Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Золотые туфельки

$ 33.99
Золотые туфельки Иван Дмитриевич Василенко "…– Ах, Василек, – шепнула Ляся, обдавая мальчика ласковым сиянием глаз, ты ж действительно парень что надо. Я только одного такого знала – Артемку… Артемка! Сколько раз слышал Василек от Ляси это имя! Оказывается, здесь, в этом самом городе, жил удивительный мальчишка. Он лучше всех сапожников умел пристрочить к сапогу латку, глубже всех нырял в море, а уж бычков ловил таких, каких теперь никто не ловит, – сладких, как мед! Главное ж, он был великим артистом. Он мог изобразить и базарную торговку рыбой Дондышку, и сына американского миллионера Джона. Сам черный великан Чемберс Пепс, знаменитый чемпион мира по борьбе, дружил с ним. И вот этот мальчишка сгинул. Сгинул, так и не сшив Лясе обещанных туфель, в каких и царевы дочки не ходят. Чего б только ни сделал Василек, чтоб хоть краешком глаза посмотреть на этого Артемку!.." Иван Василенко Золотые туфельки В кубанской столице Никогда еще цирковая арена в Екатеринодаре не видела в ложах и партере столько зрителей в военной форме, как в эти дни. Куда ни глянешь, всюду золото и серебро офицерских погон, высокие, серого каракуля генеральские папахи, круглые, с голубым атласным верхом и поперечным серебряным крестом на нем шапки-кубанки, щегольские башлыки, отороченные золотой парчой, нарядные адъютантские аксельбанты, красные темляки на эфесах сабель. Можно было бы подумать, что люди эти собрались на какое-то военное совещание, если б с офицерами не сидели дамы в мехах и шляпах с вуалетками Откуда они, эти офицеры всех возрастов и чинов? Почему здесь, в кубанской столице, где раньше военные были одеты главным образом в черкески и кубанки, теперь скопились люди в формах всех российских полков? И они все прибывают и прибывают, и скоро от них негде будет жителям повернуться. Девушка лет шестнадцати, с большими синими глазами, с тонким носом и черными кудрями, стояла у портьеры, отделявшей внутренние помещения цирка от зрителей, и ждала условного знака, чтобы выбежать на залитую ярким светом арену. Пока рабочие, одетые в пеструю униформу, натягивали на высокие подставки стальной трос, клоун Кубышка путался у них под ногами и смешил публику ужимками и острыми шуточками. Каждый раз, когда раздавались аплодисменты, он кокетливо опускал глаза и жеманно говорил: «Я не красивый, но очень симпатичный», чем вызывал еще более громкий смех. Но вот униформисты парадно выстроились у портьеры. Ушел с арены и клоун. Пробегая мимо девушки, он бросил свое обычное: «Счастливого, доченька!» Так же обычно ответила ему девушка: «Спасибо, папка!» Оркестр заиграл «Осенний сон». От этих грустных звуков по телу девушки пробежала теплая волна, и юная артистка сразу же прониклась тем чувством внутреннего ритма, которое зорче глаза предостерегает от малейшего неверного движения. – Мадемуазель, ваш выход! – сказал сзади с ласковой ноткой в голосе ведущий. Портьера распахнулась. Девушка пробежала навстречу шумным рукоплесканиям к середине арены и там стала, нарядная, как пурпурная бабочка, переливчато сверкающая тысячами радужных блесток. – Браво, Мари!.. Браво, Мари!.. – неслись со всех сторон приветствия. По шелковой лесенке девушка поднялась на туго натянутый трос, проскользила до его середины и остановилась с грустно склоненной головой. Музыка умолкла, наступила небольшая пауза, и, пока она длилась, девушка все так же стояла неподвижно, в немой печали. Вдруг, в контраст с умолкнувшим минорным вальсом, зазвенели хрустальные звуки «Вальса цветов» из балета «Щелкунчик». Девушка подняла голову: с высоты, от самого купола, падала пунцовая роза. Девушка поймала ее и прижала к груди. А розы все падали и падали, и вот их уже целый ворох в руках у нее – красных, нежно-розовых, бледно-золотистых. Неожиданно, сделав поворот на одной ноге, она взвилась вверх, ударила в воздухе туфелькой о туфельку и заскользила, закружилась на проволоке, со щедростью весны разбрасывая розы по гудящим от восторга ложам и партеру. Это был живой, радостный и грациозный номер, сочетавший в себе великолепное цирковое мастерство канатоходца с антраша-катр и пируэтами балета. Когда юная танцовщица спрыгнула на арену и под туш помчалась к портьере, ее сопровождали такие бурные аплодисменты, такие неистовые крики «браво» и «бис», что ей пришлось еще много раз выбегать, чтобы послать неистовствующей публике традиционный воздушный поцелуй двумя руками. – Лясенька, Ляся, – бормотал обмякший от радости старый Кубышка, ведя по коридору девушку, как маленькую, за руку в ее артистическую уборную, – вот она, победа!.. Я знал!.. Я был уверен!.. Фокусы, жонглеры, акробаты – и это весь цирк? Нет, цирк – это и драма, и комедия, и балет, и симфония! Да, да, и симфония!.. О, я дождусь, я дождусь, когда в цирке поэты начнут выступать!.. Этот твой новый номер теперь будет гвоздем программы. Жалко, публика не та. Эта публика больше в ресторациях толк понимает. Но и до нее дошло. Дошло-о!.. Ишь, как орали, лошади! – Папка, сейчас твой выход, не опоздай, – сказала девушка, все еще порывисто дыша после трудного номера. – Знаю, знаю! Сейчас я тоже с новым номером выступлю. Пока, доченька!.. К девушке подходили артисты и цирковые рабочие, поздравляли с успехом и называли ее при этом не «Мари», как значилась она на афишах, а ласково и просто: «Ляся», как с детства звал ее отец. Пока Ляся переодевалась, Кубышка ходил с барабаном по арене и распевал частушки. Он пел весь куплет, останавливаясь лишь перед последним словом. Его должна была спеть сама публика Если публика это слово угадывала верно, Кубышка победно ударял в барабан. Веселье усиливалось Особенно публика хохотала, когда попадала впросак. Повязавшись пестрой косынкой и выпучив бессмысленно глаза, Кубышка пел: Матрос весь тянется из кожи, Чтоб потрепать широкий клеш. Сидит гранд-дама в правой ложе, А на груди у дамы… – …вошь!.. – гаркнула галерка. Бум! – раздался вслед затем удар в барабан. Но тут же Кубышка спохватился и укоризненно сказал: – Фи дон! Какой конфуз!.. Брошь!.. Салют беру обратно. И с размаху ударил в барабан. Частушки следовали одна за другой, и в их ловушки попадали то наехавшие в Екатеринодар добровольцы, то кубанцы, то партер с ложами, то галерка. Нарастало веселье, нарастала и настороженность: вот пожал плечом с переливчатым погоном тучный старик генерал; вот закусил свой ус полковник с багровым обветренным лицом; вот вскинул вверх брови щеголеватый адъютант с аксельбантами. Нет-нет, да вдруг в этих частушках и прозвучит нечто такое, что не совсем укладывается в понятие «святой миссии спасительницы гибнущей России – Добровольческой армии». Впрочем, может, это только кажется? Вот, например, как приятно для слуха звучит бойкая частушка: Пароход плывет прямо к пристани. Будут рыбу кормить… – …коммунистами!.. – веселым хором подсказали в ложах и партере. Конечно же, это показалось. Нет, славный старик этот клоун Кубышка. Прямо хоть бери его на фронт против большевиков. Вот и еще он поет что-то забавное: Пароход плывет, волны кольцами. Будут рыбу кормить… …добровольцами!.. – гаркнули кубанцы и растерянно умолкли, запоздало уразумев, что получился изрядный конфуз. – Неужели? – «наивно» удивился клоун, вскидывая наклеенные мохнатые брови вверх, и запел следующую частушку. Бум!.. Бум… Бум!.. – отсалютовал он под конец и, бросив барабан, убежал с арены. – Ну как, папка? – встретила его в артистической уборной Ляся, успевшая к этому времени переодеться в свое домашнее серенькое платье. – Удачно? Даже сюда хохот докатывался. – Ага, и здесь было слышно? То-то вот! – с гордостью сказал Кубышка. – Три раза попадались в частушки-ловушки. Понимаешь, доченька, эти частушки я слышал, когда их пели… Он не договорил: легкая дверь с треском рванулась, и через порог ступил рослый рыжеусый офицер. Из-за его плеча выглядывали еще двое, тоже в фуражках с офицерскими кокардами. – Ты здесь? – сказал рыжеусый, глядя на Кубышку красными от злобы глазами. Он вытянул из кармана шинели нагайку, взмахнул ею и ударил старика по лицу. – Па-апа!.. – бросилась к отцу девушка. – Это ваш отец? – удивился офицер. – Сожалею, мадемуазель Мари… То есть сожалею, что у вас такой отец… Слушай, ты, старая обезьяна, – он дотронулся ручкой нагайки до груди старика, на помертвевшем лице которого даже сквозь грим проступила багровая полоса, – благодари бога, что у тебя дочь такая прелесть. Только ради нее я оставляю тебе жизнь. Но чтоб с рассветом тебя в городе не было. Адье, мадемуазель!.. Прикоснувшись нагайкой к козырьку фуражки, будто отдавая честь, он повернулся и, сопя от бушевавшей в нем злобы, вышел. Сгинул Лето 1919 года на юге России выдалось на редкость дождливое. Опасались, что хлеба полягут. И они действительно ложились после каждого дождя. Но пригревало солнце, и упрямые стебли вновь выпрямлялись. По узкой дорожке, утопая в густой, высокой пшенице, шли Кубышка и Ляся с рюкзаками за плечами. В этих небольших холщовых мешках теперь заключалось все их имущество. С тех пор как им пришлось так внезапно покинуть Екатеринодар, они в поисках работы побывали не в одном городе. Но одни цирки были превращены в склады фуража, другие – в военные конюшни, а те немногие, в которых еще шли представления, опасались принять Кубышку: слух о его скандальной истории облетел всех цирковых антрепренеров. Так и пришлось прожить почти все, что несколько лет припасали странствующие артисты про черный день, да вдобавок еще и все свои цирковые костюмы. И то, что несли они теперь в рюкзаках, было последним средством зацепиться за жизнь. Жара нарастала, но к полудню неожиданно повеяло прохладой, и вскоре перед глазами истомленных путников развернулась блекло-голубая пелена моря. Вдали, будто всплывший с морского дна, возвышался над зеркальной гладью мыс. На нем в прозрачной дымке золотились купола собора; сквозь зелень садов проступала белизна домов с колоннами, а на остром, как стрела, конце мыса вонзалась в выцветшее от зноя небо башня маяка. Кубышка остановился, вытер рукавом порыжевшей рубашки пот со лба и, прищурившись, долго смотрел на город. – Издали – как в сказке. Того и гляди, сам царь Гвидон выйдет нас встречать, чтоб отвести в мраморные палаты. А приблизимся – и навстречу выедет казак с нагайкой, – с кривой усмешкой сказал он. – Найдутся и другие люди, не только с нагайками. Ты, папка, смотришь вдаль, а что там, вдали, не различаешь! – ласково пожурила девушка. – А что же вдали, Лясенька? – Вдали счастье. – Это как же понимать? Подойдем мы к шлагбауму, а там уже ждет нас на белой лошади прекрасный принц в золоченом шлеме? Сойдет он с лошади и положит к твоим ногам… что положит, Лясенька? Чего бы ты хотела? – Туфли, в каких и царевы дочки не ходят, – засмеялась девушка. – Я думал, золотые ключи от города. Но и туфли не плохо. К тому же, доченька, твои сандалии совсем износились. – Лицо старика вдруг оживилось. Подожди, – сказал он, – да ведь это тот самый город, в котором у нас есть знакомое влиятельное лицо: помнишь мальчишку-сапожника? Как его, бишь, звали? Андрюшка, что ли? – Артемка, – слабо улыбнулась Ляся. – Да, да, Артемка!.. Вот явимся к нему в будку – он тут же тебе подметки новые прибьет, а мне семнадцать латок поставит. По старому знакомству, значит. – Едва ли, – с сомнением покачала головой девушка. – Я ему пять писем послала: каждый год по письму. И ни на одно не ответил. – Загордился, стало быть, – сказал Кубышка. – Сколько ему теперь? Лет шестнадцать? Может, его там городским головой сделали или полицмейстером, вот он теперь и дерет нос. – Ты все шутишь, папка, а мальчишку жалко. Он один на свете… – Ляся помолчала и твердо сказала: – Пойдем, папка! Что ж мы стали? Пойдем за счастьем. Все равно впереди счастье, сколько б ни размахивали нагайками эти рыжеусые! Солнце еще не село, когда путники вошли в город. Длинная тихая улица окраины. Одноэтажные белые домики с палисадничками, зеленые ставни, герань на подоконниках. На стук в окошко из калитки выходит хозяйка и на вопрос Кубышки, нельзя ли снять комнату, отвечает: «У нас казаки стоят. Самим тесно». Так обошли уже несколько кварталов. Неужели в степи ночевать? Но вот из домика с двумя окошками выходят женщина и мальчишка с чуть раскосыми озорными глазами. Женщина не спешит отказывать, внимательно оглядывает путников и с сомнением говорит: – Вот уж не знаю… Муж на работе, а без него… Да вы кто ж будете? – Мы артисты, – объясняет Кубышка. – Мы по циркам играем. – По циркам! – радостно восклицает мальчик. – Пусти, мамка! Пусти!.. И женщина пускает. – У нас на постое был военный. Сегодня увели. Занимайте, пока другого не поставили. А то приведут – и опять мучайся с ним! Во всем домике только две комнаты: «зал» и кухня. В летнюю пору хозяева муж, жена и мальчик – живут во дворе, в деревянном сарае, а комнаты сдают приезжим. – Иначе не прожить, – объяснила хозяйка. – Время теперь тяжелое. Путникам отвели залик. Устав с дороги, они тотчас легли спать на деревянные скрипучие топчаны и только утром осмотрелись как следует. Низкий потолок с висящей под ним керосиновой лампой, фотографические карточки на стенах, икона с лампадой в углу, некрашеный стол да два топчана – вот и все. Но Кубышка с Лясей и этому рады. В дверную щелочку заглянул чей-то любопытный глаз. – Заходи! – сказал» Кубышка. – Мы билета не потребуем. Дверь немедленно открылась, и в комнату, выставив вперед плечо, вошел хозяйский мальчик. – Ох, и долго ж вы спите! – сказал он. – Я уж заглядывал, заглядывал… – А у тебя что, экстренное дело? – Не… Когда б эксперное, я б разбудил… Вы, дяденька, кирпич глотать умеете? – Пфе! Кирпич!.. Я огонь глотаю и стеклом закусываю. У мальчика округлились глаза. Он бросился к двери. – Куда ты? – остановил его Кубышка. – Побегу, мамке расскажу… – Подожди, успеешь Тебе сколько лет? – Два месяца и девять лет. – Здорово. Грамотный? – А то нет? – Как зовут? – Когда кошку за хвост тяну, то Васькой, когда мамке пол мыть помогаю, то Васенькой, а когда так просто сижу, ничего не делаю, то Васей. А вы в чертовом колесе крутиться умеете? – А как же! Я в чертовом колесе кручусь в обнимку с самим сатаной. – Ну-у?.. А он вас не проглотит? – Я сам могу его проглотить. Я уже двух ведьм проглотил. Судорожно хватив ртом воздух, Вася исчез. Он пришел опять, когда квартиранты начали выкладывать на стол содержимое своих рюкзаков. И стоял как завороженный, не в силах оторвать глаз от этого богатства. Здесь были разноцветные лоскутки, золотая бумага, тюбики с красками, серебряные бубенчики, локоны волос разного цвета, куски картона и много-много других таких же интересных вещей. В комнате будто даже посветлело и запахло так, как пахнет в игрушечных магазинах. – А что, Вася-Васька-Васенька, нет ли тут поблизости хорошей глины? – спросил Кубышка. – Глотать будете? – обрадовался мальчик. – Сейчас принесу! И притащил полную кастрюльку желтой липкой глины с воткнутой в нее деревянной ложкой. Но есть глину Кубышка не стал, а принялся лепить из нее чью-то голову. Вот на круглом глиняном куске величиной с кулак высунулся длинный кривой нос, вот появились уши, впадины глаз. – Дедушка, да вы куклу делаете? – догадался Вася. – Куклу. Будем делать вместе, идет? Я – главный мастер, Ляся – главная портниха, а ты – наш подмастерье. – Идет, дедушка!.. Говорите, чего делать, я все сделаю. И маленькая комната в домике на городской окраине превратилась на несколько дней в игрушечную мастерскую. Когда глиняная голова была готова и хорошо высушена, Кубышка принялся обклеивать ее бумагой. Сначала обклеил кусочками голубой бумаги, потом, поверх голубой, обклеил белой, потом опять голубой, потом опять белой – и так несколько раз. Сопя от чрезмерного внимания, Вася не спускал с рук старика глаз. Обклеенную голову Кубышка поставил на подоконник сушиться, а сам развел в блюдечке с молоком зубной порошок и добавил туда немножко красной краски. Когда голова просохла, он наточил нож и, к изумлению Васи, разрезал ее пополам, от уха до уха. Но Вася напрасно встревожился: выбрав из головы всю глину, старик сложил обе половинки и заклеил прорезы марлей. Голова лежала на подоконнике, будто ей искусный хирург проделал сложную операцию. Кубышка опять обклеил голову бумагой, а потом принялся мазать раствором зубного порошка. В ход пошли и другие краски. Заалели щеки, обозначились красные губы. Но вот с глазами что-то не ладилось. Кубышка их то нарисует, то опять замажет. – Васька, ты драться умеешь? – спросил он. – Ого!.. Я одному как дал… – Представляю, какие у тебя тогда глаза были. Мне бы твои глаза – на эту куклу: хитрые, озорные… – Что вы, дедушка! – попятился мальчик. – А я как же без глаз буду? – Да, без глаз тебе драться несподручно. Придется их не трогать. Но что ж сюда? – Пуговицы, – сказала Ляся. – Попробуем. – Кубышка взял со стола две выпуклые черные пуговицы и приставил к глазным впадинам головы. Кукла сразу ожила, на лице появилось драчливое выражение. – Эврика! – воскликнул Кубышка. – Теперь – только палку в руки. Пока Кубышка возился с головой, Ляся шила колпачок с бубенцами и широкую красную рубаху. Куклу одели. Кубышка сунул в рубаху руку: указательный палец прошел внутрь головы, большой и средний – в рукава. Кукла вскинула голову, протянула вперед руки, точно натягивала ими вожжи, и Вася замер от восторга, когда она озорно запела: Вдоль по Питерской По дороженьке Едет Петенька С колокольчиком… – Ну-ка, Васька, очнись, протри глаза да присмотрись: видал, какой я перец, па все руки умелец? А ты думал, что я кукла-игрушка? Не-ет, я самый настоящий Петрушка! Вася очнулся и бросился со всех ног звать отца с матерью. Пришли хозяева – Иван Евлампиевич, широкоплечий кузнец с орудийного завода, и его кареглазая жена Марья Гавриловна. Слушая Петрушку, Марья Гавриловна тихонько смеялась, а кузнец так хохотал, будто кулаком по кровельному железу бил. Ободренные успехом Петрушки, главного персонажа кукольного театра, Кубышка и Ляся принялись за остальных кукол – цыгана, капрала, попа и собаки. Помогая квартирантам, Вася забыл и бабки, в которые целыми днями играл с мальчишками, и бумажного змея с трещоткой, и все на свете. На другой день, взяв с собой мальчика, Ляся отправилась в город. И здесь, как в Екатеринодаре, полно военных. Но казаки одеты не в черкески, а в синие чекмени, на шароварах – красные лампасы, на, чубатых головах – фуражки набекрень. Офицеры останавливают прохожих и проверяют документы: дезертиров ловят, как объяснил Вася. И всюду – на тумбах, на заборах, на стенах деревянных лавок – плакаты: зубчатые стены Кремля, купола соборов, по площади к Спасской башне мчатся казаки с длинными пиками. Вот и гостиница с рестораном «Бристоль». Ее девушка сразу узнала: здесь они – Кубышка, Пепс, Артемка и она, Ляся, – обедали. Это было как раз перед пантомимой «Дик – похититель детей», во время которой разыгрался скандал. А вот и площадь с цирком. В нем Ляся ходила по канату. Каким этот цирк казался ей тогда огромным! А теперь он будто врос в землю. Да и все в городе стало меньшим, чем тогда казалось. Только серебристые тополи все такие же высокие, выше самых больших домов. – Василек, веди меня на базар, – сказала Ляся. – Туда, где сапожные будки, знаешь? – А то нет! – с готовностью отозвался мальчик. Я все в городе знаю. А вот рынок кажется еще большим, чем был, и все такой же здесь гомон, крик горластых торговок, мычание коров, жалобное пение слепых под волынку, гогот гусей, ржание лошадей, скрип телег. На толкучке шныряют верткие люди с бегающими глазами и предлагают английские сигары, французские духи, греческий коньяк и бумажные деньги чуть не всех стран мира. Калека с толстой деревяшкой на подвернутой ноге протягивает дрожащую руку и с чувством говорит: – Благородные джентльмены и прекрасные леди, пейзаны и пейзанки, завтра, с вашего разрешения, уезжаю в Ростов, ложусь на операцию. Может, операция пройдет благополучно. Пожертвуйте на первое обзаведение после операции. Ляся вспоминает: вот здесь, под навесом, была харчевня, в которой Артемка угощал ее и Пепса холодным хлебным квасом, вот там – деревянная парикмахерская, – она и сейчас стоит, – а напротив парикмахерской была ветхая Артемкина будка. Где же она? Ее нет. На этом месте пусто. – Сапожники там! – показывает Вася. – Вон там, за рыбным рядом. Действительно, за лотками со свежей рыбой торчат деревянные будочки, такие же заплатанные, покривившиеся и закоптелые, как и та, в которой жил Артемка. Но в какую будку Ляся ни заглянет, там сидят с шилом в руке совсем другие люди и об Артемке, мальчишке-сапожнике, ничего не знают. В одной, самой дальней, Ляся увидела такого древнего старика с трясущимися руками и бородой, что было удивительно, как он еще живет на свете. А ведь работает! – Дедушка, вы не знаете, где теперь сапожник Артемка? – спросила Ляся. – Тут вот, близко, у него своя будка была. Мальчишка такой, сирота. Старик поднял на девушку слезящиеся глаза: – Артемка? Как же, знал я его, знал. Никиты Загоруйки сын. Тоже хороший мастер был, Никита. А это, значит, его сын. Сгинул он. – Как – сгинул?.. Умер?.. – вырвалось у девушки, и Вася с удивлением увидел, что лицо у нее побелело. – Кто его знает, может, и умер. Как в воду канул. Так будка и стояла до самой зимы распертая. Да это давно было, почитай, перед войной еще… А вы, барышня, кто ж будете? Не ответив, Ляся вышла. И до самой квартиры шла молча. Притих и Вася и только сбоку поглядывал на девушку пытливыми, умными глазами. Первое представление Жаркий воскресный день. Базар бурлит. В тени Деревянной парикмахерской сидят слепые – мужчина и две женщины – с белыми глазами и изрытыми оспой лицами. Мужчина играет на волынке, и под ее однотонные, тягучие звуки слепые поют: Мимо царства прохожу, Горько плачу и тужу: Ой, горе, горе мне Превеликое!.. Слепых окружила толпа: слушают, вздыхают. Вдруг в это стенание врывается развеселый голос – кто-то невидимый задорно поет: Вдоль по Питерской По дороженьке Едет Петенька С колокольчиком… Пение приближается. К толпе идет пожилой мужчина в сильно поношенной рубашке. В одной руке он несет маленький сундучок, в другой складную ширму пестрый ситец, прибитый мелкими гвоздиками к деревянным планкам. Лицо у мужчины серьезное. Он еле заметно шевелит губами. И кажется, будто песенку поет не он, а кто-то другой, сидящий то ли у него в кармане, то ли в ярко разрисованном сундучке. Набожно-постные лица людей, окруживших слепцов, оживились, в глазах засветилось любопытство. За мужчиной шла девушка с гармонью на ремне, перекинутом через плечо. И, хотя платье на девушке было из обыкновенного ситца, а курчавая голова повязана простым платочком, она со своими синими глазами, золотистым оттенком миловидного лица и стройной фигуркой казалась нарядной, праздничной, будто не на рынок пришла, а на свадьбу к подружке. Кубышка установил ширму и спрятался за ней. Песенка не умолкала. Людей все больше разбирало любопытство: кто же ее поет? Ляся стала близ ширмы и заиграла «Барыню». Тотчас же на ширме появилась длинноносая фигурка с колючими глазами, в колпачке, в красной широкой рубахе. – Петрушка!.. – радостно узнала толпа своего любимца, народного героя кукольного театра. – Ха-ха-ха!.. Мое почтение, господа! – приветствовал толпу Петрушка. – Вот и я приехал сюда, не в тарантасе-рыдване, а прямо в аэроплане! – Здорово, Петр Иванович! – откликнулись в толпе. – Милости просим! И представление началось, то кукольное уличное представление, которое так любили во всех городах и селах необъятной России и сто, и двести, и триста лет назад. Петрушка, этот забияка, плут и драчун, смеялся, пел, плясал. Он безбожно торговался с цыганом, бранился с капралом, объегоривал доктора, бил всех палкой и до тех пор сыпал шуточки да прибауточки, пока его самого не утащила за длинный нос собака Шавка. Но, кроме этих действующих лиц «Петрушки», давно всем известных, появилось и новое лицо: господин с аккуратным брюшком, гладко выбритый, на носу – пенсне в золотой оправе, на голове – шляпа котелком. Он ходит уверенно, говорит строго и назидательно. – Ты что здесь шумишь? – спрашивает он Петрушку. – Зачем нарушаешь порядок? – А что это за штука такая – порядок, ваша милость? С чем его едят? прикидывается наивным Петрушка. – Порядок – это чтобы каждый был на своем месте. Всяк сверчок знай свой шесток. – А, это такой, от которого хоть волком вой? – догадывается Петрушка. – Не его едят, а он ест? Когда господин уходит, Петрушка спрашивает: – Музыкантша, что это за тип? – Это юрисконсульт, – отвечала Ляся. – Разве, Петр Иванович, ты его на знаешь? Его фамилия Благоразумный. – А если я его палкой по голове умной, ты сыграешь похоронный марш? – Что закажешь, Петр Иванович, то и сыграю: хоть марш, хоть плясовую. По мере того как шло представление, толпа густела. «Ну и Петрушка, хай ему бис! – раздавались одобрительные возгласы. – Вот дает, шельмец!» Даже слепцы на время прервали свое заунывное пение и слушали, улыбаясь в пространство. А когда со стороны донесся голос одноногого: «Джентльмены и леди, завтра уезжаю в Ростов, ложусь на операцию…» – из толпы даже крикнули: «Ладно, успеешь уехать к тому году, помолчи маленько, не мешай!» Представление кончилось. Кубышка спрятал своих кукол в сундучок, раздвинул ширму и обнажил голову. Картуз стал быстро наполняться смятыми бумажками разных цветов и рисунков: сыпались деньги всех правительств – от свергнутого царского с портретами императоров до вновь испеченного «Всевеликого войска Донского» с оленем, пронзенным стрелой. Толпа растаяла. Опять загудела волынка, опять донесся сиплый голос одноногого: «Леди и джентльмены, завтра уезжаю в Ростов…» Кубышка сложил ширму, подмигнул Лясе, как бы говоря: «Видала, какой успех!» – и начал пробираться сквозь людской поток на улицу. За артистами с гиканьем и свистом потянулась мальчишечья орава. Артисты вошли во двор большого дома. Но не только мальчишки хотели еще раз посмотреть Представление. Вместе с ребятами вошел во двор и какой-то мужчина, сухощавый, жилистый, в синей блузе, в кепке. На базаре он стоял в толпе и серыми внимательными глазами всматривался в то, что делалось на ширме. Если в толпе смеялись, он прищуривался и так же внимательно всматривался в лица людей. Во дворе он опять смешался с толпой и опять прослушал все представление. Когда артисты пошли со двора, он приблизился к мальчику, который все время держался рядом с гармонисткой, и дернул его за рукав. – Ты с ними, что ли? – спросил он. – А то с кем же! – с гордостью ответил Василек. Восторг не сходил с его лица с тех пор, как Петрушка впервые появился на ширме. – Где же они остановились, кукольники эти? То есть где они проживают? – У нас! А то где ж?.. – Правильно. Где ж таким артистам и проживать, как не у вас… Ну, а ты где проживаешь? – На Камышанском. – А номер? – Номер восемнадцатый. А что, дяденька, понравилось? Он и не то умеет. Он с самим сатаной в огненном колесе крутится! – Камышанский, восемнадцать, – будто про себя повторил мужчина. – Как бы не забыть… И пошел далее. Неотвязная мечта Прошло не больше недели, а артисты уже полностью сжились со своими куклами. Спрятавшись за ширму, Кубышка менял голос с такой непринужденностью, будто в нем жили души всех этих кукол. Ляся с раннего детства танцевала перед публикой; к тому, что на нее устремлены сотни глаз, она привыкла. Но только теперь научилась она без робости говорить перед зрителями. Иногда Кубышка, чувствуя за своей ширмой настроение толпы, экспромтом бросал новую реплику, и Ляся почти всегда находила удачный ответ на нее. «Музыкантша! – кричал Петрушка. – Почему зрители молчат?» – «Сытно покушали, ко сну клонит», – с лукавством в голосе отвечала девушка. И люди, для которых даже картошка давно уже стала праздничным блюдом, откликались на эту горькую шутку невеселым смехом. Домой кукольники возвращались на закате солнца, усталые, голодные. Несмотря на живой интерес, который вызывали у людей представления, Кубышка не был уверен, то ли он делает, что требует сейчас совесть от каждого честного артиста. Годами выступая в цирке, клоун стрелял своими шутками по взяточничеству царских чиновников, произволу полиции, казнокрадству сановников. А куда направить сейчас свои стрелы, когда все перепуталось, когда добровольцы рвутся в бой за «Русь святую», петлюровцы – за «самостийну Украину», казаки – за «Всевеликое войско Донское», а миллионы рабочих, которым и самим-то есть нечего, льют свою кровь за счастье всего человечества?! Неспокойно было на душе и у Ляси. Оторванная от цирка, где она с детства привыкла к блеску и ярким краскам, к смелости и ловкости товарищей по арене, к особенной, только цирку присущей музыке, она часто скучала. – Устала, Лясенька? – участливо спрашивает Кубышка, втаскивая в комнату ширму и сундучок с куклами. – Трудная наша работа – целый день на ногах! Ляся отвечает не сразу. Она садится на топчан и, будто к чему-то прислушиваясь, раздумчиво говорит! – Не потому, что на ногах… Помнишь, папка, «Щелкунчика»? Там тоже куклы, но там ритм, а при ритме никогда не устанешь. – «Ритм»!.. – вздохнул Кубышка. Пол в комнате дрогнул, звякнули в окнах стекла. – Вот он, нынешний ритм! – с горечью усмехнулся артист. – Английские инструкторы учат русских офицеров, как расстреливать из английских танков русских рабочих… Давай, дочка, под этот ритм закусим чем бог послал. Что там у тебя в кошелке? Ну-ка, посмотрим. Полселедки, кукурузный кочан, арбуз… Роскошная жизнь! Они сели к столу и под раскаты орудийной пальбы, доносившейся из степи, поужинали. Пили даже «чай», настоенный на каких-то сушеных листьях и ягодах. – Роскошная жизнь! – повторил Кубышка, опуская в свою и Лясину глиняные чашки крошечные кристаллики сахарина. Бу-ум!.. – как бы в подтверждение донеслось до них. После ужина Кубышка зажег фитилек, высунувшийся из флакончика с постным маслом, и принялся подновлять своих кукол. Они лежали на столе все вместе, спутав свои одежды и волосы, но даже в этом сумеречном свете было видно, что каждая из них упрямо сохраняет свое выражение лица: Петрушка – задиристое, Капрал тупо-начальственное, Благоразумный – надменно-презрительное. «Нет, – думал Кубышка, – таких не помиришь, такие даже в сундучке передерутся». Света коптилки хватало только для стола. Ляся лежала почти в полной темноте и, обхватив руками голову, закрыв глаза, грезила. В какой уже раз она так уходила от грубости жизни в волшебный мир сказки! Когда Лясе было только двенадцать лет, Кубышка в поисках ангажемента поехал с ней в Москву, и там маленькая цирковая артистка впервые увидела балет. Она сидела с отцом где-то под самым потолком огромного круглого зала, подавленная его тяжелой роскошью: малиновый бархат портьер, тусклая позолота лож, радужное сверкание тысяч хрустальных подвесок на люстрах, – что в сравнении с этим мишурный блеск цирка! Но вот послышалась музыка, и в душе Ляси все затрепетало от предчувствия волшебной красоты, которая войдет сейчас в этот притихший и погрузившийся в сумрак зал. Странная была эта музыка, совсем не такая, какую приходилось Лясе слышать до сих пор, странная и прекрасная: в ней будто что-то искрилось, переливалось, нежно звенело, как звенят бьющиеся льдинки, и Лясе казалось, что все эти скрипки, арфа, флейты и кларнеты силятся что-то рассказать – и не могут, и просят, и умоляют кого-то прийти к ним на помощь, чтобы вместе поведать людям о самом прекрасном, что есть в мире. И тогда поднялся кверху тяжелый красный занавес. С темного неба тихо падают на землю снежинки. Фонарщик зажигает на улице фонарь, и из темноты выступает дом. В его окне сверкает нарядная елка. К дому идут мужчины и женщины; они ведут за руку детей, одетых в теплые шубки. И все почтительно расступаются, давая дорогу пожилому мужчине. Под мышкой у мужчины коробка с куклами… Антракт. Зал опять полон света и говора. За занавесом остались и искусный мастер кукол со своей волшебной палочкой, и влюбленный Арлекин, и забавный негритенок, и девочка Маша, так трогательно полюбившая некрасивого, с большим ртом и широкой челюстью, но такого милого, скромного и сильного Щелкунчика. Умолкла и музыка, от звуков которой все оживало на сцене. Кубышка зовет Лясю пройтись по всем этажам театра, но она вцепилась пальцами в перила и молча качает головой: нет, она никуда отсюда не уйдет, пока опять занавес не откроет перед ней этот чудесный мир. Так вот что такое балет! Сколько раз Ляся участвовала в цирковой пантомиме! Там тоже артисты не говорят, а только жестами и выражением лица показывают, что происходит. Но здесь музыка и движения артистов сливаются в одно целое, и от этого все существо Ляси наполняется таким счастьем, что ей хочется плакать. Проснувшись утром в «меблирашках» на Коленопреклонной улице, Ляся прежде всего спросила: «Папка, мы в театр пойдем?» Кубышка смущенно погладил лысину: «Деточка, я ведь ангажемент получил. И аванс уже в кармане. Нам в Саратов надо. Да и театр уже уехал. Это ведь петербургский был, он здесь гастролировал». Ляся опечалилась: «А в Москве балета нет?» – В Москве?.. О, здесь такой балет!.. Сегодня «Спящую красавицу» ставят». «Спящую красавицу»?! Папка, а музыку тоже Чайковский сочинил?» – оживилась девочка. «Да, Чайковский. Великий Чайковский». «Он волшебник, папка?» «Он чародей. Другой чародей, Чехов, хотел ему солнце подарить…» «Солнце?.. – Ляся вскочила с кровати. – Да я б ему все звезды, все до одной, подарила!» Кубышка покряхтел и пошел добывать билеты на «Спящую красавицу». Нелегкое это было дело. Но еще труднее пришлось Кубышке в последние дни перед отъездом. После спектакля Ляся бросилась отцу на шею и стала умолять: «Папа, отдай меня учиться балету! Отдай, папка!» И, потрясенный слезами дочери, бедный артист в течение трех дней подкупал на последние гроши швейцаров, часами простаивал у дверей кабинетов, ловил в коридорах за рукав нужных людей. Его или совсем не слушали, или скороговоркой бросали: «Да, понятно… Но сделать ничего нельзя». Какой-то третий помощник директора вынул из ящика письменного стола пачку писем на голубой и розовой бумаге, с княжескими и графскими гербами: «Вот кто протежирует – и ничего не можем! Привезите из Петербурга от Кшесинской записку – и в тот же день ваша дочь будет зачислена в балетную школу». А пойманный в коридоре лысый толстяк, не веря своим ушам, переспросил Кубышку: «Кто? Клоун? Клоун провинциального цирка? Желаете, чтоб ваша дочь стала балериной?.. Ну, знаете, вы действительно… гм… клоун!» Разгневанный Кубышка плюнул ему вслед и в тот же день увез осунувшуюся от горя девочку в Саратов. Шли месяцы, годы, рушилась и дробилась на десятки государств бывшая Российская империя, рушился весь уклад Земли русской, а страсть, однажды вспыхнувшая в душе Ляси, не потухла, и чем резче скрежетало все вокруг в огне гражданской войны, чем несбыточнее казалась мечта, тем сильнее овладевала она девушкой. … Кубышка уже заканчивал очередной ремонт кукол, когда Ляся вдруг приподнялась на топчане и сказала с внезапно вспыхнувшей надеждой: – Папа, но ведь теперь легче поступить в балетную школу! Теперь, наверно, это совсем легко! – Почему? – недоуменно посмотрел на нее Кубышка. – Да ведь тех, которые писали розовые записки, теперь там нет! Они теперь все здесь собрались. – Да, здесь… – растерянно пробормотал Кубышка. – Это ты верно сказала: они все сюда слетелись. – Так зачем же и мы здесь? Уедем отсюда, папка! Уедем в Москву! Сегодня соберемся, а завтра сядем в поезд и поедем. Хорошо, папка? От такого напора Кубышка окончательно растерялся: – Что ты, доченька… Разве можно так внезапно! До Москвы больше тысячи верст… А фронт! Как мы через фронт перейдем? Да нас подстрелят, как куропаток… – А главное, такие вопросы надо обсуждать при закрытом окне, – сказал близко незнакомый голос. Кубышка и Ляся вздрогнули. На улице, у раскрытого по-летнему окна, смутно вырисовываясь в темноте, стоял какой-то человек. Ночной гость – Кто вы? Что вам здесь надо? – испуганно спросил Кубышка. – Да вот поговорить пришел, – ответил человек. – Вы не тревожьтесь: я не с худым к вам… – Он взялся руками за наружные ставни. – Дайте-ка я прикрою, а вы мне калитку отоприте. Сам не зная почему, Кубышка беспрекословно направился во двор. Вернулся он с мужчиной лет тридцати пяти, высоким, сухощавым, со строгим, почти суровым выражением чисто выбритого лица. Перешагнув порог, мужчина глянул назад, будто заранее знал, что там, рядом с дверью, в стену вбит гвоздь, снял кепку и повесил ее. – Ну, здравствуйте в вашей хате! Чай уже пили? – Пили, – машинально ответил Кубышка. – А я вот принес на заварку. Самый настоящий, как говорится, довоенного качества. И сахару три кусочка: на каждого по кусочку. У английского солдата на зажигалку выменял на толкучке. Так сказать, вступаем с иностранной державой в торговые связи… – Сказав это, он улыбнулся, и от улыбки лицо его сразу утратило свою строгость, помолодело, даже что-то детское проступило на нем. Чай не грех в любой час пить. Может, барышня, заварите? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/ivan-vasilenko/zolotye-tufelki/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.