящихся при дневном свете озера. Я поразился тому, сколько печали было в этом лице. Я пожалел ее и сделал бы все, что только в моих силах, чтобы вернуть улыбку на ее божественное лицо. Легкое прикосновение отца к тыльной стороне моей шеи вывело меня из этого очарования. Он предупреждал меня о силе хули-цзин. Мое лицо горело, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Я отвел глаза, чтобы не смотреть на лицо демона, и следил только за его положением. Слуги купца с собаками каждую ночь патрулировали внутренний двор, чтобы она не приближалась к своей жертве. Но сейчас внутренний двор был пуст. Она все не двигалась, сомневалась, видимо, предчувствуя ловушку. – Сяо-Юн! Ты пришла за мной? – Голос купеческого сына в бреду становился все громче. Госпожа повернулась и пошла, нет, скорее поплыла, настолько плавными были ее движения, к двери в спальню. Отец выпрыгнул из-за камня и понесся на нее, держа «Хвост ласточки» наготове. Она отклонилась в сторону, словно глаза были у нее на затылке. Отец не смог остановится и с глухим ударом вонзил меч в толстую деревянную дверь. Он дернул, но не смог сразу же освободить оружие. Госпожа посмотрела на него, повернулась и направилась к калитке, ведущей во внутренний двор. – Лян, почему ты стоишь! – закричал отец. – Она уходит! Я побежал к ней, увлекая за собой глиняный кувшин, наполненный собачьей мочой. Моя работа заключалась в том, чтобы облить ее этой мочой, после чего она уже не сможет стать лисицей и ускользнуть. Она повернулась ко мне и улыбнулась: – Ты такой храбрый мальчик! Я погрузился в аромат цветущего под весенним дождем жасмина. Ее голос был как сладкое холодное варенье из лотоса, и я бы слушал ее вечно. Позабытый глиняный горшок болтался на моей руке. – Давай! – вскрикнул отец и вытащил наконец свой меч. Волнуясь, я прикусил губу. Как я могу стать охотником за демонами, если меня так просто соблазнить? Я снял крышку и выплеснул горшок в сторону ее отдаляющейся фигуры, однако бредовая мысль, что я не должен запачкать ее белоснежное платье, смутила меня, мои руки задрожали, и я не смог как следует прицелиться. На нее попала лишь незначительная часть собачьей мочи. Но этого оказалось достаточно. Она завыла, и от этого звука, похожего на дикий, почти волчий вой, мои волосы встали дыбом. Она повернулась и зарычала, показав два ряда острых белых зубов, и я отпрянул. Я застал ее прямо посреди перехода. Поэтому ее лицо было наполовину женским, наполовину лисьим – безволосая морда и приподнятые треугольные уши, которые злобно дергались. Ее руки превратились в когтистые лапы, которыми она потянулась ко мне. Больше она не могла говорить, однако ее глаза откровенно передавали все ее злобные мысли. Отец подбежал, замахнувшись мечом для смертельного удара. Хули-цзин повернулась и ринулась к калитке, с треском сломав ее, после чего исчезла в проеме. Отец поспешил за ней, даже не оглянувшись на меня. Сгорая от стыда, я бросился за ним. * * * Хули-цзин быстро неслась по полям, и казалось, ее серебристый хвост оставлял за ней искрящийся след. Однако ее неполностью преобразовавшееся тело сохранило женскую осанку, поэтому она не могла бежать так же споро, как если бы опиралась на все четыре лапы. Мы с отцом увидели, как она юркнула в заброшенный храм примерно в одном ли от деревни. – Обойди храм, – сказал отец, пытаясь перевести дух. – Я же войду через главный вход. Если она попытается уйти через заднюю дверь, ты знаешь, что делать. Стена задней части храма наполовину обрушилась и уже вовсю заросла бурьяном. Когда я достиг цели, то уловил движение, словно белую вспышку, среди обломков. Пытаясь искупить свою вину в глазах отца, я переборол страх и бесстрашно ринулся за ней. Через несколько быстрых поворотов я загнал тварь в угол одной из монашеских келий. Я уже готовился вылить на нее оставшуюся собачью мочу, когда понял, что животное было гораздо меньше той хули-цзин, которую мы преследовали. Это была маленькая белая лисичка размером со щенка. Я поставил глиняный горшок на землю и бросился на нее. Лиса нырнула под меня. Она была на удивление сильна для такого маленького зверька. Я пытался удержать ее, прижимая к полу. Пока мы бились, мех, в который я вцепился пальцами, становился гладким, как кожа, а ее тело удлинялось и росло. Теперь мне нужно было наваливаться всем своим весом, чтобы прижать ее к земле. Внезапно я понял, что мои руки с силой удерживали нагое тело молодой девушки примерно моего возраста. Я крикнул и отпрянул. Девушка медленно поднялась, взяла шелковое платье из-за вороха соломы, надела его и высокомерно посмотрела на меня. Из главного зала, расположенного на некотором расстоянии, раздался низкий рык, а затем тяжелый удар мечом о дерево. Снова рык и бранные слова отца. Девушка и я глядели друг на друга. Она была еще прекраснее, чем оперная певица, о которой я не переставал думать весь прошлый год. – Зачем ты преследуешь нас? – спросила она. – Мы ничего вам не сделали. – Твоя мать приворожила купеческого сына, – ответил я. – Мы обязаны его спасти. – Приворожила? Это он не мог оставить ее в покое. Я не нашелся с ответом и спросил: – Что все это значит? – Однажды ночью около месяца назад сын купца наткнулся на мою мать, пойманную в капкан у курятника. Чтобы спастись, ей пришлось принять вид человека, и как только он ее увидел, то сразу потерял голову. Ей нужна была свобода, но не хотелось иметь с ним ничего общего. Однако как только человек влюбляется в хули-цзин, она не может терпеть его страдания, как бы далеко он ни находился. Его плач и стенания тревожили ее, поэтому ей приходилось посещать его каждую ночь, чтобы только он замолчал. – Мой отец рассказывал совершенно другое. Она приманивает невинных всезнаек и высасывает из них жизнь, чтобы восполнить свои злые магические чары! Посмотри, как болен сын купца! – Он болен, потому что бесполезный врач дал ему яд, который якобы поможет ему позабыть о моей матери. Моя мать помогала ему выжить, приходя к нему каждую ночь. И прекрати использовать слово приманивает. Мужчина может влюбиться в хули-цзин, как и в любую простую женщину. Я не знал, что ответить, поэтому сказал первое, что пришло в голову: – Я уверен, что это не одно и то же. Она ухмыльнулась: – Не одно и то же? Я видела, как ты смотрел на меня до того, как я оделась. Я покраснел: – Бесстыжий демон! Я поднял глиняный горшок. Она стояла, не шелохнувшись, на ее лице играла легкая насмешка. Постояв, я опустил горшок на землю. Борьба в главном зале становилась все громче, и внезапно раздался громкий удар, за ним победный крик моего отца и долгий, пронзительный крик женщины. С лица девушки исчезла насмешка, пропала ярость во взгляде, она была потрясена. В глазах погасли живые искры, они вдруг стали казаться мертвыми. В зале кряхтел отец. Вопль внезапно оборвался. – Лян! Лян! Все конечно. Ты где? Слезы катились по лицу девушки. – Обыщи храм, – продолжал кричать мой отец. – Здесь могут быть ее щенки. Их тоже нужно уничтожить. Девушка напряглась. – Лян, ты что-то нашел? – Голос приближался. – Ничего, – сказал я, поймав ее взгляд. – Я ничего не нашел. Она повернулась и тихо выбежала из кельи. Через мгновение я увидел, как белая лисичка перепрыгнула через проем в стене и скрылась в ночи. * * * Наступил Цинмин, День поминовения усопших. Мы с отцом пошли убрать могилу матери, принести еды и питья, чтобы облегчить ей загробную жизнь. – Я хотел бы побыть с ней наедине, – сказал я отцу. Он кивнул головой и пошел домой. Я шепотом извинился пред матерью, упаковал цыпленка, которого мы ей принесли, а затем прошел три ли до другой стороны холма, к заброшенному храму. Ян стояла на коленях в главном зале рядом с тем местом, где пять лет назад мой отец убил ее мать. Ее волосы были убраны назад в пучок, как у молодых женщин, прошедших цзицзили, церемонию, означавшую, что она больше не девочка. Мы встречались каждый Цинмин, каждый Сяньин, каждый Юлан, каждый Новый год, то есть всегда, когда семьям положено собираться вместе. – Я принес тебе вот это, – сказал я и передал ей приготовленного на пару цыпленка. – Спасибо. – Она аккуратно оторвала ногу и изящно надкусила ее. Ян объяснила мне, что хули-цзин стремятся жить рядом с деревнями, так как им интересны все стороны человеческой жизни: беседы, прекрасные одежды, поэзия, история и, порою, любовь достойного, доброго мужчины. Но хули-цзин оставались охотниками, ощущавшими полную свободу в своем лисьем обличье. После того, что случилось с ее матерью, Ян сторонилась всех курятников, но не могла позабыть вкуса куриного мяса. – Как охота? – спросил я. – Неважно, – ответила она. – Несколько столетних саламандр и шестипалых кроликов. Похоже, я никогда не наедаюсь. – Она откусила еще кусок цыпленка, прожевала и проглотила. – Превращения также проходят с трудом. – Трудно сохранять эту форму? – Нет. – Она положила остатки цыпленка на землю и прошептала молитву своей матери. – Становится труднее возвращаться к моей истинной форме, которая позволяет охотиться. Иногда я совсем не могу это сделать. А как твоя охота? – Тоже неважно. Осталось совсем мало духов змей и злых призраков, не то, что несколько лет назад. Даже количество призраков самоубийц, стремящихся завершить незаконченные на этом свете дела, резко пошло на спад. А последний настоящий живой труп мы вообще видели много месяцев назад. Отец очень волнуется из-за денег. А с хули-цзин мы не встречались уже несколько лет. Возможно, Ян успела их предупредить. Хотя, если честно, я с облегчением думал об этом. Я вовсе не желал говорить отцу, что я был в чем-либо не прав. Он очень сильно раздражался и нервничал, так как терял уважение крестьян, ведь его знания и умения уже не были востребованы так, как раньше. – А ты не думал, что и с живыми трупами вы также не правы? – спросила она. – Совсем как со мной или с моей матерью? Она рассмеялась, увидев выражение на моем лице: – Шучу! То, что мы общались с Ян, было очень странным. Она ведь совсем не мой друг. Я воспринимал ее как существо, к которому волей-неволей притягиваешься, потому что вместе вы точно знаете, что мир оказался совсем не таким, каким представлялся по рассказам старших. Она смотрела на кусочки цыпленка, оставленные для своей матери. – Мне кажется, что магия уходит из здешних мест. Я подозревал, что все в этом мире пошло не так, но не хотел заявлять об этом слишком громко, ведь мои слова могли воплотить мысли в жизнь. – А что, ты думаешь, стало тому причиной? Вместо ответа Ян навострила уши и начала внимательно прислушиваться. Затем она вскочила, взяла мою руку и потащила меня за собой, пока мы не оказались за статуей Будды в главном зале. – Что… Она поднесла палец к моим губам. Находясь совсем рядом с ней, я наконец почувствовал ее запах. Он был похож на запах ее матери: цветочный, сладкий, яркий, словно полевое разнотравье под жаркими лучами летнего солнца. Я чувствовал, что мое лицо наливается кровью от близости ее теплого тела. Через мгновение я услышал, что в храме ходят несколько человек, пытаясь найти выход. Я медленно выглянул из-за Будды, чтобы рассмотреть их. Был жаркий день, и люди искали спасения от полуденного солнца. Двое опустили на землю камышовый паланкин, в котором сидел человек с желтыми кудрявыми волосами и очень бледной кожей. Другие люди в группе несли штативы, уровни, бронзовые трубки и открытые сумки, полные всяческого оборудования. – Почтеннейший мистер Томпсон! – человек, наряженный как мандарин, подошел к иностранцу. Он постоянно кланялся и улыбался, качая головой туда-сюда, потому напоминал мне собаку, молящую о снисхождении после крепкого пинка. – Отдохните и выпейте немного холодного чаю. Очень тяжело работать людям в тот день, когда нужно навещать могилы предков, когда нужно выделить немного времени на молитвы, чтобы не прогневать духов и богов. Но я обещаю, что завтра мы будем усердно работать и завершим съемку вовремя. – Проблема с вами, китайцами, – это ваши дурацкие суеверия, – сказал иностранец. У него был странный акцент, но я хорошо его понимал. – Помните, железная дорога Гонконг – Тяньцзинь является приоритетом для Великобритании. Если к закату мы не достигнем деревни Ботоу, то я урежу всем вам жалованье. До меня дошли слухи, что император Манчу проиграл войну и вынужден был пойти на всевозможные уступки, включая оплату строительства иностранцами дороги из железа. Но все это звучало настолько фантастически, что я даже не думал обращать на такую чушь внимания. Мандарин с энтузиазмом кивал: – Почтеннейший мистер Томпсон, как всегда, прав. Но дозвольте озаботить милостивого господина советом? Уставший англичанин нетерпеливо махнул рукой. – Некоторые местные крестьяне очень переживают из-за предложенного маршрута железной дороги. Видите ли, они считают, что рельсы, которые уже проложены, блокируют вены ки нашей земли. Это плохой фэншуй. – О чем ты говоришь? – Это похоже на то, как дышит человек, – мандарин вдохнул и выдохнул несколько раз, чтобы англичанин все правильно понял. – В земле вдоль рек, холмов, древних дорог идут каналы, которые переносят энергию ки, одаряющие деревни благополучием и питающие редких животных, местных духов и богов домашнего очага. Можете ли вы рассмотреть возможность немного сдвинуть рельсы, чтобы пойти навстречу предложениям мастеров фэншуй? Томпсон закатил глаза. – Это самая идиотская чушь, которую я когда-либо слышал. Ты хочешь, чтобы я отклонился от самого оптимального пути для нашей железной дороги, потому что считаешь, что твои идолы разозлятся? Лицо мандарина исказилось от боли: – Там, где рельсы уже проложены, произошло множество плохих вещей: люди теряют деньги, животные мрут, боги очага не слышат молитв. Буддистские и даоистские монахи согласны, что это из-за железной дороги. Томпсон подошел к статуе Будды и оценивающе взглянул на него. Я спрятался за статую и стиснул руку Ян. Мы пытались сдержать дыхание, надеясь, что нас не найдут. – А что, у этого остались еще какие-нибудь силы? – спросил Томпсон. – В храме уже много лет отсутствует постоянный приток монахов, – ответил мандарин, – но этот Будда по-прежнему почитаем. Я слышал, что многие молитвы крестьян к нему не остаются без ответа. Затем я услышал грохот и одновременный вздох нескольких человек в главном зале. – Я только что отломал руки у этого вашего бога своей тростью, – сказал Томпсон. – Как видите, меня не ударила молния и не произошло иного несчастного случая. Однако сейчас всем должно стать понятно, что это всего лишь идол, сделанный из глины с соломой и раскрашенный дешевой краской. Именно поэтому вы проиграли войну Британии. Вы поклоняетесь статуям из глины, когда должны думать о создании дорог из железа и оружия из стали. Больше они не говорили об изменении пути железной дороги. После того, как люди ушли, мы с Ян вышли из-за статуи. Некоторое время мы смотрели на отломанные руки Будды. – Мир меняется, – сказала Ян. – Гонконг, дороги из железа, иностранцы с проводами, которые передают речь, и машины, изрыгающие дым. В чайных домах появляется все больше и больше странников, описывающих эти чудеса. Думаю, что поэтому уходит старая магия. Но ей на смену непременно придет другая магия, более сильная. Ее голос звучал ровно, без эмоций, словно осенняя спокойная гладь озерной воды, однако слова ее казались страшной истиной. Я думал о попытках своего отца оставаться в хорошем расположении духа, когда к нему обращалось все меньше и меньше клиентов. Я думал о том, зря ли я потерял время, пытаясь выучить различные заклинания и движения танца с мечами. – Что ты собираешься делать? – спросил я, представляя, как в полном одиночестве среди холмов она будет пытаться найти еду, которая позволит сохранить ее магию. – Я могу сделать только одно, – ее голос дрогнул на мгновение, как будто гладь озера всколыхнулась брошенной в него галькой. Но потом она посмотрела на меня и взяла себя в руки. – Мы можем сделать только одно: научиться выживать. * * * Вскоре железная дорога стала неотъемлемой частью местности: черный локомотив пыхтел по зеленым рисовым полям, пускал в небо пар и тянул за собой длинный состав, словно дракон, спускающийся вниз с дальних, почти скрытых синей дымкой гор. Некоторое время люди восхищались этим зрелищем, а дети бегали вдоль путей, пытаясь обогнать паровоз. Но вскоре копоть из печей локомотивов уничтожила рис на ближайших к путям полях, а одним жарким полуднем двое детей, игравшие на рельсах, не смогли сойти с места от страха и погибли. После этого люди перестали восхищаться поездом. Никто больше не приходил к нам с отцом и не просил об услугах. Они шли в христианскую миссию или к новому учителю, который утверждал, что учился в Сан-Франциско. Молодежь начала покидать деревни, переезжая в Гонконг или Кантон, наслушавшись рассказов о ярких огнях и хорошо оплачиваемой работе. Поля лежали невозделанными. В деревне, чувствуя себя брошенными, остались только старики и дети. Приходили люди из далеких провинций, хотели купить дешевую землю. Отец проводил все дни с утра до ночи, сидя в передней у входа, положив «Хвост ласточки» на колено и уставившись на дверь. Он как будто превратился в статую. Каждый день, возвращаясь домой с полей, я видел, как в глазах отца на мгновение загоралась искорка упования на чудо. – Может, кому-нибудь понадобилась помощь? – спрашивал он. – Нет, – отвечал я, стараясь, чтобы мой голос не звучал мрачно. – Я уверен, что скоро объявится живой труп. Прошло уже слишком много времени с тех пор, как мы справились с последним. Говоря это, я не смотрел отцу в глаза, потому что не хотел замечать, как в них гаснет последняя надежда. А потом, вернувшись днем домой, я нашел отца повесившимся на большой балке в спальне. С онемевшим сердцем я спустил его тело вниз и подумал, что он был чем-то похож на тех, за кем охотился всю жизнь, ведь все они жили благодаря старой магии, которая ушла и не вернется уже никогда, – и они уже не знали, как выжить без нее. «Хвост ласточки» лежал в моей руке тяжелым, бессмысленным грузом. Я всегда думал, что стану охотником за демонами, однако что мне оставалось делать, если исчезли все демоны и духи? Все даоистские благословения, наложенные на меч, не смогли спасти гаснущее сердце моего отца. И если бы я остался, то, возможно, мое сердце также налилось бы тяжестью и я бы жаждал только смерти. Я не видел Ян с того дня шесть лет назад, когда мы прятались в храме от геодезистов железной дороги. Однако я вспомнил ее слова. Научиться выживать. Я сложил свои скромные пожитки в суму и купил билет до Гонконга. * * * Охранник-сикх проверил мои бумаги и помахал мне через ворота. Я остановился, чтобы проследить взглядом рельсы, которые уходили вверх по крутому склону горы. Они казались не столько железнодорожными путями, сколько лестницей, уходящей прямо в небеса. Это был фуникулер – линия вагонеток, идущая к вершине пика Виктории, где жили правители Гонконга и куда запрещалось приходить китайцам, которые, однако, годились для того, чтобы забрасывать лопатами угли в котлы и смазывать шестеренки. Я зашел в машинное помещение, окутанный клубами пара… Через пять лет я знал ритмический грохот поршней, стаккато трущихся шестеренок, как собственное дыхание или биение сердца. Мне нравилась музыка этой упорядоченной какофонии, напоминавшая мне начало народной оперы, когда раздавались удары цимбал и гонгов. Я проверял давление, вставлял уплотнительные прокладки, стягивал фланцы, заменял изношенные шестерни в резервных кабельных узлах. Я полностью ушел в работу, которая была тяжелой, однако доставляла удовольствие. В конце моей смены мир погружался во тьму. Я выходил из машинной, глядел на полную луну в небе и наблюдал, как еще одна вагонетка, полная пассажиров, возносится к вершине горы на тяге собранного мной двигателя. – Не давайте китайским духам поймать вас в свои сети, – сказала женщина с яркими белыми волосами, ехавшая в вагонетке, а ее спутники засмеялись. Я вдруг понял, что пришла ночь Юлана, праздника духов. Я должен принести что-нибудь своему отцу, может быть, каких-нибудь бумажных денег из Вонкока. – Как это ты закончила, когда мы с тобой еще не развлеклись как следует? – донесся до меня мужской голос. – Таким девицам, как ты, не следует дразнить нормальных людей на улице, – сказал другой мужчина и засмеялся. Я посмотрел в их сторону и увидел китайскую девушку, стоявшую в тени, чуть в стороне от станции. Ее облегающий чонсам в западном стиле и яркий макияж четко выдавали профессию. Два англичанина преградили ей путь. Один пытался обнять ее, а она пыталась отстраниться. – Пожалуйста! Я очень устала, – просила она на английском, – может, в следующий раз. – Прямо сейчас, не будь идиоткой, – уже ожесточенно сказал первый мужчина. – Мы тут ничего не обсуждаем. Пошли, и делай то, что нужно. Я подошел к ним. – Эй! Мужчины повернулись и посмотрели на меня. – В чем дело? – продолжал я. – Тебя это совершенно не касается. – Думаю, что это меня касается, – сказал я. – Как вы обращаетесь с моей сестрой? Сомневаюсь, что кто-либо мне поверил. Однако пять лет работы с тяжелым машинным оборудованием сделали мое тело внушительным и крепким. Они оценили мой вид, лицо, руки, испачканные машинным маслом, и, скорее всего, решили, что не стоит людям из приличного общества связываться с ничего не значащим китайским инженером. Проклиная меня, они отошли к очереди на вагонетки до пика. – Спасибо! – сказал она. – Сколько ж времени прошло, – сказал я, посмотрев на нее. И чуть было не добавил: «Прекрасно выглядишь». Но промолчал. Она выглядела уставшей, изможденной и нервной. Резкий запах ее духов неприятно ударил мне в нос. Но я ничуть не осуждал ее. Роскошь осуждать кого-то могли позволить себе только те, кому не нужно было выживать. – Пришла ночь праздника духов, – сказала она. – Не хотелось больше работать. Нужно подумать о моей матери. – Пойдем сделаем подношения вместе? – предложил я. Когда мы переправлялись на полуостров Цзюлун, легкий бриз над водой оживил девушку. Она намочила полотенце горячей водой из чайника, который нам принесли на пароме, и стерла свой макияж. Я почувствовал легкий оттенок ее естественного запаха: как всегда свежего и волнующего. – Прекрасно выглядишь, – сказал я, действительно имея это в виду. На улицах Цзюлуна мы купили выпечку, фрукты, холодные пышки и приготовленного на пару цыпленка, ладан и бумажных денег. Мы рассказали друг другу о том, что произошло с нами в последнее время. – Как охота? – спросил я. Мы оба рассмеялись. – Я так хочу снова стать лисой, – сказала она, рассеянно вгрызаясь в куриное крыло. – Прошло совсем немного дней после нашей последней встречи, когда я почувствовала, что магия совсем оставила меня. Я не могла больше превращаться. – Как жаль, – сказал я, не зная, чем ее утешить. – Моя мать научила меня любить людскую жизнь: одежду, еду, народную оперу, старинные истории. Однако она никогда от них не зависела. Когда она желала того, преображалась в свою истинную форму и шла охотиться. Но теперь, в этом виде, что я могу? У меня нет когтей. У меня нет острых зубов. Я даже не могу быстро бегать. У меня осталась только моя красота – то, за что ты со своим отцом убили мою мать. И теперь я живу именно тем, в чем однажды вы лживо обвинили мою мать: я приманиваю мужчин за деньги. – Мой отец тоже умер. Похоже, что после моих слов в ее голосе стало меньше горечи. – Что случилось? – Он, как и ты, чувствовал, что магия покидает нас. И не смог это вынести. – Прости. Я понял, что теперь она тоже не знает, о чем еще можно говорить. – Ты сказала мне однажды: единственное, что мы можем сделать, – это выживать. Спасибо тебе за это. Наверное, это спасло мне жизнь. – Тогда мы в расчете, – сказала она, улыбнувшись. – Но давай не будем больше о нас. Сегодняшняя ночь посвящена духам. Мы спустились к бухте и положили еду рядом с водой, приглашая всех духов, которых мы любили, прийти и поужинать. Затем мы подожгли ладан и сожгли бумажные деньги в корзине. Она смотрела, как фрагменты горелой бумаги уносились в небо жаром пламени, а затем исчезали среди звезд: – Думаешь, что врата подземного мира все еще открыты для духов даже теперь, когда ушла вся магия? Я сомневался. В молодости я учился слышать скрежет пальцев духа по рисовой бумаге, чтобы отличать голос духа от ветра. Но теперь я привык к громовому бою поршней и оглушающему свисту пара, идущему под большим давлением через клапана. Теперь уже я точно перестал слышать созвучия исчезнувшего мира моего детства. – Не знаю, – сказал я. – Наверное, с духами точно так же, как с людьми. Некоторые узнают, как выживать в мире, съежившемся из-за железных дорог и паровых свистков, некоторые нет. – Но хороша ли будет их жизнь? – спросила она. Да, она все еще могла удивлять. – Я просто хочу сказать, – продолжила она, – ты счастлив? Счастлив, что поддерживаешь работу двигателя целый день напролет, сам при этом вертясь как зубец шестеренки? Что тебе вообще снится? Я не мог вспомнить каких-либо снов. Я позволил движениям шестеренок и рычагов настолько очаровать себя, что теперь мое сознание заполняло все пропуски между бесконечными ударами металла о металл. Это был способ не думать об отце и о земле, которая столько потеряла. – Мне снилась охота в этих джунглях из металла и асфальта, – сказала она. – Мне снилось, что я в своей истинной форме крадусь вдоль уступов и парапетов, через террасу на крышу, пока не оказываюсь на самой вершине этого острова, где рычу, глядя в глаза тем людям, которые думают, что могут владеть мною. На мгновение ее глаза загорелись, а потом так же быстро погасли. – В эту новую эпоху пара и электричества, в этом огромном мегаполисе сохранил ли кто-нибудь еще свою истинную форму, кроме тех, что живут на Пике? – спросила она. Всю ночь мы сидели у бухты и жгли бумажные деньги, ожидая хоть какого-нибудь знака того, что духи все еще с нами. * * * Жизнь в Гонконге может быть довольно странной: изо дня в день ничего особо не меняется. Однако потом, если сравнить произошедшее за несколько лет, то выходит, что ты стал жить совершенно в другом мире. К моим тридцати годам новые конструкции паровых двигателей работали уже на меньшем количестве угля, генерируя при этом более высокую мощность. Они становились все меньше и меньше. Улицы были заполнены автоматическими рикшами и безлошадными каретами, а большинство более-менее благополучных людей могли позволить себе машины, которые поддерживали прохладу в домах, позволяли охлаждать еду в больших коробах на кухне. И все это работало на пару. Я заходил в магазины и раздражал клерков, изучая компоненты новых моделей, выставленных на всеобщее обозрение. Я проглатывал все книги, что мог найти, посвященные паровым двигателям. Я пытался применить усвоенные принципы, чтобы улучшить машины, находившиеся в моем распоряжении: я пробовал новые циклы зажигания, проверял новые смазки для поршней, регулировал передаточные отношения. Я находил некоторое удовлетворение в том, что понял магию машин. Однажды я ремонтировал сломанный регулятор скорости – довольно искусное и деликатное дело, – когда на платформе, расположенной прямо надо мной, показались две пары полированных туфель. Я посмотрел вверх. На меня глядели двое мужчин. – Это он, – сказал начальник моей смены. Другой мужчина, одетый в накрахмаленный костюм, смотрел на меня со скептической усмешкой: – Это тебе в голову пришла идея использовать маховик большего размера для старого двигателя? Я кивнул. Я гордился тем, что мог выжать из машин больше мощности, чем задумывали их конструкторы. – И ты не украл эту идею у англичанина? – его тон был довольно жестким. Я моргнул. Сначала я недоумевал, а потом внезапно разозлился. – Нет, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. Я нырнул обратно под машину, продолжая выполнять свою работу. – Он очень умный, – сказал начальник смены, – во всяком случае, для китайца. Его можно научить. – Предположим… Ладно, можно попробовать, – сказал другой мужчина. – Это будет дешевле, чем нанимать настоящего инженера из Англии. * * * Господин Александр Финдли Смит, владелец трамвайной линии, ведущей на Пик, и сам настоящий инженер, обладал даром заглядывать в будущее. Он понял, что путь технологического прогресса неизбежно приведет к использованию паровой энергии для управления автоматами: механическими руками и ногами, которые в конце концов заменят китайских слуг и чернорабочих. Меня выбрали помогать господину Финдли Смиту в его новом деле. Я научился ремонтировать часовые механизмы, конструировать сложные системы шестеренок и находить изобретательное применение рычагам. Я узнал, как покрыть металл хромом и как придать меди любую форму. Я изобрел способы соединять мир жестких и прочных часовых механизмов с миром миниатюрных, хорошо отрегулированных поршней и чистого водяного пара. После создания автоматов мы подключали их к новейшим лабораторным двигателям, присланным из Британии, а потом подавали на них ленту, в которой в соответствии с кодом Бэббиджа-Лавлейса были выбиты отверстия. На это ушло десятилетие трудной работы. Но теперь механические кронштейны подавали напитки в барах в Центральном Гонконге, а машинные руки изготавливали модную обувь и одежду на заводах Новых Территорий. Я слышал, хоть и не видел лично, что в особняках, расположенных на Пике, сконструированные мною автоматические веники и швабры словно механические эльфы тщательно убирают полы, мягко стукаясь о стены и выпуская клубки белого пара. Наконец иностранцы могли спокойно жить в этом тропическом раю, чтобы им ничего не напоминало о присутствии китайцев. * * * Мне было тридцать пять, когда она снова появилась у моей двери словно воспоминание из далекого прошлого. Я впустил ее в свою маленькую квартирку, осмотрелся, проверяя, что за ней никто не следит, и закрыл дверь. – Как охота? – спросил я. Это была плохая шутка, и я натужно засмеялся. Ее фотографии были напечатаны во всех газетах. Это был крупнейший скандал в колонии. Не столько потому, что у сына губернатора была китайская любовница (это как раз было ожидаемо), а потому что этой любовнице удалось украсть у него большую сумму денег и сбежать. Все хихикали, когда полиция сбивалась с ног в ее поисках. – Я спрячу тебя на одну ночь, – сказал я. Затем подождал. Вторая часть фразы, которую я не договорил, как будто повисла в воздухе. Она села на единственный стул, стоявший в комнате. Тусклая лампочка отбрасывала темные тени на ее лицо. Она выглядела изможденной и уставшей: – Теперь вот и ты осуждаешь меня. – У меня хорошая работа, которую я хотел бы сохранить, – ответил я. – Господин Финдли Смит доверяет мне. Она наклонилась и начала поднимать вверх платье. – Перестань, – сказал я и отвернулся, так как не мог вынести мысли, что она попытается оказать мне свои профессиональные услуги. – Смотри, – настаивала она. В ее голосе не было ни капли обольщения: – Лян, посмотри на меня. Я обернулся и разинул рот от изумления. Ее ноги были покрыты сверкающим хромом. Я наклонился, чтобы посмотреть ближе: цилиндрические сочленения в коленях были тонко обточены, пневматические приводы вдоль бедер двигались совершенно бесшумно, ступни были изящно отлиты и спрессованы, все поверхности плавные и гладкие. Это были самые прекрасные механические ноги, которые я когда-либо видел! – Он накачал меня наркотиками, – сказала она. – Когда я проснулась, моих ног не было. Вместо них – вот это. Мне никогда не было так больно. Он раскрыл мне свою тайну: больше плоти ему нравились машины, и рядом с обычной женщиной он никогда не испытывал эрекции. Я слышал о таких людях. В городе, наполненном хромом и медью, грохотом и свистом, вожделения приобретали самый причудливый характер. Я пытался любоваться движением света вдоль блестящих изгибов ее икр, чтобы только не смотреть на ее лицо. – У меня был выбор: либо я позволяю ему менять меня под свои желания, либо он убирает эти ноги и выбрасывает меня на улицу. Кто поверит безногой китайской шлюхе? Мне хотелось выжить. Поэтому я пережила боль и дала ему продолжить. Она встала и полностью сняла платье и перчатки. Я смотрел на ее хромированное тело с щелями вдоль линии талии, которые не только сочленяли, но и позволяли грациозно двигаться, на ее гибкие руки, сконструированные из изогнутых пластин, наложенных друг на друга, как имитация средневековой брони, на ее ладони, сделанные из мелкой металлической сетки с темными стальными пальцами, где вместо ногтей сияли драгоценные камни. – Он не думал о затратах. Каждая моя деталь выполнена в наилучшем качестве и прикреплена к моему телу лучшими хирургами. Несмотря на законы, многие хотели принять участие в самых разных экспериментах: как можно привести тело в движение электричеством, как заменить нервы проводами. Они всегда говорили только с ним, как будто я уже стала всего лишь машиной. Затем однажды ночью он ударил меня, а я в отчаянии ударила его в ответ. Мне показалось, что он сделан из соломы. Внезапно я поняла, насколько сильны мои металлические руки. Я позволила ему сделать все это со мной, заменить меня по частям, оплакивала свои потери, не понимая, что я получила. То, что сделали со мной, было ужасным, но и я теперь могу стать ужасом. Я душила его, пока он не потерял сознание, затем взяла все деньги, что могла найти, и ушла. И вот я у тебя, Лян. Ты мне поможешь? Я подошел и обнял ее. – Мы найдем способ вернуть все назад. Наверняка есть доктора… – Нет, – остановила она меня, – Это совсем не то, что мне надо. * * * У меня ушел год, чтобы все закончить. Деньги Ян очень помогли, но кое-что никакие деньги не купят – особенно знания и умение. Моя квартира стала мастерской. Каждый вечер и каждое воскресенье мы проводили за работой: обрабатывали металл, полировали шестеренки, крепили провода. Самой большой проблемой стало ее лицо. Оно все еще оставалось плотью. Я изучил множество книг по анатомии и снял маску ее лица, используя гипс, выписанный из Парижа. Я сломал себе скулы и разрезал лицо, чтобы попасть в кабинеты хирургов и узнать, как лечить эти травмы. Я приобрел дорогие маски с драгоценными камнями и полностью разобрал их, изучая тонкое искусство обработки металла и придания ему необходимой формы. Наконец время пришло. Лунный свет через окно падал на пол бледным прямоугольником. Посреди него стояла Ян и двигала головой, привыкая к своему новому лицу. Сотни миниатюрных пневматических приводов были спрятаны под гладкой хромированной кожей, каждым можно было управлять независимо, что позволяло ей придавать своему лицу любое выражение. Однако ее глаза остались прежними, и они возбужденно светились, отражая лунный свет. – Ты готова? – спросил я. Она кивнула. Я протянул ей чашу, наполненную чистейшим антрацитом, перемолотым в мелкий порошок. Он пах сожженным лесом, самым что ни на есть сердцем земли. Она высыпала содержимое чаши себе в рот и проглотила. Я услышал, что огонь в миниатюрном котле ее торса начал распаляться, а давление пара стало расти. На всякий случай я сделал шаг назад. Она подняла голову и завыла на луну: этот вой был звуком пара, проходившим через медные трубки, однако он напомнил мне тот дикий вой много лет назад, когда я впервые услышал зов хули-цзин. Затем она опустилась на четвереньки. Шестерни вращались, поршни ходили, изогнутые металлические пластины скользили друг по другу – звуки становились все громче, и она начала превращаться. Ян набросала свою идею пером на бумаге. Затем сотни раз уточняла ее, пока не стала полностью удовлетворена. Я мог проследить в этих рисунках черты ее матери, но также что-то новое, что-то более жесткое. Отталкиваясь от ее фантазии, я разработал изящные сгибы кожи из хрома, тончайшие сочленения металлического скелета. Я собрал своими руками каждую петлю, выставил все шестеренки, припаял каждый провод, проварил каждый шов, смазал каждый привод. Я полностью разобрал ее и снова собрал. И все же слаженная работа всех механизмов была настоящим чудом. Прямо перед моими глазами она складывалась и раскрывалась, как серебристая оригами, пока наконец передо мной не предстала хромированная лиса, такая же прекрасная и смертоносная, как лисы из самых древних легенд. Она прошлась по квартире, словно проверяя свою новую изящную форму, отрабатывая вернувшиеся после долгих лет бесшумные движения хищника. Ее конечности светились в лунном свете, хвост, состоявший из тончайшей серебряной проволоки, оставлял за собой светящийся след в моей темной квартире. Она повернулась и пошла ко мне, даже, скорее, поплыла: великолепный охотник, воплотившееся в физические формы древнее видение. Я глубоко вдохнул и почувствовал запах огня и дыма, машинного масла и полированного металла – запах власти. – Спасибо, – сказала она и прильнула ко мне, когда я обнял ее в ее истинном виде. Паровой двигатель внутри согрел ее холодное металлическое тело, поэтому оно казалось теплым и живым. – Ты ее чувствуешь? – спросила она. Я вздрогнул, так как понял, что она имеет в виду. Старая магия вернулась, но в другом виде: не мех и плоть, а металл и огонь. – Я найду других, похожих на меня, – сказала она, – и приведу их к тебе. Вместе мы дадим им свободу. Когда-то я был охотником за демонами. Теперь стал одним из них. Я открыл дверь, держа в руке «Хвост ласточки» – старый и тяжелый меч, хоть и ржавый, но все еще способный поразить любого, кто мог бы устроить засаду под моей дверью. Но никого не было. Ян как молния выскользнула в дверь. Скрытно и мягко она скользнула на улицы Гонконга: свободная, дикая хули-цзин, созданная для этого нового мира. …как только человек влюбляется в хули-цзин, она не может терпеть его страдания, неважно, как далеко он находится… – Доброй охоты, – прошептал я. Она завыла вдалеке, и я увидел, как клубы пара уходили в небо, когда она стремилась в даль. Я представил ее бегущей вдоль линии фуникулера, радующейся неутомимому двигателю внутри, который все ускоряется и ускоряется, неся ее к вершине Пика Виктории, к будущему, которое становилось таким же магическим, как и прошлое. Литеромант 18 сентября 1961 г. Больше всего Лилли Дайер ждала и в то же время боялась трех часов дня, когда она возвращалась домой из школы и проверяла, нет ли новых писем на кухонном столе. Стол был пустым. Но Лилли на всякий случай решила спросить: – Мне пришло что-нибудь? – Нет, – ответила мама из гостиной. Она давала уроки английского новой китайской супруге мистера Коттона. Мистер Коттон работал с папой и был очень важным человеком. Прошел целый месяц с тех пор, как семья Лилли переехала на Тайвань, и никто из города Клиарвелл в штате Техас, где она была третьей по популярности девочкой в четвертом классе, не написал ей ни строчки, хотя все подруги клятвенно обещали, что будут писать. Лилли не нравилась ее новая школа на американской военной базе. Все отцы этих детей служили в вооруженных силах, однако ее папа работал в городе, в здании, где в приемной висел портрет Сунь Ятсена, а над ним реял красно-бело-синий флаг Китайской республики. Это означало, что Лилли была странной, поэтому за обедом другие дети не хотели садиться рядом с ней. Ранее тем утром миссис Уайл сделала наконец им выговор об их отношении к Лилли. После этого все стало еще хуже. Лилли сидела за столом в тишине и одиночестве. Другие девочки болтали за соседним столом. – Китайские шлюхи очень хитрые, всегда трутся вокруг базы, – говорила Сюзи Рэндлинг. Она была самой красивой девочкой в классе, а слухи у нее всегда были просто первосортные. – Я слышала, как мама Дженни рассказывала моей маме, что, как только американский солдат попадает в руки такой женщины, она использует все свои мерзкие трюки, чтобы опутать его. Она хочет женить его на себе, чтобы украсть все его деньги, а если он не женится на ней, то наводит на него порчу. Девочки громко засмеялись. – Если американец снимает дом для своей семьи за пределами базы, можно с легкостью предположить, что ему на самом деле нужно, – мрачно добавила Дженни, пытаясь произвести впечатление на Сюзи. Девочки захихикали, бросая взгляды на Лилли. Лилли сделала вид, что ничего не услышала. – Они невероятно грязные, – сказала Сюзи. – Миссис Тэйлор рассказывала, как летом она ездила на машине в Тайнань и вообще не могла там ничего есть в китайских ресторанах. Однажды они даже пытались скормить ей жареные лягушачьи лапки. Она подумала, что это курица, и почти что их попробовала. Отвратительно! – Моя мама сказала, что нормальную китайскую еду можно найти только в Америке, – добавила Дженни. – Это неправда, – сказала Лилли и тут же пожалела, что вообще заговорила. Лилли принесла с собой на обед конг-юани – свиные тефтели с рисом. Лин, их китайская горничная, упаковала ей остатки вчерашнего ужина. Эти тефтели были просто прекрасны, однако другие девочки морщились от одного только запаха. – Лилли снова ест вонючие объедки китайцев, – грозно сказала Сюзи. – И, похоже, ей это очень нравится. – Китаеза и Лилли «гука» родили, – закричали другие девочки. Лилли попыталась не заплакать, и у нее почти получилось. Мама вышла на кухню и легко провела ладонью по волосам Лилли. – Как школа? Лилли понимала, что ее родители ничего не должны знать о том, что произошло в школе. Они попытаются помочь. И тогда будет еще хуже. – Все хорошо, – сказала она. – Стараюсь поладить с другими девочками. Мама кивнула и пошла обратно в гостиную. А Лилли не хотелось идти в свою комнату. Там совершенно нечего было делать после того, как она прочитала все книги про Нэнси Дрю, что привезла с собой из Америки. Ей также не хотелось оставаться на кухне, где горничная Лин готовила ужин и пыталась бы говорить с ней на ломаном английском. Лилли злилась на горничную Лин и ее свиные тефтели конг-юани. Она понимала, что это несправедливо, но ничего не могла поделать. Ей хотелось выбраться из дома. Дождь, прошедший в первой половине дня, остудил влажный субтропический воздух, и Лилли радовалась легкому ветерку, сопровождавшему ее во время прогулки. Она сняла резинку с рыжих кудрявых волоc, собранных специально для школы в хвостик, и почувствовала себя очень свободно в легкой синей футболке без рукавов и желто-коричневых шортах. К западу от небольшого фермерского дома в китайском стиле, который снимали Дайеры, опрятными прямоугольниками простирались рисовые поля близлежащей деревни. Несколько азиатских буйволов лежали в грязных лужах, нежно потирая жесткую твердую шкуру на своих спинах длинными загнутыми рогами. В отличие от лонгхорнов, которых она знала по Техасу, длинные тонкие рога которых были опасно изогнуты вперед, как пара мечей, рога азиатского буйвола загибались назад, что идеально подходило для почесывания спины. У самого большого и старого буйвола, наполовину погруженного в воду, глаза были закрыты. У Лилли перехватило дыхание. Ей так захотелось прокатиться на нем! Когда она была еще совсем маленькой и папа получил свою новую работу, настолько секретную, что он даже не мог ей рассказать, чем занимается, Лилли хотела стать «кау-гёрл». Она завидовала своим друзьям, родители которых не приехали с Восточного побережья, и поэтому они знали, как скакать на лошади, водить машину и работать на ранчо. Она посещала все родео округа, а когда ей было пять, она сказала человеку, сидевшему за стойкой регистрации, что мама ей все разрешила, и стала участницей детских соревнований по объезжанию баранов. Она удержалась на спине укрощаемого барана целых двадцать восемь полных восхищения и ужаса секунд – рекорд, который потряс весь округ. Ее фотография в широкополой ковбойской шляпе с волосами, убранными назад в тугой хвостик, появилась во всех газетах. На лице той девочки на фотографии не было ни капли испуга, только дикое веселье и упрямство. – Ты была слишком глупенькой, чтобы испугаться, – сказала мама. – Что вообще заставило тебя на это решиться? Ты ведь могла сломать себе шею. Лилли ничего не ответила. Еще долгие месяцы ей снился этот заезд. Удержись еще пару секунд, – говорила она себе на спине барана, – ну пожалуйста, удержись. В течение этих двадцати восьми секунд она была не просто маленькой девочкой, чьи дни наполняли прописи, домашние обязанности и выполнение поручений взрослых. В ее жизни была определенная цель и четкий путь к ее достижению. Будь она старше, описала бы это чувство как чувство свободы. Теперь же, если она прокатится на старом буйволе, может, это чувство вернется, и день станет не таким уж плохим. Лилли побежала вперед к мелкой луже, где старый буйвол все еще самозабвенно жевал жвачку. Лилли достигла края лужи и со всего разбега сиганула к нему на спину. * * * Когда Лилли приземлилась, раздался мягкий шлепок, и буйвол немного ушел под воду. Она была готова к тому, что тот начнет лягаться и изворачиваться, поэтому не сводила глаз с длинных изогнутых рогов, готовая схватиться за них, если буйвол попытается сбросить ее. Адреналин пульсировал в крови, и она готовилась удержаться во что бы то ни стало. Однако старый буйвол, сон которого был безвозвратно нарушен, просто открыл глаза и фыркнул. Он повернул голову и посмотрел осуждающе на Лилли левым глазом. Затем тряхнул головой в негодовании, поднялся и начал выбираться из лужи. Поездка на спине буйвола оказалась плавной и размеренной. Точно так же Лилли чувствовала себя на плечах у папы, когда была совсем маленькой. Лилли смущенно улыбалась. Как будто извиняясь, она похлопала буйвола по шее. Она сидела расслабленно, позволяя буйволу самому выбирать дорогу, и просто наблюдала, как мимо проплывают ряды рисовых стеблей. Буйвол дошел до конца поля, где росла группа деревьев, и повернул в сторону. Здесь земля спускалась к берегу реки, и буйвол направился туда. У реки несколько китайских мальчиков такого же возраста, как Лилли, играли и мыли своих домашних буйволов. Как только Лилли и старый буйвол подошли к ним, мальчишки перестали смеяться и один за другим повернулись, чтобы посмотреть на нее. Лилли сделалось не по себе. Она кивнула мальчикам и помахала рукой. Те не стали махать в ответ. Лилли вдруг поняла тем интуитивным чувством, что присуще любому ребенку: она в опасности. Внезапно что-то мокрое и тяжелое плюхнулось ей прямо в лицо. Один из мальчиков зачерпнул из реки полную горсть грязи и бросил в нее. – Адоа, адоа, адоа! – кричали мальчики. Комья грязи полетели в Лилли. Они ударяли ей в лицо, руки, шею, грудь. Она не понимала, что они ей кричали, однако враждебность и ликование в их голосах не нуждались в переводе. Грязь попала в глаза, и она уже не могла сдержать слез и закрыла лицо руками, чтобы мальчишки не радовалась тому, что она рыдает. – А-а-а! – Лилли не могла уже себя сдерживать. Камень ударил ее в плечо, другой – в бедро. Она скатилась со спины буйвола и попыталась спрятаться за ним, однако мальчишки начали кричать еще громче, окружили буйвола и продолжали ее мучить. В слепом отчаянии она начала хватать грязь под собой и швыряла ее со злостью обратно в мальчишек. – Кау-дзин-а, хоай-чау, хоай-чау! – донесся до нее властный голос старика. Град из грязи резко прекратился. Лилли вытерла лицо руками и подняла глаза. Мальчишки убегали. Старик еще что-то прокричал им, а те припустили еще быстрее, так что побежавшие за ними домашние буйволы даже подотстали. Лилли встала и осмотрелась. Старый китаец стоял в нескольких шагах от нее, по-доброму улыбаясь. Рядом с ним был еще один мальчик примерно возраста Лилли. На ее глазах мальчик поднял булыжник с земли и швырнул вслед убегающим мальчишкам. Его бросок был сильным: булыжник, описав в воздухе дугу, приземлился прямо за последним мальчишкой, когда тот скрылся за деревьями. Мальчик широко улыбнулся Лилли, обнажив два ряда кривых зубов. – Немного промазал, – сказал старик на английском языке с сильным акцентом. – С тобой все в порядке? Лилли уставилась на своих спасителей, не в силах вымолвить ни слова. – Что ты делала с А-Хуаном? – спросил мальчик. Старый буйвол не спеша подошел к нему, и мальчик дотянулся и пошлепал его по носу. – Я… э-э… я каталась на нем, – Лилли ощутила сухость во рту и сглотнула. – Простите! – Они неплохие дети, – сказал старик, – просто хулиганят и подозрительно относятся к чужакам. Моя вина как их учителя в том, что я не обучил их хорошим манерам. Приношу свои извинения. Он поклонился Лилли. Лилли неуклюже поклонилась в ответ. Нагибаясь, она заметила, что ее футболка и шорты покрыты грязью, а плечо и нога, в тех местах, куда попали камни, очень сильно болели. Ох, и достанется ей от мамы! Она даже представить себе не могла, что ей скажут, когда она появится в таком виде: в грязи от ступней до кончиков волос. Лилли никогда не чувствовала себя такой одинокой. – Давай я помогу тебе немного привести себя в порядок, – предложил старик. Они дошли до берега реки, и старик вытер грязь с лица Лилли носовым платком, а затем сполоснул его в чистой воде реки. Его касания были очень мягкими. – Меня зовут Кан Чэнь Хуа, а это мой внук Чэнь Цзян Фэн. – Можешь звать меня Тедди, – добавил мальчик. Старик ухмыльнулся. – Приятно познакомиться, – сказала Лили. – Меня зовут Лиллиан Дайер. * * * – И чему вы учите? – Каллиграфии. Я учу детей, как писать кистью китайские иероглифы, чтобы они никого не пугали своим ужасным куриным почерком, в том числе своих предков и блуждающих духов. Лилли засмеялась. Мистер Кан не походил на других китайцев, с которыми ей приходилось когда-либо встречаться. Однако смеялась она недолго. Школа никак не выходила из головы, и она нахмурила брови, как только вспомнила о завтрашнем дне. Мистер Кан сделал вид, что ничего не заметил. – А еще я немного занимаюсь магией. Это заинтересовало Лилли. – Магией какого типа? – Я – литеромант. – Чего? – Дедушка предсказывает судьбу людей по иероглифам в их именах и еще по тем иероглифам, которые они сами выберут, – объяснил Тедди. Лилли почувствовала, что она словно вступила в полосу густого тумана. Ничего не понимая, она посмотрела на мистера Кана. – Китайцы изобрели письмо, чтобы удобнее было предсказывать будущее, поэтому в китайских иероглифах всегда скрыта глубинная магия. Глядя на иероглифы, я могу сказать, что тревожит людей, что было у них в прошлом и что ждет их в будущем. Давай я покажу. Загадай слово, любое слово. Лилли посмотрела вокруг. Они сидели на камнях на берегу реки, и она видела листья на деревьях, которые начали желтеть и краснеть, а зерна на рисовых стеблях тяжелели и наливались, готовые к скорой уборке урожая. – Осень, – сказала она. Мистер Кан взял палку и нарисовал на мягкой глине у своей ноги иероглиф. – Извини за неряшливость рисунка, но у меня нет с собой бумаги и кисти. Это иероглиф Цзю, что значит «осень» на китайском. – Как ты можешь предсказать судьбу вот по этому? – Я разбираю иероглиф по частям, а затем собираю обратно. Китайские иероглифы составляются из других иероглифов, словно из строительных блоков. Так, цзю состоит из двух других иероглифов. Вот это слева – иероглиф хе, означающий «просо» или «рис» или любое другое зерновое растение. Сейчас он достаточно стилизован, но в древние времена этот иероглиф рисовали вот так. Он снова начертил на глине. – Видишь, он выглядит как стебель, наклонившийся под весом спелого зерна? Лилли восторженно кивнула. – Теперь в правой части иероглифа цзю есть другой иероглиф – хо, что означает «огонь». Видишь, он выглядит как пламя с отлетающими от него искрами? В северном Китае, откуда я родом, у нас нет риса. Вместо него мы выращиваем просо, пшеницу и сорго. Осенью после сбора и обмолачивания зерна мы раскладываем стебли по полям и сжигаем их, чтобы пепел удобрил поля на следующий год. Золотые стебли и красное пламя – если ты соединишь их вместе, то получишь цзю – осень. Лилли кивнула, представив себе эту картину. – Но о чем мне может сказать то, что ты выбрала иероглиф цзю? – Мистер Кан замолчал, задумавшись. Затем нарисовал несколько штрихов под цзю. – Вот… Я изобразил иероглиф синь под цзю. Этот рисунок – форма твоего сердца. Вместе они составляют новый иероглиф чжоу, а он значит «беспокойство» или «печаль». Лилли почувствовала, как сжимается ее сердце, и все вокруг вдруг становится нечетким. У нее перехватило дыхание. – У тебя много печали на сердце, Лилли, много беспокойства. Что-то очень сильно тревожит тебя. Лилли посмотрела на его доброе лицо в глубоких морщинах, на его опрятные белые волосы и подошла к нему. Мистер Кан распахнул объятия, и Лилли уткнулась лицом в его плечо, а он обнял ее легко и бережно. Плача, она рассказала мистеру Кану о том, как провела день в школе, о других девочках и издевательской песне, о пустом кухонном столе, на котором не было писем от подруг. – Я научу тебя драться, – сказал Тедди, когда Лилли закончила свой рассказ. – Если ты врежешь им больно-пребольно, они от тебя отстанут. Лилли покачала головой. У мальчишек все просто и кулаки можно использовать вместо слов. Магия слов, которыми обмениваются девчонки, гораздо сложнее. * * * – Есть глубинная магия в слове гук, как оскорбительно называют нас американцы, – сказал мистер Кан после того, как Лилли вытерла слезы и немного успокоилась. Лилли удивленно посмотрела на него. Она знала, что это слово было плохим, и думала, что он разозлится, когда она его произнесет, но мистер Кан ничуть не разозлился. – Некоторые люди считают, что это слово несет в себе черную магию, которую можно использовать, чтобы терзать сердца жителей Азии и причинять боль тем, кто готов стать тебе другом, – сказал мистер Кан. – Но они не понимают истинной магии этого слова. Ты знаешь, откуда оно пошло? – Нет. – Когда американские солдаты впервые появились в Корее, они часто слышали, как корейские солдаты говорили мигук. Они думали, что корейцы говорили: «Мы гуки». Но на самом деле они обсуждали американцев, а мигук значит «Америка». Корейское же слово гук означает «страна». Поэтому когда американские солдаты начали называть жителей Азии «гуками», они не понимали, что на самом деле они говорили о себе. – Ну надо же! – сказала Лилли. Правда, она не совсем понимала, как ей могут пригодиться эти сведения. – Я покажу тебе магию, которую ты сможешь использовать для самозащиты. – Мистер Кан повернулся к Тедди. – Можно мне то зеркальце, которым ты дразнишь кошек? Тедди вытащил из кармана небольшой кусочек стекла. Он, по-видимому, откололся от большого зеркала, и его острые края были заклеены липкой лентой, на которой чернилами были написаны какие-то китайские иероглифы. – Китайцы тысячелетиями используют зеркала, чтобы отгонять беду, – сказал мистер Кан. – Не стоит недооценивать это зеркальце. В нем скрывается великая магия. В следующий раз, когда другие девочки начнут дразнить тебя, достань это зеркало и дай им в него посмотреть. Лилли взяла зеркальце. Она на самом деле не поверила тому, что говорил мистер Кан. Он, конечно, добрый и хороший, но говорил какие-то нелепости. Но она нуждалась в друзьях, и мистер Кан с Тедди практически стали одними из самых близких ей людей по эту сторону Тихого океана. – Спасибо! – сказал она. – Мисс Лилли, – мистер Кан встал и торжественно пожал ей руку, – когда между двумя друзьями такая разница в годах, мы, китайцы, называем это ван нянь чжи цзяо, дружбой, для которой безразличны года. Нас свела сама судьба. Надеюсь, что ты всегда будешь воспринимать меня и Тедди как своих друзей. * * * Лилли объяснила, что испачкала одежду из-за А-Хуана, «упрямого азиатского буйвола», которого она все-таки подчинила себе, используя навыки настоящей техасской «кау-гёрл». Конечно, мама была вне себя, когда увидела испорченную одежду Лилли. Она прочитала Лилли длинную нотацию, и даже папа вздохнул и объяснил, что ей пора уже перестать строить из себя мальчишку, так как она становится уже юной леди. Однако в целом Лилли решила, что легко отделалась. Горничная Лин сделала курицу «Три чашки», любимое блюдо папы. Сладкий запах кунжутного масла, рисового вина и соевого соуса заполнил кухню и гостиную, а горничная Лин улыбалась и кивала, когда мистер и миссис Дайер хвалили ее за приготовленный ужин. Она завернула остатки в два рисовых шарика и положила их в коробку для обеда Лилли. Лилли опасалась приносить курицу «Три чашки» на обед, однако сжала пальцами зеркальце в своем кармане и поблагодарила горничную Лин. – Спокойной ночи, – сказала Лилли своим родителям и отправилась в свою комнату. На полу в коридоре Лилли нашла несколько листов бумаги. Она подняла эти напечатанные мелким шрифтом на печатной машинке листы: …успешно организовали диверсии на нескольких заводах, железных дорогах, мостах и других объектах инфраструктуры. Агенты также устранили несколько чикомовских кадров. При проведении рейдов мы захватили несколько десятков чикомовцев. Во время допросов получили важные разведданные о внутреннем положении дел в Красном Китае. Информационная поддержка тайных операций характеризуется правдоподобным отрицанием вины, поэтому представители прессы США не ставят под сомнение наше отрицание американского участия, в чем нас обвиняют чикомовцы. (Следует отметить, что даже при выявлении участия США мы можем правомочно объяснить наше вмешательство Китайско-американским договором о взаимной обороне, так как требования суверенитета Китайской республики распространяются на всю территорию КНР.) Допросы пленных ЧиКома показывают, что данная программа нападок и терроризма вместе с угрозой вторжения Китайской республики на континентальную часть заставили ЧиКом ужесточить внутренние репрессии и усилить контроль за внутренними делами. ЧиКом значительно увеличил военные расходы, и это, скорее всего, привело к выведению ограниченных ресурсов из сферы экономического развития и увеличило гнет народных масс КНР во время великого голода и так называемого «Большого скачка вперед». В результате значительно возросло недовольство режимом. Президент Кеннеди переориентировал нас на более конфронтационную позицию в отношении ЧиКома. Я предлагаю ослаблять КНР любыми способами за исключением изнурительной, всеобщей войны. Помимо продолжающейся поддержки вмешательства и нападок на КНР со стороны Китайской республики и нашей поддержки и контролем волнений в Тибете нам следует усилить наши совместные с Китайской республикой тайные операции на территории КНР. Я считаю, что интенсификация тайных операций против ЧиКома заставит ЧиКом урезать поддержку северного Вьетнама. При наилучшем раскладе мы можем даже стать пресловутой соломинкой, которая переломит спину верблюда, и успешно дать ход внутренним народным волнениям в поддержку вторжения сил китайских националистов с Тайваня и из Бирмы. Генералиссимус вполне к этому готов. Если КНР удастся спровоцировать на начало войны с нами, необходимо будет использовать атомное оружие для доказательства решимости американцев вступиться за своих союзников. Президента следует подготовить к формированию общественного мнения в Америке и склонить наших союзников к принятию использования атомного оружия как способа достижения победы. Одновременно с этим нет сомнений, что ЧиКом приложит все усилия, чтобы скрытно проникнуть на Тайвань и установить здесь сеть своих агентов и тайных сторонников. Пропаганда и методы психологической войны ЧиКома не так комплексны, как наши, однако являются достаточно эффективными (во всяком случае, являлись таковыми в прошлом), особенно среди местных тайваньцев, так как играют на конфликтах между местными пеншеньчженями и националистами вайшеньчженями. Поддержка боевого духа националистов очень важна для сохранения наших позиций на Тайване, наиболее приоритетном в ряду островов, которые формируют оплот американской талассократии в западной части Тихого океана и являются охраной периметра Свободного мира. Мы должны помочь Китайской республике в ее контрразведывательной деятельности на острове. В настоящее время политики Китайской республики не склонны обсуждать наиболее чувствительные вопросы, например, так называемый Инцидент 228, во избежание предоставления ЧиКому возможности использовать недовольство пеншеньчженей. Поэтому мы должны полностью поддерживать подобную политику. Кроме того, нам следует оказывать всевозможную помощь для выявления, подавления и наказания агентов, сторонников ЧиКома и прочих… Скорее всего, это были папины бумаги по работе. Лилли наткнулась на множество непонятных слов и остановилась наконец на слове «талассократия», что бы оно ни значило. Она тихо положила бумаги обратно на пол. Сюзи Рэндлинг и завтрашний обед казались Лилли гораздо более серьезными и тревожными вещами, чем то, что было напечатано на этих листах. * * * Как и ожидалось, Сюзи Рэндлинг и свита ее верных прихлебателей пристально наблюдали за Лилли, пока та садилась спиной к ним за другой стол. Лилли как можно дольше не доставала обед, надеясь, что девочки отвлекутся на свои сплетни и забудут про нее. Она выпила сок и долго занималась виноградом, который принесла на десерт: старательно счищала кожицу с каждой виноградины и тщательно пережевывала ягоду, ощущая сочную мякоть внутри. Но в конце концов Лилли покончила с виноградом. Она заставила свои руки не дрожать, когда начала доставать рисовые шарики. Развернула листья банана, открыв первый рисовый шарик, и откусила кусочек. Сладкий запах кунжутного масла и курицы донесся до другого стола, и Сюзи сразу же почуяла его. – Снова запах китайских отбросов, – сказала Сюзи и демонстративно начала принюхиваться. Уголки ее губ поднялись вверх в мерзкой ухмылке. Ей безумно нравилось, как Лилли вся съеживалась и уменьшалась на глазах, заслышав ее голос, – это доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие. Сюзи и стайка других девочек снова запели вчерашнюю песенку. Они смеялись так, как это делают девочки, почувствовавшие власть. В их глазах читалось вожделение, жажда крови, стремление увидеть слезы Лилли. Ну хорошо! Это, в конце концов, ничему не повредит, – подумала Лилли. Она повернулась лицом к девочкам, в ее поднятой правой руке лежало зеркальце, которое дал ей мистер Кан. Она направила зеркальце на Сюзи. – Что это у тебя в руке? – Сюзи рассмеялась, думая, что Лилли предлагает ей какой-то дар в знак примирения. Глупенькая. Что она могла предложить, кроме своих слёз? Сюзи посмотрела в зеркальце. Вместо своего красивого личика она увидела красные как кровь губы, кривящиеся в улыбке клоуна, а вместо языка – безобразные червеобразные щупальца, торчащие изо рта. Она увидела пару голубых глаз, огромных, как чайные блюдца, в которых плескалась ненависть пополам с удивлением. Пожалуй, это было самым ужасным и пугающим, что она когда-либо видела в своей жизни. Она лицом к лицу столкнулась с монстром. Сюзи закричала и закрыла рот руками. Монстр в зеркале поднял две волосатые лапы и прикрыл ими свои кровавые губы, и казалось, что из зеркала высунулись кинжалоподобные когти. Сюзи развернулась и побежала, песенка-дразнилка внезапно прервалась криками других девочек, так как они тоже увидели в зеркале монстра. Позже миссис Уайл отправила бьющуюся в истерике Сюзи домой. Сюзи настаивала, чтобы миссис Уайл забрала у Лилли зеркало, но после тщательного обследования миссис Уайл пришла к выводу, что с зеркалом все в совершенном порядке, и вернула его Лилли. Она вздохнула и написала записку родителям Сюзи. Учительница подозревала, что Сюзи все это выдумала, чтобы уйти пораньше из школы, но надо было отдать девочке должное – в таком случае Сюзи была хорошей актрисой. Все остальные уроки Лилли трогала зеркальце в своем кармане и сама себе улыбалась. * * * – Ты очень хорошо играешь в бейсбол, – сказала Лилли, сидя на А-Хуане. Тедди пожал плечами. Он шел впереди А-Хуана, ведя его за нос и положив на свое плечо бейсбольную биту. Шел медленно, чтобы Лилли не очень трясло. Тедди молчал, и Лилли постепенно к этому привыкала. Сначала Лилли подумала, что это связано с тем, что он знал английский не так хорошо, как мистер Кан. Но затем она поняла, что с другими китайскими детьми он говорит так же скупо. Тедди познакомил ее с другими ребятами из деревни, некоторые из них позавчера бросались в Лилли грязью. Мальчики кивали Лилли, но потом в смущении отводили взгляд в сторону. Они играли в бейсбол. Правила знали только Тедди и Лилли, однако другие дети были знакомы с игрой, наблюдая за американскими солдатами на расположенной поблизости военной базе. Лилли любила бейсбол и скучала по нему больше всего, так как дома они вместе с папой постоянно смотрели бейсбол по телевизору. Но с тех пор, как они переехали на Тайвань, по телевизору больше не показывали игр, а папа, казалось, не мог найти время, чтобы хоть немного с ней поиграть. Когда пришла очередь отбивать Лилли, питчером был один из вчерашних мальчиков. Он настолько медлительно и низко бросил мяч, что Лилли пустила его совсем близко к земле, взяв вправо. Аутфилдеры побежали к нему, и внезапно возникла заминка – никак не могли найти мяч в траве. Лилли без труда обежала все базы. Лилли поняла, что так мальчики перед ней извинились. Она улыбнулась и низко поклонилась, показывая, что простила их всех. Мальчишки улыбались ей в ответ. – Дедушка бы сказал: пу та пу сян ши. Это значит, что иногда ты не сможешь подружиться до тех пор, пока не подерешься. Лилли подумала, что это довольно хорошая философия, но засомневалась, что она применима к отношениям между девочками. Тедди, конечно же, был лучшим игроком среди всех детей. Из него вышел бы хороший питчер и отличный подающий. Каждый раз, когда он подходил к бите, соперники веером расходились глубоко в поле, зная, что он забросит мяч далеко. – Когда я вырасту, то поеду в Америку, чтобы играть за «Ред Сокс», – внезапно сказал Тедди, не оглядываясь на сидевшую на спине буйвола Лилли. Лилли подумала, что китайский мальчик с Тайваня, играющий в бейсбол за «Ред Сокс», – это несусветная глупость, однако не засмеялась, так как похоже было, что Тедди не шутил. Она болела за «Янкиз», потому что семья ее матери была из Нью-Йорка. – Почему именно Бостон? – Дедушка учился в Бостоне, – сказал Тедди. – А-а-а. Вот где мистер Кан выучил английский, – подумала Лилли. – Я бы хотел быть гораздо старше, чтобы сыграть с Тедом Уильямсом. А теперь я уже никогда не увижу своими глазами его игру. Ведь он ушел из спорта в прошлом году. В его голосе слышалось столько печали, что на это и сказать-то было нечего. Только громкое, ровное дыхание А-Хуана сопровождало их молчаливый путь. Внезапно Лилли догадалась: – Ты поэтому зовешь себя Тедди? Тедди не ответил, но Лилли заметила, как покраснело его лицо. Она пыталась отвлечь его от внезапного смущения: – Может быть, он станет тренером. – Уильямс был лучшим подающим всех времен и народов. Он точно покажет мне, как усовершенствовать свой замах. Но тот парень, что пришел ему на смену, Карл Яз, тоже очень хорош. Мы с Язом когда-нибудь обязательно победим «Янкиз» и выведем «Сокс» в ежегодный чемпионат по бейсболу. Ну не зря же они называют его всемирным чемпионатом, – подумала Лили. – Может, они найдут место и для китайского мальчика. – Это по-настоящему классная мечта, – сказала Лилли. – Надеюсь, что все так и будет. – Спасибо, – ответил Тедди. – Когда я добьюсь в Америке успеха, то куплю самый большой дом в Бостоне, и мы будем жить там вместе с дедушкой. И я женюсь на американке, потому что они самые лучшие и самые красивые. – И как она будет выглядеть? – Блондинка, – Тедди посмотрел на Лилли, сидящую верхом на А-Хуане, на Лилли с ее распущенными рыжими волосами и карими глазами. – Или рыжая, – быстро добавил он и, покраснев, отвернулся. Лилли улыбнулась. Когда они проходили мимо деревенских домов, Лилли заметила, что на стенах и дверях многих домов написаны какие-то лозунги. – Что это? – Вот здесь сказано: «Берегись коммунистических шпионов и бандитов. Твоя обязанность хранить тайну». А там: «Даже если мы по ошибке убьем три тысячи, мы не упустим ни одного коммуниста-лазутчика». А вон там: «Учись и работай старательно, мы должны спасти наших братьев на континенте от красных бандитов». – Как страшно. – Коммунисты очень страшные, – согласился Тедди. – А вот и мой дом. Хочешь зайти? – Ты познакомишь меня со своими родителями? Тедди внезапно ссутулился. – Мы живем только с дедушкой. Знаешь, он ведь не мой настоящий дедушка. Родители мои погибли, и он взял меня себе как сироту. Лилли не знала, что сказать. – Как… как погибли твои родители? Тедди осмотрелся, убедившись, что никого нет вокруг: – 28 февраля 1952 года они пытались оставить венок на месте смерти моих дяди и тети, которые погибли в 1947 году. Похоже, он посчитал, что сказал достаточно. Лилли совершенно не понимала, о чем он говорил, но не смогла выпытать у него подробности. Они дошли до дома Тедди. * * * Дом был совсем маленьким. Тедди открыл дверь и пригласил Лилли войти, а сам пошел загонять А-Хуана. Лилли оказалась на кухне. Через открытую дверь она увидела большую комнату, на самом деле единственную комнату в доме, которая была устлана татами. Видимо, здесь и спали Тедди и мистер Кан. Мистер Кан указал ей на место за маленьким столом в кухне и дал ей чашку чая. Он что-то готовил на плите, и это что-то умопомрачительно пахло. – Если хочешь, – сказал мистер Кан, – можешь поесть с нами немного супа. Тедди его очень любит, и мне кажется, что тебе тоже понравится. Ты не сможешь найти такой баранины, сваренной по-монгольски в супе из молочной рыбы в стиле Шантунг, где-либо еще, ха-ха! Лили кивнула. Ее живот заурчал, как только она почувствовала замечательный запах. Она расслабилась и ощутила себя комфортно, как никогда прежде. – Спасибо за зеркальце. Все сработало. – Лилли вытащила зеркало из кармана и положила на стол. – Что значат слова на ленте? – Это цитата из аналектов. Иисус сказал примерно то же: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». – А-а-а… – сказала Лилли разочарованно. Она надеялась, что слова будут означать какое-то тайное магическое заклинание. Мистер Кан, похоже, знал, о чем думала Лилли: – Магические слова часто воспринимаются неверно. Если те девочки считали, что «гук» было магическим словом, то оно имело некоторую силу. Но это пустая магия, основанная на глупости. Другие слова также содержат магию и силу, но для их применения требуется некоторая рефлексия и осмысление. Лилли кивнула, не понимая, что он имел в виду. – Мы можем заняться литеромантией? – спросила она. – Конечно! – мистер Кан закрыл котелок крышкой и вытер руки. Он взял бумагу, кисть и чернила. – Какое слово ты выберешь? – Было бы здорово, если бы ты смог так же разобрать какое-нибудь английское слово, – сказал Тедди, зайдя на кухню. – Да, можете ли вы сделать то же самое на английском языке? – Лилли восторженно хлопнула в ладоши. – Можно попробовать, – засмеялся мистер Кан. – Я, конечно, раньше такого не делал. Он протянул кисть Лилли. Та написала первое слово, которое возникло в ее голове, – то слово, что она никак не могла понять: талассократия. Мистер Кан был удивлен. – Ой, я даже не знаю, что это. Довольно трудная задача, – мистер Кан нахмурил брови. Лилли затаила дыхание. Магия не сработает для английского языка? Мистер Кан пожал плечами. – Ну, конечно, можно попробовать. Так, посмотрим… в центре слова есть еще одно: «ласс» – девочка. Оно означает тебя. – Он показал концом кисти на Лилли. – У девочки есть «о» – круг веревки, которая она тащит за собой – «лассо». Хмм… Лилли, ты же хотела стать «кау-гёрл»? Лилли кивнула, улыбаясь. – Я родилась в Техасе. Мы с рождения знаем, как объездить лошадь. – А какие буквы остались за «лассо»? У нас тут «та – пропуск – кратия». Хммм… Если переставить их местами, то получатся «Катай», если не учитывать еще одну «к» и «р». «К» – это один из способов сказать «Море», а «Катай» – это старое название Китая. А что такое «р»? А, я понял! То, как ты написала «р», похоже на летящую птицу. Поэтому, Лилли, всё в целом значит, что ты «ласс» – девушка с лассо, которая должна перелететь через море и очутиться в Китае. Ха-ха! Наша судьба быть друзьями! Лилли хлопала в ладоши и смеялась от радости. Мистер Кан вычерпнул немного баранины и ухи в две миски для Тедди и Лилли. Суп был хорош, но очень отличался от того, что делала горничная Лин. Он был острым, приятным, с острым свежим запахом зеленого лука. Мистер Кан смотрел, с каким удовольствием едят дети, и счастливо попивал свой чай. – Вы узнали очень много обо мне, мистер Кан, но я совсем ничего не знаю о вас. – Это правда. Почему бы тебе не выбрать еще одно слово? Мы увидим, какие иероглифы ты хотела бы разобрать. Лилли немного подумала. – Как насчет слова «Америка»? Вы ведь там жили, правда? Мистер Кан кивнул. – Хорошее слово. – Он написал его кистью. – Это мэй. Иероглиф этот означает «красоту», а Америка – Мэйго – прекрасная страна. Видишь, как этот иероглиф состоит из двух иероглифов, расположенных друг над другом? Тот, что сверху, означает «баран». Ты видишь торчащие рога барана? Тот, что снизу, означает «великий» и выглядит как человек, стоящий с широко расставленными руками и ногами. Он чувствует свою важность. Мистер Кан встал, чтобы продемонстрировать свою мысль. – Древние китайцы были простыми людьми. Если баран был большой и толстый, это означало богатство, стабильность, комфорт и счастье. Поэтому вид упитанного барана был для них одним из самых приятных. И теперь на старости лет я понимаю, что они чувствовали. Лилли подумала про то, как она объезжает барана, и тоже все поняла. Мистер Кан сел и закрыл глаза, продолжая рассказ. – Я родился в семье торговцев солью в Шантунге. Наша семья считалась зажиточной. Когда я был еще мальчиком, люди хвалили меня за то, что я умен и хорошо знаю слова, а мой отец надеялся, что я прославлю семью Кан. Когда я вырос, он занял большую сумму денег, чтобы отправить меня учиться в Америку. Я выбрал юриспруденцию, так как мне нравились слова и их сила. Мистер Кан нарисовал на бумаге другой иероглиф. – Посмотрим, что я смогу рассказать тебе, выведя другие иероглифы из слова «баран». – Первый раз, когда я попробовал это тушеное блюдо, я учил юриспруденцию в Бостоне. Мы с моим другом были соседями по комнате. У нас не было денег, поэтому мы питались только хлебом и водой. Но однажды наш хозяин квартиры, владевший также рестораном в китайском квартале, пожалел нас. Он дал нам немного тухлой рыбы и ошметков баранины, которые собирался выкинуть. Я знал, как правильно потушить рыбу, а мой друг, который был родом из Маньчжурии, знал, как приготовить монгольскую баранину. – Я подумал, что если иероглиф «пикантный» состоит из «рыбы» и «баранины», то, может, если мы объединим эти два блюда, получится довольно неплохо. И все сработало! Мне кажется, что потом я уже не был так счастлив, как тогда. Литеромантия оказалась полезной и в кулинарии! – Мистер Кан захихикал, как дитя. Затем его лицо стало серьезным. – В 1931 году Япония вторглась в Маньчжурию, и мой друг уехал из Америки защищать свой дом. Я слышал, что он стал партизаном-коммунистом, сражался с японцами, и те убили его годом позже. Мистер Кан сделал глоток. Его руки дрожали. – Я был трусом. У меня была работа и комфортная жизнь в Америке. Я пребывал в безопасности, и мне не хотелось идти на войну. Я придумывал какие-то оправдания, говорил себе, что как юрист могу оказаться гораздо полезнее после войны. Однако Япония не удовлетворилась Маньчжурией. Через несколько лет она завоевала остальной Китай, и однажды я проснулся и узнал, что мой родной город захвачен, – и я перестал получать письма от своей семьи. Я все ждал и ждал, пытаясь уверить себя, что они убежали на юг и все в порядке. Однако в конце концов я получил письмо от моей маленькой сестренки, в котором она рассказывала, что японская армия после взятия города убила всех моих родственников, включая родителей. Моя сестра выжила, притворившись мертвой. Из-за моего страха погибли мои родители. Я уехал в Китай. Я пошел добровольцем в армию, как только сошел на землю с корабля. Офицера националистов совершенно не интересовало, что я учился в Америке. Китаю требовались люди, которые могли стрелять, а не те, что умели читать и писать, или знавшие закон зазнайки. Мне дали ружье и десять патронов и сказали, что если мне понадобится еще, то нужно снимать патронташи с мертвых тел. Мистер Кан нарисовал на бумаге другой иероглиф. – Вот еще один иероглиф, который можно вывести из иероглифа «баран». Он выглядит почти как мэй. Я лишь слегка изменил внизу иероглиф «великий». Узнаешь его? Лилли вспомнила вчерашние рисунки: – Это иероглиф огня! Мистер Кан кивнул: – Ты очень умная девочка. – Что, это иероглиф поджаривания баранины над костром? – Да. Но если «огонь» расположен под другим иероглифом, то, как правило, мы немного меняем его форму, чтобы показать готовку на низком огне. Вот так: – Изначально запеченная ягнятина была подношением богам, и этот иероглиф као стал означать ягнятину в целом. – Как жертвенный ягненок? Мистер Кан кивнул: – Наверное, так. Нас никто не учил и никто не поддерживал, поэтому у нас было больше поражений, чем побед. Позади шли офицеры с пулеметами, готовые пристрелить тебя, если побежишь с поля боя. Впереди – японцы, идущие в штыковую атаку. Когда я потратил все свои патроны, то пытался взять оставшиеся у моих мертвых товарищей. Я жаждал мести за мою убитую семью, но как можно было отомстить? Я даже не знал, какой из японских солдат их убил. Именно тогда я и начал осознавать другую сторону магии. Люди говорили о славе Японии и слабости Китая, что Япония хочет лучшего для всей Азии, а Китай должен принять, что предлагает Япония, и сдаться. Но что значили все эти слова? Как может Япония чего-то хотеть? «Япония» и «Китай» – их в реальности не существует. Это всего лишь слова, воображение. Отдельный японец может хотеть славы, отдельный китаец может хотеть чего-то другого, но как можно говорить, что «Япония» или «Китай» хотят, верят или принимают что-либо? Это все пустые слова, мифы. Но эти мифы дают основу сильной магии и требуют жертв. Они требуют бойни людей будто стада баранов. Когда Америка вступила в войну, я был очень счастлив. Я понял, что Китай спасен. Видишь, насколько сильна эта магия: я могу говорить о несуществующих вещах, словно они вполне реальны. Но это уже не имеет значения… Как только война с Японией была окончена, мне сказали, что теперь националистам нужно сражаться с коммунистами, которые были их братьями по оружию во время войны с Японией. Коммунисты были злом, и их нужно было остановить. Мистер Кан нарисовал другой иероглиф. – Это иероглиф и, который раньше значил «праведность», а теперь также значит «-изм», как в словах «коммунизм», «национализм», «империализм», «капитализм», «либерализм». Он состоит из иероглифа «баран», который ты уже знаешь, вот он, вверху, и иероглифа «я» внизу. Человек держит овцу для жертвоприношения и считает, что у него правда, справедливость и магия, которые и спасут мир. Смешно, не правда ли? Но вот в чем загадка, несмотря на то, что снаряжение у коммунистов значительно уступало нашему, а обучение было недостаточным, они продолжали побеждать. Я ничего не мог понять, пока однажды мое подразделение не было разбито коммунистами, и я сдался, чтобы потом вступить в их ряды. Видишь ли, коммунисты действительно были бандитами. Они отбирали землю у землевладельцев и раздавали ее безземельным крестьянам, и в этом была причина их популярности. Их не заботила фикция законов и права собственности. А зачем все это нужно? Богатые и образованные привели страну к пропасти, так почему бы бедным и необразованным не попробовать себя в управлении? Никто до коммунистов не думал о простых крестьянах, но когда у тебя ничего нет, даже обуви на ногах, то умирать совершенно не страшно. В мире гораздо больше людей бедных, а значит, бесстрашных, чем людей богатых и запуганных. Я видел логику в том, что говорили коммунисты. Однако я очень устал. Я сражался десять лет и был совершенно один. Моя семья была богатой, и коммунисты также убили бы ее, как это сделали японцы. Я не хотел воевать на их стороне, хотя и мог их понять. Мне хотелось остановиться. Мы с несколькими приятелями сбежали среди ночи, выкрав лодку. Мы решили добраться до Гонконга и забыть про эту бойню навсегда. Однако мы не владели искусством навигации, и волны вынесли нас в открытое море. Вскоре у нас закончились вода и еда, поэтому мы просто ждали смерти. Но уже через неделю увидели землю на горизонте. Мы гребли из последних сил, пока не добрались до берега. Так мы оказались на Тайване. Мы поклялись друг другу хранить в тайне наше пребывание у коммунистов и наше дезертирство. Каждый из нас занялся своим делом, в твердой решимости больше никогда не воевать. Так как я легко управлялся со счетами, меня наняла тайваньская пара, владевшая небольшим универмагом, и я вел учет и управлял этим заведением. Большая часть Тайваня была заселена иммигрантами из провинции Фуцзянь несколькими веками ранее, а после того, как японцы отбили Тайвань у Китая в 1885 году, они попытались японизировать остров, как сделали это ранее с Окинавой, и превратить пеншеньчжень в верноподданных императора. Многие мужчины сражались в японской армии во время войны. После того как Япония проиграла, Тайвань был передан назад Китайской республике. Националисты пришли на Тайвань, приведя с собой новую волну иммигрантов: вайшеньчжень. Пеншеньчжень ненавидели националистических вайшеньчжень, которые отняли у них лучшие должности, а националистические вайшеньчжень ненавидели пеньшеньчжень, которые предали свой народ во время войны. Однажды я занимался делами в магазине, когда на улицах стала собираться толпа. Они кричали на фуцзяньском, поэтому я знал, что это были пеньшеньчжени. Они останавливали всех, кого встречали на своем пути, и если этот человек говорил на мандарине, они считали его вайшеньчженем и нападали. В них не было ни толики рассудительности, ни доли сомнений. Они жаждали крови. Я был очень напуган и пытался спрятаться под прилавком. Иероглиф «толпа» происходит из иероглифа «благородство» с одной стороны и иероглифа «баран» с другой. Этим и является толпа: стадо овец, которое превращается в стаю волков, так как считает, что служит благородной цели. Моя пара пеньшеньчженей пыталась защитить меня, утверждая, что я был хорошим человеком. Кто-то из толпы прокричал, что они предатели, поэтому они напали на нас троих и сожгли магазин дотла. Я с трудом выбрался из огня, а пожилая пара погибла. – Это были мои дядя и тетя, – сказал Тедди. Мистер Кан кивнул и положил руку на его плечо. – Восстание пеньшеньчженей началось 28 февраля 1947 года и продолжалось несколько месяцев. Так как некоторыми мятежниками руководили коммунисты, националисты проявляли особую жестокость. У них ушло много времени, чтобы наконец положить конец мятежу, и тысячи людей были убиты. В этих убийствах зародилась новая форма магии. Сейчас всем запрещено говорить о Бойне 228. Число 228 стало табу. Я взял Тедди к себе после того, как его родителей казнили за попытку отметить годовщину того дня. Я приехал сюда, чтобы жить вдали от города, иметь собственный домик и мирно пить чай. Деревенские жители уважают тех, кто читал книги, поэтому они приходят ко мне и спрашивают совета по выбору имен для своих детей, чтобы те прожили свою жизнь в достатке. Даже после того, как столько людей умерло из-за нескольких магических слов, мы продолжаем верить в благополучие, которое может принести нам сила слов. От моей младшей сестренки уже несколько десятков лет нет вестей. Я думаю, что она все еще живет на континенте. Как-нибудь перед смертью я надеюсь, что встречусь с ней. Так они сидели втроем вокруг стола и некоторое время молчали. Мистер Кан вытер скупые слезы. – Извини, Лилли, что рассказал тебе такую грустную историю. Но у китайцев уже с давних-предавних пор не осталось счастливых историй. Лилли смотрела на бумагу, которую мистер Кан изрисовал иероглифами на основе слова «баран»: – А вы можете нарисовать будущее? Там будут счастливые истории? Глаза мистера Кана заблестели: – Хорошая мысль. И какой же иероглиф мне нарисовать? – Как насчет иероглифа Китая? Мистер Кан задумался: – Это сложный вопрос, Лилли. «Китай» может быть обычным словом на английском, но на китайском все не так просто. У нас много слов для Китая и людей, которые называют себя китайцами. Большинство этих слов берут свое начало от древних династий, а современные слова – просто пустые оболочки, не содержащие настоящей магии. Что такое «Народная республика»? Что такое «республика»? Это не настоящие слова. Лишь дополнительные алтари для жертвоприношений. Подумав еще немного, он нарисовал другой иероглиф. – Это иероглиф хуа – единственное слово для Китая и китайцев, которые не имеют ничего общего с императором, любой династией, всем тем, что требует бойни и жертвоприношений. И хотя Народная республика и просто Республика ставят его в свои названия, он гораздо старше их и не принадлежит никому. Хуа сперва означало «цветочный» и «великолепный», а в его форме угадываются заросли диких цветов, выглядывающих из земли. Похоже, не так ли? Соседи называли древних китайцев хуачжень, так как их платья были великолепными, сотканными из шелка и тончайшего тюля. Но мне кажется, что это не единственная причина. Китайцы – они как дикие цветы, которые выживают и приносят с собой радость, куда бы ни отправились. Пожар может сжечь все живое в поле, но после дождя дикие цветы снова появятся из земли, как будто обладают какой-то магией. Зима может прийти и убить все живое заморозками и снегом, но когда наступает весна, дикие цветы снова начинают распускать лепестки во всей своей разноцветной роскоши. Сейчас красные пожары революции продолжают тревожить континент, а белый иней террора заточил этот остров в неволе. Но я знаю, что придет день, когда стальная стена Седьмого флота расплавится, и все пеньшеньчжени, и все вайшеньчжени, и все прочие хуачжени на моей родине снова расцветут вместе во всем своем великолепии. – А я буду хуачженем в Америке, – добавил Тедди. Мистер Кан кивнул: – Дикие цветы могут распускаться повсюду. * * * Перед ужином Лилли совершенно не хотелось есть. Она слишком много съела баранины и ухи. – Оказывается, этот мистер Кан не такой уж хороший друг, если он портит тебе аппетит всякими закусками, – сказала мама. – Все нормально, – сказал папа. – Хорошо, что Лилли подружилась с местными. Тебе стоит пригласить их к нам на ужин. Мы с мамой с удовольствием познакомимся с ними, раз уж ты собираешься проводить в их кругу много времени. Лилли подумала, что это замечательная идея. Ей не терпелось показать Тедди свои книги о Нэнси Дрю. Она знала, что ему понравятся красивые картинки на обложках. – Папа, а что значит «талассократия»? Папа чуть не выронил вилку из рук: – Где ты слышала это слово? Лилли знала, что ей не следовало смотреть на рабочие бумаги папы. – Просто прочитала где-то. Папа долго смотрел на Лилли, но потом смягчился: – Это слово происходит от греческого слова таласса, которое означает «море». Оно значит «править на море». Знаешь, как «Правь, Британия! Правь морями». Лилли была разочарована. Она-то думала, что объяснение мистера Кана гораздо лучше, о чем не преминула сказать. – Зачем вы с мистером Каном говорили о талассократии? – Просто так. Я хотела, чтобы он показал немного магии. – Лилли, никакой магии не существует, – сказала мама. Лилли хотела поспорить, но передумала. – Папа, я не могу понять, почему тайваньцы считаются свободными, если они не могут говорить о числе 228? Папа отложил вилку и нож. – Что ты сейчас сказала? – Мистер Кан говорит, что они не могут говорить о 228. Папа отодвинул тарелку и повернулся к Лилли: – Так! А теперь с самого начала расскажи мне все, о чем вы говорили сегодня с мистером Каном. * * * Лилли ждала у реки. Она хотела пригласить Тедди и мистера Кана на ужин. Один за другим пришли деревенские мальчишки со своими азиатскими буйволами. Но никто не знал, куда делся Тедди. Лилли зашла в реку и присоединилась к мальчишкам, и они долго плескались водой. Но чувство тревоги никак не оставляло ее. Тедди всегда приходил к реке после школы, чтобы помыть А-Хуана. Где же он? Когда мальчишки пошли обратно в деревню, она последовала за ними. Может, Тедди заболел и остался дома? А-Хуан бродил перед домиком мистера Кана. Увидев Лилли, он фыркнул и подошел поближе, чтобы ткнуться носом, пока она будет гладить его лоб. – Тедди! Мистер Кан! Никто не отвечал. Лилли постучалась в дверь. Никто не ответил. Дверь была незаперта, и Лилли распахнула ее настежь. В домике все было перевернуто вверх дном. Татами были разрезаны и разворошены. Столы и стулья разбиты в щепки и разбросаны по всему дому. Весь пол был усыпан обломками кувшинов, посуды, палочками. Повсюду валялись разорванные листы бумаги и книги. Бейсбольная бита Тедди небрежно валялась на полу. Лилли посмотрела вниз и увидела у своих ног разбитое на тысячи маленьких осколков магическое зеркало мистера Кана. Это все сделали коммунистические бандиты? Лилли побежала в дома к соседям, неистово молотя кулаками в двери и показывая на дом мистера Кана. Соседи или отказывались отвечать, или трясли головами, а их глаза были полны страха. Лилли поспешила домой. * * * Она все никак не могла заснуть. Мама наотрез отказалась идти в полицию. Папа работал допоздна, и мама сказала, что Лилли ничего не выдумала и в окрестностях действительно орудовали бандиты, поэтому лучше всего остаться дома, пока не вернется папа. В конце концов мама отправила Лилли в кровать, так как завтра надо было идти в школу. Она пообещала рассказать папе о мистере Кане и Тедди. Папа, конечно же, должен знать, что можно было сделать. Лилли услышала, как открылась и снова закрылась входная дверь, а затем скрип стула, который передвинули по кафельному полу на кухне. Папа пришел домой, и мама разогревала ему ужин. Она поднялась с кровати и открыла окно. Прохладный влажный ветер наполнил комнату запахом жухлой травы и ночных цветов. Лилли выбралась из окна. Она спустилась на грязную землю и тихо обогнула дом, подойдя к кухне с задней части дома. Внутри Лилли увидела маму и папу, сидевших за кухонным столом друг напротив друга. Но на столе не было еды. Перед папой стоял стакан, он налил в него янтарную жидкость из бутылки. Он выпил стакан залпом и снова наполнил его. Яркий золотой цвет на кухне бросал через кухонное окно светлое пятно на землю. Она встала у его края и тихо, на четвереньках, приблизилась к окну, чтобы услышать, о чем они говорили. Средь звуков шуршащих крыльев мотыльков, бьющихся о стекло, она слушала голос своего отца. * * * Утром Дэвид Коттон рассказал мне, что указанный мною человек арестован. По своему желанию я мог бы участвовать в допросе. Я пришел в лагерь для задержанных вместе с двумя китайскими допрашивающими: Чен Бянем и Ли Хуэем. – Его трудно будет расколоть, – сказал Чен. – Мы попробовали несколько способов, но он сильно сопротивляется. Однако у нас есть несколько высокоуровневых методов допроса, которыми сейчас и воспользуемся. – Коммунисты очень хорошо используют психологические манипуляции и повышают порог сопротивления, – ответил я, – так что немудрено. Нам нужно узнать, кто его пособники. Я считаю, что он прибыл на Тайвань с командой оперативных работников. Мы дошли до камеры, и я увидел, что его уже порядком обработали. Оба плеча были вывихнуты, а лицо разбито в кровь. Правый глаз опух и практически не открывался. Я спросил, приходил ли к нему врач. Я хотел, чтобы он понял: я – добрый и могу защитить его, если он мне доверится. Они вправили его плечи, а медсестра обработала лицо. Я дал ему воды. – Я не шпион, – сказал он мне на английском языке. – Расскажи, какие перед тобой были поставлены задачи, – сказал я ему. – У меня не было задач. – Скажи, кто приехал с тобой на Тайвань, – сказал я. – Я приехал сюда один. – Я знаю, что это не так. Он пожал плечами, превозмогая боль. Я кивнул Чену и Ли, и они начали втыкать тонкие заостренные бамбуковые палочки под его ногти. Он пытался хранить молчание. Чен начал стучать по основанию бамбуковых палочек молоточком, как будто забивал гвозди в стену. Мужчина заорал, как животное. В конце концов он отключился. Чен поливал его холодной водой, пока тот не пришел в сознание. Я задал ему те же вопросы. Он покачал головой, отказываясь отвечать. – Мы просто хотим поговорить с твоими друзьями, – сказал я. – Если они невиновны, с ними ничего не случится. Они не будут тебя ни в чем винить. Он рассмеялся. – Попробуем «скамью тигра», – сказал Ли. Они принесли длинную узкую скамью и приставили один конец к опорному столбу помещения. Они усадили его так, чтобы его спина была строго вертикально столбу. Выгнув его руки назад, они связали их за столбом. Затем прикрутили бедра и колени к скамье толстыми кожаными ремнями. Наконец, они связали его голени. – Увидим, выгибаются ли у коммунистов ноги вперед, – сказал Чен. Они подняли его ноги и положили кирпич под пятки, потом еще один. Так как его бедра и колени были привязаны к скамье, кирпичи поднимали ступни и голени вверх, выгибая колени под невыносимым для человеческого организма углом. Капли пота катились с его лица и лба, смешиваясь с кровью его ран. Он пытался изогнуться на скамье, чтобы снять напряжение с колен, но двигаться было некуда. Он натер себе руки, беспомощно двигая их вверх и вниз по колонне, пока не содрал всю кожу на запястьях и предплечьях, размазывая по белой штукатурке выступившую кровь. Они подложили еще два кирпича, и я услышал, как ломаются кости в его коленях. Он начал стонать и кричать, но ничего из того, что мы хотели бы услышать. – Это не прекратится, если ты не начнешь говорить, – сказал я ему. Они принесли длинный деревянный клин и вставили тонкий конец под нижний кирпич. Затем по очереди забивали этот клин молотком. С каждым ударом клин все больше входил под кирпичи, а его ступни поднимались все выше. Он кричал и кричал. Они зафиксировали палку в его рту, чтобы он не прикусил себе язык. – Просто кивни, если готов говорить. Он замотал головой. Внезапно при следующем ударе молотка его колени сломались, и ступни с голенями подскочили вверх, обнажая кости, торчащие сквозь плоть и кожу. Он снова потерял сознание. Меня начинало тошнить. Если коммунисты могли тренировать и подготавливать своих агентов вот так, то как мы вообще сможем выиграть эту войну? – Так не пойдет, – сказал я китайским следователям. – Есть идея. Его внук сейчас у нас? Они кивнули. Привели доктора, чтобы перевязать его ноги. Доктор сделал ему укол, чтобы тот больше не терял сознание. – Убейте, – прошептал он мне. – Убейте прямо сейчас. Мы вывели его во двор и посадили на стул. Ли привел его внука. Он был еще совсем маленьким, однако казался довольно смышленым, но был напуган и сразу бросился к дедушке. Ли оттащил его назад, поставил к стенке и направил на него пистолет. – Тебя мы не будем убивать, – сказал я, – но если ты не признаешься, мы казним твоего внука как соучастника. – Нет, нет, – молил он, – пожалуйста! Он ничего не знает. Мы ничего не знаем. Я не шпион. Клянусь. Ли сделал шаг назад и взялся за рукоять пистолета обеими руками. – Ты заставляешь меня пойти на это, – сказал я, – и не оставляешь мне иного выбора. Я не хочу убивать твоего внука, но из-за твоего упрямства он умрет. – Я приплыл сюда на лодке еще с четырьмя людьми, – сказал он. Старик смотрел на мальчика, и я понял, что он наконец-то раскололся. – Они все хорошие люди. Никто из нас не шпионит на коммунистов. – Еще одна ложь, – сказал я. – Говори, кто они. И тогда мальчишка вскочил, схватил Ли за руки и попытался укусить его. – Отпустите дедушку! – кричал он, пытаясь вырваться из рук Ли. Раздались два выстрела, и мальчишка рухнул на землю. Ли уронил пистолет, и я бросился к нему. Мальчишка прокусил его палец до кости, и Ли выл от боли. Я подобрал пистолет. Старик упал со стула и полз к нам, к телу своего внука. Он плакал и что-то кричал, и я не мог сказать, что за слова вырываются из его горла. Чен подошел, чтобы помочь Ли, пока я смотрел, как старик ползет к мальчику. Он повернулся так, чтобы сесть на землю, поднял тело мальчика себе на колени, прижимая мертвого ребенка к груди. – Зачем, зачем? – сказал он мне. – Он же всего лишь ребенок. Он ничего не знал. Убейте, прошу, убейте меня. Я посмотрел ему в глаза: темные, блестящие, как зеркала. В них я увидел отражение собственного лица, и это было странное лицо – лицо, настолько наполненное безумной яростью, что я себя не узнал. В эти мгновения я вспомнил многое. Я вспомнил о том времени, когда сам был маленьким мальчиком, росшем в штате Мэн, а мой дед брал меня с собой на охоту. Я вспомнил своего профессора-синолога, те истории, которые он рассказывал о своем детстве в Шанхае, о его китайских друзьях и слугах. Я вспомнил вчерашнее утро, когда мы с Дэвидом преподавали курс контрразведки агентам националистов. Я подумал о Лилли, которой исполнилось столько же, сколько этому мальчику. Что она знает о коммунизме и свободе? Что-то в этом мире пошло совсем не так. – Убейте, убейте, убейте же меня! Я направил на него пистолет и спустил курок. Потом еще раз и еще, пока не опустел магазин. – Он сопротивлялся, – уже позже сказал Чен. – Пытался сбежать. Так ведь все и было. Я кивнул. * * * – У тебя не было выбора, – сказала миссис Дайер. – Он заставил тебя так поступить. За свободу всегда следует платить. Ты пытался поступить правильно. Он ничего на это не сказал. Чуть посидев, он снова осушил стакан. – Ты говорил мне, насколько крепки эти агенты коммунистов, и мы все слышали рассказы о Корее. Но только теперь я по-настоящему начала понимать. Они настолько хорошо промыли ему мозги, что лишили простых человеческих чувств, каких-либо угрызений совести. И кровь внука тоже на нем. Подумать только, что бы они смогли сделать с Лилли! Он ничего не ответил и на это, лишь посмотрел на нее, сидящую по ту сторону стола, и казалось, что между ними пролегла трещина шириной с Тайваньский пролив. – Не знаю, – сказал он наконец. – Я уже ничего не понимаю. * * * Папа шел с Лилли вдоль реки, их ступни утопали глубоко в мягком иле. Остановились, чтобы снять обувь, и пошли дальше босиком. Они не говорили друг с другом. А-Хуан шел за ними, и иногда Лилли останавливалась, чтобы погладить его по носу, а он фыркал ей в ладонь. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43057901&lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.