Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Заложник времени. Заметки. Размышления. Свидетельства

Заложник времени. Заметки. Размышления. Свидетельства
Заложник времени. Заметки. Размышления. Свидетельства Михаил Федорович Ненашев Наш XX век Автор книги долгое время возглавлял газету «Советская Россия», Государственный комитет СССР по печати, Гостелерадио СССР. Заметки и размышления автора в связи с общением, встречами с М. С. Горбачевым, Б. Н. Ельциным, Н. И. Рыжковым, Е. К. Лигачевым, А. Н. Яковлевым и многими другими государственными и общественными деятелями СССР и новой России помогают лучше понять, что происходило с нашей страной в конце XX века. Для широкого круга читателей. Михаил Федорович Ненашев Заложник времени Заметки. Размышления. Свидетельства Серия «Наш XX век» выпускается с 2013 г. © М. Ф. Ненашев, 2019 © «Центрполиграф», 2019 * * * Вместо предисловия: признание читателю Для чего я обращаюсь к прошлому и чем оно может быть интересно читателю? Отвечу: прошлое нам необходимо для того, чтобы понять настоящее и предположить будущее. Задумывались: отчего наше время обильно изданиями мемуарной литературы? Оттого что исповеди, покаяния, признания – черты времени. Они от перелома в жизни, от невзгод и страданий, которыми переполнено наше общество, от смятения и страха людей перед неизвестным, от незнания, как жить, от боязни, что будет с ними завтра. Потому и нужно возвращаться к недавнему прошлому, чтобы искать в нем ответы на самые острые вопросы сегодняшнего бытия, как путнику, который заблудился и обязан вспомнить, как он очутился здесь и какие дороги привели его в этот тупик. Предлагаемая читателю книга рассказывает о крутом переломе и нравственном смятении в жизни людей, населяющих одну шестую часть планеты Земля, именовавшуюся до недавнего времени Советской страной. Она представляет исповедь и размышления лишь одного из многих, ставших волею истории в своей великой стране заложниками жестокого времени. Время многолико и многомерно, и нам не дано обозреть и оценить всего, что бы мы хотели понять в нем и в себе! Однако известно, чтобы познать, из чего состоит океан, достаточно одной его капли. Так и в безграничном океане времени можно понять его черты по свидетельствам всего одного современника. Только на склоне лет начинаешь понимать, что жизнь – это осознание себя в огромном и суровом мире бытия, и постигаешь этот мир лишь в той мере, в какой познаешь себя. Одна из самых известных библейских заповедей гласит: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Повторяя ее много раз, мы слышим лишь первую ее часть. А между тем вторая часть заповеди: «как самого себя» – таит в себе глубокий смысл. Суть его в том, что ты сам себе судья и сохрани уважение к себе, не теряй свое человеческое достоинство, ибо оно главное мерило твоего отношения к людям. Не деньги, имущество, а лишь собственное достоинство представляет истинную собственность человека. Л. Н. Толстой в своей книге «Мысли мудрых людей на каждый день» на 12 октября записал: «Спросили мудреца, какое время в жизни самое важное. И мудрец ответил: „Время самое важное одно – настоящее, потому что в нем одном человек властен над собой“». В своем признании читателю я обращаюсь от дня сегодняшнего, трудного в судьбе нашего Отечества, и его глазами перечитываю заново прошлое. Признание обязывает не обходить даже самые грустные темы, в которых еще не отболело недавнее прошлое, с его утратами и потерями, неоправдавшимися надеждами и намерениями. Среди многих вопросов, которые задавали, выберу лишь два. Первый из них: «Согласны ли вы с тем, что ваше поколение уходит с общественной арены потерпевшим поражение?» И второй: «Вы относитесь к тем, кто начинал перемены в стране, не обидно ли вам теперь оказаться не у дел и не страдает ли от этого ваше самолюбие?» Я называю эти два вопроса одновременно, ибо они взаимосвязаны. Ответить на них можно коротко: мы (наше поколение) сделали что могли, пусть другие, идущие вслед за нами, сделают больше и пойдут дальше. Это верно по существу, но в чем-то похоже на отговорку. Поэтому отвечу подробнее. Не скрою, конечно, хорошо бы нашему поколению уходить с арены общественной деятельности в иных условиях и с другими результатами. Однако вначале замечу: разве наше поколение уже ушло и его общественное участие закончилось? И еще, а кто может сказать сегодня, что перемены закончились и можно уже славить победителей и оплакивать побежденных? Не стану говорить за всех и не буду кривить душой – скажу, что те, кто начинал перестройку, кто поверил в нее и убежден был, что удастся вернуть людям утраченную надежду, сегодня чувствуют свою огромную вину и ответственность за то, что не хватило сил, мудрости привести задуманное к успеху. И главное, конечно, не в сострадании и переживаниях моего поколения по поводу того, что оно оказалось не у дел, ибо они ничто в сравнении с теми испытаниями и несчастьями, лишениями и трагедиями, в которые оказался ввергнут народ по воле инициаторов перестройки. Здесь источник горечи и страдания каждого из нас, кто не утратил боли за свое Отечество. Не могу принять утверждение и о поражении шестидесятников, идеалистов. Очевидно, не все со мной согласятся, однако считаю: тем, кто начал, судьбой было предопределено в задуманном не увидеть результата, не увидеть победы. Глубина, масштабность перемен (теперь это очевидно всем) настолько оказались велики, что должна смениться не одна команда реформаторов. Думаю, и тем, кто сегодня у власти, тоже не суждено праздновать бал победителей и увидеть обновленную Россию. Горечь несбывшихся намерений, обида на успех соперников – удел слабых людей, ибо нет ничего более неразумного и бессмысленного, чем сожаление о прошлом. Я принадлежу к тем, кто не жалеет и не оплакивает своего прошлого, ибо дело это безрассудное и бесполезное. Какой смысл переживать по поводу того, что нельзя изменить и нельзя повторить? Обычно интерес журналистов вызывал и вызывает вопрос о том, не обидно ли после продолжительной активной политической жизни оказаться на обочине и не у дел. Об обочине и где она располагается в жизни человека можно поразмышлять отдельно, а вот что касается того, что люди, обладающие немалым опытом, в том числе и особо ценным опытом неудач, поражений, оказываются не у дел, то здесь и вовсе обижаться не резон. Ибо всем хорошо известна антилогика всей нашей общественной и государственной жизни со времени 1917 года, в которой и до сих пор мало что изменилось. На каждом этапе тех или других перемен на верхнем этаже власти менялся караул: уходили одни, их заменяли другие, методы же замены и отношения между ними никогда не подчинялись здравому смыслу и никогда не были ни гуманными, ни нравственными. Чего жалеть, если еще свежи в памяти те времена, когда отношение к ушедшим было куда более суровым и трагичным. К тому же, признаюсь читателю, немало помогает та закалка, которую прошли мы, члены исполнительной власти, в 1990 и 1991 годах, на этапе так называемого демократического ликбеза – ликвидации демократической безграмотности, когда набирал опыт и законодательно утверждался новый Верховный Совет СССР. Все из состава министров последнего правительства СССР и странного кабинета министров при Президенте СССР прошли суровые испытания на прочность. По 2–3 месяца в первом составе и до 7 месяцев во втором шло утверждение, на котором упражнялась первая демократическая законодательная власть СССР. Эти отношения в условиях, когда рушился Союз и разваливалось народное хозяйство, не были ни цивилизованными, ни целесообразными по отношению к тем, кто составлял исполнительную власть. О каких обидах можно теперь говорить – это была суровая школа жизни, она закалила и многому научила тех, кто ее проходил. Поистине прав был великий мудрец Ф. М. Достоевский, заметивший: «Страдание-то и есть жизнь. И что бы она стоила без страданий». Мы действительно проходили в это время огонь, воду, но без медных труб: чего не было, того не было. Может быть, оттого и легче было уходить в отставку и покидать общественно-политическую арену, что из всех чувств, которые владели тогда уходящими, самым сильным было чувство облегчения. Оспорю и тезис «не у дел», ибо считаю его особенно неубедительным. Только сегодня я могу сказать, что занят тем делом, к которому стремился всю жизнь, – пишу свою книгу, помогаю другим издавать нужные людям книги. Я получил наконец возможность подумать над тем, как прожил жизнь, разобраться в себе и своем времени. Конечно, я осознаю, что человек никогда не сможет полностью понять себя и свое время, ибо для этого просто мало одной короткой жизни, но стремление к этому делает жизнь интересной, осмысленной. Среди известных испытаний, которые суждено бывает человеку пройти в жизни: испытание властью, славой, богатством, мы часто забываем еще одно – быть может, самое серьезное – испытание на неудачи, поражения. Сурово это испытание, ибо сопровождается крушением намерений и надежд, взглядов и представлений. Крутые перемены привычного образа жизни всегда сопровождаются неизбежными переживаниями. Страдает самолюбие, болезненно отзывается достоинство, обычно преувеличенное. Однако среди всех потрясений, вызывающих болезненные чувства и настроения, пожалуй, самыми горькими бывают те открытия, которые приходится делать в отношении к тебе со стороны тех, кто еще вчера был твоим соратником, единомышленником. Здесь открывается много неожиданного, поучительного. Те, кого ты выбрал сам и выдвинул, сделав многое для их профессионального роста, нередко быстрее других стараются, одни сразу, иные лишь сохранив минимальные нормы приличия, занять по отношению к тебе определенную дистанцию, направив свои усилия на поиски других ориентиров и опекунов. Другие, которых ты не оценил и не слишком поддержал, как они того заслуживали, наоборот, оказываются ближе и внимательнее к тебе, и в их отношениях ты находишь участие и поддержку. Признаюсь, нет ничего более интересного, чем наблюдения за эволюцией в характерах, отношениях к тебе людей, после того как ты перестал быть для них лидером и исчезла зависимость от тебя. Еще более любопытна переоценка своих собственных взглядов на то, что тебя окружало, заботило, наполняло до предела твою повседневную жизнь, делало тебя полностью зависимым от них. Происходят неожиданные открытия самого себя, забытых или вовсе не известных собственных качеств. Наедине с собой негоже казаться лучше, чем ты есть, и, не боясь осуждения, признаться читателю в том, чего не ожидал обнаружить в себе. Всем известна расхожая истина: чем выше поднимаешься по должностной лестнице, тем круче, болезненнее твое падение вниз. Это верно, однако не во всем. Конечно, не безболезненны утраты того, что мы называем привилегиями людей, относящихся к правящей элите: персональная машина, загородная служебная дача, министерский кабинет, оснащенный всеми средствами связи… Против ожидания эти привилегии оказываются не столь значимыми в повседневной жизни. Да и плата за них – зависимость, особенно возросшая в последние годы, социальная уязвимость как представителя бюрократии, показанная лишь в образе врага, неимоверная физическая и нервная нагрузка – была слишком велика. Не в оправдание, а ради справедливости замечу: привилегии исполнительной союзной власти как один из важных аргументов в политической борьбе при внимательном рассмотрении оказались в глазах общественного мнения явно преувеличенными. Заработная плата председателя Государственного комитета СССР составляла 700 рублей и только в 1990 году была увеличена до 900 рублей. Увеличение же министрам заработной платы, о чем много в свое время говорилось, в результате инфляции до 1700 рублей было сделано лишь в середине 1991 года, но многие из только числившихся в министрах СССР, но не утвержденных Верховным Советом смогли воспользоваться этой оплатой лишь в последние 2–3 месяца существования так называемого кабинета министров. Служебные дачи в последние годы оплачивались персонально каждым живущим. Не выдержали испытания временем и заметно поблекли министерские привилегии последнего правительства СССР, когда в последний год пребывания в дачном поселке возникло любопытное сосуществование на одной территории проживающих министров с руководителями крупных кооперативов, акционерных обществ, совместных предприятий. Возникло оно в интересах финансовой поддержки обедневшего Совмина СССР, когда Управление делами стало сдавать дачи в аренду коммерческим структурам. В течение непродолжительного времени дачи новых хозяев оказались окруженными плотными рядами «вольво», «мерседесов», «тойот», а министерские заказы в столовой дачного поселка в выходные дни, в сравнении с заказами новых хозяев дач, напоминали больше обеды для неимущих в домах общественного призрения. Все это, разумеется, только частности, детали, свидетельства того, что привилегии, имеющие все основания для их осуждения при бедности главных тружеников страны, служили определенным целям в острой борьбе за власть. И о них сразу же забыли, как только цель была достигнута. К тому же стало очевидным, что «демократы», пришедшие к власти, имеют куда большую склонность к привилегиям, чем свергнутые ими консерваторы. Привилегии привилегиям рознь. Китайская мудрость гласит: «Мудрый человек требует всего только от себя, ничтожный же человек требует всего от других». В личном восприятии привилегии, которыми ты пользовался не один год, очень скоро становятся малостоящими в сравнении с тем, что приобретаешь, оказавшись не в обойме власти. И когда внимательно и неторопливо начинаешь оценивать свои приобретения, то они оказываются не столь уж малыми. Прежде всего ты перестаешь кому-либо служить и от кого-либо зависеть, как прежде, занимая высокую должность. Конечно, все в мире относительно, относительна и твоя независимость, но чувство освобождения от чиновничьей, гнетущей системы подчинения и послушания становится преобладающим в настроении, и оно многого стоит. К тому же поездки в метро вместо персонального автомобиля и воскресные прогулки по набережной Москвы-реки, как у всех обычных людей, вместо служебной загородной дачи хотя и приносят неудобства, но не подавляют достоинства, а даже укрепляют его, ибо ты становишься равным другим, живущим рядом с тобой, а значит, и полноправным, свободным гражданином, и совесть твоя оказывается ничем не угнетена. «Довольство и бедность, – замечает философ прошлого Монтень, – зависят от представления, которое мы имеем о них: сходным образом и богатство, равно как и слава, и здоровье прекрасны и привлекательны лишь настолько, насколько таковыми находят их те, кто пользуется ими». Свобода, которую ты обретаешь, тоже относительна, ибо полная свобода – всего лишь иллюзия. Но свобода как внутреннее твое состояние становится несомненной, и ты ее ощущаешь при всей твоей зависимости от несчастий и тягот современной жизни, от унижения Отечества, дороже которого у тебя ничего нет. Свободен, ибо теперь выбираешь дело, которое тебе по душе, и служишь только ему. Достижимым наконец становится и то, к чему ты стремился всю жизнь, – делать только то, что интересно тебе и полезно другим. Свободен и в том смысле, что обретаешь самую большую привилегию – быть самим собой, – которую ты отстаивал всю жизнь ценой тяжелых потерь, вынужденный поступаться своими взглядами, позицией, а эти утраты наиболее болезненны по своим последствиям. Только теперь ты получаешь возможность начать исполнять свое главное назначение: думать, размышлять над тем, что происходит в жизни. Принято считать, что все наши пороки от лени, а все блага жизни от действий. Это верно. Но что бы стоили наши действия, если бы они не были освещены разумом. Только теперь, освободившись от служебной суеты и зависимости, начинаешь понимать, что многие переживания по частностям и пустякам, часто связанные лишь с тем, что о тебе подумает вышестоящий Тит Титыч, ровным счетом ничего не стоят. Они не стоят той мысли, которую ты выстрадал, не стоят того нового, неизведанного, что ты открыл для себя в окружающем мире. Из того, что помогает жить, сохраняя нравственное равновесие в это трудное для всех время, я на первое место ставлю возможность жить в ладу с собственной совестью, согласно своим взглядам и принципам. Понимаю, в столь смутные времена нам не до идеалов и принципов – старые порушили, новые не определили. Однако я отношу себя к тем счастливым людям, которые давно избрали свой идеал и следуют ему всю жизнь. Мой идеал – верблюд, тот самый большой, сильный, полный достоинства верблюд, который несет свою ношу, как бы ни трудна была дорога. И сколько бы ему ни мешали: ни сбивали с пути, ни облаивали в длинной дороге шавки, он обязательно принесет свой груз в назначенное место. Мой идеал учит меня: делай свое дело и иди своей дорогой, как бы тебе ни мешали и что бы о тебе ни говорили. Жизненная дорога редко бывает прямой, на ней немало соблазнов поступиться своими принципами, последовать за теми, кто вопреки логике жизни оказался впереди. И как ни бывает тяжело, я говорю себе: не суетись, не сучи ногами, не забывай старую восточную мудрость: «Случается, и хромой верблюд оказывается впереди, но только тогда, когда караван вдруг поворачивает назад». Иди своей дорогой и не поворачивай назад. Если бы было можно, как в старину, определять свой семейный герб, я бы, не колеблясь, выбрал щит с изображением верблюда. Признаюсь читателю: не согласен с теми, кто обычно говорит, что человеку очень много нужно, чтобы жить интересной, насыщенной жизнью. Никогда не разделял это утверждение и ныне еще больше убежден в этом. В зрелом возрасте и здравом уме человеку нужно немного. И больше всего ему необходимо сохранить свою человеческую суть. А помогают сохранить ее и защищают, чтобы не одолела тоска и не возобладало настроение обреченности оттого, что так коротка дорога бытия, кроме дела, три самых важных и необходимых спутника: природа, книги, музыка. Всякий раз, когда горести захлестывают до краев, а сомнения подступают совсем близко к сердцу и кажется, что жизнь становится невыносимой, я иду в лес и слышу: не надо предаваться отчаянию, все бренно и суетно на этой земле и лишь природа мудра и вечна. И что значат твои невзгоды перед этим могучим созданием природы, которая и после тебя будет поражать людей своим постоянством и своей вековечностью. Для меня мир природы – это мир души. Только здесь, наедине с мудрой и вечной природой, я обретаю душевное равновесие и уверенность. Книги – самое большое чудо, созданное разумом человека. Они самый важный материальный след, который мы оставляем после себя. В них связь времен и связь поколений. И то, что эта связь жива, реальна, вечна, – неисчерпаемый источник оптимизма для живущих. Для меня, как и для многих людей, самое великое проявление человеческого интеллекта – способность воспринимать музыку. Музыка – мелодия проникшей в сердце симфонии, песни, романса – способна задеть самые тонкие струны чувств и вызвать сопереживание, сострадание, осознание твоей причастности к огромному миру человека. Музыка может больше всех сказать человеку о нем и его настроении. Она способна принести ему в его столь короткой жизни нечастое ощущение счастья. Я знаю, оптимизм – категория не возрастная. Все больше убеждаюсь, что осень жизни так же щедра на подарки, как и осень года. Признаюсь читателю, что в моих размышлениях, с которыми ему предстоит познакомиться, мне не удалось, как я ни пытался, избежать исповеди, покаяния. Не удалось, ибо я сын своей нации, у которой исповедь – самый излюбленный мотив. Не хотел исповедоваться, ибо исповедь – это всегда оправдывание. А оправдываться мне не в чем. Да и не любят в моем Отечестве поздних оправданий, не любят кающихся грешников. Перечитывая в этой книге свое прошлое, я ни от чего не отрекаюсь и не принадлежу к тем, кто предал анафеме то, чему вчера поклонялся. Я понимаю и признаю, что многие из заблуждений и извращений социализма по воле тиранов принесли людям немало несчастий и трагедий, и горько сожалею об этом. Но, исповедуясь, я сохраняю свою веру. Для меня социалистические идеи столь же нерушимы, как религия, вера в товарищество и братство людей, в справедливость и равенство, вера в обязательное торжество счастья для всех достойных. Вера, без которой я не представляю разумную и честную жизнь человека на этой земле. Эти идеи вынашивались веками, и нет их прямой вины в трагедиях прошлого, как нет вины идей Христа за то, что во времена инквизиции творили от Его имени. Я верю в огромные невостребованные нравственные потенции социалистических идеалов, тех самых, что так безжалостно были выброшены и растоптаны большевизмом и сталинизмом. Верю, как в давней давности социалистам-утопистам, так и нам сегодня нужна эта мечта о светлом будущем. Больше всего боюсь сегодня, что человек, отвергнув социалистические идеалы, утратит веру в добро, справедливость, братство людей и останется одиноким, никому не нужным в суровом мире бытия. Я оптимист и остаюсь им даже в это трагическое для Отечества время. Помогают мне сохранить оптимизм те вечные ценности, которые не подвержены изменениям времени. Вот одна из них, самая значительная – весна! Смотрю, за окном апрель, и думаю: никто не сможет совладать с ней, отменить – ни СНГ, ни Московская мэрия, ни российский президент. Вдыхаю весну, вижу, как вновь обновляется пробужденная природа, и думаю о мудром вечном постоянстве мироздания: после холодов – тепло, после засухи – дождь и урожай, после отчаяния – надежда, после горя – радость. Разве это не источник для оптимизма и веры в мудрую целесообразность бытия? Еще один источник оптимизма – может быть, самый главный – Отечество, дарованное мне моими предками. Трудна, многострадальна, горестна история моего Отечества, но и знаменита, славна могучим добросердечным народом, великой историей, ни с чем не сравнимой природой, неповторимой ценности культурой. Мое Отечество переживало разные времена, среди них были смутные, когда его живое тело рвали на части безродные временщики, грабили национальное достояние, но оно всегда находило в себе силы, вставало из руин и снова во всем могуществе представало перед миром. И я верую – не может погибнуть мое Отечество с его могучим народом и великой культурой. Старость – это тоже привычка, заметил один мудрый человек. Я не чувствую тяжести лет, живу полнокровной жизнью и как оптимист верю, что в ней еще будет счастье, и если не мое, то моих детей, внуков, ради которых я живу. Убежден, они будут более счастливыми, чем мое поколение, ибо мы очень дорого заплатили, чтобы это произошло. Тебе предстоит, читатель, познакомиться с моими заметками, размышлениями. Не суди меня слишком строго: все, что я намерен поведать и представить на твой суд, всего лишь свидетельства времени. А свидетельства – это только отдельные черты сурового времени, которое мы прожили и в котором продолжаем жить. У каждого своя судьба и свой крест, чтобы нести его всю жизнь. Судьба не бывает одинаковой, у каждого она своя, только ему данная, и ее надо пронести достойно, не жалуясь, ибо за нами идет следующее поколение с теми же исканиями смысла бытия и познания себя. И если эта книга в чем-то сможет помочь в этих исканиях, значит, она была написана не напрасно. И потому посвящена она моему внуку Даниле с надеждой, что судьба к нему будет более благосклонной. Глава I Истоки 1 Все имеет свое начало. Началом каждого из нас являются наши родители. Мы их продолжение, и в них наши истоки. Истоки достоинств и недостатков. Родителей не выбирают, они, как и судьба, предназначены каждому из нас свыше. Мои родители были простыми, обыкновенными людьми. Происхождение свое вели от крестьянского рода, корни которого затерялись в Центральной России, в Тамбовской губернии. Еще до того, как они появились на свет (они были погодки: отец – 1908-го, а мама – 1909 года рождения), родители их в поисках лучшей доли обосновались в Оренбургской губернии, в казачьем поселке Бородиновка Березиновской станицы. Здесь в 1929 году, в ноябре месяце, в Михайлов день по церковному календарю, я и родился. Мой дед со стороны отца, Ненашев Яков Семенович, был урядником оренбургского казачества, а дед со стороны матери, Труфанов Андрей Иванович, имел казачий чин вахмистра и два Георгиевских креста за участие в Русско-японской войне 1905 года. Может быть, я еще напишу о своих родителях, но это будет уже другая книга. Здесь же расскажу лишь о том, что в них было примечательного, какие свидетельства времени они несли в своей жизни. Среди многих качеств, свойственных им, больше всего запомнилось не знающее устали крестьянское трудолюбие до самой глубокой старости, пока их не одолели хвори и годы. В своей памяти я так и не могу представить их в праздности. Все, что они делали в жизни, меньше всего было посвящено себе и отдавалось без всякой корысти детям, внукам, дальним и близким родственникам. Жизнь не была к ним слишком милосердной, но они никогда не жаловались. Безропотно, сохраняя неизменный оптимизм, несли свой крест, повторяя, как ежедневную молитву, старую крестьянскую заповедь: «Терпение и труд все перетрут». Не один раз раздумывал я о происхождении многотерпения и безропотности своих родителей. Откуда они? От обычной крестьянской неприхотливости и привычки к нескончаемой череде трудностей, невзгод, сопровождающих их всю жизнь, или от рабской покорности и терпения, унаследованных от отцов и дедов? Однако, думаю, не только это формировало их биографии. Не знаю, разделит ли мое мнение читатель, осмелюсь, однако, предположить, что суть бытия моих родителей, как и других, принадлежащих к поколению, чья сознательная жизнь измеряется таким фатальным рубежом, как 1917 год, определяло время от одного крепостного права к другому: от крепостного рабства, отмененного на Руси только в 1861 году, там истоки их предков, до советского, тоже тяжелого, трагического для крестьян, которое стало сутью жизни моих родителей и моей. Семья, где родилась и выросла моя мать, была из бедных: и дед, и его братья большую часть жизни, исключая годы обязательной казачьей службы и войн в защиту Царя и Отечества, батрачили и жили у богатых казаков. Они были известными в станице пастухами и искусными наездниками. В этом я мог убедиться сам, когда дед Андрей посадил меня, пяти лет от роду, впервые верхом на коня, а я тотчас же как куль свалился с него, и он, скрывая огорчение, терпеливо показывал, как должен себя вести в седле настоящий казак. Семья отца была зажиточной, но только оттого, что от зари до зари работала в поле и имела крепкое, при собственных лошадях и волах, хозяйство. По рассказам отца, они, трое братьев и две сестры, работали с малолетства без выходных на своей земле. А вот достаток, как видно, не был особенно велик, ибо все три брата при женитьбе, мой отец это хорошо запомнил, будучи самым младшим, надевали одно и то же парадное пальто и одни сапоги, хотя разница в возрасте от старшего к младшему составляла 8 лет. Чтобы не оборвалась тонкая нить связи времени между поколениями, попросил я, за три года до смерти, своих родителей написать их биографии: и то, что они помнят сами о своих предках, и то, что они слышали от них. С крестьянской добросовестностью написали мне они свои биографии. Теперь, перечитывая эти записи, не могу сдержать слез – так много оставили они на этих тетрадных страницах в клеточку свидетельств своей жизни, проявив при этом удивительно здравое и спокойное восприятие выпавших на их долю горестей и радостей. Обращают на себя внимание, как черты времени, распространенные в рассказе родителей, в объяснениях крутых перемен их жизни, переездов выражения: взяли, забрали, мобилизовали. Вчитываюсь в корявые строки, размышляю и вижу, как суровое время истории нашего Отечества тяжелым плугом перепахало судьбы моих родителей без жалости и сострадания. И особенно горестной кажется их жизнь оттого, что была она самой обыкновенной, типичной для поколения, для судеб миллионов людей с обычными для всех трагедиями. Страшное было время, если ему были свойственны такие несоединимые в нормальном человеческом представлении понятия, как обычные трагедии. У матери, в нищей батрацкой семье, которая так и не смогла до ее замужества выбраться из низкой землянки с полом, устланным лишь соломой, было 13 детей. От болезней, эпидемий – спутников нищеты – в раннем возрасте умерло 10. Осталось трое – старший брат Василий, средний Степан и моя мама. В 1919 году, в разгар Гражданской войны, насильно мобилизованный сначала белыми, а потом красными, погиб в оренбургских ковыльных степях Василий. В 1921 году, голодном году на Урале, когда вымерло более трети деревни, Степан в возрасте 20 лет поехал в ближайший город Троицк за хлебом. Поменяв на базаре остатки казачьей одежды на ведро муки, при возвращении с таким «богатством» запозднился и заночевал на одном из придорожных хуторов. Хозяева, недобрые люди, увидев содержимое сумки гостя, убили его ночью и выбросили тело подальше от дома. Так осталась моя мама у родителей одна, единственная надежда и радость. В семье отца из девяти рожденных детей выросло три брата и две сестры. Мой отец был младшим, и, согласно крестьянской традиции, ему было суждено жить со своими родителями и заботиться о них до конца дней. Так оно и случилось, однако не согласно традиции. В 1937 году всех братьев, в том числе и отца, вместе с моим дедом (их отцом) арестовал районный НКВД. Это был февраль 1937 года – разгар массовой кампании поиска врагов народа в каждом городе и в каждом селе, от Москвы и до самых окраин. Я хорошо помню эти ночные аресты, они безжалостной косой, как по траве, прошлись по многим семьям. Через несколько месяцев отец и дед были освобождены от ареста. Их не отправили из районного центра в места не столь отдаленные эшелоном, по моему предположению, лишь потому, что уже, очевидно, была перевыполнена разнарядка арестов по району, или оттого, что было подано недостаточно вагонов для дальнего следования арестованных, других причин, судя по всему, не было. Старший брат отца – Иван, и средний – Яков, так и сгинули без вести и слуха, от них не было получено ни единого письма, и посмертно они были реабилитированы только в 1956 году. Отец мой, избежав лишь по случаю их судьбы, прожил большую часть своей жизни с клеймом брата врагов народа и в постоянном страхе за детей, а нас было четверо, и с тяжелой ответственностью за родителей своих и многодетных семей пропавших братьев. Став взрослым, я много раз думал над тем, откуда у него брались силы, чтобы выдержать эту непосильную для одного человека ношу и этот многолетний изнурительный гнет постоянного страха за себя и своих близких. Сам он никогда не обращался к этой теме, думаю, оттого, что приказал себе раз и навсегда не бередить кровоточащие раны и одновременно хотел и нас, своих детей, оберечь от этих опасных своим повторением и последствиями событий. Отец выдержал предвоенное лихолетье, сохранил и уберег все семьи, и свою и братьев, от голода и холода, пережил тяжелое время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Однако в 1970 году, когда ему исполнилось лишь 62 года и все мы, его дети, жили уже отдельно от родителей и стояли на собственных ногах, он принял неожиданное для всех нас решение – вышел на пенсию, оставил деревню, где прожил всю свою жизнь, и переехал в город Челябинск, где я в то время работал. Мы видели, что стоило ему и каким непростым для него было это решение, прямо по живому отрезать все привычное, ставшее сутью его жизни: работу, собственное хозяйство и дом, друзей, с которыми делил столько лет и радости и беды. Будучи человеком крепким физически, активным, ежедневно занятый не менее 10 часов на работе и по 3–4 часа в своем хозяйстве, в городе он как-то быстро увял, стал безразличным к тому, что происходило вокруг, закрылся в стенах квартиры и ушел в себя. И нам показалось тогда, что мы, дети, даже более тяжело перенесли родительский переезд, ибо он сразу оборвал все связи с детством и лишил нас малой Родины, с которой начиналось наше Отечество. Признаюсь: до сих пор вижу во сне (теперь почему-то чаще) маленькую речку Тугузак, а проснувшись, не могу освободиться от нестерпимого желания посидеть летом на ее берегу, опустив ноги в теплую проточную воду. Тогда я видел только одну причину отъезда родителей из родных мест – они не могли долго оставаться в одиночестве, без своих детей и внуков, так много мы занимали места в их жизни. И только через много лет, когда в сентябре 1991 года я приехал в Челябинск, чтобы выполнить последний долг сына – похоронить отца, я понял, что существовала и другая, может быть, самая серьезная причина отъезда из деревни. Отец устал от жизни, устал физически, морально, от многолетней ответственности, от страха за своих близких, когда он обязан был выжить, чего бы это ему ни стоило, и теперь ни за что не хотел отвечать. Устал от жизни, в которой ему так много врали и так долго обманывали. Потому он сказал себе: «Хватит, теперь я не хочу больше ни за что отвечать и ни в чем участвовать, свой крест я пронес, пусть теперь его несут мои дети». Так в жизни моих родителей отразились черты сурового и жестокого времени. Они не были ни героями, ни страдальцами, а были лишь одними из многих, самых обычных граждан своей страны, на долю которых выпала обычная для всех участь. Встречаются, и нередко, в нашей обыденной жизни люди, которые считают себя обычно несчастными, обиженными больше других судьбой. Мои родители не были такими, ибо никогда не сетовали на жизнь и не считали себя несчастными. Размышляя над этим, я как-то обратился к простым, житейским, но оттого и мудрым суждениям Монтеня, известного философа повседневности. И вот что я прочел в его книге «Опыты»: «Каждому живется хорошо или плохо в зависимости от того, что он сам по этому поводу думает. Доволен не тот, кого другие мнят довольным, а тот, кто сам мнит себя таковым». После похорон отца, еще не зная, что ей отпущено свыше прожить всего 35 дней, мама говорила мне, что ее не страшит старость, она спокойна и ничего ее не тяготит, так как прожила она долгую и достойную для людей жизнь, счастлива своими детьми, внуками, рада, что они пошли дальше и, наверное, сделают на этой земле куда больше доброго, нужного, чем это удалось сделать ей. У моей мамы, такой маленькой женщины, всего 150 сантиметров ростом, было такое большое сердце, что его хватало на всех – близких и дальних. Я остановлюсь здесь в своих заметках о родителях, чтобы ответить и на другие вопросы. И среди них вопрос, который тоже нельзя обойти: чем запомнилось детство, что от него сохранилось в памяти на всю жизнь? Детство не было этаким лучезарным, как о нем часто пишут классики. Больше сохранились в памяти не восход солнца у самого края деревни в раннее утро, не вечерняя роса у опушки леса, хотя и они запомнились, а постоянные заботы, с того времени, как помню себя, о том, как прожить. Для обычной деревенской семьи заботы о каждодневном добывании хлеба насущного были сутью жизни, законом и моралью бытия. Я был старшим среди детей, и с меня был первый спрос. Заботы крестьянские многообразны и нескончаемы в любое время года: вырастить и убрать большой огород, без него не прожить, накосить и сложить сено для коровы-кормилицы и овец, приготовить топливо на всю долгую уральскую зиму и многое другое входило в мои обязанности вместе со взрослыми. Я помню, как мама, жалея меня и чтобы как-то скрасить нудную и бесконечную, в течение всего лета, прополку огорода, приговаривала: «Глаза боятся, а руки делают». Значит ли это, что у меня было трудное детство? Конечно, нет, оно было обычным деревенским, как и у всех сверстников. И детских радостей в нем было куда больше, чем горестей, и дни были, как и у всех в том возрасте, не в пример теперешним, долгими, памятными. Когда думаю об этом, почему-то всегда на память приходят слова песни: «Годы детства пахнут сладко-сладко, остается горечь на губах». Эта горечь как та полынь, без которой деревенское разнотравье было бы пресным. Каждый кулик хвалит свое болото, и я тоже думаю, что городским детям, в отличие от деревенских, многое неведомо: приятная усталость после тяжелой работы рядом со взрослыми на сенокосе, а потом купание в теплой реке, запах скошенного сена, когда ты его из копен накладываешь на фургон, запряженный волами, свежесть утренней росы у опушки леса, где мы ловили совхозных стреноженных коней, чтобы косить и сгребать скошенные травы. Потом, когда приходилось назойливо напоминать своим детям: учеба в школе – это ваш труд, я всегда думал – это нравоучение не для сельских ребят. Впечатления детства имеют над нами власть всю жизнь. Из того, что навсегда осталось из раннего детства, с пяти лет и на всю жизнь, как самое светлое, было мамино чтение в долгие зимние вечера. Помню маленькую керосиновую лампу, тепло от натопленной печи и мамин голос, как я всегда ждал конца дня. Эти вечера стали для меня неповторимыми уроками радости и заменяли неведомые тогда радио, телевидение, кино… Страницы Аксакова, Гоголя, Тургенева, Толстого, Жюля Верна, Майн Рида, Марка Твена, Джека Лондона открывали огромный неведомый мир, будили фантазию, желание понять, увидеть все услышанное своими глазами. Теперь я читаю эти книги внуку, вижу, как горят его глаза. Жизнь продолжается. А еще песня. Труфановы – родня мамы – любили песню и славно певали. Прекрасно пела мама. Теперь я знаю – годы не способны стереть того, что проникло в сердце и осталось там навсегда. С какой-то светлой грустью не просто вспоминаю, а вижу, и с возрастом все лучше, фургон, запряженный волами, который медленно движется по проселочной дороге. На возу с сеном прямо у поднебесья мы с мамой, дорога долгая – от копен сенокоса до совхозного сеновала 4–5 километров, а волы не лошади – шагают мерно, не спеша. И вот эта дорога, после того как я набрасывал снизу вилами огромный воз (мужчина в 14 лет обязан был быть внизу и делать то, что тяжелее), а мама аккуратно укладывала сено, чтобы ничего не растерять, всегда сопровождалась песней. Пели мы на два голоса, мама запевала, а я вторил ей. Начинали обычно что-нибудь из русских народных, протяжных: Ой да ты калинушка, размалинушка, Ой да ты не стой, не стой на горе крутой… Затем обязательно следовали старые казачьи: Скакал казак через долину, Через Маньчжурские края, Скакал он, путник одинокий, Блестит колечко на руке… Не забывали мы грустные военные песни, ведь это были 1941–1944 годы: «Темная ночь», «Синенький скромный платочек», «Бьется в тесной печурке огонь…». Я не могу сейчас найти слов, чтобы передать, что я чувствовал в то время. Помню только, как светло, легко становилось от песни, может быть, так же, как от молитвы у верующего. И уже не казалось мне, что будет тяжело еще и еще раз загрузить большой воз, уже не столь трудными виделись наши с мамой заботы продержаться с большой семьей без отца, пока он в солдатах, верилось – мы все выдержим, осилим. Часто думаю, как мы кощунствуем, когда теперь зло зубоскалим по поводу не столь давнего из нашей юности: «Нам песня строить и жить помогает…» Если уж правда не помогает, то ничто нам уже не поможет. Не судить, а понять нужно поколение, у которого любимой песней была песня «Широка страна моя родная…», любимым кинофильмом «Чапаев», любимой книгой «Как закалялась сталь» Н. Островского. По глубине впечатлений с чтением мамы могли соперничать только неторопливые обстоятельные рассказы дедов о старине, о казачьих былях и легендах. Оба они от природы были людьми одаренными, многоопытными, ибо прожили трудную и до предела насыщенную отечественными событиями жизнь. Еще не умея читать, от дедов я услышал и узнал о Русско-японской войне и революции 1905 года, о Первой мировой войне, о Гражданской войне и горе, которое она несла казакам в их семьи, разделив на красных и белых. Необычный, наполненный разнообразными событиями казачий быт во всех своих житейских проявлениях возникал передо мною из этих рассказов. И когда в четвертом классе я впервые сам прочитал «Тихий Дон» М. Шолохова (эта книга у нас в семье была самой известной), мне уже было многое понятно, знакомо и герои романа воспринимались как живые близкие люди. Когда я теперь встречаю в печати рассуждения: современное казачество – это лишь спектакль, понимаю: принадлежат они авторам, мало что знающим из многострадальной истории российского казачества. Хорошо знаю от своих дедов: казачество – это не спектакль, а пропитанная кровью живая история становления и защиты Российской державы; это страшные страницы Гражданской войны; это и сегодняшние окопы Приднестровья. И то, что движение казаков по всей стране – от Москвы и до самых окраин – так быстро организовалось, объединилось, тоже не случайно. За этим стоят святые традиции, которые не удалось затоптать за долгие годы советской власти, за ними не умершая во внуках военная доблесть казачества – этого уникального по мобильности воинства; за ними преимущества земельной собственности на основе всевластия общины и так дорого стоившие самостоятельность и независимость казачьего самоуправления. Потому я верю, что возрожденное казачество еще скажет свое слово в защиту униженного Отечества. Школьные годы остались в памяти как годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Так совпало, что в 1941 году я закончил в своей деревне четыре класса начальной школы. Мне было почти 12 лет, и я хорошо помню этот солнечный летний день 22 июня, ставший началом страшной и долгой войны. Утром рано мы с отцом на лошади выехали в поле, ему, совхозному счетоводу, надо было обмерить стога скошенного сена, я помогал ему. Вернулись мы в 2 часа дня в хорошем настроении, вся семья села за стол, еще не зная того, что началась война, которая станет в судьбе нашего Отечества такой большой трагедией. Только в 6 часов вечера из райцентра прискакал на коне гонец с телеграммой, другой связи не было, где извещалось о начале войны. Помню, как у конторы совхоза собрались все жители деревни, мало кто тогда остался дома. Запомнилось, что с этого часа люди, как это бывает только при большом горе, сразу изменились и стали другими, не похожими на тех, кого я видел с утра. На лицах было смятение перед зловещим и еще непонятым словом – война. Контрастом к испуганным лицам звучали бодрые речи, они еще выражали общее предвоенное настроение – на удар врага мы ответим двойным ударом, малой кровью и скорой победой закончим войну. Участники деревенского митинга были малообразованными и не искушенными в мировой политике людьми. Они искренне верили в те победные песни и марши, которые тогда распевала вся страна. Им было трудно представить, что лишь самая малая часть взрослых мужчин, участников совхозного собрания 22 июня, вернется с войны и не будет скорой и легкой победы, а последуют почти пять долгих страшных лет, и не только для тех, кто уже завтра будет мобилизован, но мучительных и для тех, кто останется здесь, в деревне, далеко от фронта. Совсем неведомо было и то, что всего лишь один год будет отделять меня от мальчишек, почти сверстников, 1926–1927 годов рождения, ставших участниками и жертвами этой войны. Война многое изменила, не оставив никого без своего внимания. Вмешалась она и в мою мальчишескую судьбу. Школа в нашей деревне, всего несколько лет работавшая как семилетняя, была закрыта, оставили только начальную, некому было учить, и некогда было учиться. Так осенью 1941 года в числе немногих сверстников из нашей деревни поехал я в райцентр, чтобы продолжить учебу в пятом классе. Годы войны и учебы были тяжелыми, постоянно тревожными оттого, что каждый месяц мы провожали близких на фронт. Редкий день в эти годы мы не становились свидетелями человеческих трагедий, когда в знакомые нам семьи приносили извещения о погибших на фронте. И сама школа военных лет была особой – и тем, что в ее основном здании в райцентре разместился госпиталь и она пребывала в стареньких деревенских домах, в пяти местах, и тем, что мужчины-учителя ушли на фронт и по многим предметам не хватало преподавателей. Запомнились эти годы постоянным ощущением голода, ибо часто есть было просто нечего. Голоду все годы войны сопутствовал холод, оттого что мы были плохо одеты, оттого что некому было заготовить дров для школы, и делали это мы сами. Школа военных лет не могла слишком много прибавить к нашим знаниям, но, будем справедливыми, она прекрасно учила жизни, ее суровая повседневность была тем мудрым учителем, уроки которого мое поколение запомнило на всю жизнь. В эти годы пришло познание многих новых понятий, как политотдел (в годы войны они вновь были созданы в совхозах и МТС), райком, НКВД. НКВД, возникший в моем сознании первый раз зимой 1937 года как нечто зловещее, способное лишить нашу семью отца и даже того скромного бытия, в котором мы пребывали. Большой деревянный дом районного НКВД расположен был невдалеке от землянки моей тети (сестры отца), у которой я жил в райцентре все годы учебы в школе, и ежедневно, проходя мимо его окон, всегда закрытых плотными шторами, часто думал о том, какие тайны скрываются за ними. Не многое тогда я мог понять, но, как маленький зверек, инстинктом чувствовал, что от этого дома исходит нечто недоброе, опасное для меня, для других людей. Школа моего детства и юности имела одно несомненное преимущество – она учила нас самостоятельности, приучала самому отвечать за себя, воспитывала терпение к лишениям. Уже позднее, в институте, когда изучал педагогику, психологию, наблюдал, каким трудным бывает для многих молодых людей становление в студентах, я не раз возвращался к тому, что открыл и понял в своем деревенском детстве. Я видел, что деревня, в отличие от города, имеет значительно худшие условия для образования, культуры молодежи. На селе часто отсутствуют обычный дом культуры, кинотеатр, стадион; именно так было в моей деревне, что уж там говорить о театре, музее, концертном зале. А в то же время сельская молодежь в нравственном отношении обычно бывает более здоровой, чистой, чем городская. Отчего это? Очевидно, оттого, что юноша, выросший в деревне, вместе с молоком матери впитывает в себя все те здоровые начала, которыми повседневно живет каждая крестьянская семья. Люди деревни, подобно моим родителям, обычно не имеют какого-либо педагогического образования и не владеют никакими воспитательными секретами. Своей обычной, заполненной повседневными заботами жизнью утверждают в сознании своих детей главный педагогический принцип – делай и живи, как я: трудись, неси свою долю ответственности за бытие своей семьи, и ты станешь человеком. И нравственность, как я думаю, больше не от проповеди педагога, священника, а от осознания цены труда, от усвоенного с детства от старших – все полученное, приобретенное честно может быть только заработанным твоими руками. Признаюсь, крестьянские заповеди от дедов – не всяк, кто ест сытно и спит на мягкой постели, спит спокойно – мною были усвоены с детства и на всю жизнь. Сошлюсь на мудрое определение Даля: мораль – это правила для совести человека. Эти правила формирует сама жизнь, и университеты, которые мы проходим в детстве, ничем нельзя заменить. Не знаю, удалось ли мне донести до читателя хоть малую часть уроков, усвоенных с детства. Утешаю себя тем, что не в назидании благодать, а в настроении сопереживания, сочувствия, сострадания. И если эти наблюдения, заметки смогут вызвать это настроение, желание заглянуть в свое детство, значит, они были не бесполезны. 2 Студенческие годы для каждого, кто прожил их, особые годы. Осенью 1948 года я поступил в Магнитогорский педагогический институт на исторический факультет. Магнитогорский только потому, что он был из всех институтов самым близким, по железной дороге всего в 100 километрах от нашего райцентра. А вот то, что это был педагогический институт и исторический факультет, не было случайным. Выбор был сознательным, никем не навязанным, ибо с детства я сохранил интерес к гуманитарным наукам – истории, литературе. Магнитогорский педагогический институт был, как я теперь думаю, даже среди других провинциальных институтов со всеми их слабостями и недостатками в числе последних. Созданный во времена строительства Магнитки в 1933 году, обескровленный в годы войны, он в 1948 году отличался неописуемым убожеством и нищетой. В актовом зале, когда-то, очевидно, лучшем зале института, стояли обычные садовые скамейки на железной основе, к тому же этот зал, как и многие аудитории, все годы, что мы учились, находился в аварийном состоянии и периодически закрывался. По уровню преподавания и научной квалификации преподавателей он был ближе к двухгодичному учительскому институту. В первые два года в нем не было ни одного профессора и доктора наук, редкими на кафедрах были и кандидаты наук. Разумеется, мои оценки – порождение опыта и знаний нынешних лет. А тогда, в 1948 году, робкий первокурсник, приехавший впервые в город из деревни, где он прожил безвыездно все свои 18 лет, вступил в храм науки благоговейно и с провинциальной непосредственностью и робостью относился ко всему, что ему предлагал институт. На самом первом этапе учебы в институте – он был недолгим, всего два семестра, – нам, воспитанникам сельской школы, больше всего мешала наша застенчивость, боязнь выглядеть смешными, нелепыми среди уверенных в себе городских выпускников. Но мы умели не жалеть себя, умели переносить перегрузки и работать до самого закрытия институтского читального зала, и уже через год многие из нас, сельских аборигенов, были в числе лучших студентов. Гуманитарные интересы, знания, накопленные от многолетнего общения с книгой, крестьянское честолюбие – быть обязательно первым в деревне – помогли войти в число отличников курса и факультета. Институт особенно памятен тем, что позволил испытать ранее не изведанное чувство удовлетворения и радости от добывания знаний, изучения первоисточников – древних летописей, работ известных историков России: Карамзина, Соловьева, Ключевского, Костомарова. Многих из этих авторов в то время можно было обрести только на стороне, у знакомых, в библиотеке института эти имена не присутствовали, еще не наступил 1956 год. Студенты-историки нашего курса благодарны до сих пор доцентам Эйсымонту и Алпатовой, которые больше других учили нас думать, анализировать происходящее вокруг. История СССР, новая и новейшая история преподавались квалифицированными, влюбленными в свое дело преподавателями. Странное представление вызывали у студентов преподаватели, ведущие профессиональные курсы: педагогику, психологию, методику. Самое удивительное здесь состояло в том, что занятия вели, как правило, люди, никогда не работавшие в школе. Интерес к этим предметам пробуждался в институте всего лишь дважды, на 3-м и 4-м курсах, когда проходила педагогическая практика. Уроки учителей-мастеров, профессионалов, обсуждение первых робких учительских проб однокурсников обычно вызывали интерес к школе даже у самых равнодушных. Особое волнение наступало тогда, когда самому приходилось выступать в роли учителя и на тебя внимательно, с ироническим любопытством смотрело тридцать пар лукавых ученических глаз. Здесь приходит то удивительное чувство удовлетворения, когда тебя слушают, понимают и когда ученикам интересно, что ты говоришь. В это время начинаешь понимать, что ради этого прекрасного чувства наши многострадальные учителя переносят все трудности, идут на такие большие затраты и потери. Кажется, у Вольтера есть замечание о том, что труд избавляет от трех зол: бедности, порока и скуки. Не буду судить о первых двух, ибо богатым не был, в пороке тоже не погряз, а вот скуки в институте действительно не ведал оттого, что работал ежедневно не менее 12 часов. Время пребывания в студентах – это не только лекции и семинары, уроки в школе. Это начало большой, на всю жизнь, дружбы, это спортивные соревнования, где ты вместе с командой легкоатлетов перед лицом всего города до темноты в глазах бежишь в эстафете по улицам, чтобы опередить соперников и отстоять честь института. Институт – это веселые студенческие вечера, долгие свидания с той самой студенткой литературного факультета, которая станет потом другом и соратником на всю жизнь. Институт – это когда горизонты твоих представлений о жизни все больше выходят за рамки учебных программ. Для студентов нет запретных тем и вопросов, даже если на дворе еще только 1950 год, а в стране царит культ вождя и отца нации. Все равно идут споры по поводу космополитизма и патриотизма, о писателях Зощенко и Ахматовой, о композиторах Шостаковиче и Шапорине, о маршалах Жукове и Рокоссовском, о приезде А. Фадеева, его жизни в городе и появлении первых глав его нового романа «Черная металлургия», судьба которого оказалась столь трагической для писателя. Институт – это и огромный рабочий город металлургов, строителей. Это город-завод, где все принадлежит металлургам: дворец культуры и театр, трамвай и стадион, библиотека с лучшим читальным залом. Завод, определяя всю жизнь города, оказывал влияние и на институт. Мы были частыми гостями металлургического комбината и не в кино, а воочию видели и знали эти днем и ночью горящие доменные и мартеновские печи и людей этой огненной профессии – сталеваров и доменщиков. Со многими из них – молодыми рабочими, техниками, инженерами – мы дружили, встречались на вечерах, спортивных площадках. Редкий месяц проходил, чтобы мы не участвовали в субботниках на комбинате по очистке железнодорожных путей от снега, благоустройству, сбору металлолома. К Магнитогорску – первому и самому родному городу – остались самые светлые чувства на всю жизнь. Интересным, насыщенным был и следующий этап жизни – время учебы в аспирантуре в Ленинграде. Он был коротким – всего четыре года. Но по содержанию и своему влиянию занял особое место. Связано это было с благодатным временем аспирантуры, смысл которой в том и состоял, чтобы серьезно заняться самообразованием, восполнить все то, чего не добрал, не получил в школе, институте. К тому же проявилась редкая благосклонность судьбы – это благодатное время проходило не где-нибудь, а в Ленинграде, пребывание в котором в течение четырех лет было просто Божьим даром, ибо позволяло пользоваться всем тем, чем располагал этот неповторимый город – хранитель традиций, истории и культуры Отечества. Влияние этого ленинградского этапа на все последующее было ощутимо и потому, что это были 1952–1956 годы, особые в отечественной истории, ставшие началом того перелома в сознании людей, который не закончился и до сих пор. Время аспирантуры – счастливое время самоопределения, когда человеку позволено располагать своим временем и предоставлена возможность им распорядиться согласно своей воле и интересам. Индивидуальный творческий план аспиранта обычно делился на две равные части: полтора года – сдача аспирантских экзаменов, а вторая половина – работа над кандидатской диссертацией. Программа экзаменов кандидатского минимума мало что прибавляла к обычным вузовским курсам истории КПСС и философии. Она отличалась главным образом обширностью списка первоисточников классиков марксизма-ленинизма, по каждому из предметов не менее 200 названий. Это занимало большую часть времени при подготовке к экзаменам и почти не оставляло возможности познакомиться с авторами, не включенными в список обязательной литературы для аспирантского чтения. И уже позднее, при работе над диссертацией, получив возможность с особого разрешения по утвержденной теме пользоваться запретной по тому времени литературой из так называемого спецхрана, посчастливилось мне читать труды Бердяева, Кропоткина, дневники Николая II, мемуары Милюкова, Гучкова, Деникина, Краснова… Научный руководитель, флегматичный и добрый по природе человек, Первышин Григорий Васильевич сам занимался древней философией, но поддержал мое смелое по тому времени намерение подготовить диссертацию на тему «Ленинское учение о революционной ситуации и практика Великой Октябрьской революции». Тогда никто из нас, претендующих стать исследователями общественных процессов, не представлял, что основные признаки революционной ситуации, требующие радикальных изменений, «когда низы не хотят жить по-старому, а верхи не могут управлять по-старому», уже зарождались в глубинах советского общества. Формирование политического кризиса от 60-х к 70-м годам и от 70-х к 80-м вызвали в конечном результате и те перемены в стране, которые были начаты в 1985 году. Однако до этого еще было далеко. А между тем Ленинград с его бесценными богатствами истории отечественной культуры: Эрмитажем, Русским музеем, Петропавловской крепостью, Казанским и Исаакиевским соборами, скульптурой Петра I у Адмиралтейства, устремленной на Запад, – нес свою революцию в сознание, необычайно расширяя представления об Отечестве и российской истории. Не могу взять на себя смелость писать о городе Петра Великого после А. С. Пушкина и других гениев отечественной культуры. Решусь лишь передать читателю восприятие человека, национальное достоинство которого с особой силой пробудилось именно здесь, в городе, созданном великим народом. Признаюсь, здесь ко мне пришло осознание величия многострадальной истории Отечества, понимание того, как труден был каждый шаг на пути возвеличивания Российской державы. И это чувство с тех пор никогда не покидало меня и звучит как главный мотив во всех моих оценках и суждениях, взглядах и представлениях. Трудной, трагической была судьба Ленинграда в XX веке: он пережил, став колыбелью, Октябрьскую революцию 1917 года, трудные годы Гражданской войны; перенес вакханалии сталинских репрессий (Сталин не любил этот город и боялся его); выстоял в тяжкие годы военной блокады ценой жизни многих тысяч своих граждан. Только здесь стали мне понятны истоки свободомыслия людей, живущих в этом городе. В моем представлении, они – от самого дерзкого рождения города по воле Петра I, от Октября 1917 года, от горечи потерь в Гражданскую войну, от жестоких утрат блокады, от неудовлетворенности духовным обнищанием города времен правления посредственностей – от Фрола Козлова до Григория Романова. Здесь и непрощение советской власти за уничтожение ею генофонда нации, искалеченные судьбы интеллигенции, оказавшейся на многие годы в своем Отечестве в положении изгоев, здесь и горечь утрат войны и сталинских репрессий, здесь и протест против превращения Ленинграда в послевоенные годы в заурядный провинциальный город. Вдумываюсь в эти сложные процессы, где так своеобразно переплелись судьбы людей с судьбой Отечества, и вслед за Пушкиным повторяю: «Красуйся, град Петров, и стой неколебимо, как Россия…» Годы учебы в аспирантуре (1952–1956) были началом тех больших потрясений в жизни страны, которые подготовили все последующие перемены. Первым из них стала смерть Сталина в марте 1953 года. Сила культа его личности была настолько велика, что многие тогда вообще не представляли жизнь страны без вождя. Вторым потрясением явилось дело Берии. Теперь оно часто рассматривается в ряду других преступлений культа личности. Тогда же впервые был приоткрыт черный занавес, и все увидели, какой грязной и кровавой была диктатура Сталина. Я на всю жизнь запомнил, как нам, аспирантам-коммунистам Ленинграда, в актовом зале университета в течение двух долгих вечеров (до поздней ночи) читали длинное страшное обвинительное заключение по делу Берии. Только тогда мне стали понятны тайны, происходящие за шторами окон нашего сельского районного НКВД, о которых я размышлял еще в школьные годы. Третьим потрясением стал XX съезд КПСС в феврале 1956 года, и в особенности доклад Н. С. Хрущева, посвященный культу личности Сталина. Он явился грозовым с молнией ударом по сознанию всех, кто размышлял над тем, что происходит в нашей стране и как нам жить после Сталина. Величие XX съезда состояло в том, что он взорвал многолетние стереотипы наших представлений, открыл шлюзы для самостоятельного критического мышления, после долгих лет бездумного послушания советские люди начали думать. Эти потрясения были для моего поколения настолько ощутимы и глубоки, что мы их уже никогда не могли забыть. В них начало всех наших последующих сомнений и исканий. Существует много суждений по поводу того, кто они, дети XX съезда КПСС. Тема эта особая, большая, и она ждет своего летописца. Сейчас же замечу только, что при всех потрясениях, которые вызвал этот съезд, его идеи, оценки пали на подготовленную почву. Жизнь учит: истина рано или поздно, но отпразднует свое торжество и посмеется над своими хулителями, только вот плата за ее торжество часто оказывается неимоверно великой. Все, кто испытал трагические последствия культа, кто не понаслышке знал о репрессиях, восприняли откровения XX съезда как торжество, хотя и запоздавшей, справедливости. Шестидесятники, как теперь их чаще называют, выходцы из рабочих, крестьянских семей, потомки погубленной интеллигенции, ничего не забыли из прошлого и помнили трагический путь своих отцов и дедов. Они терпеливо, не теряя надежды, ждали и готовили обновление в обществе. Это были люди, которых объединило критическое отношение к тому, что происходило в обществе, им была дорога судьба страны, и они готовы были взять на свои плечи ответственность за те серьезные перемены, веру в которые вызвал XX съезд КПСС. Особенность шестидесятников, может быть самая важная, состояла в том, что они были идеалистами – коммунистами, ибо как эстафету приняли от старшего поколения веру в досталинский социализм, утверждающий равенство, свободу, справедливость. За этот идеализм позднее они заплатят дорогую цену. Они видели, как эти принципы были растоптаны в ходе кровавых репрессий, и потому искренне верили в перемены и стали их проводниками, несмотря на все трудности и лишения. Устояли они и в 70-е годы – годы застоя – и тем самым стали живой нитью связи XX съезда КПСС и перестройки 1985 года. Сейчас обычно только одной черной краской рисуют общественных деятелей времен застоя. Наблюдая за этим, всякий раз хочу спросить критиков-обличителей: «Скажите, как могли появиться идеи перестройки, где их истоки? Откуда пришли те люди, которые стали в центре политической жизни общества после 1985 года?» Этими людьми были те самые шестидесятники, которые не боялись в годы застоя зажечь огонь надежды во тьме апатии и пессимизма, рисковали и брали на себя смелость противостоять посредственности, лакейству, просвещали, сеяли, чтобы сохранить у людей веру в неизбежность грядущих перемен. Л. Троцкий в своей книге «Моя жизнь» признает: «Национальное неравноправие послужило, вероятно, одним из главных подспудных толчков к недовольству существующим строем». Для моего поколения таким подспудным толчком стал XX съезд КПСС, он помог шестидесятникам до конца осознать прошлое и породил убеждение в негодности настоящего. 3 Долгие, длиною в 18 лет, годы учебы стали лишь прелюдией к взрослой жизни, где надо было отвечать не только за себя. В июле 1956 года, после того как была представлена в Ленинградский университет для защиты кандидатская диссертация, я вернулся в свой город Магнитогорск, где определилось мое призвание и которому обязан был заплатить по счетам, заплаченным за меня. И неожиданно получил оплеуху по своему честолюбию. Правда, время лечит от всех обид, и позднее, спустя годы, начинаешь понимать, что и неприятности полезны: честолюбие нельзя излишне холить, лелеять, ибо тогда оно станет слишком много занимать времени. Город, который, как мне казалось, должен был так высоко оценить благородство моего возвращения, встретил меня без всякой сердечности. Горно-металлургический институт, куда я имел направление на кафедру общественных наук, отказался зачислить меня в штат. И только через два месяца под давлением горкома партии, защитившего молодого специалиста, с 1 сентября 1956 года я был принят ассистентом и начал читать курс лекций по истории КПСС первокурсникам. Общественные науки в этом институте, как, впрочем, и во многих других, где главное было подчинено подготовке инженеров-металлургов, горняков, строителей, не пользовались большим авторитетом. Кафедра общественных наук, в то время объединяющая все предметы: историю КПСС, политэкономию и философию, стремилась свое место в институте отстоять, рассчитывая больше на власть и авторитет партии, чем на познавательный интерес студентов и научную эрудицию преподавателей. С позиций недавнего студента я не рассчитывал ни на какие авторитеты и с самого начала пытался привлечь своих слушателей искренностью своих намерений, чтобы ввести их в тот круг знаний, которые накопил за годы учебы, убедить их откровенностью и правдой, открытой XX съездом КПСС. Серьезно помогали семинарские занятия, где шел откровенный разговор, разговор о культе личности, героях и толпе, вождях и массах, на дворе был 1956 год. Здесь я не могу обойтись без признания. Задним числом, конечно, легче быть прозорливым, судить о прошлом, глядя вниз с вершины высотой в 35 лет, когда завершается 1992 год и наше критическое отношение к прошлому уже давно не откровение, а марксизм разоблачен и представлен вредным заблуждением. Каково же было тогда молодому преподавателю общественных наук в его первых шагах на ниве просвещения и науки! Размышляя теперь над тем, выдержал ли испытание временем этот педагог, прихожу к выводу, что нет ничего более вредного, чем огульное, безапелляционное или, пользуясь философской терминологией, зряшное отрицание той или иной мысли, того или иного учения. В марксизме, застывшем от многолетнего догматизма, многое устарело, и наши усилия представить его тогда единственно верным учением на все времена ничего, кроме иллюзий, не приносили обществу и людям. Это учение не могло быть единственным, ибо было естественным и органическим продолжением тех знаний, которыми располагало общество. Марксизм, сколько бы мы его теперь ни обличали, был неизбежным и значительным этапом в развитии общественной мысли. Убежден и в том, что диалектический метод марксизма был и остается одним из важнейших инструментов познания. Свое назначение как педагога-обществоведа я видел тогда в том, чтобы будить мысль, научить слушателей самостоятельно оценивать то, что происходит в жизни. Уже тогда я знал истинную цену научной деятельности в области общественных наук. Опыт защиты диссертации, которую после Ленинградского университета пришлось через год снова защищать уже в ВАКе, многому научил. Я понимал, что есть лишь один автор, имеющий монопольное право толковать догматы марксизма-ленинизма, имя ему – ЦК КПСС. Отчетливо представлял я себе и причины бесплодия общественных наук. Они состояли в том, что не было в них самого главного: борьбы мнений, полемики, инакомыслия. Без этого они неизбежно превращались в кладбище, где не было места ничему живому. Повседневные вузовские заботы, нелегкие первые месяцы освоения курса лекций, подготовка к семинарским занятиям, кафедральные обязанности – все это заставляло в первое время жить преимущественно интересами и заботами института, на другое просто не хватало сил. Однако и в стены института врывалась повседневная жизнь большого рабочего города и требовала участия. Дыхание времени особенно отчетливо ощущалось в работе со студентами вечернего факультета, который в институте, учитывая запросы металлургического комбината, известного в стране треста «Магнитострой», других крупных предприятий, составлял не менее трети. Студенты-рабочие приносили в институт трудные проблемы жизни, не прикрытые дипломатией острые оценки, настроения, которые пробудил в людях XX съезд КПСС. Среди проблем, которые по мере «оттепели» в общественном мнении звучали все острее, в Магнитогорске особое значение имела проблема экологии. Город был построен ценой неимоверных жертв и испытаний народа, в короткие сроки и с самого начала стал заложником гигантского металлургического комбината, ибо строился прямо у его забора. Со времени пуска первой домны и первых мартеновских печей и особенно вредоносных обогатительных фабрик у горы Магнитной, обжигающих руду для плавок чугуна, сотни тонн вредных выбросов из труб комбината, и особенно ядовитого сернистого газа, были обрушены на жителей города. И по мере увеличения мощностей комбината, увеличения числа доменных печей до 10, а мартеновских до 35 в городе создавались невыносимые условия для проживания. А между тем только после Великой Отечественной войны город начал строиться на правом берегу Урала, но и это всего лишь 3–4-километровое удаление от металлургического комбината не приносило большого облегчения людям, ибо никаких технических мер по ограничению выбросов длительное время не принималось. Пишу об этом, ибо сам в полной мере испытал воздействие этих вредоносных выбросов и в годы учебы в педагогическом институте (1948–1952), и во время жизни и работы в городе. Экологические бесчинства еще чем-то можно было оправдать в 30-х годах, в годы войны: стремлением создать промышленный потенциал – основу независимости страны, выжить и устоять в годы войны. Однако и впоследствии эти экологические бедствия стали постоянными спутниками индустриального развития страны и принесли народу огромные беды. Острота их не спадает и поныне, ибо их скорое решение оказывается во многих случаях просто невозможным. Как это ни горько признать, но по своей сути экологические бедствия – порождение нашего деформированного за годы советской власти образа жизни. Я назвал только одну острую социальную проблему жизни города. Таких проблем было много. Люди долгое время терпеливо относились к своим невзгодам и лишениям и оттого, что понимали их природу, но больше оттого, что в условиях жесткого административного режима просто боялись выразить свое мнение и свой протест. Теперь же, когда на пути к свободомыслию была взорвана главная плотина – признание вредного влияния культа личности, люди не хотели молчать. Для них становилось очевидным, что в обществе, где провозглашен лозунг: «Все для человека, все во имя человека», не могут быть терпимы те условия, в которых они живут. В городе сохранялись сотни бараков-времянок, воздвигнутых в 30-х годах, без элементарных бытовых удобств (знаю это по собственному опыту, ибо в первый год, не имея квартиры от института, жил в таком бараке у родителей жены): без канализации, центрального отопления, с общими казарменными коридорами и комнатами-клетушками. В них продолжала жить в 60-х годах примерно треть населения города. Не могли быть терпимы острая нехватка детских учреждений – яслей и садов, школьных зданий (многие школы работали в три смены), плохое медицинское обслуживание, ибо больницы тоже были расположены в тех же самых бараках у стен комбината. Город, в котором уже тогда проживало более 300 тысяч населения, не имел своей гостиницы, драматического театра, стадиона, два единственных вуза находились в аварийном состоянии. Острые вопросы жизни города и страны становились предметом жарких дискуссий на семинарских занятиях по общественным наукам. На них нельзя было не отвечать, ибо они были больными и очевидными. Причем отвечать надо было без лукавства, откровенно, иначе преподаватель не мог рассчитывать на доверие студентов. Именно в это время для меня, как, наверное, и для многих других, кто профессионально занимался вопросами образования и воспитания, становилось очевидным наличие серьезного противоречия между реальной внутренней политикой, проводимой партией в стране, и тем, как мы ее стремились представить в глазах общественного мнения. Реальная жизнь, наполненная острыми проблемами и конфликтами, неизбежно обнажала противоречия между пропагандой и практической жизнью, между словом и делом. Осознание этих противоречий не могло не вызывать неудовлетворенности в педагогической работе, где преобладали старые, привычные подходы, где за общими декларативными положениями о преимуществах социализма, победоносных деяниях нашей партии на всех этапах ее истории мы скрывали правду жизни и правду истории. С другой стороны, осознание этого противоречия, острота, с которой эти назревшие вопросы все чаще ставили люди от доменных и мартеновсих печей, достойные лучшей жизни, созвучные тому, что было заявлено на всю страну на XX съезде КПСС, укрепляли веру в неизбежность перемен. Не все в институте получалось легко. Педагогическая работа требовала не только большой эрудиции, а ее явно не хватало, не только умения проникнуть в сознание и душу своих слушателей, но и обязательного присутствия постоянной неудовлетворенности и в том, что ты знаешь, и в том, что ты умеешь, чтобы тебя слушали, понимали. Педагог, чтобы состояться, должен быть человеком неравнодушным ко всему тому, что происходит в жизни, и к тому, чем живут его воспитанники. Из своего скромного опыта вынес: без сопереживания чужим бедам и невзгодам, острым событиям, происходящим в твоей стране, учитель вызывать доверия и пользоваться уважением не может. Понимаю, что в этих суждениях я повторяю всем известные истины. Но ведь каждый их постигает заново. И я возвращаюсь к ним потому, что убежден – педагога нельзя подготовить ни в институте, ни в аспирантуре. Педагогом в школе, вузе можно стать только тогда, когда в человеке действительно существует потребность им стать, не жалея и не щадя себя, и еще если от рождения (от матери) в нем заложены те качества и черты, особенности и свойства характера, которые в совокупности составляют то, что обычно называют природным даром. Магнитка стала для меня городом, где произошло мое гражданское и профессиональное рождение. Без уроков Магнитки я не смог бы одолеть те крутые повороты в жизни, которые суждено мне было пройти. Среди всех приобретений, которым я обязан Магнитке, может быть, самым важным для всей последующей жизни была моя семья. Вся она из Магнитки. Здесь я нашел свою любовь, здесь родились мои дети. Всегда считал неверным часто повторяемое утверждение: семья – надежный тыл. Семья не тыл, а фронт каждого из нас, ибо в ней заложены наши потенциальные успехи и поражения, она – плацдарм, откуда начинаются наступления и прорывы, готовятся операции, накапливаются силы, залечиваются раны. Надежный мой соратник и единомышленник – моя жена Тамара Даниловна Волкова – так давно идет со мной рядом, что я порой думаю, а было ли вообще время, когда ее не было и я шел один. Отрок войны, чье возмужание было ранним, ибо старшие по возрасту деревенские парни ушли на фронт, а мы, заменяя их и взяв на свои узкие подростковые плечи их дела и хозяйственные заботы, одновременно и для оставшихся девушек были отрадой в дружбе и любви. Поступив в институт, я уже был многократно целован деревенскими девушками и обладал мужским самомнением, явно преувеличенным. И студентка литературного факультета, всего на один год позднее меня поступившая в институт, отличавшаяся большой строгостью и чистотой во всем, как-то незаметно заставила поступиться самомнением и стала той единственной, с которой мы идем по жизни уже без малого 40 лет, разделяя и радость, и горе. Знаю, об этом не принято говорить и признаваться считается предосудительным. Однако буду откровенным, как и обещал, и поэтому скажу: мужчины моего поколения, из тех, кому довелось не по своему выбору, а часто по воле свыше менять, и неоднократно, сферу своих профессиональных занятий, место работы и жизни, находятся в неоплатном долгу у своих жен, ибо чрезвычайно многим обязаны им. Знаю, без их участия многие из нас не могли бы выдержать экзамен (случалось, и не выдерживали) трудного становления на новом месте, устоять, когда было особенно трудно. Да и не каждому по силам без умной жены, скажу это тоже не таясь, были испытания на власть, на славу, на чиновничьи привилегии. Хотел бы здесь заметить, что административно-партийная система была весьма суровой во взаимоотношениях людей, крутой и безжалостной в иерархии подчинения, и не каждый без поддержки семьи мог выдержать условия жесткой дисциплины. Ради справедливости скажу также, что жены от перемен и переездов обычно больше теряли: привычную работу, профессию, часто отказываясь от собственной карьеры, оставаясь лишь женой, помощником своего мужа. Так было и у меня, перемены в работе и переезды мешали жене проявить свои способности, занять достойное профессиональное место. Больше отдавать другим и меньше брать себе – удел сильных. Наши жены, признаюсь и в этом, во многом были сильнее и мужественнее нас. И сегодня, когда нам особенно тяжело жить, обеспечивать семью, защищать ее от навалившихся бед, от нищеты, от унижения, еще больнее и горше от того, что уже никогда нам не вернуть тот долг, в котором мы навсегда останемся перед нашими матерями и женами. Когда я размышляю над этой темой, я думаю о том, что во все трудные времена, выпадавшие на долю нашей многострадальной страны, мы смогли выдержать, устоять, победить, в этом нетрудно убедиться, если вспомнить годы Великой Отечественной войны, благодаря терпению и мужеству наших женщин. В известном утверждении, что во все смутные и тревожные времена Отечество наше держалось на российских бабах, много правды. Бывая в свое время часто за рубежом и наблюдая, как устроен быт семей, как организована торговля, меня обычно (думаю, в этом я не одинок) не покидало чувство стыда и вины перед нашими женщинами, сознание того, что им никогда, во всяком случае при моей жизни, не доведется жить в таких условиях и пользоваться такими благами. Это чувство вины и обиды за наших людей, живущих в нищете, постоянно пребывающих в состоянии беспредельного дефицитного унижения, под гнетом во все времена господствующей и царствующей торгово-бытовой мафии, не дает мне покоя всю жизнь. Теперь о детях. Дети – наше повторение, в них мы перечитываем себя, узнаем свои черты, обнаруживаем недостатки и отчетливо видим, чего нам не удалось им передать, от чего избавить из собственных пороков. В нашей семье детям повезло, ибо самый ответственный ранний детский и школьный период они жили в условиях ощутимых материальных трудностей. Заработок родителей был весьма скромным. Благодатным было и то, что каждый год, в летнее время, 3–4 месяца они находились в деревне. Общение напрямую с природой, щупая теплую землю и мокрую траву после дождя босыми ногами, первые наблюдения за тем, как и какой ценой добывается все то, чем живет семья, университеты бабушки и деда – все это формировало первые представления моих детей, оставляло, как я теперь вижу, добрые следы на всю жизнь. Растить детей – дело трудное, и только когда они вырастают, становится очевидным, как много мы им не смогли передать. Оправдывает, может быть, только неизбежное: когда они появляются на свет, родители сами еще молоды, плохо устроены в жизни и часто просто не могут им дать всего того, в чем они нуждаются. Воспитание – дело тонкое, ювелирное: и невмешательство, и чрезмерный родительский диктат одинаково вредны. Понять и найти эту грань, отделяющую одно от другого, непросто. Дети, рожденные одной матерью, в одной семье, оказываются совсем разными. Дочь, Наталья, с детства унаследовав от мамы большое чувство ответственности и скромности, до болезненной застенчивости, училась в школе легко, во многом избежав ее пороков и педагогических несуразностей. Смогла она сохранить семейное чувство справедливости в большом и малом, любознательность, интерес к знаниям. К чести своей и радости родителей, смогла она вырваться из гуманитарного плена семьи и поступила в Челябинский медицинский институт, а при вынужденном переезде смогла успешно завершить с 3-го курса медицинское образование во втором Московском медицинском институте. Нашла она себя и как практикующий врач-аллерголог, а став специалистом и накопив опыт, защитила кандидатскую диссертацию и ныне в должности и звании доцента несет свой тяжелый крест милосердия, совмещая врачебную практику с преподаванием на кафедре аллергологии Центрального института усовершенствования врачей. Будучи лидером и по складу характера, и по своим моральным запросам к тем, кто живет с нею рядом, смогла она, не без трудностей и ошибок, создать свою семью и подарить нам то, что сразу стало центром нашего семейного мироздания, – внука Данилу. Сын, Константин, моложе дочери всего на пять лет, но у него уже другой характер и другой стиль жизни. Будучи по характеру более мягким, с детства не очень волевым, не смог он противостоять нашему школьному насильственному обучению, основанному не на интересе, а на педагогической принудиловке. Очевидно, поэтому с самого начала лютой ненавистью невзлюбил школу и все десять лет мучительно, год за годом, как неизбежное наказание, отбывал тяжкое пребывание в ней. В отличие от дочери он унаследовал гуманитарные склонности, и это в немалой степени стало причиной последующих сомнительных родительских экспериментов в поисках его призвания. Среди многочисленных родительских ошибок две были особенно очевидными и принесли сыну в дальнейшем многие неприятности и страдания. Первая из них состояла в том, что родительское вмешательство привело к тому, что он должен был отказаться от своего длительного и традиционного от уральского происхождения увлечения хоккеем, которое он приобрел еще в Челябинске и сохранил при переезде в Москву, продолжив свои занятия в спортивной школе. В 10-м классе этот интерес был прерван при категорическом родительском аргументе – хоккей мешает закончить школу. А вслед была совершена еще более серьезная ошибка, когда, опять же вопреки его воле, решено было осуществить педагогический эксперимент – повторение пути родителей. После окончания школы в Москве мы посчитали полезным направить его для продолжения учебы, учитывая его гуманитарные склонности, в Магнитогорский педагогический институт, на литературный факультет. В этом, неожиданном для него, решении поначалу, казалось, было много обнадеживающего и логичного – институт в Магнитке был уже другим, вновь отстроенным, с хорошей материальной учебной базой и условиями быта. Институт находился в городе, где была, в отличие от Москвы, здоровая рабочая атмосфера, к тому же в нем сохранилась добрая память о его родителях. Все это, как казалось, должно было оказать на сына благотворное влияние. Но это присутствовало лишь в нашем представлении. Не было учтено самое главное – интерес сына к педагогическому призванию. Этого интереса, как мы вскоре смогли убедиться, не было, и, проучившись всего один год, закончив 1-й курс, он отказался продолжать учебу. Насилование воли другого, даже если он твой сын, всегда наказуемо. Вернувшись в Москву, он не захотел где-либо продолжать свою учебу. И в год Московской Олимпиады пошел служить в армию. С первого дня и до конца службы испытал досыта все прелести жестокой солдатской педагогики по имени «дедовщина», был многократно бит и унижен, но вынес все и сохранил свое достоинство. Сын вернулся из армии человеком, который теперь владел своей тайной, имел свой взгляд, свое отношение к жизни, сформированное не из родительских представлений, не из того, что несла официальная пропаганда, а свою правду, выстраданную и осознанную жестокой ценой «дедовского» мордобоя, унизительной солдатской круговой поруки, всеобщего пьянства и офицерского невмешательства. К счастью, эти познания жизни такой, как она есть, без прикрас, не сломали его, хотя и ожесточили. Он теперь уже сам поступил в Московский университет на факультет журналистики и вскоре одновременно начал работать в многотиражке автомобильного завода «ЗиЛ». По-прежнему учеба не смогла его полностью увлечь, помочь ему преодолеть старый школьный антагонизм к принудительному обучению, зато серьезно помогла работа, где он нашел себя в добывании журналистского хлеба. Его непростые поиски себя и своего дела еще не закончены, но он твердо стоит на ногах и имеет свой взгляд на жизнь, который заслуживает уважения уже потому только, что он свой, самостоятельный. Самым главным членом семьи, как того и следовало ожидать, с самого рождения, стал внук Данила. Названный в честь деда, отца жены, человека удивительно русского, с тяжелой, но типичной для его нации судьбой. Участник Первой мировой войны, он полной чашей испил тяжкую солдатскую долю русского экспедиционного пехотного корпуса, брошенного волею его императорского величества в 1915 году на защиту союзницы – Франции. Затем пережил восстание в лагере Куртин, был отправлен за это в числе других смутьянов из Франции в исправительные лагеря в Алжир и вернулся на родину только в 1920 году. Эта дорогая цена, заплаченная во имя своего Отечества, сформировала его как большого патриота своей страны, своего народа, сохранившего до конца жизни поразительную неприхотливость и философию мудрого, спокойного отношения ко всяким невзгодам, выпавшим на его долю. Как бы я хотел, чтобы мой внук позаимствовал хотя бы малую часть характера, терпения, доброты от прадеда Данилы. Внук – убедительное свидетельство педагогической классики. Все в нем доказывает, что вкладывается все разумное и вечное в маленького человека только тогда, когда он еще способен улечься поперек кровати. Именно в это время все, что он осознал, усвоил, понял, становится его сутью, а потом все это только обрабатывается, шлифуется суровой школой жизни, увеличивается или уменьшается, приобретая индивидуальные черты личности. Еще одно удивительное открытие внука. Он неожиданно открыл в нас с женой неведомые нам богатства нерастраченных родительских чувств и способностей, обнаружить которые в себе мы совсем не ожидали. Сколько оказалось сохраненной доброты, привязанности к этому маленькому человеку, сколько желания передать ему все тo, что мы сами не смогли получить. Понимаю, когда росли собственные дети, мы были еще слишком молоды и нам не хватало мудрости, терпения, и только теперь пришла осмысленная взрослая любовь к тому, кто будет нас продолжать. Думаю, что любовь эта от позднего (к сожалению, свойственного всем нам) осознания, что вырастить детей, внуков достойных, способных сделать больше и пойти дальше, – главное твое назначение на земле. И когда меня спросили в одной из недавних бесед с журналистами: «Есть ли у вас теперь, когда большая часть активной жизни пройдена, мечта?», я ответил: «Есть такая мечта – передать своему внуку все, что я знаю, умею, чтобы, взяв от меня и усвоив все, чему я научился и понял в этом мире, пошел он дальше меня, прожил жизнь более интересную и более счастливую». Глава II У партии на службе Приходит время, когда начинаешь задумываться над тем, как измерить свою жизнь, какими вехами ее обозначить. Конечно, у каждого своя мера и свой взгляд. Такими вехами чаще всего становятся крутые повороты жизни, когда приходится изменять ранее намеченные планы, профессию, привычное место работы и многому учиться заново. Я готовился быть учителем в школе, преподавателем в вузе, в этом видел свое призвание, посвятил ему многие годы учебы. Работа в институте приносила удовлетворение, позволяла реализовать многое из приобретенного на пути к профессии. Но судьба распорядилась по-своему. В январе 1963 года на партийной конференции меня избрали секретарем Магнитогорского городского партийного комитета. Это неожиданное событие разрушило многие намерения и стало началом первого крутого поворота в жизни. 1. Партийная провинция: облик, обычаи Насколько готов и расположен был я к деятельности профессионального партийного работника – партократа, как принято теперь говорить? В своей педагогической профессии к этому времени я был уже достаточно опытным. Стаж вузовской работы приближался к восьми годам. За эти годы прошел все должностные ступени педагогической деятельности – от ассистента до старшего преподавателя, доцента. Последние два года заведовал кафедрой общественных наук. А вот знаний профессиональных канонов партийной деятельности, конечно, не было. Однако читатель может меня понять: когда тебе только чуть за тридцать и кажется, что вся жизнь еще впереди, когда бушуют неутоленные страсти честолюбия, а желание утвердить себя, измерить свои, еще не изведанные возможности, силы, по сути, безгранично, этот крутой поворот в жизни не представлялся в облике большой беды. Признаюсь, беспокоило совсем другое, то, к чему не был привычен. Впервые приходилось приступать к новой работе не по собственному выбору, а по воле людей, стоящих у партийной власти. Это многое меняло, особенно для человека, уже познавшего пусть относительную, но все же реальную вузовскую самостоятельность. С этого времени я становился работником так называемой партийной номенклатуры, и за меня теперь в обкоме, ЦК КПСС решали, как распорядиться моей судьбой. В отличие от многих других ведомств и организаций партия довольно серьезно занималась отбором кадров для профессиональной партийной и государственной работы. Отделы организационно-партийной, а по существу кадровой работы, самые многочисленные по составу и самые влиятельные в партийных комитетах, внимательно анализировали и регулировали движение кадров, изучали социальный состав, профессиональные качества работников, активно использовали в этих целях курсы повышения квалификации, высшие партийные школы, Академию общественных наук при ЦК КПСС. Правда, в самих кадровых решениях о персональном перемещении работников было много субъективного, ибо принимались они изначально первыми лицами и только затем утверждались вышестоящими партийными органами, но это была хорошо отработанная система, действовавшая многие годы. Думаю, не будет большим откровением мое признание, что в уставном руководящем принципе демократического централизма самого демократизма было меньше всего. Первый секретарь райкома, горкома или обкома КПСС подбирал себе ближайших сотрудников, сообразуясь со своими интересами, профессиональными и личными пристрастиями, и основное слово в этом, несомненно, принадлежало ему как первому лицу, хотя, разумеется, какие-то коррективы могли внести и иногда вносили вышестоящие партийные инстанции. Что касается выборов партийных комитетов снизу доверху, то тоже, не стану лукавить, влияние их было не столь значительным, ибо они практически не допускали какой-либо альтернативы. Список кандидатур в состав партийного комитета обычно вываривался в глубокой тайне весьма ограниченным кругом лиц, и партийный актив мало что мог изменить в этих безальтернативных выборах. Централизм представлял не единственное препятствие партийной демократии. Серьезно мешала декларированному демократизму и строгая закрытость деятельности партийного аппарата, начиная от обязательного грифа «секретно» на каждом партийном решении от райкома и выше и кончая заседаниями бюро, партийными совещаниями различного уровня, которые тоже строго регламентировались, и персональным составом участников и дозированной гласностью о них в средствах массовой информации. Я обращаю внимание на это обстоятельство для того, чтобы сказать: только изнутри, работая непосредственно в партийном аппарате, можно было понять профессиональные особенности и все своеобразие содержания партийной работы. Горком Магнитки, где я начинал свою профессиональную партийную работу, в отличие от других партийных комитетов городов областного подчинения, имел свои особенности. Главная из них состояла в том, что это был город-завод. Основным промышленным предприятием города был крупнейший в мире металлургический комбинат, выпускающий около 14 миллионов тонн стали в год, многие миллионы тонн различного профиля проката. На этом гиганте работало более 40 тысяч человек. Вся жизнь города, его энергетическое, коммунальное, транспортное обеспечение полностью находилось в руках металлургического комбината. В городе работали и другие крупные предприятия: метизно-металлургический, калибровочный, цементный заводы, однако они не могли даже сравниться с металлургическим комбинатом, влияние которого было всеобъемлющим. Это означало для горкома партии необходимость поступаться своей партийной властью, уметь ладить, быть в хороших деловых отношениях с руководителями металлургического комбината. К тому же по давней традиции директор Магнитогорского металлургического комбината был членом ЦК КПСС, и это ставило его в табели партийного ранга выше первого секретаря горкома КПСС. Помогало то, что директором комбината был человек с большим опытом, профессиональным и общественным авторитетом, который умел проявить необходимый такт, чтобы не допустить возникновения конфликта с партийной властью. В то время директором Магнитогорского металлургического комбината работал Феодосий Дионисович Воронов – человек среди металлургов страны известный, крупный специалист в области сталеплавильного производства. Он был членом ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета РСФСР, позднее работал в Москве первым заместителем министра черной металлургии СССР. Взаимоотношения с ним не были безоблачными, но понимание существовало. Вторым по значимости хозяйственным руководителем города считали управляющего строительным трестом «Магнитострой». Это был тот самый трест, который построил гигант металлургии и город Магнитогорск. В годы войны «Магнитострой» возглавлял известный в стране хозяйственник, Вениамин Эммануилович Дымшиц, ставший позднее заместителем Председателя Совета Министров СССР. Управляющим трестом «Магнитострой» в это время работал Леонид Григорьевич Анкудинов, человек, прошедший путь от первостроителя-землекопа Магнитки до первого руководителя треста. Человеком он был скупым на слова, но заботливым и щедрым в делах. Очевидно, еще не наступило время, чтобы можно было беспристрастно оценить, кто они были на самом деле, партийные работники провинции. Какие черты времени несли в своем облике, образе жизни и деятельности эти самые партократы, кого сегодня называют виновниками всех бед нашего Отечества. Нужно было пройти профессиональную школу Магнитки, чтобы на собственном опыте понять то, что было присуще всему нашему обществу, – партия была основным механизмом административной системы, который управлял всеми сферами жизни огромной страны. Для меня, человека, пришедшего на партийную работу из института, вопрос о том, чем является партия, впервые стал вопросом непосредственной профессиональной практики. Вся хозяйственная сфера города практически напрямую управлялась партийной властью, советская же власть постоянно пребывала в роли просителя и щедро критиковалась со всех сторон. Это вызывало много вопросов, на которые трудно было ответить. На живом примере Магнитогорска, рожденного в годы советской власти, было особенно заметно противоречие между интересами производства и человека. Во всех декларациях партия утверждала, что главное в ее деятельности – человек и забота о нем. В жизни же складывалось так, что человек с его интересами и нуждами отодвигался далеко на задний план. Я уже говорил о той острой проблеме загазованности и запыленности города Магнитогорска, которая вела к серьезным конфликтам, ибо мощности комбината увеличивались, а очистные сооружения практически бездействовали. Усилия же горкома партии максимально направлялись на дальнейшее развитие металлургического комбината: строительство новых доменных печей, листопрокатных цехов. В то время на Магнитке вступили в строй крупнейшие в стране прокатные цехи по производству белой жести и широкополосного листа для изготовления кузовов автомобилей, завершено было строительство самой мощной в стране 9-й доменной печи с годовым производством более миллиона тонн чугуна и сразу же начато строительство 10-й домны. Партийные работники месяцами сидели на крупных стройках, выступая в роли главных администраторов и снабженцев строительства. С не меньшим старанием горком и его аппарат обеспечивали решение всех других производственных вопросов, где самым первоочередным было выполнение планов поставок металла в сотни адресов. Десятки телеграмм поступали ежедневно со всех концов страны, и с ними не покладая рук работали в роли толкачей работники промышленного отдела. Партийный комитет города, выступая в роли главного административно-распорядительного органа, идеологическую деятельность рассматривал лишь как вспомогательную, призванную обеспечивать выполнение производственных дел. Хотя было очевидно, как велики и невосполнимы потери от невнимания к людям, неспособности решать многие острые вопросы быта, образования, культуры трудящихся. С болью я думал и открыто говорил тогда в своих выступлениях в обкоме КПСС о непропорциональных затратах средств, направленных на развитие производства и социальные нужды жителей города. Предприятия Магнитогорска приносили стране сотни миллионов прибыли, объемы производства города в денежном выражении, в ценах того времени, составляли более 2 миллиардов рублей, а затраты средств на решение жилищных нужд, медицинское обслуживание, народное образование составляли в сравнении с прибылями нищенские суммы. Учреждения культуры и искусства в городе были самыми нищими и без поддержки предприятий существовать не могли. Многое в городе держалось только на энтузиазме подвижников культуры, людей бескорыстных, самоотверженных. В городе популярен был драматический театр, возглавляемый преданным своему делу главным режиссером, заслуженным артистом РСФСР Анатолием Андреевичем Резининым. Пользовалась любовью горожан Государственная хоровая капелла во главе с народным артистом РСФСР Семеном Григорьевичем Эйдиновым. Капелла в немалой степени благодаря его высокому дарованию была в числе известных профессиональных хоровых коллективов страны. В городе же Семена Григорьевича знали как человека, отдававшего все свое время музыкальному просвещению. Актеры, музыканты, работники домов культуры, клубов, библиотек – сколько доброго, светлого несли они людям и как мало получали в ответ. Настоящим генератором культурной жизни города была Наталья Павловна Платонова – заведующая отделом культуры горисполкома. Это редкой души человек, отличающийся удивительным бескорыстием и добротой. Многолетняя дружба с ней, с тех пор и до сего дня, помогает мне и моей семье в самые тяжелые времена сохранять веру в добрых людей. С того давнего времени помню, как много приходилось партийным работникам провинции тратить сил, проявлять терпения и такта, чтобы убедить хозяйственных руководителей в том, что не хлебом единым жив человек. При всех усилиях отдача не была велика, так что нынешнее пренебрежение властей к культуре – явление не новое. Памятным для этих лет было проведение весной 1966 года первой Всесоюзной встречи первостроителей Магнитки. Это были удивительные встречи с теми, кто в тяжелых 30-х годах создавал металлургический комбинат и город Магнитогорск в степях Южного Урала. К слету был воздвигнут памятник первостроителям, сооружена на правом берегу Урала бетонная палатка, созданные известным уральским скульптором Львом Головницким. Теперь здесь вырос парк первостроителей Магнитки. Среди ветеранов присутствовал прекрасный поэт Магнитки Борис Ручьев, человек с трудной, трагической судьбой, испытавший многолетние муки ГУЛАГа и вернувшийся в Магнитогорск только после 1953 года. Своим светлым поэтическим талантом Б. Ручьев получил широкую всесоюзную известность. До сих пор я слышу его хриплый, простуженный в сибирской тайге голос и стихи: Мы жили в палатке с зеленым оконцем, Промытой дождями, просушенной солнцем, Да жгли у дверей золотые костры На рыжих каменьях Магнитной горы. Вспоминая о Борисе Ручьеве, не могу не сделать одно короткое отступление. В одной из наших бесед я спросил его о том недобром чувстве, которое он должен испытывать к старшему поколению, по чьей вине он, самый молодой в 30-х годах член Союза писателей, рекомендованный М. Горьким, и участник I съезда писателей СССР, затем на много лет безвинно, по злой воле был брошен в лагеря ГУЛАГа. Он помолчал и сказал: «В этом вопросе вижу, как ты еще молод и как в тебе еще бушует безоглядность. А я думаю, нельзя судить впереди идущих, ибо надо всегда помнить, за тобой тоже идут». Известно, что для торжества зла необходимо лишь одно условие, чтобы хорошие люди молчали и не перечили тому недоброму, что происходит в жизни. Теперь, когда так много намерений порушить все связи поколений, ожесточить людей к прошлому, я думаю о Магнитке и старшем поколении. В чем может быть вина этого поколения перед нынешними молодыми хозяевами жизни? В том, что они, недоедая и замерзая в холодных бараках, в суровых 30-х годах построили этот гигантский металлургический комбинат и громадный город, где живет теперь более 400 тысяч человек. Они искренне верили, что построили не просто город, а создали стальное сердце Родины, трудовым ритмом которого живет вся огромная страна. От того, как билось это стальное сердце, во многом зависело, отстоим ли мы страну в смертельные годы Великой Отечественной войны. Старшее поколение жило трудно, оно многого не знало из того, что знаем мы, оно многого не получило из того, что заслуживало, но оно умело работать так, как не работал никто. Нет, не верю я в то, что разрушится связь времен и молодые перестанут уважать и ценить тех, кто шел по трудной дороге впереди. Прошло четыре года с того времени, как пришлось изменить профессию и весь образ жизни. Время было насыщено до предела совещаниями, собраниями, встречами с людьми. Пребывание в самой гуще бытия города, многообразные заботы, которыми приходилось заниматься ежедневно по 10–12 часов, давали немало пищи для понимания тех проблем, которыми жили люди. Признаюсь, что перегруженная до предела многочисленными повседневными заботами работа секретаря горкома не располагала к тому, чтобы размышлять и анализировать те сложные процессы, которые проходили в жизни страны, ибо больше была рассчитана на исполнение указаний свыше. А между тем это было время бурной реформаторской деятельности Н. С. Хрущева. Время шумных, широко рекламируемых межобластных совещаний по проблемам сельского хозяйства, на которых Н. С. Хрущев строго экзаменовал на познание сельскохозяйственных проблем областных руководителей. Жертвами такого экзамена в Свердловске в 1962 году стали первые руководители Челябинской области – первый и второй секретари обкома Н. В. Лаптев и В. В. Русак, председатель облисполкома А. А. Бездомов. Это время известно проведением одного из самых оригинальных по форме и самых нелепых по сути экспериментов разделения партийных комитетов в каждой области на городские, промышленные и сельские, аграрные. Нелепость такого разделения была очевидна, ибо, с одной стороны, еще больше усиливалось превращение партии в хозяйственно-административную структуру, а с другой – еще больше становился разрыв между городом и деревней, который для отсталого сельскохозяйственного производства был просто губительным. Однако, повторюсь, думать провинциальным партийным работникам было некогда, да и не приучены мы были серьезно размышлять над тем, что происходит в партии и в стране. Поэтому с одинаковым усердием по указанию ЦК КПСС на местах сначала создавали, а потом ликвидировали сельские обкомы, комитеты партийного и государственного контроля, совнархозы, привычно аргументируя одними и теми же ссылками на положения и цитаты В. И. Ленина. Признаюсь, так же спокойно и буднично было принято в партийной провинции к исполнению осенью 1964 года и решение об освобождении от должности Н. С. Хрущева. Произошло это не только оттого, что в партии преобладало бездумное послушание, но связано было и с тем, что бесконечные реформы и перемены вызывали беспокойство и неуверенность в партийных комитетах. А между тем дела в народном хозяйстве, в жизни советских людей от этого не улучшались, а ухудшались, обещанные же Никитой Сергеевичем народу пироги и пышки задерживались. Зла большого на Н. С. Хрущева не держали, но и верить ему перестали, и потому освобождение его не воспринималось тогда как заговор и переворот, а встречено было как естественный уход человека, потенциал которого как первого руководителя был исчерпан. Перемены в партийном центре неожиданно оказали влияние и на мою судьбу. В октябре 1967 года я был утвержден заведующим отделом науки и учебных заведений обкома КПСС и переехал в Челябинск. Признаюсь, что, как ни сложна была работа в горкоме, я был там более самостоятельным в своих действиях и мне не хотелось его покидать, а главное – тяжело было оставлять город, которому так многим был обязан, но делать было нечего, партийная дисциплина обязывала к послушанию. Переезд мой в Челябинск, как позднее стало известно, был связан с предстоящим отъездом в Москву Е. М. Тяжельникова, работающего в это время секретарем Челябинского обкома партии. Так и произошло, что его должность в обкоме КПСС в июне 1967 года довелось унаследовать мне. Работа в Челябинске в обкоме КПСС имела и свои преимущества. В немалой степени я это связываю с появлением в руководстве Челябинской областной партийной организации Н. Н. Родионова, человека с немалым интеллектуальным и профессиональным потенциалом. До Челябинска Николай Николаевич Родионов уже был известен как первый секретарь Ленинградского горкома, второй секретарь ЦК Казахстана в период освоения целины. Не поладив с местными лидерами в Казахстане, он вернулся в Ленинград в совнархоз, а в 1966 году по воле случая был рекомендован в Челябинск первым секретарем обкома партии. Челябинская область среди других отличалась прежде всего гигантскими объемами промышленного производства, ибо входила в десятку самых крупных в стране. Кроме Магнитогорска в стране были известны такие города, как Златоуст, Копейск, Миасс, ряд закрытых, но всем известных городов, специализирующихся на производстве грозного атомного оружия. Вследствие этого жители области первыми в 50-х годах испытали страшные, подобные чернобыльским последствия радиационных катастроф. Всем известны были и крупные промышленные предприятия: Челябинский тракторный завод, Челябинский и Златоустовский металлургические заводы, Челябинский трубопрокатный, Миасский автомобильный заводы и десятки других. Область отличалась своими замечательными делами, особенно в военные годы, когда Челябинск стал одним из основных арсеналов оружия и широко известен был во всем мире под именем Танкограда. Челябинцы оставили благодарную память тем, что в самые тяжелые для Отечества годы войны и послевоенный восстановительный период многое сделали, чтобы создать в области могучий промышленный потенциал, который ценой многих неоплаченных жертв простых людей служил стране, помог ей устоять и победить в тот ответственный период, когда была утрачена индустрия западных регионов. Известный в прошлом, а ныне оболганный ретивыми обличителями принцип моего поколения – раньше думай о Родине, а потом о себе, – пожалуй, в самой наибольшей мере был свойствен тем, кто жил и работал в Челябинской области, определяя их главную особенность и образ жизни. Тружеников области и ее руководителей отличала традиционная скромность и неприхотливость, неумение отстоять свои интересы перед центром, в отличие от своих северных соседей, свердловчан, оттого, думаю, так трудно челябинцам и сегодня защитить свою самостоятельность и решать оставшиеся от прошлого многочисленные и трудноразрешимые социальные проблемы. Обком партии, сосредоточив в своих руках всю наличную власть, проявлял ее и в Челябинске, и в других регионах прежде всего в меру тех волевых и профессиональных качеств, которыми обладал первый секретарь. В то время, чтобы та или иная область нормально развивалась, нужна была очень сильная личность первого секретаря партийного комитета, и потому так много зависело от того, повезло или не повезло области с тем, кого назначали первым секретарем обкома. Не случайно говорю о назначении, ибо от других секретарей обкома и тем более от коммунистов области это мало зависело. Решалось такое назначение на самом высшем уровне, в Политбюро ЦК КПСС, рабочие же предложения обычно готовил организационный отдел ЦК КПСС, другие отделы ЦК в этом чаще всего не участвовали. Уходящий же первый секретарь обкома, если он, конечно, перемещался, а не освобождался, в лучшем случае мог высказать лишь свои пожелания, но не больше. Челябинскому обкому в то время, когда я начал там работать, действительно повезло, ибо первым секретарем был рекомендован Н. Н. Родионов. Будучи человеком образованным, сведущим в производственных и социальных проблемах области, он настойчиво ставил их в ЦК КПСС, в Совете Министров СССР, больше, чем кто-либо другой до него, серьезно заботился о решении таких вопросов, по которым область значительно отставала от других, – в сфере науки, образования, культуры. Терпеливо учил он и нас, молодых соратников – секретарей обкома, отстаивать интересы области в Москве, посылая стучаться в двери ЦК КПСС, Госплана, центральных министерств. Помню свои многократные поездки для того, чтобы «пробивать» в высоких инстанциях открытие в Челябинске университета, новых институтов, строительство театра, студенческих общежитий. При участии Н. Н. Родионова нам удалось в то время открыть в Челябинске университет, два новых института: культуры, физкультуры и спорта, завершить строительство зимнего Дворца спорта, начать строительство нового драматического театра. Н. Н. Родионов не просто по должности, как первый секретарь, выступал в роли покровителя искусства. У него была свойственная далеко не многим партийным работникам органическая потребность заботиться о культуре, защищать ее. Связано это было с пониманием места и роли культуры в жизни людей и с тем, что он сам любил театр, искусство, много читал, посещал все театральные премьеры, концерты известных мастеров. Работать с ним было нелегко, особенно занимаясь вопросами образования, науки, культуры, но поучительно и интересно. Время обычно отсеивает частное, второстепенное и оставляет для памяти только то, что приносило удовлетворение от полезных дел, радость от общения с интересными людьми. Время работы с Н. Н. Родионовым навсегда осталось в памяти как насыщенное многообразием дел, счастливое добрым товариществом. Из пятнадцати лет служения партии эти четыре года в Челябинске считаю для себя наиболее плодотворными для дела, которому служил, и полезными в осознании своих возможностей делать доброе, нужное для других. Работа в Челябинске осталась в памяти и как время прямых, откровенных человеческих отношений. Эти отношения определялись теми людьми, что жили и работали в городе и области. Челябинск был расположен к доверию. Здесь я оставил товарищей, дружба с которыми сохранилась поныне и теперь уж навсегда. В обкоме судьба меня свела с Шарковым Петром Павловичем, который заведовал отделом пропаганды, человеком удивительно добрым, щедрым, открытым для других. Не озлобился он от своей тяжелой судьбы – прошел фронт, попал в окружение, воевал в партизанах, испытал послевоенное подозрение и недоверие, но остался искренним, порядочным, добрым. Таисия Федоровна Тихоплав, секретарь райкома в Челябинске, заведующая отделом культуры в обкоме, участник войны, нелегко у нее складывалась жизнь, как и у всего ее девичьего фронтового поколения. Но она всегда жила и ныне живет заботой о других, я, наверное, не смогу назвать человека более бескорыстного, чем она. Римма Сергеевна Алексеева, врач, кандидат медицинских наук, заместитель председателя исполкома областного Совета, человек прямой, острый на словах, но всегда дружелюбный и надежный в отношениях. Она многое сделала для защиты в области многострадальных и обездоленных здравоохранения, народного образования, культуры. Большой художник и интересный человек, известный на Урале и в стране скульптор Лев Николаевич Головницкий; прекрасная поэтесса Людмила Константиновна Татьяничева, работавшая последние свои годы в Москве, здесь и умершая безвременно. Дружба с ними приносила радость, делая жизнь насыщенной, интересной. Не знаю, всегда ли я был полезен тем, с кем делил трудные будни партийной работы. Для меня же общение и дружба с людьми, которые открыли мне Челябинск, стали бесценным достоянием на всю жизнь. Многое понял и многому научился я у этих открытых и щедрых людей. Знаю, как не любим мы в этом признаваться, а между тем всю жизнь учимся у других, перенимая все лучшее, чем богаты и интересны окружающие нас люди. Многих из тех, с кем тогда довелось мне работать в Челябинске, судьба по воле ЦК КПСС разбросала по разным сторонам. Их много, достойных доброго слова. Среди них Константин Ефимович Фомиченко, воспитанник челябинского ФЗО, а потом секретарь обкома КПСС. Он успел после Челябинска поработать секретарем ЦК в Киргизии, послом СССР в Эфиопии, Монголии и заместителем министра внешних экономических связей СССР. Виктор Петрович Поляничко, один из наиболее молодых и способных воспитанников Челябинского обкома КПСС, начинал после комсомола профессиональную партийную работу в Челябинском горкоме КПСС, затем, поработав в Оренбургском обкоме КПСС, полной чашей испил от имени и по поручению ЦК КПСС всю горечь трагедий и утрат в Афганистане, Азербайджане и Нагорном Карабахе, вынес вместе с другими крушение былых партийных авторитетов и иллюзий, был многократно и жестоко бит противоборствующими сторонами в печати и на телевидении. Я не назвал многих из тех, с кем вместе проходил и усваивал уроки Челябинска. Надеюсь, они поймут меня и не осудят. Мы редко теперь встречаемся, ибо живем в режиме выживания, на встречи и воспоминания ни сил, ни времени не остается. Однако осознание того, что рядом с тобой живут люди с присущей челябинцам редкой человеческой надежностью, очень помогает нести свой крест. Не будь их, трудно было бы выдержать те нравственные испытания и перегрузки, которые обрушились на нас в это смутное время. Я не разделяю мнения о том, что для добрых отношений, для дружбы мы открыты лишь в молодые годы. Думаю, многое здесь зависит не только от твоей личной расположенности, а больше от той атмосферы отношений между людьми, в которой ты живешь. Зависит от того, что больше преобладает в этих отношениях: корысть, подхалимство или искренность, доверие. Отношения эти формируют и ту среду, в которой или рождается дружба с доверием и верой в людей, или торжествует принцип «ты мне, я тебе», где бескорыстию места не остается. В челябинской провинции в личных отношениях между партийными работниками преобладало доверие, и потому так было много места отдано бескорыстию – крестной матери дружбы между людьми. Историку Карамзину принадлежит мысль: «Россия сильна провинцией». Кем же они были – партийные работники провинции? Служивыми удельных партийных князей, опричниками сурового партийного режима, как нередко теперь их представляют в глазах общественного мнения, или страдальцами – жертвами и заложниками сурового времени? Время обмануть нельзя, оно, рано или поздно, всех расставит по своим местам. Определит оно свое место и партийным работникам провинции. И тогда станет ясно, что они больше других заслуживают и сочувствия, и уважения за то, что несли на своих плечах все несуразности тяжелого партийного прошлого. Они тоже повинны в грехах партии как исполнители ее недобрых дел. Но они же исполняли и все ее добрые дела. Эти люди не умели себя жалеть, беречь и работали обычно столько, сколько требовало дело, не требуя вознаграждения и не получая его. Партийные работники на местах, если пользоваться инженерной терминологией, были теми несущими конструкциями сложного, гигантского партийного механизма, которые своей надежностью и своими повседневными усилиями обеспечивали его прочность и жизнестойкость. В своем большинстве это были люди высоких профессиональных и деловых качеств. Они обеспечивали ценой неимоверных затрат и усилий жизнедеятельность городов и сел, заботясь о том, чтобы из скромных фондов, дарованных центром, накормить, одеть, обогреть. Не врут критики нынешних управителей, судя по Москве, Ленинграду и многим другим городам и весям, когда говорят, что делали они это куда с большим старанием и умелостью. Они всегда были больше тактиками, и стратегические беды экономики не их вина. В их деятельности я вижу ответ на вопрос, который сегодня не сходит со страниц печати, передач радио и телевидения: почему у административной власти в провинции вновь в руководителях оказались представители партократии? Если не политиканствовать и быть честным, то следует признать неизбежность этого обстоятельства: у руководства оказались те, кто лучше других знал положение дел и кто лучше был подготовлен к управлению регионами в это сложное время. Наконец, будем справедливы и признаем, что эти люди куда меньше были связаны с большой политикой партии, чем мы им приписываем. Доподлинно знаю, что у них никто не спрашивал, как поступать с Чехословакией в 1968 году и стоит ли вводить войска в Афганистан. В моем представлении они всегда были больше технократами, чем партократами, чернорабочими, а не элитой партии. Взгляд из провинции формировал свое видение, свои оценки людей. Эти оценки не всегда совпадали с теми, что были распространены тогда в общественном мнении. Хорошо помню встречи в Челябинске с Сергеем Павловичем Павловым как секретарем ЦК ВЛКСМ, а затем и председателем Спорткомитета СССР. В отличие от распространенного среди многих партийных функционеров мнения о нем как о лидере молодежи с большим самомнением и малым образованием, я встречался и разговаривал с человеком искренним, открытым, интересным. Это, конечно, делало его как руководителя молодежи куда более уязвимым, чем Е. М. Тяжельникова. Мне он показался человеком с большим природным дарованием, любознательным, доброжелательным в своем отношении к нам, провинциальным работникам. Что-то в его натуре было от неуемного, широкого, есенинского. Немилость, в которой он оказался в связи с приходом к власти Л. И. Брежнева и его команды, он воспринял с горечью, но понимал, что иного исхода быть не могло. Все происходило так, как и должно было происходить в то время, – новый первый руководитель должен был иметь новых барабанщиков, близких ему по характеру и духу. Часто наведывались в Челябинск председатели Совета Министров России – Г. И. Воронов и М. С. Соломенцев. Г. И. Воронов, внешне импозантный, представительный, при внимательном наблюдении – в беседах и выступлениях – не производил впечатления умудренного государственного деятеля. Его встречи и выступления перед партийным активом вызывали странное впечатление: он много говорил о внимании к сельскому хозяйству, особенно животноводству, нудно и утомительно поучал, демонстрировал фотографии породистого скота канадской породы, показывая перед нами свою ученость. Он больше напоминал манерного провинциального лектора, чем государственного деятеля масштаба России. М. С. Соломенцев бывал в области ежегодно, ибо много лет избирался от города Миасса депутатом Верховного Совета России. Человеком он в обычном общении был весьма скучным, круг его интересов ограничивался сугубо производственными вопросами. По своей психологии он был типичным для своего времени хозяйственным руководителем – директором завода, председателем совнархоза в Челябинске. Позднее, уже в Москве, часто встречаясь с ним на заседаниях Совета Министров РСФСР, я имел возможность наблюдать за ним много лет. Отличаясь хозяйственной дотошностью, пытаясь в меру своих сил отстаивать интересы России, он в то же время был послушным, хорошо понимал ограниченность своих возможностей. О таких людях обычно в характеристиках говорят: службу знает, ничего лишнего не позволит. Остротой и настойчивостью в постановке наболевших российских проблем М. С. Соломенцев никогда не отличался и был лишь добросовестным исполнителем, хорошо понимающим свое место в иерархии партийного и государственного руководства, впрочем, как и весь Совет Министров России того времени. Всем известно ныне деструктивное влияние уродливо воспринятой идеи суверенизации, провозглашенной в июне 1990 года Первым съездом народных депутатов России и ставшей необратимой в своем разрушении единого Российского государства. Об этом уже сказано и написано немало. Однако куда меньше сказано о причинах и истоках этой идеи. А между тем если быть объективным, то надо признать, что были и весьма серьезные основания для формирования идеи российского суверенитета, связанные с многолетним бесправием РСФСР в единой семье союзных республик. Наверное, меня могут обвинить в российском великодержавии, но я не могу не сказать о том, в чем убежден. Всем известно, что промышленный и интеллектуальный потенциал союзных республик многие годы в немалой степени создавался за счет России, оскудения и обнищания исконно российских территорий – обезлюдевшее, обескровленное Российское Нечерноземье убедительный тому пример. Говорю об этом не понаслышке и не без горечи, ибо в течение восьми лет, будучи главным редактором газеты «Советская Россия», почти еженедельно присутствовал на заседаниях Совета Министров РСФСР, был свидетелем проявления этого откровенного бесправия и как следствие беспомощности российского правительства, независимо от того, кто его возглавлял: Г. Воронов или М. Соломенцев, В. Воротников или А. Власов. Учитывая мое происхождение, меня много раз спрашивали: «Чем отличается партийная провинция от партийного центра?» Отвечу на этот вопрос откровенно, не скрывая свою пристрастность. По сравнению с центром провинции более свойственна искренность и непосредственность в повседневных отношениях, в ней меньше лицемерия и больше доверия между людьми. Однако я не собираюсь идеализировать провинцию, ибо это значило закрыть глаза на ее многочисленные пороки. Среди них всем известное традиционное послушание и почитание центра, старательность в том, чтобы завоевать его расположение исполнительностью, дисциплиной. В своей ретивости во всем повторять центр провинция отличалась большим чинопочитанием, которое было мучительным для любого человека, склонного к тому, чтобы иметь собственное мнение. Вспомним мудрость классика: «Служить бы рад, прислуживаться тошно». Чинопочитание в провинции было одновременно мучительным и всемогущим, ибо чаще всего зависело от вельможной спеси первого партийного лица. А сама вельможность меньше всего зависела от заслуг личности, ибо просто была непременным атрибутом партийной власти. Из собственной практики знаю, что всегда находились умелые приближенные, которые очень быстро создавали вокруг первого секретаря ореол исключительности, особого положения и прав, создавая в этих целях определенный ритуал поведения, который строго поддерживался самим лидером и становился строго обязательным для соблюдения: первый секретарь всегда шел первым, садился на заседании первым, имел машину 00–01, у второго – 00–02… Вспоминаю, у меня часто возникало страстное желание еще более усилить нелепость этого уродливого ритуала и ввести секретарям и членам бюро обкома порядковые номера на спину, по типу хоккеистов, чтобы не путать, кто какое место занимает в табели о рангах, и соответственно отпускать им полагающиеся почести. То ли от перелома в возрасте, в Челябинске мне исполнилось 40 лет, то ли от природы, от родительских генов, но меня все больше угнетала эта провинциальная партийная чванливость, чинопочитание, которые вызывали не только чувство досады, раздражения, но и нестерпимой обиды за свое униженное достоинство. В эти моменты мне всегда становилось стыдно перед собой. Все чаще чувствовал себя в стремлении противостоять этой затхлой атмосфере послушания беспомощным, одиноким. Вспоминалось написанное Е. Евтушенко как раз в это время: Сорокалетье – странная пора, Когда ты еще молод и не молод, И старики тебя понять не могут, И юность, чтоб понять, не так мудра. Чтобы петь в хоре чиновничьего послушания, нужен не голос, а умение раскрывать рот вместе со всеми. Вот этого умения, к несчастью, а может быть, к счастью, Бог мне не дал, оттого, видно, и были так круты повороты в моей жизни. Но не буду только гневаться и плакаться и ради справедливости признаю, что российская партийная провинция была скромнее центра и проще в своем повседневном бытии. Известно, как много копий было сломано в средствах массовой информации по поводу привилегий партийных работников. Что скрывать – основания для этого, разумеется, были, но только большей частью применительно к центру, в этом я и сам смог убедиться позднее. В партийной же провинции, я имею в виду прежде всего практику Челябинской области, каких-либо привилегий просто не было: заработная плата секретаря обкома была значительно, почти вдвое, меньше зарплаты хозяйственного руководителя самого среднего предприятия; никаких пайков спецдовольствия не практиковалось; дачи Челябинского обкома, в мое время летнего типа, лишь с очень большой оговоркой по московским меркам можно было назвать дачами. Традиционные правила партийного бытия в Челябинской области, таковыми они были, насколько мне известно, и повсеместно на Урале, были довольно строгими. За все время работы в провинции я не могу вспомнить ни одного случая каких-либо серьезных злоупотреблений своим партийным положением, которые бы были специально рассмотрены тогда в обкоме КПСС. Между тем время моего пребывания в Челябинске приближалось к концу. Не скрою, я это предчувствовал по тем беседам, которые у меня состоялись у П. Н. Демичева, в то время секретаря ЦК КПСС, ведающего вопросами идеологической работы, разговорам в отделе пропаганды ЦК у заместителей заведующего отделом А. Н. Яковлева, Г. Л. Смирнова. В этих беседах шел разговор о целесообразности перехода для работы в аппарат отдела пропаганды ЦК КПСС. Тогда, в 1973 году, я свой отказ объяснял коротким временем пребывания в Челябинском обкоме и необходимостью дать мне возможность еще поработать в области. Однако беседы эти были продолжены и в 1975 году, после того как в отделе пропаганды уже не стало А. Н. Яковлева, а П. Н. Демичев был переведен из ЦК и назначен министром культуры СССР. Дальнейший отказ все труднее было объяснить. Изменилось положение и в Челябинском обкоме после того, как в 1973 году Н. Н. Родионов был переведен на работу в Министерство иностранных дел СССР, на должность заместителя министра. Это сразу повлияло на всю атмосферу Челябинского обкома КПСС. Работать стало неинтересно, мое стремление к самостоятельности все чаще оценивалось неодобрительно. И когда в августе 1975 года я был снова приглашен в ЦК КПСС и прошел по восходящей партийные этажи власти: сначала был у И. В. Капитонова, затем у А. П. Кириленко, а в заключение у М. А. Суслова, у меня уже не оставалось другого решения, как согласиться переехать в Москву и приступить к работе в отделе пропаганды ЦК КПСС в должности заместителя заведующего отделом. Так началась моя служба в партийном центре, которая принесла мне так много горестей и так мало радостей. 2. Партийный центр: Старая площадь и ее обитатели Провинциалу в столице, особенно в самом начале, бывает тяжело, неуютно. Все вокруг оказывается непривычным и необычным. Становится понятным, что переезд в зрелом возрасте в неизвестный для тебя город, если к тому же таким городом оказывается Москва, дело не только не простое, но и рискованное утратой самого себя. Позволю себе сделать отступление и поделюсь впечатлениями, которые вызвало у меня московское житие в самом начале. Чтобы жить в Москве, не замечая того, что ты не приемлешь, нужно в ней родиться. В столице ново-житель встречается с многочисленными проявлениями неискренности, лицедейства, групповыми интересами, пристрастиями. В отличие от принятого на Урале, Москва не приемлет прямых отношений, отдавая предпочтение скрытым, где откровенность считается признаком плохого тона. Думаю, что не случайно «Москва слезам не верит», ибо сострадание и соучастие у нее не в почете. Оттого и сейчас, в столь тяжелое для страны время, в Москве человеку особенно трудно противостоять унижению и сохранить свое достоинство. Грустно было наблюдать, как отношения, присущие Москве, начинают оказывать весьма быстрое влияние на перемены в людях, которые раньше тебя оказались в столице и довольно быстро освоили привычки столичного общежития. Происходило это потому, что привыкшему к послушанию провинциалу трудно было сохранить свою самостоятельность, к тому же, как часто говорил мой дед, казачий урядник: «Дурное дело – нехитрое, и освоить его большого ума не требовалось». Может быть, я и пристрастен в своей неприязни к столице, однако надеюсь, что всякий наблюдательный человек со мной согласится в том, как извращены в Москве отношения людей, как преобладает в них необязательность. Посмотрите, читатель, вокруг себя, и вы увидите, как в виде заклинания звучит при всех встречах знакомых традиционный призыв: надо бы встретиться, пообщаться. Заканчивается всегда этот ритуальный, взаимный призыв заклинанием – обещанием: созвонимся. Но проходят недели, месяцы, никто не звонит, и никто не назначает встречи. И ты в провинциальном недоумении остаешься один на один со своими заботами, неурядицами, постепенно привыкая к тому, что помощи и участия ждать тебе в столице неоткуда и рассчитывать ты должен только на себя. Часто мне приходило тогда на память известное остроумное определение: «Зануда – это человек, который на обязательный формальный вопрос при встрече старых знакомых: „Как живешь?“ – всерьез и обстоятельно начинает объяснять, как он живет». Вот таким занудой выглядел я в первые месяцы жизни в Москве, осуждая свою провинциальную непосредственность и проклиная тот час, когда решил переехать в центр. Формализм, показуха проявляются в столице в большом и малом. Помню, 6 ноября 1975 года, первый Октябрьский праздник в Москве, мы с женой встретили во Дворце съездов, на торжественном заседании, таких же испуганных провинциалов – Н. И. Рыжкова и его жену, Людмилу Сергеевну. Они тоже только что приехали в Москву, где Николай Иванович начал работать заместителем министра тяжелого машиностроения. Будучи знакомыми по Уралу, мы встретились как родные, ибо было видно со стороны, что они так же, как и мы, здесь, в столичном мире, одинокие и чужие. Тогда же я заметил, а понял позднее, с женами на торжественные заседания ходили чаще всего тоже только провинциалы. Становление в аппарате ЦК КПСС, в отличие от Челябинского обкома, было мучительным. Размышляя над этим спустя 16 лет, вижу, что связано это было не просто с другим стилем работы, но и с совсем иными правилами взаимоотношений, другими, весьма строгими требованиями подчинения на всех должностных ступенях, от инструктора и до секретаря ЦК. Старая площадь и ее обитатели жили по своим особым законам и обычаям, известным только им и исполняемым безукоризненно. За долгие годы монопольного положения партии в руководстве всеми сферами жизни общества был создан механизм аппарата, действующий на основе жесткой дисциплины и послушания отлаженно и почти без сбоев. В аппарате ЦК не принято было никоим образом выделять персонально деятельность того или иного работника, каждый был лишь маленькой частью, тем самым пресловутым винтиком большого механизма, результаты работы которого были обезличенными и считались коллективными. Право на имя, на авторство имели преимущественно лишь секретари ЦК, хотя доклады, с которыми они выступали, статьи, публиковавшиеся от их имени в печати, были всегда результатом работы большого количества рядовых работников аппарата. Не могу не признать, что работа в аппарате ЦК КПСС была хорошей школой укрощения гордыни, воспитания организованности, дисциплины, позволяла владеть анализом тех процессов, которые происходили в стране. Однако утраты были тоже немалые, ибо, с другой стороны, она лишала работника всякой самостоятельности, отучала от инициативы. Превыше всего в аппарате ЦК ценились послушание, исполнительность. Любые попытки каким-то образом выразить свое особое мнение или заявить о своей позиции в выступлениях перед аудиторией или в прессе встречали сначала неприятие, затем сопровождались осуждением, а закончиться могли отлучением от должности. Все эти варианты отношения к инакомыслию мне довелось испытать на собственном опыте. Существовала лишь весьма небольшая группа работников аппарата, принадлежащих к элите, – это были помощники генерального секретаря, помощники секретарей, членов Политбюро – М. А. Суслова, А. П. Кириленко, – имеющих практически неограниченные права на интеллектуальную эксплуатацию любого из работников отделов, на использование творческой собственности, принадлежащей инструктору, консультанту, завсектором, заместителю или заведующему отделом. Время партийного правления Л. И. Брежнева, особенно в последние годы, с большим основанием можно именовать временем аппаратного всемогущества помощников. Думаю, это было неизбежно, ибо, чем инертнее и беспомощнее в интеллектуальном и физическом отношении оказывались хозяева, тем ретивее, смелее становилась челядь, особенно из числа особо приближенных к первым лицам. Подобное положение неизбежно приводило к разделению работников на подмастерьев, подносчиков снарядов, и мастеров, имеющих право на окончательное формулирование и отработку материалов докладов, партийных решений. Уже через короткое время пребывания в аппарате ЦК КПСС становилось понятным, что здесь заранее и навсегда определено место каждого работника, и только в рамках отведенного ему пространства он мог двигаться, поворачиваться, иметь мнение, вносить предложения, не переступая установленные барьеры. Строго была установлена и иерархия партийной власти, подчинения и зависимости, оставаясь незыблемой многие годы. Только самые чрезвычайные обстоятельства или события, ставшие достоянием широкого общественного мнения, могли внести изменения в этот нерушимый порядок. Приведу по этому поводу всего лишь один пример. Обычно деятельность секретарей ЦК КПСС, членов Политбюро с помощью их ближайшего окружения намеренно окутывалась непроницаемой завесой таинства и секретности, с обязательным выпячиванием на первый план особой значительности и влиятельности личности высокопоставленного партийного начальника. И только непредвиденные события вдруг открывали перед всеми очевидное, и становилось ясным, что за этой завесой порой просто ничего нет, что король-то голый. Многим памятна та грандиозная конфузия, которая случилась с А. П. Кириленко, в свое время претендовавшим на роль второго лица в партии и даже пытавшимся в чем-то нарушить всесилие в ЦК КПСС М. А. Суслова. Случилась эта конфузия на XXVI съезде КПСС, в последний день его работы, когда, чтобы отличить лидеров партии и одновременно повысить значимость вносимых предложений по составу членов и кандидатов в члены ЦК КПСС, было предусмотрено, чтобы предложенный для голосования список членов ЦК КПСС зачитал М. А. Суслов, а кандидатов в члены ЦК КПСС – А. П. Кириленко. Чтение списка М. А. Сусловым прошло без особых трудностей. А вот когда к чтению списка кандидатов в члены ЦК с трибуны съезда приступил А. П. Кириленко, делегатам стало очевидно, что перед ними человек или просто не умеющий читать, или находящийся в последней стадии умственной и физической немощности. Все присутствующие на съезде не могли скрыть чувства стыда, когда он не смог правильно произнести, прочитать ни одной фамилии из списка, содержащего немногим более ста человек. Предположения о давнем и глубоком склерозе А. П. Кириленко оказались соответствующими действительности. И этот человек в таком состоянии, будучи на вершине партийной власти, располагал высочайшим правом «казнить и миловать». И только после этого он не сразу и с большим трудом был отправлен на пенсию. Работа неделями и месяцами на дачах для подготовки докладов на международные совещания, пленумы ЦК, торжественные собрания… была, как всякая обезличенная работа, малопроизводительна, неэффективна и в творческом отношении непродуктивна. К тому же нередко параллельно над одним и тем же материалом для доклада работали две-три группы, а завершала работу уже четвертая, в результате все, что готовилось группами на первом этапе, часто оказывалось вообще неприемлемым, особенно если авторами предлагались новые идеи или непривычные подходы. Такой непроизводительный подход в организации работы неизбежно приводил к тому, что большинство работников аппарата ЦК КПСС были заняты преимущественно подготовкой различных бумаг. Все сотрудники отделов непрерывно что-то писали. Возможность и право анализировать процессы, происходящие непосредственно в жизни – в республиках, областях и районах, – имели лишь отдельные работники, их было немного, чаще всего лишь из числа отделов организационно-партийной работы, отраслевых отделов. И даже в этом случае это были весьма немногие из тех, кто не был занят подготовкой справок, проектов решений, докладов, выступлений в печати. Отрыв от реальной жизни, бесконечная и огромная по объемам бумажная работа неизбежно вели к тому, что отдельные из наиболее способных работников, усвоив азы аппаратной деятельности и уяснив ее существо, уходили на самостоятельную работу. Другая же часть из тех, кто по тем или другим причинам задерживался, постепенно привыкала к этому хорошо отлаженному механизму аппаратной работы, где можно было приспособиться: не отвечать за конечные результаты, не проявлять особой ретивости, не брать на себя слишком много, а ровно столько, чтобы исполнять только то, что поручено. Не высовываться – так, может быть, грубовато, но справедливо говорили в то время в аппарате ЦК КПСС, советуя жить с минимальными потерями, затратами нервной энергии, не слишком насилуя свой интеллект. После обкома, где в роли секретаря я имел, в пределах своих функций, пусть и ограниченную, но самостоятельность, право на инициативу, если даже она и не всегда поддерживалась, в аппарате ЦК КПСС сразу оказался в жестких рамках, строго обязательных для выполнения норм и правил поведения. Первое впечатление от работы в аппарате было такое, словно тебя одели в новый костюм, заставили надеть новую обувь, но дали все на размер меньше, и ты постоянно ощущаешь, как тебе тесно, неуютно ходить, сидеть, думать. Трудности становления были усложнены еще и тем, что в роли заместителя заведующего в отделе пропаганды я должен был осваивать новую для меня сферу деятельности – международную информацию. В мои обязанности входило координирование деятельности таких центральных идеологических учреждений, как ТАСС, агентство печати «Новости», ВААП. Обязан я был также разрабатывать предложения по развитию идеологического сотрудничества с компартиями социалистических стран и многое другое. Содержание этой деятельности находилось на стыке взаимодействия отдела пропаганды с международными отделами, и потому многое зависело от контактов и связей с коллегами, работающими на смежных направлениях. В Челябинске сфера моей деятельности не имела каких-либо международных аспектов, и потому было трудно, особенно на первом этапе, стать полезным партнером таким опытным квалифицированным работникам международных отделов, как В. В. Загладин, А. С. Черняев, Г. Х. Шахназаров… Против ожидания и вопреки моим опасениям уже через 3–4 месяца удалось наладить рабочий контакт с опытными коллегами и затем полезно взаимодействовать с ними в течение всех лет работы в ЦК, сохраняя добрые товарищеские отношения. К характеристике моих коллег из международных отделов добавлю только, что их опыт, которому я, не скрою, как новичок-провинциал, поначалу завидовал, в немалой степени выражался в том, что они очень хорошо знали то, что от них нужно высокому начальству, и давали наверх только то, что от них хотели получить, и ни на грамм больше. Такой подход был естественным, проистекал он из той особенности аппаратного механизма, где ты не просто самостоятельно исполнял те или иные функции по должности, а значительно больше работал по поручениям вышестоящих лиц, где твоя индивидуальность и твой личный вклад мало кого интересовали. Поэтому вместе с опытом работник аппарата очень скоро больше всего старался уяснить лишь то, чего хочет его непосредственный начальник или тот, ради которого создана группа и готовится материал. В этом искусстве послушания и соответствия запросам сюзерена опытные работники аппарата достигали невиданного совершенства. Меня всегда поражало умение работников международного отдела, когда я читал подготовленный доклад, а затем слушал выступление Б. Н. Пономарева на международных совещаниях. Консультанты международного отдела ЦК КПСС под руководством А. С. Черняева готовили своему шефу такой доклад, в котором были соблюдены не только все особенности, но даже интонации речи Б. Н. Пономарева, с учетом его манеры изложения и тона выступления. Чтобы подготовить такой доклад, в котором затем секретарь ЦК не расставлял даже запятые, партийным чиновникам нужно было обладать высочайшим мастерством аппаратного искусства. Вернусь, однако, к тому, чтобы продолжить рассказ об условиях работы отдела пропаганды ЦК того времени. Они были необычными. Дело в том, что после известного конфуза, который случился с тезисами ЦК КПСС, подготовленными к 100-летию со дня рождения В. И. Ленина, когда Владимиру Ильичу по вине работников отдела пропаганды приписали цитату, вовсе ему не принадлежащую, да еще из арсеналов ревизионизма, разразился большой скандал, имевший немалый международный резонанс. Этот конфуз, кстати, пример бездумного, обезличенного исполнительского стиля, свойственного ЦК КПСС. В результате заведующий отделом пропаганды – незаменимый В. И. Степаков, тот самый, что после освобождения Н. С. Хрущева за очень короткое время последовательно занимал должности секретаря Московского горкома КПСС, главного редактора газеты «Известия», заведующего отделом ЦК КПСС, – был освобожден от работы и направлен послом в Югославию. Не стану судить его слишком строго, ибо он выполнял лишь то, что ему было предназначено. А предназначено ему было тогда успокоить идеологические страсти, возникшие на волне раннего Хрущева, и все снова ввести в старые оглобли догматического политпроса. И осведомлен был он в том, что утверждал В. И. Ленин, а что его оппоненты, лишь в меру эрудиции чиновников отдела пропаганды, а она, эта эрудиция, как оказалось, была не слишком высокой. После этого, через непродолжительное время, в связи с известным выступлением в «Литературной газете» за излишнюю «ретивость» был освобожден от должности первого заместителя заведующего отделом А. Н. Яковлев. А затем вскоре и секретарь ЦК КПСС П. Н. Демичев, со всеми умеющий ладить, был переведен в Министерство культуры. Таково было в то время своеобразное, не слишком внимательное, но всегда весьма бдительное отношение партии к идеологической и духовной сфере, благодаря которому к моему приезду в столицу отдел пропаганды ЦК КПСС не имел ни заведующего, ни секретаря ЦК. Г. Л. Смирнов, доброжелательный, но суетливый и чрезвычайно осторожный человек, назначенный первым заместителем заведующего, стал главным распорядителем в отделе. Другие заместители – В. А. Медведев, Ю. А. Скляров, М. В. Грамов и я, вновь назначенный, – в меру своих сил старались его поддерживать. В условиях жесткого подчинения и крутой должностной лестницы непросто отстаивать интересы отдела, представляя его на различных совещаниях, заседаниях Секретариата и Политбюро ЦК КПСС. Правда, не следовало переоценивать тех, кто в то время работал в отделе пропаганды в роли заведующего и заместителей. Кроме исполнения поручений секретарей ЦК КПСС, они не могли рассчитывать и претендовать на большее. В работе аппарата ЦК КПСС трудно было что-либо понять, не оценив места и роли в его деятельности основного исполнительного органа – Секретариата ЦК КПСС. Все то, над чем работали в отделах, та огромная бумажная круговерть, в виде многочисленных проектов решений, записок и справок отделов, выполняло преимущественно запросы Секретариата и обслуживало его потребности. Заседания Секретариата проходили строго еженедельно в одно и то же время, в 3 часа дня. Все заседания Секретариата в мое время проводил М. А. Суслов и только в период его редкого отсутствия – А. П. Кириленко. Секретариат управлял отделами жестко и безоговорочно. Многие его решения готовились и становились достоянием узкого круга лиц, причастных к его подготовке. Случалось, и нередко, что появлялись решения Секретариата ЦК КПСС, которые принципиально оценивали деятельность какого-либо центрального идеологического учреждения, и в них содержались даже серьезные выводы, а работники отдела при этом оказывались в полном неведении, им обычно поручалось лишь исполнение. Происходило это потому, что немалая часть решений готовилась узким кругом лиц и принималась без обсуждения, посредством лишь индивидуального голосования секретарей. Помню, в июле 1976 года неожиданно, без всякого участия отдела пропаганды было принято решение Секретариата ЦК КПСС «О работе агентства печати „Новости“», в котором его работа оценивалась крайне отрицательно, в итоге освобождались от работы председатель правления И. И. Удальцов и его первый заместитель А. И. Власов. Одновременно ликвидировались службы фотоинформации и телевидения, проводилось значительное сокращение аппарата, и более 50 наиболее квалифицированных работников увольнялось из агентства по особому списку, до сих пор так и неизвестно, кем составленному. Помню, как трудно было скрыть недоумение, когда этот список персонально мне вручил М. В. Зимянин, ставший только что секретарем ЦК. На мой наивный вопрос: «Откуда этот список?» – М. В. Зимянин ответил, что он не уполномочен ставить меня в известность, думаю, так оно и было. А вот поручение пригласить всех, кто оказался в этом черном списке (как я догадывался, составленном службами КГБ), и поставить в известность об увольнении, по существу, без каких-либо оснований – это секретарь ЦК был уполномочен мне доверить. Помню, какие внутренние муки испытал я в этих беседах, стараясь не обидеть этих, как я чувствовал, ни в чем не повинных людей и в меру своих возможностей помочь им перейти на другую работу. Мне было приятно, что после этих не очень радостных встреч со многими из них: А. Власовым, В. Некрасовым, В. Шевченко, В. Катиным – у меня сохранились добрые отношения. К чему я веду речь? К тому, чтобы попытаться ответить: кто же управлял партией? Лев Оников, в прошлом партийный функционер, отвечая на этот вопрос в одном из апрельских номеров 1992 года газеты «Правда», поделился на этот счет некоторыми суждениями. В них он делит всю внутреннюю структуру партии на четыре основные части. Первая – это рядовые члены партии, ее самая многочисленная часть – 18,7 миллиона человек. Вторая часть – члены руководящих (выборных) органов от райкома и до ЦК республиканских компартий – 439 тысяч человек. Третья часть – секретари партийных комитетов от райкома и до ЦК республик, исключая аппарат ЦК КПСС, – 86 тысяч человек. Четвертая часть представляет самый верхний эшелон партии – это члены и кандидаты в члены ЦК КПСС (избранные на XXVII съезде 477 человек), члены и кандидаты в члены Политбюро и секретари ЦК КПСС – 32 человека и штатный аппарат ЦК КПСС (на 1 января 1990 года) – 1383 человека. Вывод Л. Оникова сводится к тому, что 99,7 % членов партии были полностью безвластными и лишь 0,3 %, принадлежащие к верхнему эшелону – члены и кандидаты в члены ЦК, Политбюро, члены Секретариата, – располагали властью. Однако вершили все дела в партии, по его мнению, лишь члены Политбюро и Секретариата, те самые 32 человека, принадлежащие к правящей партийной элите. В суждениях Л. Оникова много справедливого, хотя в них упрощается сам процесс управления таким сложным, гигантским образованием, каким была партия, ибо совсем не учитываются разделение партийной власти и особенности ее проявления во всех структурных партийных подразделениях, начиная от первичной партийной организации. Партия, если попытаться ее образно представить, – это гигантский линейный корабль, движение которого управлялось сотнями рук, стоящих у различных механизмов, без которых оно было бы невозможно, хотя у штурвала стоял всего один человек. Чтобы объективно оценить систему управления партии, надо хорошо знать характер взаимоотношений всех ее звеньев с центром, знать, чем управляли и за что отвечали в обкоме, горкоме, райкоме, партийном комитете завода, совхоза. Не вмешиваясь в большую партийную политику, в решении же социальных, хозяйственных вопросов на местах вся полнота власти принадлежала обкомам КПСС. Возможности управлять регионами у первого секретаря обкома КПСС, думаю, были куда выше, чем у царского генерал-губернатора. С чем можно полностью согласиться, так это с тем, что внутреннюю и внешнюю политику партии действительно определяли 32 человека из самого верхнего эшелона власти и влияние здесь партийной провинции действительно было почти нулевым. Думаю, не учитывается Л. Ониковым и тот факт, что со времени смерти Сталина и XX съезда КПСС существенно изменилось положение ЦК КПСС, сам факт продолжительной и обстоятельной работы команды Брежнева – Суслова с членами ЦК КПСС, чтобы убрать Хрущева, убедительное тому доказательство. Скажу, что и после XXVI съезда ЦК КПСС располагал огромными возможностями радикально влиять на положение дел в партии, и только старая инерция послушания, отсутствие настоящих лидеров в регионах мешали этому, но об этом речь впереди. Содержание и стиль работы Секретариата в то время от начала и до конца определял М. А. Суслов. Большая часть присутствующих секретарей, и тем более приглашенных на заседание Секретариата работников отделов, исполняла обычно роль статистов, внимающих, поддерживающих, возражения были редким исключением. Вместе с тем я бы не стал однозначно оценивать М. А. Суслова как человека ограниченного, ущербного, исполняющего лишь роль серого кардинала. Говорю об этом, ибо многое, что написано на эту тему, не разделяю. Признаюсь, мне не по душе в оценках нашего недавнего прошлого представлять себя в роли этакого всевидящего и всепонимающего персонажа типа Федора Бурлацкого, а людей, с которыми довелось иметь дело, изображать в виде дремучих ретроградов, ограниченных и невежественных. Не разделяю такого подхода, ибо в нем попирается истина в угоду возвеличиванию своей персоны и в угоду конъюнктуре времени. Да и в поименовании «серый кардинал» всегда вижу больше дани историческим параллелям, чем сути. По отношению к ЦК М. А. Суслов не был «серым кардиналом», ибо умело, не выпячиваясь и практически неограниченно управлял аппаратом ЦК КПСС. По своей сути он был живым олицетворением партийного консерватизма, начиная от своей старомодной одежды и всем известных калош и до принципов, которые он исповедовал: не думай, не изобретай, делай только так, как было. М. А. Суслов с наибольшей полнотой и старательностью в своей деятельности отразил политику партии эпохи Брежнева, суть которой сводилась к тому, чтобы незыблемо сохранить существующий порядок вещей. Вместе с тем утверждаю: М. А. Суслов был личностью. Он был одним из тех, кто верил в коммунистическую идею, таким же верующим из лидеров партии того времени я бы назвал только Ю. В. Андропова. Он лишен был какой-либо позы: всегда оставался самим собой – высокоорганизованным человеком, педантом с манерами учителя времен царской гимназии. Всегда четко, лаконично, не позволяя славословить, вел Секретариаты. Только чрезвычайный случай мог стать причиной того, что Секретариат мог продлиться более часа. На выступления – 5–7 минут. Не уложился – уже через минуту М. А. Суслов говорил: «Спасибо», и смущенный оратор свертывал свои конспекты. Признаюсь, М. А. Суслова мы, участники тех заседаний, редакторы газет В. Афанасьев, Л. Толкунов, вспоминали не раз, когда его председательское место в Секретариате ЦК заняли Черненко, Горбачев… и неудержимые многочасовые словопрения захлестнули мутной волной заседания исполнительного органа партии. Четкая организация работы Секретариата, следует, однако, признать, не отличалась особым творческим подходом. Его проявить было просто невозможно, ибо все шло из года в год по строго заведенному порядку и подчинялось только аналогам. Докладывают, к примеру, от Академии наук: «В Сан-Франциско состоится 7-й Международный конгресс океанологов, от СССР поедет группа ученых, просим согласия», М. А. Суслов обязательно спрашивал: «А на предыдущем, 6-м конгрессе сколько было советских ученых?» Докладчик, заранее подготовленный к этому вопросу, без заминки отвечал, что на 6-м конгрессе наша делегация была больше и затрат было тоже значительно больше, в результате следовало согласие на утверждение. Если же на рассмотрение Секретариата предлагалось что-то не имеющее аналогов, скажем, к примеру, впервые должна проводиться конференция по проблемам разоружения, да еще с участием социал-демократов, следовала реплика-вопрос: «Впервые?» – затем возникала пауза, и за ней следовало привычное многозначительное: «Надо подумать». Подумать в устах Суслова означало, что решение Секретариата по этому вопросу, не имеющему аналогов, не будет принято и к нему уже не стоит больше возвращаться. Не могу не сказать и о том, что М. А. Суслов по своему опыту, знаниям, общей культуре был на голову выше других секретарей, таких, как А. Кириленко, И. Капитонов… Он был изощренным тактиком, олицетворяющим всю практику и все изменения политики партии от Хрущева к Брежневу, где он, несомненно, играл первую скрипку. Именно он был тем человеком, который больше других сделал, чтобы застудить «оттепель» и предать забвению все то, что было провозглашено на XX съезде КПСС. Со смертью Суслова ушла целая эпоха, ибо он был одним из последних представителей сталинской школы, ее наследником и продолжателем в позиции, в стиле и методах работы. В аппарате ЦК КПСС работали разные люди, и было бы несправедливо и нечестно в угоду нынешним конъюнктурным пристрастиям рядить их всех в черные одежды. Я уже говорил о том особом положении, которое занимали в аппарате помощники секретарей ЦК КПСС. Но и помощники не были по своим личным и профессиональным качествам одинаковыми. У Л. И. Брежнева в ближайшем его окружении, кроме представителей так называемой днепропетровско-кишиневской хунты, как ее тогда именовали в аппарате ЦК, в лице известных всем своими недобрыми закулисными кознями Н. Щелокова, С. Цвигуна, Г. Цинева, С. Трапезникова, В. Голикова, Г. Цуканова, были люди и совсем другой школы и культуры, такие как А. Александров-Агентов, А. Блатов… За время пребывания в аппарате ЦК КПСС мне так и не стало известно, чем был занят и занят ли вообще каким-либо полезным делом официальный помощник генерального секретаря ЦК – В. А. Голиков. Кроме его охотничьих и застольных пристрастий, о нем мало что было известно. Зато я и мои коллеги хорошо знали и сотрудничали с помощниками Л. И. Брежнева – А. Александровым и А. Блатовым. Среди людей, хорошо известных мне уже многие годы, не могу назвать другого, обладающего столь разносторонними знаниями и редкой памятью, как Андрей Михайлович Александров. Эрудиция и высокая культура этого человека всегда сочетаются с удивительной простотой и доброжелательностью. Закончив в 1940 году Ленинградский университет, А. М. Александров все годы войны работал в Швеции в советском посольстве, где был одним из ближайших сотрудников известного советского посла А. М. Коллонтай. Пройдя хорошую школу дипломатической работы и владея практически всеми европейскими языками, он после продолжительной работы в Министерстве иностранных дел, где он исполнял должность советника А. А. Громыко, в 1963 году оказался в роли помощника Л. И. Брежнева, а затем, единственный в своем роде, остался помощником всех последующих генеральных секретарей ЦК КПСС до самого того времени, пока не попросил Горбачева отпустить его на свободу. Знаю, сколько добрых государственных дел свершил и от каких многочисленных глупостей во внешнеполитических решениях избавил ЦК КПСС этот человек. Очень надеюсь, что он еще напишет о себе и своем времени, не сомневаюсь, это будет интересная и поучительная книга. Так случилось, что одна из давних встреч с А. М. Александровым в период летнего отпуска в Крыму стала началом моих добрых дружеских отношений с ним на многие годы, которые в немалой степени облегчили мое трудное вживание в столичное бытие. Доброй памятью отмечены многочисленные встречи и профессиональное сотрудничество с Анатолием Ивановичем Благовым – человеком неторопливым, но мудрым и добропорядочным в отношениях к людям. Время – это прежде всего люди с их характерами, отношениями, поступками. Время работы в ЦК КПСС, в газете «Советская Россия» отмечено и многими мрачными фигурами, которые тоже в немалой мере отражали его черты, являли собой предупреждение неотвратимости перемен, неизбежность крушения власти партийной элиты. Среди этих наиболее одиозных фигур того времени заметно выделялись своей влиятельностью и вельможностью Г. С. Павлов и К. М. Боголюбов. Первый – управляющий делами ЦК КПСС, второй – заведующий общим отделом. Эти люди (завхоз и старший учетчик исходящих и входящих бумаг) довольно продолжительное время были в аппарате ЦК КПСС лицами, пользующимися практически неограниченной властью. Без их участия и протежирования в ЦК КПСС нельзя было решить ни один вопрос. В их приемные робкими просителями приходили не только мы, жалкие, бесправные главные редакторы центральных партийных газет и журналов (вносящие основную часть средств в доход ЦК), униженно прося помощи и вымаливая решение насущных материальных нужд, но и заведующие отделами и секретари ЦК. Поистине, когда вельможа дряхл и немощен, наступает время буйства и всевластия челяди. Для этих представителей партийной всемогущественной челяди не было ничего невозможного и ничего недозволенного. Они, как в собственной лавке, распоряжались финансовыми и материальными средствами ЦК КПСС, обеспечивая в первую очередь себя. Свою «многотрудную и героическую деятельность» сами они оценивали чрезвычайно высоко и потому посчитали нужным удостоить себя, с высочайшего одобрения, званиями Героев Социалистического Труда и лауреатов Государственных и Ленинских премий. Клавдий Михайлович Боголюбов считал для себя вполне дозволенным регулярно получать в «Политиздате» солидные персональные авторские гонорары за издаваемые аппаратом сборники документов и материалов ЦК КПСС. О полной утрате каких-либо нравственных тормозов и правил приличия свидетельствовала последняя уникальная акция Клавдия Боголюбова: включение себя, собственной рукой, в список для награждения орденом Отечественной войны как участника войны, не принимая в ней никакого участия. Г. Павлов, К. Боголюбов и подобные им тоже отражали своей жизнью и поступками облик своего времени, выражали его суть и черты. Непродолжительный период работы Ю. В. Андропова в роли первого партийного руководителя – сторонника жесткой системы управления – не мог оставить какого-либо заметного следа в стиле работы аппарата ЦК. Краткое партийное правление Ю. В. Андропова оказалось лишь потенциально обещающим, снова разбудившим у многих давно погасшие надежды. Ныне существует много крайних суждений об Андропове, от Федора Бурлацкого и до Михаила Горбачева. В этих суждениях при всех различиях преобладает одно общее стремление характеризовать Ю. В. Андропова как человека, неспособного на радикальные решения. Непродолжительная деятельность Ю. В. Андропова в роли генсека КПСС еще ждет своего объективного исследователя. Сейчас же скажу, что я не разделяю стремление принизить его роль. Считаю, что судить о нем нужно по тому, что он сам успел сказать, ничего не добавляя. Я имею в виду его известную статью, опубликованную в начале 1983 года в журнале «Коммунист»: «Учение К. Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР», выступление на июньском Пленуме ЦК КПСС в 1983 году. В этих выступлениях Ю. В. Андропова внимательный читатель может обнаружить весьма критическое отношение к достижениям социализма и впервые сформулированную задачу о необходимости совершенствования развитого социализма, представляющего исторически длительный этап. В указанном выступлении на пленуме он еще более определенно заявил, что, «если говорить откровенно, мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся…». Думаю, что только в этих принципиальных замечаниях нетрудно увидеть обоснование необходимости радикальных перемен в нашем обществе. И нас не может дезориентировать при всем старании интервью М. Горбачева «Независимой газете» (11 ноября 1992 года) под многозначительным заголовком «Андропов не пошел бы далеко в реформировании общества». Наибольшие перемены в деятельности ЦК КПСС последних лет были связаны с именами М. С. Горбачева и Е. К. Лигачева. Эти лидеры, как ни различны они в своих характерах, имели и много общего. Именно они вместе с новыми идеями демократизации и гласности, как представители партийной провинции, принесли в аппарат ЦК КПСС многословный и суетливый стиль обкомов с многочасовыми и многословными заседаниями Секретариата, нескончаемой чередой различного рода всесоюзных совещаний, конференций, встреч, слетов. Именно в это время ЦК заполонили многочисленные всесоюзные совещания по разным хозяйственным вопросам с утомительными назидательными докладами-монологами секретарей ЦК КПСС. Носили они, как правило, агитационно-просветительный характер и были для дела мало-результативными. Для стиля работы Секретариата ЦК становилась все более свойственна провинциальная торопливость и суета в решениях, делах. В это время в атмосфере всеобщей перестроечной эйфории, когда активно искали, что бы еще отменить, было принято постановление ЦК КПСС, а затем и указ Президиума Верховного Совета СССР о «всеобщей трезвости». Вместе с упрощением и демократизацией громоздкого бюрократического механизма аппарата ЦК началось заметное снижение уровня организационной работы партии. Происходило это оттого, что, разрушая, охотно отказываясь от старых, отживших методов партийной работы, новые провинциальные лидеры не предложили ничего конструктивного, ибо плохо себе представляли цели, пути реформирования партии. В этом, я считаю, состояли истоки неизбежного формирования в ближайшем будущем кризиса КПСС. Партия стояла накануне серьезных испытаний. 3. О предательстве и смерти КПСС Мне выпала участь непосредственно присутствовать у постели умирающей партии, участвуя в работе последних пленумов ЦК, заседаний Секретариата, комиссий ЦК КПСС. Опыт продолжительного пребывания на самом острие общественного мнения научил меня пониманию того, что чем сложнее, противоречивее общественное явление, тем внимательнее, осмотрительнее и терпимее надо быть в его оценках, допуская неизбежность различных подходов в анализе причин и следствий. Читатель догадывается, что речь я веду относительно вопроса, поставленного в заголовке. Теперь, когда политическая борьба за власть в стране достигла крайней остроты, а общественное мнение с участием средств массовой информации переполнено страстями, вызванными разбирательством дел коммунистов в Конституционном суде, непросто вести спокойный, несудебный разговор о КПСС, где бы преобладали здравомыслие и объективность. В этих условиях считаю для себя невозможным отмалчиваться и намерен повести такой разговор, ибо имею основания судить о партии не со стороны, не с подачи публикаций газет и комментариев радио и телевидения, а опираясь на свой опыт, собственные наблюдения и оценки, ибо отдал трудному служению партии немалую часть своей сознательной жизни. Разговор этот не праздный, ибо касается многих сторон общественной жизни. Не оценив объективно, какое место в политической жизни общества принадлежало партии, мы не сможем понять истоки перестройки, не сможем осознать и того, что произошло с нашей страной и с нами. Наконец, о партии нужен честный разговор не только для того, чтобы понять время, в котором мы жили и живем, но и ради потомков – детей и внуков тех 19 миллионов коммунистов, состоявших по доброй воле в ее рядах. Разговор нужен для них, чтобы предостеречь идущих вслед за нами молодых: не делайте ошибок, подобных тем трагическим, что совершило старшее поколение, не будьте в своей жизни и своих поступках лишь послушными исполнителями, выполняющими политическую волю стоящих у власти. Мои суждения не претендуют на всесторонние исследования деятельности партии последних лет. Обстоятельный анализ места и роли КПСС в истории XX века еще впереди. Нужно время, чтобы можно было приступить к нему, не испытывая воздействия присутствующих сегодня неизбежных пристрастий, связанных с переломностью времени, когда борьба за политическую власть в стране еще впереди. Мои намерения скромнее, они сводятся к тому, чтобы ограничиться лишь отдельными заметками, высказать некоторые суждения и оценки, отражающие субъективные взгляды автора. А выводы читатель должен делать сам. В самом начале не могу обойти один из наиболее обсуждаемых сегодня вопросов: какой была КПСС как партия или она и вовсе не была таковой? В ответах на этот вопрос ныне так много сказано и написано, что, казалось бы, должна наступить полная ясность. На самом деле произошло обратное: острота полемики, противостояние крайних позиций еще больше затруднило понимание этого еще вчера очевидного вопроса. Это естественно, ибо, когда бушуют крайности, здравомыслию места не остается. В оценке – чем была КПСС – общественным объединением, организацией или государственной структурой – нельзя, по моему убеждению, пользоваться крайними суждениями, искать однозначное определение. В своем мнении я исхожу из того, что любая партия, а КПСС в особенности (ибо она, конечно, отличалась от других), – сложное общественное образование – не просто арифметическая совокупность людей и не просто общественная или государственная структура. Применительно к КПСС речь может идти о таком объединении людей, прошедших трудный исторический путь, где нельзя пользоваться однозначными оценками – или общественная организация, или государственная структура. Здесь, я считаю, как раз мы имеем тот необычный случай, когда не может быть применимо привычное «или – или», а более справедливо воспользоваться нетрадиционным «и – и». Здравый, освобожденный от предубеждения подход требует в самом начале признать, что партия – это прежде всего ее члены и то место, которое им принадлежало в ее деятельности. И здесь, не отрицая всех тех очевидных деформаций, которые произошли в партии со времени завоевания ею власти, и даже вопреки им, мы должны признать, что в КПСС состояли лучшие представители различных социальных слоев общества. И все сетования и спекуляции по поводу того, что практически все лидеры суверенных государств СНГ, демократических движений и организаций, руководители областных администраций – это бывшие коммунисты, лишь убедительное подтверждение этого суждения. Коммунисты по своему составу не были одинаковыми. Среди них было и немало карьеристов и корыстолюбцев, однако большинство из них искренне верили в коммунистические идеалы и не жалели своих усилий, шли на любые жертвы, чтобы претворить их в практику жизни. Здесь нельзя ничего ни убавить, ни прибавить, что было, то было. Среди них немало было и тех коммунаров, которые посвятили свою жизнь взятию неприступных бастионов, штурмовали небо, и можем ли мы теперь судить их за это. Смею также утверждать, как бы к этому ни относились многочисленные критики и при всем нынешнем негативном отношении к КПСС, несправедливо всю историю партии оценивать как непрерывную цепь ошибок и заблуждений, неудач и поражений, преступлений и трагедий, ибо это противоречит правде жизни. Той правде, которую ценой невосполнимых жертв и крови поведала людям Великая Отечественная война, где погибли миллионы коммунистов, почти треть всего состава партии. Правда и в том, что коммунисты первыми шли в самые разрушенные войной города и села Белоруссии, Украины, западные области России, подняли из руин Ленинград, Минск, Волгоград… По воле партии и при участии коммунистов был осуществлен прорыв человека в космическое пространство, были созданы грандиозные энергетические сооружения на Волге и Енисее, освоена целина, построены такие гигантские промышленные комплексы, как ВАЗ, Атоммаш, КамАЗ… Ни я, ни другие, кого еще не покинуло здравомыслие, не можем при ответе на вопрос – чем была партия, отрицать того, что она была реальной политической силой, объединяющей, консолидирующей жизнедеятельность такого сложного в социальном, экономическом, политическом, национальном отношениях государственного образования, каким был СССР. И потому так очевидна органическая взаимосвязь крушения КПСС и СССР. Чтобы быть объективными, мы должны признать и то, что КПСС как партия имела многие общие, свойственные другим – социал-демократическим, республиканским, либеральным и иным – партиям черты. Ее деятельность так же, как и других партий, была подчинена главной задаче – борьбе за политическую власть, и она так же, как и другие, став правящей, формировала правительство и определяла его политику, оказывала влияние на массовые средства информации. Признавая общее, нельзя не видеть того, что КПСС существенно отличалась от других партий. Ее отличие было связано с тем главным обстоятельством, что она с самого начала после завоевания власти была единственной партией, не разделяющей ни с кем своего монопольного положения в государстве и не взаимодействующей на равных ни с одним общественным объединением или организацией. Думаю, что мы лукавим, когда утверждаем, что однопартийность в России сложилась в силу исторических обстоятельств и что возможно было развитие советского общества и на многопартийной основе. Сталинизм антидемократичен по своей сути, он мог существовать только в условиях партийной гегемонии, жестокой диктатуры, и потому многопартийности после октября 1917 года в истории советского общества места просто не было. В этом исток всех последующих деформаций и потерь партии, ее неизбежных бед и трагедий. В этом же потенциальная неизбежность в исторической перспективе политического кризиса и крушения КПСС. Изменения в партии, ее внутренняя эволюция последних лет неразрывно связаны с перестройкой. Сейчас уже все – и левые, и правые – согласны с тем, что перестройка была вызвана объективной необходимостью ускорения социально-экономического развития советского общества. И как бы мы к ней теперь ни относились, она была неизбежной, ибо в экономических и социальных отношениях, науке и культуре назрели проблемы, требующие радикальных перемен, принципиальных решений. Инициатором этих перемен выступила партия, что было вполне естественно, ибо в то время никому другому эта инициатива просто и не могла принадлежать. Я разделяю мнение Н. И. Рыжкова и некоторых других о том, что основные, принципиальные положения перестройки были подготовлены еще в 1983 и 1984 годах по инициативе Ю. В. Андропова. На апрельском Пленуме ЦК 1985 года и XXVII съезде КПСС, в феврале 1986 года, идеи ускорения социально-экономического развития были одобрены и приняты как курс партии на перестройку всех сторон жизни советского общества. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=42768042&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 199.00 руб.