Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего?

$ 249.00
Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего?
Об авторе:Автобиография
Тип:Книга
Цена:261.45 руб.
Издательство:Москва
Год издания:2019
Просмотры:  52
Скачать ознакомительный фрагмент
Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего? Ян Мортимер Путешественники во времени В каком веке прошлого тысячелетия произошло больше всего значительных перемен? Какое событие спровоцировало наиболее долгоиграющие последствия: промышленная революция или изобретение интернета? Эта книга от доктора исторических наук, выдающегося исследователя Средневековья Яна Мортимера – временной трамплин по всей западной истории. Читая эту книгу, вы совершите путешествие по главным изобретениям, открытиям, революциям, столкновениям разных эпох и почувствуете темпы и масштабы глобальных перемен. Ян Мортимер Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего? Моим детям и всем моим потомкам. Я родился, чтобы написать эту книгу. Это, конечно, не значит, что вы родились, чтобы ее прочитать, но это тоже поможет. Ian Mortimer THE CENTURIES OF CHANGE © Ian Mortimer 2014 © Перевод. Захаров А., 2019 © ООО «Издательство «Эксмо», 2019 Введение Книгопечатание, порох и компас – эти три изобретения изменили облик и состояние всего мира.     Фрэнсис Бэкон, «Новый Органон» (1620) Однажды вечером в конце 1999 г. я сидел дома и смотрел по телевизору новости. После того как ведущая рассказала о главных новостях дня, она объявила подведение итогов; я решил, что она перечислит важнейшие события последних двенадцати месяцев, как обычно бывает в конце декабря. В тот день, однако, подводили итоги всего XX в. «Мы подходим к концу века, в котором случилось больше перемен, чем в каком-либо другом…» – сказала ведущая. Я запомнил эти слова и всерьез о них задумался. «Что мы на самом деле знаем о переменах? – спросил я себя. – Почему она так уверенно заявила, что в этом веке изменений случилось больше, чем, скажем, в XIX, когда железные дороги преобразили весь мир? Или в XVI, когда Коперник предположил, что Земля вращается вокруг Солнца, а Мартин Лютер расколол западную христианскую церковь?» Вскоре на экране появились кадры из черно-белых фильмов, облако ядерного взрыва, космические ракеты, автомобили, компьютеры… Утверждение ведущей, что в XX в. случилось больше перемен, чем в каком-либо другом, явно основывалось на предположении, что «перемены» – это синоним технического прогресса, а инновации, появившиеся в XX в., нельзя сравнить ни с чем. За многие годы, прошедшие с того самого дня, я обсуждал перемены со множеством людей. Когда им задавали вопрос «В каком веке произошло больше всего перемен?», почти все соглашались с ведущей BBC: конечно же, в двадцатом. Некоторые даже смеялись над самим фактом того, что я мог предположить, что это мог быть любой другой век. Когда я просил их объяснить почему, они обычно называли одно или несколько из пяти великих достижений XX в.: полеты, атомную бомбу, высадку на Луне, Интернет или мобильный телефон. Они, похоже, искренне считают, что эти современные изобретения делают все, что существовало до них, примитивным, и по сравнению с этим перемены в предыдущие столетия были практически незаметны. Мне кажется, что это иллюзия – с точки зрения предположения, что современные достижения представляют собой самые значительные перемены, а эпоха до Нового времени была по большому счету статичной. Если какое-то явление достигло своего апогея в XX в., это еще не значит, что именно в этом веке оно быстрее всего менялось. Иллюзия дополнительно подкрепляется тем фактом, что мы инстинктивно отдаем приоритет тем событиям, которые видели своими глазами, либо лично, либо на экране телевизора, а не тем, у которых уже не осталось живых свидетелей. Лишь весьма малое число людей сразу называли не XX в., а какой-нибудь другой. Обычно такие люди – специалисты в разных областях, которые сразу понимают, какие последствия несли за собой предыдущие достижения технического прогресса, будь то стремена, плуг на конной тяге, печатный станок или телеграф. Я не вел точных подсчетов, но можно с достаточной уверенностью сказать, что, когда я задавал вопрос «В каком веке произошли самые большие перемены?», 95 процентов отвечали «в двадцатом», приводя вышеупомянутые технологические доводы. Большинство оставшихся называли какой-нибудь другой век, тоже ссылаясь на какое-нибудь изобретение, и лишь небольшая горстка респондентов упоминали «нетехнологическое» событие, произошедшее до 1900 г., например, наступление эпохи Возрождения или борьбу за права женщин. Насколько я помню, никто вообще ни разу не назвал событий до 1000 г., хотя, конечно, вполне можно было бы назвать V в., в котором пала Западная Римская империя. Некоторые люди отвечали на вопрос вопросом: «А что вы имеете в виду под переменами?» С одной стороны, ответ очевиден. С другой – весьма любопытен. Все знают, что такое перемена – изменение состояния. Тем не менее, когда людей просят назвать столетие, в котором произошли самые большие перемены, они словно забывают, что означает это слово. Коллективный человеческий опыт, накопленный за столетия, слишком огромен, чтобы мы могли учесть множество случившихся за это время перемен – абсолютно все факторы просто не поддаются исчислению. Мы можем высчитывать определенные изменения, случившиеся за века: ожидаемую продолжительность жизни при рождении, рождаемость, долголетие, рост, калорийность пищи на душу населения, среднюю зарплату рабочих, а в течение примерно последней тысячи лет мы также можем оценивать такие параметры, как посещаемость церквей, уровень насилия, относительное богатство и грамотность; но, чтобы измерить любой из этих параметров в точности, мы должны изолировать его от всех остальных аспектов нашей жизни. Мы не можем измерять разницу в образе жизни. Это все равно, что измерять любовь. На самом деле это даже куда сложнее, чем измерять любовь. Любовь хотя бы можно поместить на некое подобие шкалы – например, от «я думаю, не послать ли ей открытку на День святого Валентина» до «я отправлю тысячу кораблей, чтобы вернуть любимую». Образ жизни невозможно привязать к какой-либо шкале. Любому числовому изменению к лучшему, которое можно назвать «самым важным», можно противопоставить другое числовое изменение. Например, в XX в. наблюдался самый значительный рост ожидаемой продолжительности жизни при рождении: в большинстве европейских стран она выросла более чем на 60 процентов. Но, с другой стороны, потенциальная продолжительность жизни большинства мужчин и женщин по сравнению с предыдущими столетиями практически не изменилась. Даже в Средние века некоторые люди доживали до 90 и более лет. Святой Гильберт Семпрингхемский умер в 1189 г. в возрасте 106 лет; сэр Джон де Салли умер в 1387 г. в 105 лет. Сегодня до этого возраста тоже доживают весьма немногие. Да, в Средние века было куда меньше людей старше восьмидесяти лет – 50 процентов умирали в детстве, – но вот с точки зрения максимально возможной продолжительности жизни за целое тысячелетие не изменилось практически ничего. Как только мы находим какой-нибудь измеряемый факт, чтобы ответить на вопрос о «самых значительных переменах», нам тут же начинают мешать другие цифры. Почему мы выбираем именно эту цифру, а не другую? Пример с ожидаемой продолжительностью жизни и максимальной продолжительностью жизни показывает нам, что это вопрос личных предпочтений. На этом основании можно предположить, что мой вопрос – всего лишь салонная игра, любопытный вопрос для развлекательных дебатов, что-то вроде «Кто был величайшим королем Англии?» Но на самом деле вопрос очень серьезен. Как я попытался показать в «Путеводителях путешественника во времени», понимание человеческого общества в разные временные периоды дает нам более глубокий взгляд на природу человечества, чем сравнительно поверхностные впечатления, которые мы получаем, наблюдая за современной жизнью. История помогает нам увидеть весь спектр того, что мы умеем и не умеем как биологический вид – это не просто ностальгический взгляд на то, «как все было раньше». Вы не можете посмотреть на настоящее со стороны, не зная прошлого. Лишь оглянувшись на XIV в., например, мы узнаем, насколько стойкими можем быть перед лицом даже самой катастрофической опасности вроде «Черной смерти». Лишь посмотрев, например, на Вторую мировую войну, мы поймем, каких высот новаторства, организованности и производительности мы можем достичь, борясь с сильнейшим кризисом. Изучив историю западных правительств за последние сто лет, мы видим, насколько близорукой и краткосрочной является наша современная западная демократия, в которой политики потакают капризам общества и ищут мгновенные решения всех проблем. Только диктатор может планировать на тысячу лет вперед. Именно история расскажет нам, каким жестоким, сексистским и склонным к насилию было общество – и каким оно снова может стать. Цели исторических исследований бывают самыми разными – от «понять, как и откуда появился наш современный мир» до «узнать, как мы себя развлекаем». Но самое глубокое предназначение любого исследования – узнать что-нибудь новое о природе человечества во всех ее крайностях. Эта книга – мой слегка запоздалый ответ на вопрос, заданный той телеведущей в декабре 1999 г. Однако я должен сразу сказать, что, пытаясь определить, в каком столетии случилось больше перемен, чем в любом другом, я задал определенные параметры. Во-первых, я намеренно оставил двусмысленное, расплывчатое определение «перемены», чтобы оно охватывало максимальное число явлений, проявившихся в каждом столетии. Лишь в заключение я попытаюсь как-то распутать их и расположить на шкале. Во-вторых, я рассматриваю только десять столетий – тысячелетие, которое завершилось 2000 г. Я вовсе не собираюсь отрицать важность более ранних периодов: я просто хочу сосредоточиться в первую очередь на западной культуре. Я не хотел, чтобы эта книга превратилась просто в еще один перечень «поворотных точек» всемирной истории. В-третьих, эта книга посвящена переменам в культуре Запада, которая по большей части была создана странами, составлявшими в Средние века христианский мир. Я расширяю рамки исследования только в тех столетиях, в которых наследники пишущего латиницей мира добрались за океан. Таким образом, в этой книге «Запад» – не географическая единица, а расширяющаяся культурная сеть, зародившаяся в христианских королевствах средневековой Европы. Естественно, я не хочу принижать средневековые культуры, находившиеся вне Европы: эта книга о переменах, а не о том, «кто выше». Если бы я задал себе вопрос, в какой период произошли наибольшие изменения за всю историю вида Homo sapiens, в книге бы много говорилось об Африке. Если брать точкой отсчета последнее оледенение, то заметную роль сыграл бы Ближний Восток. Если бы я попытался составить график всех значительных взлетов и падений человеческой цивилизации, то нужно было бы учитывать такие факты, как использование инструментов, применение огня, изобретение колеса и лодки, развитие языка и религии. Но это другие истории, которые лежат вне рамок данной книги. Эта книга не является трудом о всемирной истории; не является она и полной историей ряда стран или региона. Здесь не упоминаются многие величайшие события из истории наций – или упоминаются лишь вскользь. Некоторые вторжения, бесспорно, привели к значительным изменениям в жизни стран – например, завоевание Англии норманнами или прибытие коммодора Перри в Токийский залив в 1853 г. – но они все равно остаются сравнительно локальными событиями. Некоторые специфические географические элементы могут быть частью общей истории (например, итальянское Возрождение или Французская революция), но по большей части они находятся на периферии моего главного вопроса. Объединение Германии мало интересовало, скажем, португальцев, а норманнское вторжение в Англию не было важным для сицилийцев – они в это время сами отбивались от такого же норманнского вторжения. Точно так же, например, рабство в Америке и странах Карибского бассейна упоминается лишь в главе о XVII в. Все потому, что возрождение рабства состоялось на самой периферии тогдашнего Запада. Европейцы XVII в. непосредственно испытали на себе воздействие менее масштабной белой работорговли: сотни тысяч жителей Западной Европы были похищены берберскими пиратами и проданы в рабство в Северной Африке. Но даже это не подействовало на западную культуру так же сильно, как пять других значительных перемен, выбранных для этой главы. Возвращение рабства и многие национальные сражения, конечно, должны упоминаться в любом труде о мировой истории, но эта книга – не о мировой истории. Это синтез различных представлений о развитии Запада, выполненный с целью ответа на конкретный вопрос. Главное значение придается именно ответу на вопрос, так что некоторым личностям и темам будет уделено значительно меньше внимания, чем в обычных книгах по истории. Друзья и коллеги спрашивали меня: «Как ты можешь игнорировать Леонардо да Винчи?» или «Как ты можешь не упоминать музыку?» Леонардо, конечно, был потрясающе талантливым человеком, но его технологические находки не оказали практически никакого влияния ни на кого при его жизни. Очень немногие читали его дневники, воплощать его изобретения тоже никто не стал. Единственным по-настоящему важным его наследием стали картины, но, если честно, я не могу сказать, что мой образ жизни сильно отличался бы от нынешнего, если бы один-два художника эпохи Возрождения вообще бы не родились. Если бы портреты не писал вообще никто, это уже, конечно, был бы другой вопрос, но влияние одного конкретного художника сравнительно мало? по сравнению с влиянием, скажем, Лютера или Коперника. Что же касается музыки – она распространена во всех странах намного дольше, чем последнюю тысячу лет. Инструменты, мелодии и гармонии менялись, и можно даже сказать, что способность записывать музыку – это по-настоящему значительное изменение, но сочинение и исполнение музыки – это одно из неизменных занятий человечества, и оно более интересно своей повсеместной распространенностью, чем способностью менять жизнь окружающих. Кажется очевидным, что самые важные изменения – те, которые выходят за пределы национальных границ, развлечений и духовных ценностей. Самые значительные изменения по силе воздействия выходят далеко за пределы своих отраслей. Ученый, который повлиял только на других ученых, в контексте этой книги будет малозначимым, равно как и историк, который повлиял только на наши представления о прошлом, или великий философ, чьи идеи повлияли лишь на других мыслителей. Один мой друг, который разбирается в философии намного лучше меня, сказал, что ему было очень странно читать книгу, в которой уделяется столько внимания Вольтеру и Руссо, но лишь походя упоминаются Юм и Кант, которых он считает намного более важными. Но, как он сам признает, это не книга об истории философии. Просто так случилось, что идеи Вольтера и Руссо непосредственно повлияли на политические представления XVIII в. Кант почти не упоминается по той же причине, по которой я почти ничего не сказал о Моцарте: его наследие не легло в основу ни одной из ключевых перемен, случившихся за последние три века. Парижские революционеры, штурмуя Бастилию в 1789 г., не требовали от аристократов подчинения кантовскому «категорическому императиву»; их лидеров вдохновлял общественный договор Руссо. В процессе написания этой книги я постоянно сталкивался с одной проблемой. Многие важнейшие явления западной культуры невозможно аккуратно вписать в границы одного века. К какому периоду стоит относить то или иное явление: к тому, когда оно зародилось, или к тому, когда оно наиболее сильно повлияло на жизнь? К какому периоду относить изобретение: к тому, когда оно появилось, или к тому, когда оно получило повсеместное распространение? Простого ответа на этот вопрос не существует. С одной стороны, изобретение, очевидно, не может изменить мир, пока не получит широкого распространения. Таким образом, двигатель внутреннего сгорания описывается применительно к XX, а не к XIX в… С другой стороны, если описывать явление только после того, как оно получит широкое распространение, вы упустите из виду его раннее воздействие. Большинство жителей Запада до XIX в. не умели читать, но будет серьезнейшей ошибкой игнорировать более ранние периоды развития образования, в частности, в XIII и XVI вв. Кроме того, если рассматривать некоторые явления только после того, как они получат повсеместное распространение, они накапливаются, создавая ложное ощущение внезапных прорывных изменений в следующем столетии и такое же искусственное чувство застоя – в предыдущем. Например, если описывать Промышленную революцию только как явление XIX в., мы принизим значение промышленных изменений в XVIII. А еще мы упустим из виду то, что люди знали о происходящих вокруг технологических изменениях, причем задолго до того, как сами стали носить одежду, произведенную с помощью машин. В общем, я применял довольно гибкий подход. Отвечая на утверждение телеведущей, прозвучавшее в конце 1999 г., я считаю, что более важным будет дать читателям представление о самых разных переменах, происходивших в течение столетий, а не устанавливать какие-либо произвольные правила, приводящие к неверному пониманию прошлого. В 2009 г. меня пригласили произнести речь в честь 1100-й годовщины основания Эксетерской епархии на юго-западе Англии. Главной темой речи стал вопрос, лежащий в самом сердце этой книги: в каком из прошедших одиннадцати веков произошло больше всего перемен? Я решил, что в данном случае нужно не только проиллюстрировать разнообразные изменения, произошедшие в нашей жизни с 909 г. н. э., но и сделать какой-то вывод. Готовя книгу, я заметил в своем исследовании закономерность, которая приводит к следующему выводу: в течение рассматриваемого промежутка времени мы преодолели некий порог, который всегда будет влиять на человечество. В заключении этой книги идея раскрывается более подробно. Я считаю, что если человечество проживет еще тысячу лет, то изменение, которое я назвал самым глубоким, займет свое место в ряду архетипических моментов истории вместе с древними изобретениями, сформировавшими нашу культуру: языком, письменностью, огнем, лодкой, колесом и религией. Обдумывая этот вопрос после 2009 г. и ходя по коридорам и читальным залам библиотек, чтобы провести более тщательный сбор информации, я чувствовал себя раздавленным исторической наукой нашего общества, особенно трудами последних 60 лет. В одной библиотеке меня поразило ощущение, что я никогда не смогу узнать достаточно, чтобы написать подобную книгу. Несколько столетий угрожали раздавить меня, возвышаясь надо мной, подобно гигантским теням. Я стоял перед целой стеной книг о крестовых походах и чувствовал себя таким же безымянным и незначительным, как и люди, которых убивали на улицах Иерусалима в 1099 г. Потом я прошел в зал с книгами о Франции XVII в. и едва не впал в отчаяние. Любой историк, который не сохраняет смирения перед лицом такой обширной информации, обманывает себя, а любой, кто не признает своей неспособности авторитетно рассуждать о человеческом прошлом в таких масштабах, – просто жулик. Конечно же, мне бы очень хотелось знать все, чтобы дать как можно более подробный и информированный ответ на поднятый мной вопрос, но человеческий разум способен усвоить не так много информации. У меня было определенное преимущество: я изучаю историю Англии с подросткового возраста – сначала как любитель, потом как студент, как архивист и, наконец, как профессиональный историк и писатель. Поскольку я тридцать лет занимался именно английской историей, в книге вас неизбежно ждет дисбаланс: в большинстве случаев статистика, которую я привожу, относится к Англии, но перемены я выбирал не только те, которые напрямую касаются этой страны. Скорее я рассматривал те перемены, которые оказали влияние на всю западную жизнь, и использовал английские факты и цифры там, где они иллюстрируют практические аспекты изменения, или для того, чтобы передать масштабы. Это показалось мне более удачным вариантом, чем полностью отбросить сферу, в которой я компетентен, ради исправления географического дисбаланса. Возможно, вы не согласитесь с моим выбором века, в котором произошли наибольшие изменения. Возможно, вы по-прежнему сохраните твердую уверенность в том, что никакая война, голод, чума и социальная революция прошлого не сравнятся с тем, что вы теперь можете пользоваться мобильным телефоном и покупать продукты через Интернет. Неважно. Цель этой книги – вызвать дискуссию о том, кто мы такие и что сделали за тысячу лет, а также о том, что можем сделать, а что находится за пределами наших возможностей, и оценить, что невероятный опыт последних десяти веков значит для человечества. Если еще хотя бы несколько человек станут обсуждать подобные вопросы и, соответственно, в долгосрочной перспективе поймут кое-что о человеческой природе и смогут применить эти знания в будущем, значит, книга достигла своей цели.     Ян Мортимер     Мортонхэмпстед, Девон     Июль 2014 1001–1100 Одиннадцатый век Я пишу эти слова на верхнем этаже трехэтажного дома в маленьком городке под названием Мортонхэмпстед – или Мортон, как его называет большинство местных жителей, – который находится на восточном краю Дартмура в Девоне, на юго-западе Англии. Точно так же – Мортон («город на болоте») – он назывался и в XI в. Однако единственное, что в нем не изменилось за этот период – это название и, пожалуй, гранитные породы, на которых он построен. Тысячу лет назад здесь не было никаких трехэтажных домов. И даже двухэтажных. Около десятка семей, обитавших в этих местах, жили в маленьких прямоугольных хижинах из камня и земли. Единственная комната отапливалась центральным очагом, дым из которого поднимался к почерневшим стропилам. Дома располагались у подножия холмов, чтобы спрятаться от непогоды, приходящей с болот, а крыши сооружали из папоротника или соломы. Жителям Мортона приходилось туго: питались они в основном овощами, сыром и стойкими злаками, которые росли на кислой почве, – рожью, овсом и горохом. Никто не умел ни читать, ни писать; здесь не было ни священников, ни приходской церкви. В доме королевского бейлифа, возможно, стояла грубо высеченная гранитная купель, а у креста на дороге бродячие проповедники пересказывали истории из Нового Завета, но на этом все. В Девоне в то время существовало около двадцати религиозных общин, но двумя ближайшими были скромный собор епископа в Кредитоне, в 13 милях к северу, и маленький монастырь в Эксетере, в 13 милях к востоку. Оба они представляли собой всего лишь небольшие часовни, где жили несколько священников. Визит священнослужителя в Мортон был большой редкостью. Такой же редкостью были праздники. Разница между тогдашним и нынешним образом жизни станет особенно очевидной, когда вы обратите внимание на все, что сейчас принимаете как должное. Например, практически все, чем я владею, в какой-то момент было куплено – либо мной самим, либо моими друзьями и родными. А вот наш далекий предок, живший в Мортоне в 1001 г., вполне возможно, вообще ни разу в жизни не видел денег. Они, конечно, существовали в форме серебряных пенни – король Этельред Неразумный отчеканил немало этих монет, чтобы выплатить дань датским викингам, – но вот домовладельцу в Мортоне в 1001 г. покупать было практически нечего: он должен был делать все сам. Если ему нужна была миска, он должен был вырезать ее из дерева. Если был нужен плащ, то надо было настричь шерсти с местных овец, вручную сплести из нее пряжу, соткать полотно, скроить и сшить одежду. Если ему хотелось еще и покрасить новый плащ, то нужно было приготовить краски из натуральных пигментов, например, из вайды (синяя) или корней марены (красная). Если за что-то из этого нужно было платить, то, скорее всего, совершался натуральный обмен: он предлагал животных, шкуры, мясо или яйца – или ту самую миску, которую с таким трудом вырезал из дерева. Деньги просто не требовались: большинству домовладельцев они были нужны лишь для выплаты ренты местному феодалу или покупки вещей вроде котла, ножа или топора, которые нельзя было изготовить самим. Из-за редкости наличных денег кладов этого периода в западной части Британии практически не находят. Монеты и в целом по Европе чеканили не очень активно, но в Девоне их почти не было[1 - Данные по Европе см. в N. J. G. Pounds, An Economic History of Medieval Europe (1974), p. 99. На отсутствие наличных денег в Девоне и Корнуолле я обратил внимание после статьи Генри Ферберна, которую тот подал в Лондонское медиевистическое общество в апреле 2012 г.Примечание: если не указано иного, источники в сносках изданы в Лондоне.]. Единственное место, где вам могли понадобиться серебряные пенни, – торговый город. В начале XI в., впрочем, во всем Девоне было всего четыре таких города: Эксетер (20 километров от Мортона), Тотнис (35 километров), Лидфорд (на другой стороне топкого болота, через которое не было брода) и Барнстапл (62 километра). Даже преодолеть сравнительно короткую дистанцию до Эксетера, ближайшего из четырех торговых городов, было трудно. В одиночку ходить через лес небезопасно: на вас могут напасть разбойники или волки, которых в Англии в те времена было еще немало. Дороги плохие, а еще вам придется переходить вброд реку Тейн, которая зимой вполне могла течением сбить человека с ног. Оставлять семью и имущество без присмотра тоже было опасно: их вполне могли ограбить. Соответственно, простолюдины в 1001 г. далеко от дома не отходили. Общественных структур, которые требовали от их потомков путешествий на далекие расстояния, – королевского двора, Парламента, ярмарок, религиозных орденов – практически не существовало. Люди, жившие на отшибе христианского мира, держались среди своих, где чувствовали себя в безопасности: соседи и родственники были единственными, кто может защитить их семьи, кто точно будет торговать с ними честно и кто поможет в голодный год. Итак, мы слегка затронули разницу между моим образом жизни и жизнью моих предков в Мортонхэмпстеде. Человечество в 1001 г. было не просто неграмотным, суеверным, невежественным и лишенным духовного руководства: ему приходилось постоянно бороться с трудностями и опасностями. Голод и лишения были широко распространены. Общество было жестоким, и, чтобы защититься, приходилось отвечать силой на силу. Вдобавок к местным ворам и убийцам на Англию в течение последних двух веков периодически нападали викинги. В 997 г. они сожгли маленький торговый городок Лидфорд на северо-западе Дартмура и разрушили Тавистокское аббатство на юго-западе. В 1001 г. они вернулись в Девон и сожгли Эксетер, после чего повернули на восток (к счастью для Мортона) и разрушили деревни Бродклист и Пинхоу. Но не было никакой гарантии, что на следующий год они не вернутся снова, чтобы подняться по реке Экс до Эксетера и попытать счастья на западе. Король Этельред не смог бы провести свою армию по полуразрушенным римским дорогам до самого Девона, а потом по лесным тропам до Мортона, чтобы спасти жителей деревни от подобного нападения, даже если бы захотел. Если бы викинги вернулись, то жителям Мортона ничего не оставалось бы, кроме как собрать детей и спрятаться на болоте или в лесу. Насколько репрезентативно подобное описание для других частей христианского мира? Как вы наверняка понимаете, даже в разных регионах Англии жили по-разному. Если бы вы проехали 20 километров через холмы от Мортона до Кредитона, то увидели бы более густонаселенное поместье, которым владел епископ Девонский. В его доме вы бы даже нашли пару рукописных книг: одну – о древних христианских мучениках, другая же была энциклопедией, составленной французским ученым IX в. Рабаном Мавром. Покинув Кредитон и добравшись до Эксетера, вы увидели бы купцов и священников, живущих в пределах старинных римских стен. В центре города был рынок, но вас все равно поразил бы деревенский вид этого места, где тогда жило меньше тысячи душ. Население Винчестера, бывшего тогда столицей Англии, составляло около 6000 человек. В Лондоне, крупнейшем городе королевства, жило более 10 000 человек, многие из которых проживали в Ланденвике или Олдвиче, порту в западной части города. В юго-восточных графствах было больше людей, больше церквей и, соответственно, больше священников, чем в Девоне. Там чаще использовались деньги, а рынки были более распространены. В Кенте, например, было десять «боро», или рыночных городов (3,5 на 500 квадратных миль, то есть около 1300 кв. км, в сравнении с 0,8 в Девоне); соответственно, более активным было и движение населения. Кто-то пускался даже в далекие путешествия: в лондонском таможенном уставе упоминаются торговцы из Нормандии. Но, хотя нападения викингов не полностью уничтожили международную торговлю, угрозу с их стороны ощущали все. Равно как и страх перед насилием. Если двигаться дальше, вы найдете еще большее разнообразие. Разница в экономическом процветании и урбанизации наблюдалась по всей Европе. Что касается религии, то в 1001 г. христианство уже практически приобрело знакомую нам панъевропейскую форму. Уэльс, Шотландия и Ирландия были независимыми христианскими странами, но с еще более жестокими внутренними противоречиями, чем в Англии. Скандинавия обратилась в христианство лишь частично: некоторые регионы Норвегии отчаянно сопротивлялись. Что же касается Восточной Европы, то королевство Польша стало христианским в 966 г. Литовское королевство оставалось языческим, как и славянские племена, но княжество Киевское, которым управляли русы – племя викингов, даровавшее свое имя России, – приняло христианство в 988 г. Мадьяры жили на территории современной Венгрии. За век до этого они вторглись в Западную Европу, с боями пройдя Священную Римскую империю и добравшись до Бургундии и Франции, где продолжали совершать набеги вплоть до 955 г. В 1001 г. их уже начал обращать в христианство недавно коронованный король Стефан (Иштван) I, победивший дядю-язычника. На севере Испании христианские королевства Леон (включавший в себя Кастилию) и Наварра (включавшая в себя Арагон) и независимое графство Барселона начали Реконкисту – процесс отвоевывания нынешней территории Испании и Португалии у мусульманского халифата Кордовы, который продолжался вплоть до конца XV в. Таким образом, христианский мир быстро распространялся по Северной, Восточной и Южной Европе – правда, не без ежедневных нарушений заповеди «Не убий». В центральных землях христианского мира господствовала Священная Римская империя, простиравшаяся от северного побережья Германии на юг вплоть до самого Рима и включавшая в себя Австрию, Северную Италию и Лотарингию (которая состояла из Нидерландов, Восточной Франции и Рейнской области). Управлял ею император Римской империи, который нередко одновременно являлся правителем одного из многочисленных герцогств, маркграфств, графств или королевств, входивших в ее состав. В качестве императора, однако, он был избранным духовным монархом, которого выбирала коллегия архиепископов и светских аристократов. Западным соседом империи, христианским королевством Францией, правила недавно установившаяся династия Гуго Капета. Но ее площадь равнялась лишь примерно половине площади современной Франции. К юго-востоку располагалось независимое христианское королевство Бургундия, простиравшееся от Осера до Швейцарии и к югу, до средиземноморского побережья Прованса. Именно в средиземноморских королевствах жизнь наиболее заметно отличалась от английской. Кордова была одним из самых богатых и передовых городов мира, намного превосходившим по уровню торговли и учености любой христианский город; возможно, там жило до полумиллиона человек. Архитектура была потрясающей – это можно увидеть на примере Великой мечети, которая стоит и по сей день. Говорят, что в библиотеке халифа хранилось более 400 000 книг. В Италии люди жили примерно в таких же городах, как и во времена Древнего Рима. Именно здесь находились крупнейшие торговые города западного христианского мира: в Павии, Милане и Амальфи проживало примерно по 12–15 тысяч жителей, чуть поменьше – в приморских городах-государствах Венеции, Пизе и Генуе. Единственной частью христианского мира, способной тягаться в богатстве и изысканности с Кордовой, была Византийская империя, в частности ее столица – Константинополь, в начале XI в. находившийся на пике процветания. По разным оценкам там жило около 400 000 человек. Кроме того, Константинополь мог похвастаться развитой судебной системой, экономическими связями с Ближним Востоком и невероятным богатством. Василий II, который был императором в 1001 г., из Большого дворца управлял огромной территорией, включавшей в себя почти все северо-восточное побережье Средиземного моря: юг Италии, почти все Балканы, Грецию и Анатолию (современную Турцию) вплоть до границы с Палестиной. Кроме того, он владел греческими островами – Кипром, Критом – и частью северного побережья Чёрного моря. Рядом с Большим дворцом стояла церковь Святой Софии с огромным куполом высотой 55 метров – это было крупнейшее здание всего христианского мира. Римский император Константин в IV в. собрал лучшие произведения античного искусства, чтобы украсить город, который решил сделать столицей. Древнегреческие бронзовые скульптуры соседствовали с древнеегипетскими обелисками. В 1001 г. Рим, первая столица империи, по сравнению с Константинополем был незначительным городком: его стены окружали вполовину меньшую площадь, многие произведения искусства были разрушены или украдены, а среди развалин на знаменитых холмах паслись овцы и коровы. Что же касается остальной части христианского мира, просвещенные византийцы относились к ним, как к обычным варварам. Учитывая такой разброс – от горстки крестьян на самообеспечении, которые с трудом выживали в землянках на мокрых холмах Мортона, до золотого блеска мусульманской Кордовы и огромных богатств христианского Константинополя, – найти явления, которые изменили весь зарождающийся западный мир, кажется почти нереально. Тем не менее, несмотря на все различия, у тогдашних людей было больше общего, чем, возможно, они сами осознавали. Когда епископ Барселонский решил купить у еврея две редкие книги в 1043 г., он заплатил не серебром, а домом и земельным участком – выходит, натуральный обмен существовал даже среди просвещенных и богатых жителей Средиземноморья[2 - C. H. Haskins, The Renaissance of the Twelfth Century (2 edn., 1955, 5 imp., 1971), p. 72.]. Если в Европе наступал голод, страдали все – в том числе и византийцы, которые, видя высокие цены, ограничивали торговлю. Если по христианскому миру распространялась болезнь, она не щадила ни бедных, ни богатых. И никто нигде не был защищен от насилия, свойственного той эпохе. Герцог Вильгельм Нормандский в 1066 г. завоевал Англию; другой норманн, Роберт Гвискар, в 1060–1068 гг. оккупировал византийские владения в Южной Италии. В полном соответствии с пословицей «Чем выше поднимаешься, тем больнее падать» византийский император Роман Диоген попал в плен в битве при Манцикерте в 1071 г., и после этого Анатолию завоевали тюрки-сельджуки. Пока император был в плену, в Константинополе произошел государственный переворот, и Роман лишился власти. Позже его ослепили, и он умер от ран в монастыре. Знаете, по-моему, даже в Мортоне ему жилось бы лучше. Рост влияния западной христианской церкви Большинство историков, несомненно, называют рост влияния римско-католической церкви самой большой переменой, случившейся в XI в. Это стало последствием (по крайней мере, отчасти) того, что государства, находившиеся на периферии христианского мира, обратились к римской церкви. Географическая экспансия превратила папство в панъевропейский институт власти, имевший широкий политический и нравственный авторитет. Кроме того, это привело к усилению власти церкви в целом и запустило целую серию изменений, повлиявших на жизнь всего общества. Без этого Средневековье бы не стало таким, каким мы его знаем. Между 955 и 1100 гг. западная часть христианского мира удвоилась в размерах. Преображение было не мгновенным: многие земли десятилетиями сопротивлялись христианской вере, но в этот период практически вся Западная Европа стала жить и молиться под знаком креста. Причины этого довольно сложны; несомненно, немалую роль сыграл проповеднический фанатизм, но другим важным фактором стало желание правителей либо укрепить владения, защитив от воинственных соседей, либо расширить свою власть, завоевав новые земли. Чтобы добиться того или другого, им требовалось вступать в союзы, а католическая церковь обеспечивала им нравственный «каркас», на котором можно было устанавливать доверительные связи. Чем больше правителей принимали католическую веру, тем больше власти и популярности получала церковь – начался эффект лавины, и местные языческие религии утратили значимость. Кроме того, правители отлично понимали достоинства религии, по сути, представлявшей собою диктатуру. Католическая церковь укрепляла личную власть монарха и с помощью своей иерархической философии помогала ему стабилизировать и контролировать королевство. В свою очередь, стремительно растущие владения естественным образом увеличили политическую власть папы, хотя это и привело к усилению соперничества с патриархом Константинопольским. Номинально папа римский, будучи наследником первого римского епископа, святого Петра, стоял в иерархии выше, но об этом редко говорилось в открытую, и, соответственно, верховенство могло подвергаться сомнению. Чтобы раз и навсегда закрыть этот вопрос, папа Лев IX в 1054 г. отправил делегацию в Константинополь; ее члены потребовали от патриарха Керулария признать верховенство римского понтифика. Хрупкий политический баланс прошлых лет оказался нарушен, а Керуларий разгневался. Он заявил, что римская церковь не имеет никакой власти над Византийской империей. Римские делегаты тут же отлучили его от церкви, Керуларий в свою очередь отлучил от церкви их. С этого момента дороги римской католической и греческой православной церквей разошлись, а 1054 г. считается важнейшей датой в истории христианства. На самом же деле это стало лишь формальным признанием раскола, существовавшего уже несколько веков. Папа римский немало обрадовался, когда влияние патриарха пошатнулось после потери Византией земель в Италии в 1060-х гг. и Анатолии в 1071 г. Растущая власть папы привела к столкновению и с императором Священной Римской империи. В 1001 г. еще не существовало официального механизма назначения нового папы. Иногда богатые семьи Рима избирали папу самостоятельно, иногда – соглашались с кандидатурой, предложенной императором. Император имел право назначать на пост папы человека, которого считал наиболее подходящим, – либо непосредственно, либо с помощью «выборов» с заранее определенным результатом. Из-за этого часто возникали конфликты; временами папу смещали с трона и заменяли императорским подхалимом. В 1046 г., когда Генрих III занял германский трон и прибыл в Рим, чтобы получить императорское звание, он нашел там сразу трех претендентов на титул понтифика: Бенедикта IX, который продал папский титул, но затем отказался уступить его, Григория VI, купившего этот титул, и, наконец, Сильвестра III, чью кандидатуру поддерживала местная знать. Не желая, чтобы его императорский титул подвергали сомнению, Генрих III созвал синод в Сутри, на котором все трое пап были низложены, после чего император назначил новым папой своего духовника, который принял имя Климент II. Но вскоре проблемы с назначением возникли снова. В 1058 г. двое соперничавших пап, Бенедикт X и Николай II, пошли друг на друга войной. На следующий год Николай II победил и издал буллу In nomine Domini, согласно которой все будущие папы должны избираться тайным голосованием коллегии кардиналов, без вмешательства императора Священной Римской империи. In nomine Domini стала лишь первой из серии реформ, продвигаемых кардиналами церкви, самым выдающимся из которых был Гильдебранд, будущий папа Григорий VII. Эти реформы отделяли духовенство от всех остальных людей. Католическим священникам – от приходских попов до епископов – запретили вступать в брак. Они должны были выглядеть точь-в-точь как священники-латиняне – носить тонзуру и ходить гладко выбритыми – и говорить, как они, проводя службы только на латинском языке. Им запретили продавать и покупать церковные должности – эта практика была известна как симония. Их вывели из-под юрисдикции светских судов и судили только в епископских судах, причем в этих судах их не могли приговорить к смерти. И, что самое важное, реформы запрещали светскую инвеституру. Это означало, что, в теории, никакой светский правитель не имел права назначать церковнослужителей: старшее духовенство, в том числе епископов и архидьяконов христианского мира, должен был назначать лично папа. Григорий VII даже распространил свою власть на императора Священной Римской империи: он дважды отлучал Генриха IV от церкви и однажды заставил его пересечь Альпы босиком, одетым в власяницу, чтобы просить прощения у папы в Каноссе. Реформы были приняты не сразу – многим очень не понравился запрет на вступление в брак, а некоторые правители вовсе не хотели отказываться от права назначать священников, – но их влияние оказалось огромным. К 1100 г. церковь стала независимой политической и религиозной силой, распространившей влияние на все королевства от Норвегии до Сицилии и от Исландии до Польши, и которая имела немалую власть, как тогда говорили, над «латинским миром». Рост папской власти сопровождался укреплением авторитета церкви на низовом уровне. Священники превратились в постоянных полномочных представителей религии в поселениях. Точки религиозного фокуса – которые, как мы видели в Мортоне, в 1001 г. иной раз представляли собой просто крест для публичных проповедей и купель для крещения в господском доме, – все чаще превращались в церкви в полном смысле слова, при финансовой поддержке общины, желавшей поклоняться Богу. Мы уже видели, что в начале XI в. епископ Девонский, номинально обслуживавший площадь в 6700 кв. км, на деле имел власть максимум над двумя дюжинами поселений со священниками. Епископ Падерборнский в Лотарингии тоже управлял всего лишь 29 церквями в епархии с территорией 3000 кв. км[3 - Более полные данные по Девону вы найдете в книге Bill Hardiman and Ian Mortimer, A Guide to the History and Fabric of St Andrew’s Church, Moretonhampstead (Friends of St Andrew’s, 2012), pp. 4–5. Цифры по Падерборну – в The New Cambridge Medieval History, vol. 3, p. 46.]. К 1100 г., однако, их преемники на должностях управляли уже сотнями приходов. В некоторых частях Англии процесс парохиализации к концу века практически полностью завершился. В Книге Судного дня (1086) упоминается не менее 147 церквей в одном только графстве Кент. Однако из коллекции документов того времени – «Монахорума Судного дня» – становится ясно, что их было по крайней мере вдвое больше и что приходская система к тому времени уже полностью сформировалась[4 - Christopher Holdsworth, Domesday Essays (Exeter, 1986), p. 56; Neil S. Rushton, «Parochialisation and Patterns of Patronage in 11 Century Sussex», Sussex Archaeological Collections, 137 (1999), pp. 133–152, at p. 134.]. Практически то же самое можно сказать и о Суссексе, в котором к 1100 г. было уже построено не менее 183 из 250 средневековых приходских церквей[5 - Rushton, «Parochialisation», Appendix 1.]. В богатых густонаселенных графствах Норфолк и Суффолк церквей было еще больше. Реформы были приняты не сразу – многим очень не понравился запрет на вступление в брак, а некоторые правители вовсе не хотели отказываться от права назначать священников, – но их влияние оказалось огромным. Кроме священников, служивших в этих конгрегациях, была назначена целая иерархия старшего духовенства. Архидьяконы подчинялись епископам и были духовными администраторами региона. Настоятели управляли коллегиальными церквями. Североевропейские епископы переезжали из глухой сельской местности в города, подражая своим южноевропейским коллегам. В Англии епископ Кредитонский в 1050 г. перебрался в Эксетер, епископ Дорчестерский в 1072 – в Линкольн, епископ Сельсейский в 1075 – в Чичестер, епископ Шерборнский в 1078 – в Олд-Сарум (ныне Солсбери); наконец, епископ Эльмгемский в 1072 г. переехал в Тетфорд, а около 1095 – в Норидж. К 1100 г. все английские епископы обосновались в городах, где инфраструктура была лучше, а связь – быстрее. Можно даже сказать, что если в 1001 г. священник был редким зрелищем, к 1100 г. от них уже некуда было деваться. Кроме приходских священников, архидьяконов, епископов и архиепископов, папа римский руководил монахами, число которых росло невероятно быстро. В начале X в. герцог Аквитанский основал монастырь в Клюни, известный своими революционными взглядами. Как и другие монастыри тех времен, он следовал Уставу св. Бенедикта; в отличие от других монастырей, однако, он следовал ему с величайшей строгостью. Клюнийским монахам запрещались половые связи и любые формы коррупции, в том числе симония и кумовство, и они находились под непосредственным управлением папы римского. Впрочем, самым важным элементом клюнийского образа жизни стало возвращение к молитве как к главному виду деятельности монахов. Для обработки монастырских полей нанимали батраков, что давало монахам больше времени для литургии. Новая монашеская модель понравилась членам знатных семей, которые считали ручной труд недостойным занятием, так что Клюни не испытывал недостатка ни в новых монахах, ни в богатстве. А еще монастырем управляли очень способные аббаты. Вскоре были основаны новые монастыри, связанные с главным домом Клюни, и в XI в. клюнийцы стали первым настоящим христианским монашеским орденом. На пике могущества орден клюнийцев управлял почти тысячей монастырей по всей Европе. Этот проект показал, насколько мощной может быть организация религиозных домов под управлением одного лидера. Вскоре были основаны еще более строгие монашеские ордена – картезианцев (в 1084) и цистерцианцев (в 1098). Если вам показалось, что армия монахов и священников пришла в движение, возглавляемая верховным главнокомандующим-папой, то вы недалеки от истины. В 1095 г. во французском Клермоне папа Урбан II устроил собор, который стал важной вехой для роста влияния римской церкви. Византийский император Алексей Комнин был уже не в силах сдерживать натиск тюрков-сельджуков в Анатолии и попросил Урбана II повлиять на западную аристократию, чтобы та отправила военную помощь своим христианским братьям на Востоке. Вот это поворот! В начале XI в. Константинополь считал Рим нецивилизованным; в 1054 г. патриарх Константинопольский отлучил от церкви папских легатов; а вот в 1095 г. Византия уже видела в папе потенциального спасителя. Урбан II, который хотел снова объединить греческую православную и римскую католическую церкви и надеялся наконец-то распространить папскую власть на весь христианский мир, с удовольствием согласился помочь. 27 ноября он прочитал проповедь перед большой толпой, в которой призвал мужчин-христиан перестать сражаться друг с другом и отправиться в Иерусалим, чтобы освободить святой престол Господа Иисуса Христа из-под власти халифа из династии Фатимидов. Его призыв вызвал экстатическую реакцию и запустил несколько волн вооруженного паломничества в Святую землю, в частности Первый крестовый поход. Эта экспедиция франкских и норманнских аристократов пронеслась через Анатолию и Сирию; они завоевали большой город Антиохию и отправились к Иерусалиму, который пал под натиском их армии 15 июля 1099 г. Это уже само по себе невероятно. Просто представьте, как вы сегодня отправляетесь пешком из Франции в Иерусалим. У вас нет никаких путеводителей, разговорников и денег, и вам приходится бороться с сильнейшей жарой и многочисленными хорошо вооруженными врагами. А теперь представьте, что вы сделали все это, хотя раньше не отходили от родной деревни и на несколько миль. Мы просто не можем сейчас себе представить, насколько невероятным событием тогда был крестовый поход. Зато мы можем представить, насколько сильной и влиятельной стала церковь – она призвала людей пойти в поход на край земли, и они пошли. То было потрясающее столетие для католической церкви. В начале века папу мог в любой момент нанять и уволить император. Папа не мог полагаться на королей и герцогов христианского мира, которые в основном воевали между собой. Он не мог проявить власть, потому что необходимые административные и коммуникационные структуры были в зачаточном состоянии или вообще не существовали. Священники часто нарушали религиозные предписания: пользовались собственным языком и обычаями, покупали и продавали должности, женились и в целом вели себя как обычные светские мужчины. Однако к концу века католическая церковь уже была единой, централизованной, организованной, влиятельной и все больше расширялась. Она могла заставить императора перейти босиком через Альпы и даже отправить армию на завоевание Святой земли. Она стимулировала развитие грамотности, сочинение книг и интеллектуальную деятельность на всем континенте. Но самым главным триумфом стало влияние, приобретенное на низовом уровне. Именно в XI в. католическая церковь превратилась из простой веры, в которую людей обращали крещением, в огромную организованную систему, управляющую всей человеческой жизнью от рождения до смерти. Мир Есть определенная ирония в том, что сразу после описания Первого крестового похода я говорю, что одной из главных перемен, случившихся в XI в., стала более мирная жизнь. Еще ироничнее – то, что одной из причин этой более мирной жизни (или, если точнее, отсутствия конфликтов) стала деятельность церкви, которая в 1095 г. призвала своих прихожан на войну. Тем не менее если сравнить Европу 1001 г. с Европой 1100-го, то вы увидите, что насилия в последней стало настолько меньше, что мирную жизнь без всяких оговорок можно назвать одной из главных перемен, случившихся в XI в. Чтобы разобраться в этом кажущемся противоречии, насилие нужно рассматривать в определенном контексте. Да, в XI в. произошла целая череда войн, но само слово «война» здесь очень важно. Когда в 997 и 1001 гг. викинги нападали на Девон, они не вели войну: они проявляли ежедневную агрессию, которая прославлялась в обществе, где насилие считалось общепринятым образом жизни. Точно так же, когда мадьяры вторглись в Священную Римскую империю, а мусульманский генерал Аль-Мансур (Альманзор) напал на королевство Леон, это было всего лишь частью продолжавшихся межкультурных конфликтов. Каждая сторона естественным образом считала себя смертельным противником другой. Когда языческие княжества по периметру Европы тоже обратились в христианство, они сменили откровенную враждебность на культурное братство и осторожное сосуществование. Они, конечно, все равно могли развязать войну – как мы видели, друг с другом воевали даже римские папы. Но это уже были политические войны с целью разрешения конкретных споров, ограниченные по времени; конфликты больше не были частью повседневной жизни. Норманнское завоевание Англии (1066–1071) и Южной Италии (в течение XI в.) стали одними из последних вторжений в христианские королевства «в стиле викингов». Постоянные, регулярные убийства, которые когда-то были неотъемлемой частью жизни в христианском мире, удалось вытеснить на периферию, в земли неверующих язычников: кордовских мусульман, тюрков-сельджуков, литовцев, славян. В основе процесса, благодаря которому европейское общество отказалось от старой культуры всеобщего насилия, лежало не только превращение старых врагов-язычников в новых друзей-христиан. Он был вызван и изменениями в социально-экономической системе, в частности, появлением феодальной системы. Во времена вторжений викингов и мадьяров европейские армии сражались в пешем бою; они не могли сравниться с быстрыми, мобильными морскими или конными разбойниками. Чтобы сохранить свои земли и людей, правители Европы создали специализированные войска из всадников, чьи доспехи, маневренность и способность к быстрому перемещению могли успешно сдерживать непрошеных гостей. Но боевые кони были невероятно дороги, равно как и рыцарские доспехи. Более того, для конного боя требовались годы подготовки, начиная с самого детства. Соответственно, великие аристократы Европы наградили этих рыцарей и их семьи значительными состояниями; чтобы поддерживать эту армию в боеспособном виде, был создан новый привилегированный класс. Феодальная система – это своеобразное двустороннее соглашение: местные общины кормят и экипируют своих лордов-военачальников, а те за это их защищают. Этот процесс, который в 1001 г. уже набрал ход, значительно затруднил незваным гостям возможность грабить и убивать до этого весьма плохо защищенных европейских крестьян. В современном мире слово «феодализм» имеет негативный оттенок, но в 1100 г. оно означало, что христианская Европа защищена так надежно, как никогда раньше. Необходимо отметить, что создание класса феодальных лордов, которые защищали христианский мир от внешних врагов, привело к насилию нового типа – стычкам между самими феодалами. Норманнский летописец Вильгельм из Пуатье противопоставлял частые кровопролития в феодальной Нормандии, где соседствующие феодалы постоянно враждовали друг с другом, сравнительно мирной англосаксонской Англии до 1066 г. Однако на феодальных лордов давили определенные обстоятельства, которые заставляли их по большей части сосуществовать мирно. Некоторые из них были созданы церковью, весьма изобретательной в создании способов противодействия насилию. Например, на феодала можно было наложить епитимью, если он совершал нечто неописуемо жестокое. Одним из тех, кто прославился в истории именно своей жестокостью, стал Фульк Нерра, граф Анжуйский. Узнав, что жена изменила ему с крестьянином, он сжег ее на костре, нарядив в свадебное платье. Потом он устроил резню – настолько ужасную, что церковь не могла оставить ее без наказания: графу приказали совершить паломничество в Иерусалим. После еще одного ужасного деяния его заставили построить новый монастырь, где священники будут молиться за его душу. До своей смерти в 1040 г. Фульк успел совершить два паломничества в Иерусалим и построить два монастыря. Церковь, конечно, не смогла умерить его склонность к насилию, но ей, по меньшей мере, удалось выставить его черную репутацию на всеобщее обозрение, заставив его публично каяться. Остальные, несомненно, это заметили. Нельзя не задуматься и о том, сколько еще злодеяний мог бы совершить Фульк, если бы его нрав вообще ничего не сдерживало. По иронии судьбы, благодаря паломничествам и построенным монастырям некоторые историки считали его благочестивым. Вторая стратегия, с помощью которой церковь боролась с насилием, – движение, известное как «Мир Божий», основанное во Франции в конце X в. Это движение использовало мощную религиозную пропаганду, в частности процессии с мощами святых, которая призывала феодалов заключить мир между собой и защищать женщин, священников, паломников, купцов и крестьян от ужасов войны. Мы, конечно, можем смотреть на такие меры с известной долей цинизма, но в XI в. люди еще искренне верили, что святые мощи могут нанести непоправимый ущерб человеку, нарушившему религиозный обет. Особенно важное значение «Мир Божий» приобрел около 1033 г., который считался тысячелетним юбилеем смерти Христа. Еще одним похожим движением было «Перемирие Божье». Оно запрещало любые боевые действия с ночи пятницы до восхода солнца в понедельник, а также в дни почитания главных святых. В 1040-х гг. правило было ужесточено: мужчинам старше двенадцати лет запрещалось драться с вечера среды до утра понедельника, а также во время Великого поста и Адвента. Стоит сказать, что оно не очень тщательно выполнялось: битва при Гастингсе состоялась в субботу, так что «Перемирие Божье» нарушили и саксы, и норманны. Тем не менее о нем постоянно упоминалось на церковных соборах. Соответственно, феодалам постоянно напоминали, что церковь не поддерживает междоусобиц между христианами. Как сказал папа Урбан в своей проповеди в Клермоне в конце века, если уж христианам так хочется сражаться, то пусть они направят свою энергию против врагов христианского мира. Нам легко смеяться над церковниками, которые считали, что могут запретить военные действия от ужина в среду до завтрака в понедельник, но эти движения поддерживались не только церковью: в них были весьма заинтересованы и короли. Если вассалы короля тратили ценные ресурсы на вражду друг с другом, это явно не способствовало интересам страны. По этой причине и Вильгельм Завоеватель, и император Священной Римской империи Генрих IV поддерживали «Перемирие Божье». Кроме того, у светских правителей были и свои методы сохранения мира. В Англии Вильгельм умышленно расположил поместья своих вассалов в маленьких, отдаленных уголках страны, лишив их возможности контролировать большие участки земли как «королевства в королевстве». Кроме того, каждое поместье выдавалось лично королем, так что вассалы вынуждены были поддерживать мир из лояльности. Эта клятва верности также означала, что нужно придерживаться правил приличия, определенных королем. Неважно, утро понедельника сейчас или вечер субботы: правила войны действовали всегда, и нередко включали в себя и предписания церкви. Начался медленный процесс сдерживания и контроля христианского насилия. Отказ от рабства Французский историк Марк Блок утверждал, что исчезновение рабства стало «одним из самых глубоких преображений человечества за всю его историю»[6 - Цитата по Pierre Bonassie, trans. Jean Birrell, From Slavery to Feudalism in South-western Europe (Cambridge, 1991), p. 1.]. Несомненно, отказ от рабства действительно стал значительной переменой в европейском обществе в 900–1200 гг., но то был довольно сложный процесс. Первое, на что указывают временные рамки, – «отмена» не была единовременной и полной: на Западе рабство сохранялось еще в XIII в., а в Восточной Европе – еще несколько столетий спустя. Кроме того, не все рабы содержались в одинаковых условиях: в разных странах были разные законы об обращении с рабами. Кроме того, не всегда ясно, где заканчивается рабство и начинаются другие формы подневольного труда, например, крепостного или несвободного крестьянина. Тем не менее в XI в. были сделаны важные шаги в сторону ограничения рабства, которые привели к его постепенному исчезновению на Западе – поэтому мы обсуждаем тему именно в этой главе. Рабство – это древний институт; средневековое рабство ведет свое происхождение от Римской империи. Римский юридический принцип dominium гласил, что владение вещью не ограничивается только правом собственности на нее: вы имеете право делать с вещью все, что вам заблагорассудится – и этой «вещью» может быть и человек. После того как в V в. пала Западная Римская империя, новые королевства, возникшие на ее обломках, ввели различные ограничения этого принципа; и рабы, и рабовладельцы подчинялись в первую очередь законам королевства. Появлялись различные правила, например: становится ли свободная женщина, вышедшая замуж за раба, сама рабыней, и наоборот; или может ли мужчина, который женился на женщине, не зная, что она рабыня, свободно развестись с ней. В некоторых регионах мужчина имел право продать жену в рабство, аннулируя тем самым брак. Если мужчина продавал в рабство самого себя, из этого еще не следовало, что его жена и дети тоже станут рабами, ибо родились они свободными; но в то же время свободы им это тоже не гарантировало. В некоторых королевствах человек, убивший своего раба, должен был выполнить епитимью, тяжесть которой зависела от того, совершил ли раб какой-то серьезный проступок или же хозяину просто захотелось. Некоторые законы требовали от мужчин отпустить на волю рабыню, родившую ему двух детей. В некоторых регионах рабы имели право оставить себе заработанные деньги и постепенно выкупиться из рабства. Ине, король Уэссекса, издал свод законов, который позже перенял Альфред Великий; там, в частности, говорилось, что, если хозяин заставит раба работать в воскресенье, его автоматически отпускали, а хозяина штрафовали на тридцать шиллингов. Среди всех этих вариаций просматривается одно важнейшее отличие, которое отделяет раба от несвободного крепостного крестьянина в феодальной системе. Помещик мог накладывать ограничение на деятельность своих крепостных: с кем они могли вступать в брак, куда ходить, на какой земле работать, – но лишь потому, что они были прикреплены к его поместью. Крепостной был привязан к земле, и все его обязанности передавались по наследству или покупались вместе с этой землей. Соответственно, это была косвенная форма служения, которая подразумевала еще несколько важных различий. Власть феодала ограничивалась обычаями, и, соответственно, крепостные крестьяне имели определенные права. А вот раб был просто собственностью. Его можно было покупать или продавать отдельно от супруга или супруги – или же семейную пару можно было сохранить. Раба или рабыню можно было избивать, калечить, кастрировать, насиловать, заставлять работать постоянно (не считая, как уже говорилось выше, воскресений в некоторых королевствах) или даже убивать без каких-либо последствий для владельца. Рабы были не просто гражданами второго сорта. Гражданами второго сорта были крестьяне – рабы вообще не считались за людей. Вы, наверное, подумали, что христианская церковь должна была искоренить рабство. Но ее позиция не так однозначна. С одной стороны, известны взгляды папы Григория Великого, изложенные в конце VI в.: человечество было создано свободным, и, соответственно, с точки зрения морали и справедливости всем мужчинам и женщинам нужно вернуть свободу, для которой они рождены. С другой стороны, есть и люди вроде святого Геральда Аврилакского, который жил три века спустя; незадолго до смерти он освободил многих своих рабов, но при жизни считал их своей собственностью, о чем говорят вовсе не подобающие святому угрозы искалечить их за недостаточное послушание[7 - Цитата Григория Великого – парафраз из Frederik Pijper, «The Christian Church and Slavery in the Middle Ages», American Historical Review, 14, 4 (July 1909), pp. 675–695, at p. 676. Информация о св. Геральде Аврилакском – из Bonassie, Slavery to Feudalism, p. 55.]. Частью проблемы, как мы уже видели, было то, что влияние церкви в начале XI в. было довольно ограниченным, и у нее не было никаких реальных способов призвать к ответу недобросовестных феодалов. Но главный вопрос все равно состоял в том, что рабы являлись собственностью. Если церковь не особенно стремилась расставаться со своей собственностью, как она могла заставить богачей расстаться со своей? В городах вроде Камбре, Вердена или Магдебурга епископу даже платили налог с продажи каждого раба. Чтобы развиваться и укреплять свою власть, церкви требовалась помощь обеспеченных людей, чье благосостояние во многом зависело от рабского труда. Они не станут поддерживать церковь, которая хочет отнять у них богатство. Таким образом, церковь оказалась в ловушке – между своей нравственной миссией и стремлением к деньгам и власти. Так что же изменилось в течение XI в.? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно сначала понять, почему люди вообще попадали в рабство. Начнем с того, что в рабство нередко продавали взятых в плен на войне мужчин и женщин. То была стандартная практика и в христианском мире, и за его пределами. Английских рабов-христиан в правление Кнуда Великого продавали Дании. Пираты продавали захваченных в плен англичан в Ирландии. Ирландскими и валлийскими рабами торговали в Англии. Английское слово «slave» происходит от «Slav» («славянин»): славян тогда еще не обратили в христианство, и они были весьма уязвимы для набегов христианских работорговцев. Но не всякое рабство было результатом войны: некоторые люди сами продавали себя в рабство. То, что в рабство можно было пойти добровольно, сейчас, конечно, шокирует, но иногда у людей просто не оставалось выбора: они продавали себя или членов семьи, чтобы спастись от голодной смерти. Для третьих рабство было формой наказания. Вора, пойманного с поличным, могли сделать рабом его жертвы вместо того, чтобы казнить. В некоторых королевствах рабство было наказанием за государственную измену. Священники, пытавшиеся оправдать рабство, утверждали, что более милосердным будет обратить преступника или побежденного солдата в рабство, чем повесить его. На это упирал, в частности, Рабан Мавр, автор одной из двух книг, которую вы нашли бы в 1001 г. в доме епископа Кредитонского. С этой ситуацией в конце концов покончили несколько социальных явлений. Во-первых – деятельность церкви по продвижению мира. Конфликтов стало меньше, а вместе с ними – и возможностей обратить своих врагов в рабство. Кроме того, случился продолжительный период экономического роста: расчищались пустоши, осушались болота, строились новые поместья, люди в целом стали активнее торговать друг с другом. Если учесть, что двумя главными причинами существования рабства были межкультурные конфликты и крайняя нищета, а в Европе стало меньше и того и другого, то логично, что пошло на убыль и рабство. Обогащение общества привело в конце XI в. к росту урбанизации в Германии, Франции и Италии; рабы теперь могли сбежать в большой город и продавать свой труд там. Кроме того, феодалам не очень хотелось кормить рабов, которые плохо работали; крепостной крестьянин, привязанный к земле, который работал на феодала бесплатно, но добывал пропитание сам, был куда более экономичной трудовой единицей. И, помимо всего прочего, с ростом богатства и власти церковь постепенно усиливала свои нравственные позиции. В числе правил движения «Мир Божий» было следующее: рабы, которые сбегали на собраниях и шествиях, навсегда становились свободными. Преступников тоже стали куда реже наказывать обращением в рабство. Наконец, определенное влияние оказала и политика отдельных правителей. Несколько писателей-современников сообщают, что Вильгельм Завоеватель твердо верил, что рабство – это варварский обычай, и предпринял конкретные усилия в борьбе с работорговлей[8 - John Gillingham, «Civilising the English? The English Histories of William of Malmesbury and David Hume», Historical Research, 74, 183 (February 2001), pp. 17–43, esp. p. 36. Спасибо доктору Марку Моррису за то, что обратил мое внимание на эту публикацию.]. Под конец его правления 6 из 28 жителей поместья Мортон все еще считались рабами (servi), но в целом по стране рабы составляли лишь около 10 процентов населения. После смерти Завоевателя церковь подхватила его антирабовладельческие послания. В 1102 г. Лондонский синод объявил, что «никто и никогда больше не должен заниматься таким постыдным делом, распространенным в Англии, как торговля людьми как скотом». К этому времени рабство уже практически исчезло во Франции, центральной Италии и Каталонии[9 - Plinio Prioreschi, A History of Medicine. Vol. 5: Medieval Medicine (Omaha, 2003), p. 171.]. В кельтских странах оно сохранялось еще целый век, а в Восточной Европе – и того дольше, но практика торговли людьми на рынке, которая была на Западе нормой с доисторических времен, быстро подходила к концу. Строительство Четвертая великая перемена XI в. остается характерной и для городов, в которых мы живем сегодня. Если говорить в общем, то в 1001 г. здания в Западной Европе были маленькими и не очень амбициозными в архитектурном плане; их стиль и масштабы ничем не отличались от римских зданий, оставшихся со времен античности. Большинство соборов не превышали по размерам современную небольшую приходскую церковь, у них были деревянные крыши, а высотой они редко превышали 12 метров. К 1100 г., однако, архитекторы и инженеры-строители сильно превзошли своих пращуров-римлян, создав стиль, известный ныне как романский. Сотни огромных зданий, некоторые – со сводчатыми потолками высотой более 20 метров и башнями почти в 50 метров, выросли по всей Европе, и еще сотни достраивались. В 1001 г., опять же, было очень мало оборонительных строений, которые мы могли бы назвать замками; к концу века их появилось буквально десятки тысяч. В XI в. европейцы научились возводить крепкие стены и высокие башни – причем во всех уголках христианского мира. Вы, наверное, уже не удивитесь, узнав, что во многом на эти достижения повлияли растущие амбиции церкви. Перестройка Клюни, бургундской церкви – сердца быстро набиравшего влияние клюнийского ордена, началась в 955 г. К моменту освящения в 981 г. она была огромной, а для своего времени так и просто потрясающей: семь эркерных окон в нефе и боковых проходах. В начале XI в. она продолжала расти и усложняться, приобретя, в частности, нартекс и цилиндрический сводчатый потолок (подходящая акустика для хорового пения). Еще одну огромную церковь с цилиндрическим сводом в это время строили в аббатстве св. Филиберта в Турню, в 20 милях от Клюни, а в 1001 г. началось строительство церкви св. Венигна в Дижоне, в 80 милях к северу. Скорее всего, первые величественные романские церкви появились именно в Бургундии потому, что после набегов мадьяров в середине X в. там решили строить прочные, устойчивые к пожарам каменные здания. В целом, впрочем, стремление к новому строительству всегда сводится к деньгам, а в Клюни денег было много. Через этот район проходили торговые пути из Италии в Северную Францию, где всегда было много купцов и паломников – а у них водились деньги. Так или иначе, эти три церкви, достроенные в начале XI в., оказали огромное влияние. Клюни постоянно посещали приоры других монастырей клюнийского ордена. Однажды побывав там, они решали построить себе новую церковь, похожую на Клюни, а потом вести разошлись уже и за пределы клюнийской семьи. Еще одним религиозным вдохновением для новой архитектуры стала Реконкиста – отвоевание Испании у мусульман. Город Сантьяго-де-Компостела (королевство Леон) стал популярным местом паломничества еще в IX в., но в 997 г. его разорил Аль-Мансур, военачальник мусульманской Испании. Аль-Мансур умер в 1002 г., и Кордовский халифат так и не смог восстановиться от последовавших за этим междоусобиц. Христианские королевства Испании увидели в этом свой шанс и перешли в наступление, оттесняя границу вглубь Испании и строя на новообретенной христианской земле замки и церкви. Они призывали рыцарей принять участие в их религиозной войне. Паломники снова могли путешествовать в Сантьяго-де-Компостела в относительной безопасности. На основных паломнических дорогах из Франции в Испанию выросло множество впечатляющих романских церквей: в Туре, Лиможе, Конке и Тулузе, а также в конечной точке паломничества. Эти города собирали деньги с посетителей и вкладывали их в укрупнение церквей, чтобы будущие рыцари и пилигримы восторгались Божьими чудесами. Век шел своим чередом, успехи Реконкисты привлекали еще больше паломников, и благодаря их пожертвованиям строительство церквей пережило настоящий бум. Романский стиль распространился из центра Франции с невероятной скоростью: строители и их богатые покровители во всех странах увидели, как теперь можно строить из камня. В Нормандии в 1067 г. герцог Вильгельм лично наблюдал за строительством аббатства Жюмьеж и вместе с женой заложил две крупных аббатских церкви в Кане. Священная Римская империя тоже с энтузиазмом отнеслась к новому стилю, перейдя от каролингских церквей к строительству огромных соборов в романском стиле, в том числе Шпейерского собора, заложенного в 1030 г. и ставшего местом захоронения императоров. Огромные богатства, накопленные итальянскими торговыми городами-государствами – Пизой, Флоренцией, Миланом и Генуей, – помогли и Южной Европе не остаться в стороне. В 1063 г. был заложен Пизанский собор; 49-метровая девятиэтажная башня аббатства Помпоза датируется тем же годом. Венеция, которая всегда искала вдохновения в Константинополе и на Востоке, а не во Франции, тоже начала быстро застраиваться. Базилика Святого Марка была заложена в 1063 г., и, несмотря на то, что она делалась по византийским лекалам, масштабы явно говорят о влиянии новых церквей Франции и Германии. К концу XI в. даже Англию охватила лихорадка строительства соборов и аббатских церквей. До норманнского завоевания ни одной значительной церкви построено не было, но после этого поворотного события началось строительство и перестройка многих важных зданий. Клюнийцы заложили свой первый монастырь в Англии в Льюисе около 1079 г. Не считая церкви Эдуарда Исповедника в Вестминстере, все соборы и аббатские церкви королевства были перестроены в течение пятидесяти лет после вторжения норманнов[10 - Marc Morris, The Norman Conquest (2012), p. 334.]. Среди заметных свидетельств этого преображения – части аббатства Святого Альбана (ныне собор, заложен ок. 1077), Глостерского аббатства (ныне собор, заложен в 1087), Винчестерского собора (заложен в 1089), Даремского собора (заложен в 1093) и Нориджского собора (заложен в 1096). И что, спросите вы, в этом такого? В конце концов, смену одного стиля строительства другим трудно назвать значительным изменением в образе жизни. Но важен здесь даже не символизм строительства более высоких церквей, а технология, благодаря которой это строительство стало возможным, – инновации в строительной технике. Технология строительства высоких каменных церквей, своды которых выдерживали нападение свирепых мадьяров, сжигавших все на своем пути, имела очевидное военное приложение. Так что не стоит удивляться, что развитие крупномасштабной романской архитектуры идет рука об руку с развитием строительства замков. Замок стал физическим олицетворением феодализма. Когда король наделяет феодала поместьем, он возлагает на него ответственность за жизнь и безопасность живущих там людей. А чтобы защитить свой народ, землю и ее плоды, примерно с окончания X в. феодалы начали строить укрепленные резиденции из камня и дерева. Самый первый известный нам замок – Дуэ-ла-Фонтен, который был укреплен примерно в 950 г., скорее всего – из-за вражды между графами Блуа и графами Анжуйскими. В начале XI в. Фульк Нерра построил Ланже и больше десятка других замков в своем графстве Анжу. То были в основном квадратные каменные донжоны с крепкими стенами и входами на уровне первого этажа, позволявшие выдержать вражескую осаду. Неприступный замок означал, что феодал не утратит контроля над своей территорией, даже если ее захватят враги. Все, что ему нужно сделать, – дождаться, пока у них не закончится еда (после чего они свернут осаду) или пока они не потеряют концентрацию (после чего их можно будет победить неожиданным нападением). Таким образом, замки быстро превратились в «гвозди», которыми короли и феодалы укрепляли контроль над регионом и тем самым гарантировали его долгосрочную безопасность и стабильность. В течение XI в. технологии строительства все улучшались, позволяя возводить более высокие и прочные башни, так что феодальные связи помещика с его землей лишь укреплялись. Понять, насколько замки были важны для Европы, можно, посмотрев на регионы, которым приходилось обходиться без них. В 711 г. вестготское королевство Испания было просто сметено вторжением мусульман; у них не было замков, где могло бы укрыться население. Как мы видели, при нападениях викингов и мадьяров в IX и X вв. маленькие поселения тоже оставались беспомощными. А норманнские хроникеры пишут, что англичане не смогли удержать страну в 1066 г. потому, что у них не было замков. Единственные оборонительные укрепления, с которыми пришлось иметь дело Вильгельму Завоевателю, – древние бурги (города, окруженные крепостными стенами), но их было мало, да и встречались они редко. В Эксетере в 1068 г. перед Вильгельмом закрыли ворота, но в городе было недостаточно жителей, чтобы охранять длинную стену и справляться с атаками его войск. Вскоре после сдачи Эксетера Вильгельм построил там замок, чтобы контролировать город. В Лондоне он в знак своей власти построил три замка (Тауэр дожил до наших времен), а в Йорке – два замка для охраны города. В целом к 1100 г. в Англии построили более 500 замков. Страна превратилась из практически беззащитного королевства в государство, ощетинившееся башнями. То же самое произошло по всей Европе. Например, в каждом итальянском городе высокие башни самых богатых семей возвышались над землей, словно пытаясь достать до неба. Одному королю становилось все тяжелее завоевать земли другого лишь только грубой силой. Завоевание Нормандии французами в 1204 г. и находившейся под контролем Англии Гаскони в 1453 г. говорят нам, что это не невозможно, но в большинстве регионов земли были так надежно защищены замками, что успех зависел не только от военной силы как таковой: нужно было, чтобы местные феодалы перешли на вашу сторону. Таким образом, физическое олицетворение феодализма сделало Европу безопаснее и укрепило мир, который начал распространяться по христианским странам. Заключение Мы увидели, как некоторые ключевые черты, которые мы связываем с периодом Средневековья и которых практически не существовало в 1001 г., – верховная власть папы, организация церковных приходов, монашеские ордена, замки, огромные соборы – почти полностью сформировались к 1100 г. Но старый мир закончился и в других отношениях. В XI в. произошли глубокие изменения в природе и масштабах войны и насилия, и начался период отказа от рабства. Впрочем, самое невероятное, пожалуй, – то, какую огромную роль во всем этом играла церковь. Даже окончание викингских набегов в конечном итоге можно связать с влиянием церкви: христианство добралось и до Скандинавии. Что все это значило для моих предков в Мортоне? В течение этого века священники стали регулярнее наведываться в деревню и около 1100 г. построили там первую церковь. То было маленькое здание, темное внутри, с грубо выточенным гранитным фризом снаружи, на котором были изображены древо жизни, абстрактные спирали и мифические чудовища. Гостю из Византии, которого каким-то чудом занесло бы туда, все это показалось бы ужасно примитивным, но церковь навсегда связала Мортон с христианским миром. Как и в остальной христианской Европе, прихожане слушали проповеди о морали и набожности как важной части образа жизни. После того как в 1050 г. епископ переехал в Эксетер, и там построили новый собор, в регионе с беспрецедентной скоростью стал расти уровень образования. С самого основания собора в его библиотеке содержалось не менее 55 книг, подаренных епископом Леофриком. Строительство королевского замка не только установило норманнский контроль над городом, который осуществлял королевский шериф: оно еще и поставило на городе печать королевской власти. У всех крупных норманнских феодалов с землями в Девоне были дома в Эксетере, а в 1087 г. там построили новый бенедиктинский монастырь. Городской рынок тоже увеличился в размерах, чтобы обслуживать выросшее население, а это, в свою очередь, привело к вырубке лесов и осушению болот под новые пахотные земли. Если вы шли из Мортона в Эксетер, вам уже не нужно было бояться викингов, да и город стал настолько богат, что путешествие на 20 километров до него выглядело куда привлекательнее. Добравшись туда с новенькими серебряными пенни в кошельке, вы поняли бы, что уже не просто пытаетесь выжить на самых дальних границах христианского мира: вы теперь часть огромного целого. Главный агент изменений Кардинальные перемены в обществе редко бывают порождены одним человеком и никогда не реализуются кем-то единственным. Большинство великих перемен прошлого произошли благодаря не одинокому гению, а множеству людей, которые мыслили примерно одинаково и видели схожие возможности. Соответственно, увязать изменения в обществе с каким-либо единственным принятым решением почти невозможно. Как и природа самих перемен, которым легко дать определение в небольшом масштабе, но почти невозможно, когда приходится учитывать множество факторов, влияние одного человека на целый континент в течение целого века поддается оценке с очень большим трудом. Тем не менее будет весьма интересно обдумать вклад отдельных личностей в эти перемены – хотя бы для того, чтобы убедиться, насколько он на деле мал, и насколько перемены на самом деле зависят от решений, принятых одновременно тысячами людей. В 1978 г. популярный американский писатель Майкл Харт выбрал сто человек, которые, по его мнению, были самыми влиятельными личностями всех времен. Список был довольно произвольным, да и особой проработанностью не отличался (например, во втором издании Харт утверждал, что пьесы Шекспира были на самом деле написаны графом Оксфордом).[11 - Michael Hart, The 100 (1 edn, 1978, 2 edn, 1992).] Тем не менее мне в детстве этот список показался весьма воодушевляющим, и, скорее всего, именно это и было замыслом автора. XI в. в книге представлен двумя знаменитыми личностями: Вильгельмом Завоевателем и папой Урбаном II. Решение Вильгельма вторгнуться в Англию в 1066 г., конечно же, делает его главным агентом изменений для всех жителей этой страны, но вот для остальной Европы его действия имели куда меньшие последствия. Кроме того, не стоит забывать, что он оставил большинство англосаксонских институтов власти без преобразований: жизнь изменилась совсем не так радикально, как многие считают. Что же касается папы Урбана II, он, конечно, запустил механизм крестовых походов и поддержал Реконкисту, но в Европе крестовые походы были важны скорее своим символизмом, чем реальными достижениями. Опять же, королям Наварры и Леона вовсе не требовалась какая-либо дополнительная поддержка, чтобы сражаться с разваливающимся Кордовским халифатом. И Вильгельм I, и Урбан II, бесспорно, были выдающимися личностями, но если говорить обо всей Европе XI в. целиком, они не идут ни в какое сравнение с еще одной исторической фигурой, которую Майкл Харт проигнорировал, – Гильдебрандом, известным как папа Григорий VII. Еще до принятия папского сана, будучи архидьяконом Римской церкви, Гильдебранд сыграл важнейшую роль в установлении верховенства папы римского над императором Священной Римской империи. Он был инициатором Григорианских реформ, которые стали определяющими для католического духовенства. Его представление о священнослужителях как об отдельной от светского мира организации и стремление установить папскую власть над правителями стран и простыми жителями навсегда изменили христианский мир. Вы можете представить себе средневековую Европу, в которой папа – простой назначенец императора, а церковь не имеет политического влияния? То, что Урбан II добился такой восторженной реакции, проповедуя в Клермоне в 1095 г., скорее всего, связано с его выдающимися ораторскими способностями и религиозным рвением, а также привлекательными возможностями для новых завоеваний, которые он описал, но он должен благодарить Григория VII за то, что тот дал ему такую прочную платформу для выступлений. Именно Григорий в 1074 г. впервые обсуждал идею вооруженной экспедиции для помощи восточным христианам. Соответственно, Урбан II должен занять второе место вслед за Григорием VII. Под конец жизни император изгнал Григория из Рима, и через год, в 1085-м, тот умер, но это нисколько не умаляет его достижений. Не все великие жизни заканчиваются хорошо, а уж то, как именно человек умер, вообще не должно сказываться на оценке его деятельности при жизни. Григорий превратил папство в самый важный институт христианского мира и поднял статус духовенства над теми, кто сражается, и теми, кто работает, придав веса учености и умению вести дебаты, а без них европейское общество вообще не стало бы таким, какое есть. 1101–1200 Двенадцатый век В сочельник 1144 г. государство крестоносцев Эдесса пало под натиском мусульманского военачальника Занги. Все захваченные в плен христианские рыцари были перебиты, а их жен и детей продали в рабство. Это событие нанесло тяжелую травму христианскому миру. Пораженный папа Евгений III попросил своего старого друга и наставника Бернарда Клервоского произнести проповедь в поддержку нового крестового похода, чтобы отвоевать Божью вотчину. Бернард начал свою жизнь монахом-цистерцианцем, но позже выяснилось, что он еще и первоклассный дипломат. 31 марта 1146 г. он зачитал папскую буллу Евгения в церкви Везеле и обратился к собравшейся толпе в своей неподражаемой манере. Вскоре люди стали кричать: «Кресты! Дайте нам кресты!» и поклялись сражаться за Христа. Даже французский король, бывший среди собравшихся, сам отправился в Святую землю. Вдохновленные его примером и риторикой Бернарда, многие аристократы последовали за ним. В последующие недели, когда Бернард поехал в Германию, чтобы прочитать проповедь императору Священной Римской империи, люди стали сообщать о чудесах, случавшихся везде, где он бывал. Религиозный пыл только рос. Бернард написал папе: «Вы приказали; я послушался… Я заговорил, и крестоносцев сразу появилось несчетное множество. Целые деревни и города стоят заброшенными. Вы не найдете одного мужчины даже на семь женщин. Везде можно встретить вдов, чьи мужья еще живы». Наконец добравшись до Шпейера, Бернард воспользовался всеми своими навыками, чтобы убедить и императора присоединиться к крестовому походу. После двух дней уговоров он раскинул руки, изображая Христа на кресте, и возопил: «Человече, что я должен сделать для тебя, чего я не сделал?» Пораженный император поклонился и поклялся вступить в бой, чтобы отвоевать Иерусалим. В XII в. полно подобных драматичных моментов и невероятных персонажей. То был век влюбленных Пьера Абеляра и Элоизы, аббатисы-композитора Хильдегарды Бингенской и величайшего рыцаря Средневековья Уильяма Маршала. Он видел таких колоритных личностей, как Фридрих Барбаросса, Генрих II и Томас Бекет. В этом веке на передний план вышли королевы: императрица Матильда, Алиенора Аквитанская, грузинская царица Тамара. В этом столетии было немало правителей с «львиными» прозвищами: Вильгельм Лев, Генрих Лев, Ричард Львиное Сердце, а еще короли с весьма неожиданными эпитетами: Давид Строитель, Гумберт Блаженный, Людовик Толстый. Названия военных орденов, особенно тамплиеров и госпитальеров, помнят и по сей день. То была первая великая эпоха рыцарства, столетие, в котором изобрели геральдику и турниры. В то же время оно подарило нам крепкую, приземленную культуру – например, писавших на латыни поэтов Архипииту Кельнского и Гугона Примаса Орлеанского, а также трубадуров, которые сочиняли свои трогательные поэмы, чтобы порадовать и соблазнить своих дам (или, что случалось чаще, чужих). Поразительно, сколь многие истории и фразы этого периода до сих пор сохранились в нашей культуре. Самая знаменитая фраза – это, скорее всего, вопрос Генриха II: «Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?» Тот уже был сыт по горло своим канцлером Томасом Бекетом, архиепископом Кентерберийским. Не менее крылатой стала фраза, обращенная магистром тамплиеров к магистру госпитальеров у родников Крессона в 1187 г., когда последний сказал, что вести в атаку 600 рыцарей против 14-тысячного войска Саладина – глупость: «Вы слишком любите свою белокурую голову, которую так хотели бы сохранить». И кто может забыть браваду Вильгельма Льва, короля Шотландии, который бросился в совершенно безнадежную атаку на англичан в битве при Алнике, крича: «Теперь посмотрим, кто из нас хорошие рыцари». Учитывая все это кровопролитие, вы сразу поймете, почему летописец XII в. Роджер Ховеденский писал, что «не готов к битве тот мужчина, который никогда не видел, как льется его кровь, не слышал, как хрустят его зубы от удара врага, не чувствовал на себе полного веса противника»[12 - Maurice Keen, Chivalry (1984), p. 88.]. Эти персонажи и истории дают нам представление об эпохе: кровопролитная, смелая, самоуверенная, своенравная, страстная. Тем не менее все они очень мало связаны с самыми значительными переменами, случившимися в тот период. Самое большое влияние на XII в. оказали скромные крестьяне, юристы и ученые. Вы, конечно, можете сказать, что крестовые походы привели к контакту Запада и Востока и культурному обогащению Запада. В определенной степени это верно, но отношения Запада и Востока были куда более продуктивны в городах, где ученые-христиане могли более-менее мирно работать над арабскими и греческими манускриптами. И, хотя государства крестоносцев Антиохии, Эдессы, Триполи и Иерусалима были лидерами в строительстве замков и оказали немалое влияние на Европу, они мало изменили базовую функцию замка как таковую – помогать гарнизону выдерживать осаду. Более глубокие изменения в обществе нужно искать в других местах. Рост населения Примерно с 1050 г. в Европе начался значительный экономический рост. Огромные леса и пустоши расчищались, болота осушались, так что пахотной земли стало заметно больше. Если бы мы могли посмотреть на континент с высоты птичьего полета, то увидели бы, что в Европе, ранее преимущественно покрытой лесами, стали преобладать поля. Расчистки стали результатом значительного роста населения, причины которого до сих пор обсуждают историки. Одна из возможных – изобретение сбруи, что позволило пахать на лошадях. В отличие от волов, которые могут тянуть огромный вес даже в обычном ярме, лошади в таких условиях работают значительно хуже: крепления колют им шею и перекрывают артериальное кровообращение. Так что требовалась куда более сложная упряжь, чтобы использовать для пахоты лошадей. Эта технология, известная в Древнем мире, но потом утерянная, была заново открыта в XII в. Впрочем, распространялась она довольно медленно: даже в XV в. в Англии волы все еще составляли около двух третей всех тягловых животных[13 - John Langdon, Horse, Oxen and Technological Innovation (Cambridge, 1986), p. 98.]. Тем не менее использование и лошадей, и волов хотя бы в некоторых местностях, несомненно, расширило возможности для расчистки и возделывания земли. Более важная причина роста населения – так называемый Средневековый климатический оптимум. Средняя температура в X и XI вв. росла очень медленно и к началу XII была всего на градус выше, чем до 900 г. Разница кажется не очень большой – изменение температуры на один градус мы едва замечаем. Но вот рост ежегодной средней температуры на один градус – это очень значительное изменение. Как указал историк Джеффри Паркер, в областях с умеренным климатом «падение средней весенней температуры на 0,5 °C продлевает риск последних заморозков на десять дней, а падение средней осенней на те же полградуса – продлевает риск первых заморозков на десять дней. И того и другого достаточно, чтобы убить весь урожай»[14 - Geoffrey Parker, The Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century (2013), p. 17.]. Из этого следует, что повышение температуры всего на 0,5 °C приводит к обратному эффекту. Более того, опасность меняется в зависимости от высоты над уровнем моря. По словам Паркера, падение температуры на 0,5 °C вдвое повышает риск гибели урожая в низинах и вшестеро – риск гибели двух последовательных урожаев, а вот риск гибели нескольких последовательных урожаев на высоте 300 м над уровнем моря увеличивается в тысячу раз. Соответственно, разница температур на 0,5 °C для многих людей является разницей между жизнью и смертью. Меньше суровых зимних дней – меньше урожая погибнет от холода. Больше теплых летних дней – меньше вероятность, что урожай погибнет, а со временем урожайность даже вырастет. Соответственно, в среднем у людей стало больше еды, и умирало меньше детей. Небольшое снижение детской смертности на первый взгляд не кажется событием настолько значительным, чтобы считать его одной из величайших перемен, когда-либо случившихся в истории Запада. Но если это явление экстраполировать на всю Европу и на целых два с половиной века Средневекового климатического оптимума, то его важность сразу становится очевидной. Выжившие дети заводили семьи, многие их дети тоже выживали; они, в свою очередь, расчищали больше земли и собирали достаточно богатые урожаи, чтобы прокормить еще большее население в следующем поколении. Без избытков зерна не было бы никакой культурной экспансии. Не было бы «лишних» работников, которых можно было отправить на постройку монастырей, замков и соборов, а ученым пришлось бы работать в полях, а не читать книги. Несколько исходных дополнительных жизней оказали экспоненциальный эффект – просто потому, что в Европе плодородных почв было в изобилии. Они нуждались лишь в людях, которые будут их возделывать. Расчистка земель начиналась одним из двух способов: либо индивидуально, по инициативе отдельного крестьянина, либо коллективно, по приказу поместного бейлифа. В индивидуальных случаях мужчина, имевший надел в пять-шесть акров (2–2,5 га), понимал, что не сможет прокормить растущую семью, имея так мало земли. Даже в урожайный год у него не будет излишка, который можно продать на рынке или отложить на случай будущих неурожаев. Обозначив один-два акра заросшей или лесной земли неподалеку, он просил поместного бейлифа вырубить деревья и кусты и засадить землю культурными растениями, после чего получал ее в собственность в обмен на увеличение барщины. Подобное развитие событий устраивало всех: крестьянин получал больше земли для обработки и мог лучше обеспечивать семью, а поместный бейлиф и феодал-помещик радовались дополнительной барщине. Когда вырастали сыновья крестьянина, они помогали расчистить еще четыре-пять акров. И так далее. Коллективные расчистки обычно были связаны с крупномасштабными проектами по осушению болот и ирригации. Бейлиф в определенные дни отправлял арендаторов поместной земли рыть канавы и строить плотины. По завершении работы новую землю распределяли либо среди старых, либо среди новых арендаторов. В некоторых поместьях, принадлежавших монашеским орденам, землю расчищали даже сами монахи, трудясь в настоящем духе Устава святого Бенедикта. Тысячи акров европейских лесов и болот были срублены и осушены одними только цистерцианцами в течение XII в. Масштабы этих расчисток очень трудно измерить. Грамотных людей все еще было настолько мало, что феодалы и их писари не занимались даже регулярной записью границ поместья, не говоря уже о том, чтобы обозначать конкретные границы территории отдельных арендаторов. Несколько поместных хартий, в которых разрешается расчистка земли под обработку («assarting»), сохранились, но эти индивидуальные разрешения вряд ли дадут нам представление о подлинных масштабах процесса. Так что лучшей меркой для нас останется рост населения как таковой. Но даже его рассчитать довольно сложно. Самые полные имеющиеся у нас цифры относятся к Англии, благодаря уникальной сохранившейся «Книге Судного дня» (1086), единственной полной переписи населения и богатств государства в XI в. По оценкам, основанным на данных «Книги Судного дня», население Англии составляло около 1,7 миллиона человек. Отчеты о сборе подушного налога в 1377 г. показывают, что население к тому времени выросло до 2,5 миллиона, а до голода 1315–1322 гг. и «Черной смерти» 1348–1349 гг., скорее всего, было намного выше. Из этих и других обрывочных данных можно предположить, что население Англии выросло с 1,8 миллиона человек в 1100 г. почти до 3,4 миллиона в 1200. Из этого можно сделать вывод, что английские пахотные земли в 1200 г. были почти вдвое продуктивнее, чем в начале века. Единственное возможное объяснение подобного роста населения – огромные территории королевства впервые пустили под плуг. Больше земли – больше пищи, соответственно, больше людей чувствуют себя достаточно уверенно, чтобы вступить в брак, а их дети лучше питаются. Каждое поколение, в свою очередь, возделывало все больше земли, и население росло дальше. Как шли дела у остальной Европы в XII в., историки приводили весьма контрастные цифры. По недавним оценкам Паоло Маланимы, в XII в. население Европы в целом выросло на 38 процентов. Однако если взять три страны с наиболее хорошо сохранившимися документами – Англию, Францию и Италию – и составить модель для всей Европы, опираясь на их данные по населению, то, зная, что в 1500 г. население Европы составляло около 84 миллионов человек (эта цифра никем не оспаривается), то путем обратной проекции мы получим совсем другую картину для XII и XIII вв.: у нас получится, что население Европы выросло, соответственно, на 49 и 48 процентов и к 1300 г. превысило 100 миллионов. Впрочем, каковы бы ни были точные цифры, не стоит сомневаться, что в период с 1050 по 1250 г. была расчищена бо?льшая часть земли, обеспечившей подобный рост. Обычно двенадцатое столетие представляется веком одетых в кольчуги крестоносцев, разбивающих вражеские шлемы могучими ударами палиц, но настоящим двигателем социальных изменений в XII в. стали поместья этих крестоносцев с безымянными трудолюбивыми крестьянами, от которых остались только расчищенные, вспаханные и возделанные поля. Расширение сети монастырей Сам факт того, что папа Евгений III обратился к Бернарду Клервоскому, чтобы тот прочитал проповедь о Втором крестовом походе, намекает нам на еще одно важное изменение, произошедшее в XII в. Бернард был монахом и, соответственно, должен был отрешиться от мира и посвятить жизнь созерцанию. Однако здесь мы видим, что он активно путешествует, встречается с королями и проповедует перед огромными толпами. Более того, куда бы он ни ехал, репутация опережала его. Когда на выборах папы в 1130 г. возникли разногласия, Бернарда спросили, какого кандидата поддерживает он. Он выбрал Иннокентия II, а потом несколько лет разъезжал по Европе, пытаясь убедить правителей, поддерживавших другого кандидата, изменить свое решение. В 1145 г. Евгению III удалось стать папой в основном потому, что он дружил с Бернардом. Кроме всего прочего, влияние и популярность Бернарда очень помогли его религиозному ордену. Люди тысячами вступали в орден цистерцианцев, основанный в 1098 г., и монахи которого поклялись вести аскетичную жизнь, строго подчиняясь Уставу святого Бенедикта. К 1152 г. у ордена было более 330 монастырей, рассеянных по Европе, а во второй половине века он добрался до Восточной Европы, Шотландии и Ирландии. К концу столетия у ордена было еще и несколько десятков женских монастырей. Цистерцианцы были не единственным орденом, набиравшим популярность. Картезианцы избрали для себя еще более аскетичное существование – они жили в тесных кельях. Появились и ордена религиозных клириков, например, орден регулярных каноников (августинцев), чей образ жизни весьма напоминал монашеский. Гильом из Шампо организовал орден каноников св. Виктора (викторинцев) в 1108 г.; друг Бернарда Клервоского Норберт Ксантенский основал орден премонстрантов в 1120 г.; наконец, Гильберт Семпрингхемский в 1148 г. основал орден гильбертинцев. Вкупе с крестоносным пылом монашеский дух привел к образованию военных орденов, обязанности которых включали в себя молитвы и защиту паломников. Орден госпитальеров возник благодаря успеху Первого крестового похода. Орден тамплиеров, основанный в 1118 г., пользовался горячей поддержкой Бернарда Клервоского. В 1150-х гг. в Кастилии цистерцианцы основали собственное военное «крыло», орден Калатравы, а ближе к концу века появился Тевтонский орден. Это лишь самые известные из орденов; для защиты паломников, идущих в Святую землю, основали и много других. Масштаб монастырской экспансии становится понятен, если мы посмотрим на доступные цифры по Англии и Уэльсу. В 1100 г. в стране было меньше 148 религиозных построек, включая около 15 женских монастырей. Всего за два десятилетия, с 1135 по 1154 г., их количество увеличилось с 193 до 307: строили в среднем по 6 монастырей в год. В 1216 г. религиозных зданий было уже около 700, не считая еще 60–70, принадлежавших госпитальерам и тамплиерам[15 - David Knowles and R. Neville Hadcock, Medieval Religious Houses: England and Wales (2 edn, 1971), p. 494; John T. Appleby, The Troubled Reign of King Stephen (1969), p. 191.]. Количество монахов, каноников и монахинь увеличилось еще больше – с 2000 до почти 12 000. Если из этих данных экстраполировать общие цифры для всей Европы, то к концу XII в. в западном христианском мире было от 8 до 10 тысяч религиозных зданий и около 200 000 монахов, монахинь и каноников. Однако если учесть, что Англия и Уэльс в те времена были довольно малонаселенными окраинами христианского мира, станет ясно, что на самом деле служителей церкви и самих церквей в 1200 г. было намного больше. Почему это случилось? Почему люди отдавали огромные богатства на постройку новых религиозных зданий? Чтобы понять их мотивацию, нужно рассмотреть доктрину о чистилище – католическую теорию о том, что души мертвых не отправляются прямиком в рай или ад, а попадают в своеобразный «отстойник», в котором проводят некоторое время, прежде чем отправиться дальше в одном из направлений. До того как появилась эта доктрина, аристократы и аристократки, основывавшие монастыри, делали это в надежде, что за благие дела их души после смерти отправятся прямо в рай. А если они не будут творить добрых дел, то проведут всю вечность в аду. Однако примерно в середине XII в. вопрос о том, попадет ваша душа в рай или в ад, приобрел новые нюансы. В какой именно момент душу приговаривают к адским мукам? Случается ли это в момент смерти, или же, если помолиться за умершего, можно все-таки помочь его душе попасть в рай? Богословы разрабатывали древнюю идею искупления через молитву и приняли весьма удобное решение: молитвы после смерти действительно могут помочь усопшим. В 1150-х гг. Петр Ломбардский объявил, что молитвы помогают как умеренным грешникам, облегчая их страдания, так и достаточно добродетельным, облегчая им дорогу в рай[16 - Jacques LeGoff, trans. Arthur Goldhammer, The Birth of Purgatory (1986), pp. 222–223.]. Люди стали верить, что такие души не попадают прямо в рай или ад. К 1200 г. разработали сложную доктрину чистилища, и все больше и больше людей стали жертвовать деньги монастырям и часовням, надеясь, что молитвы, прочитанные за них после смерти, ускорят путь к вечному блаженству. Вы можете подумать, что, поскольку все эти новые монахи и монахини были отрезаны от общества и жили в закрытых коммунах, они практически не оказывали влияния на внешний мир – как же тогда их можно назвать важным явлением в развитии западного мира? Но давайте посмотрим на XII в. с точки зрения связности. Мы считаем, что в нашем чудесном мире интернет-общения методы поиска и передачи информации радикально отличаются от тех, что были в распоряжении наших предков. Сейчас существуют такие способы хранения и передачи информации, каких предыдущие поколения не могли себе даже представить. Монастыри, однако, обеспечивали похожую связность. Это была прослойка, обеспечивающая взаимосвязь в христианском мире, монашеская «сеть», тесно переплетенная со светским миром приходских священников, придворных писцов и епископов-политиков. От Исландии до Португалии, от Польши до Иерусалима монахи, каноники и священники пересекали границы королевств, распространяя знания и участвуя в дебатах. Благодаря латинской ортодоксии, введенной в предыдущем веке папой Григорием VII, они вели все эти дебаты на одном языке, который приобрел международное значение – примерно такое же, какое имеют стандартные языки разметки страниц для Интернета. Раскинутая по всему христианскому миру монашеская сеть не просто распространяла знания: она еще и создавала их. Представьте, сколько различных ролей мог играть монастырь. Строительство требовало работы мастеров-каменщиков, камнерезов и плотников, так что монашеские ордена были покровителями дизайна и архитектуры, строительства и искусства XII в. В монастырях нужны были монахи и каноники, умеющие читать, так что они распространяли грамотность; некоторые монастыри открывали школы для обучения мальчиков (а иногда и девочек) – либо в рамках благих деяний, либо для того, чтобы заработать денег. В монастырских библиотеках сохраняли работы прежних писателей, там же писали и новые книги: информацию и хранили, и распространяли. В нормандском монастыре Ле-Бек, например, в начале XII в. хранилось 164 книги, а в 1164 г. по завещанию он получил еще 113 книг; кроме того, там открылась платная школа. Описывая ее, летописец Ордерик писал, что «почти каждый монах Ле-Бека казался философом, и даже наименее ученый из них мог многому научить любого глупого детского учителя»[17 - C. H. Haskins, The Renaissance of the Twelfth Century (2 edn, 1955, 5 imp., 1971), pp. 38–39.]. Если монастырь входил в состав собора, что было обычным делом, монахи занимались перепиской с королевской администрацией, что способствовало созданию архивов и написанию летописей. Сами монахи тоже путешествовали, разнося новости между монастырями по всей Европе. В садах они выращивали лекарственные растения, а в монастырях с собственными лазаретами довольно неплохо лечили. Некоторые монашеские ордена распространяли свои технологии по всему континенту – в частности, именно так по Европе разошлись водяные мельницы, тяжелые плуги и передовые методы виноградарства; таким образом, монастыри еще и способствовали освоению недавно расчищенных земель. Конечно, не во всех монастырях Европы были библиотеки, полные потрясающих книг, не во всех монастырях были и школы. Но во многих было и то и другое. В то время даже бытовала пословица: «Монастырь без библиотеки – что замок без арсенала»[18 - Ibid., p. 71.]. Монастыри открывали глаза, обучали разум и вдохновляли молодежь, посещавшую школы, стремиться к новым знаниям не только в монастырских библиотеках, но и на практике. Интеллектуальное возрождение Если бы вам довелось играть в ассоциации с историками Средних веков, то в ответ на «XII в.» они бы, несомненно, сказали «возрождение». Оно не связано с итальянской эпохой Возрождения, которая длилась с середины XIV по XVI в.: это более ранний феномен, идентифицированный в 1927 г. американским медиевистом Чарльзом Хомером Хаскинсом. Он показал, что в XII в. произошло беспрецедентное возрождение научной деятельности. Для нас особенно важны два направления: во-первых, диалектический метод, родившийся из передовой философии Пьера Абеляра и переоткрытия работ Аристотеля; во-вторых, многочисленные переводы с арабского языка, благодаря которым удалось восстановить множество знаний Древнего мира. Пьер Абеляр был старшим сыном бретонского рыцаря, который призывал своих детей научиться читать еще до того, как они смогут поднять меч. Вдохновленный несколькими текстами Аристотеля, сохранившимися благодаря переводам Боэция, выполненным в VI в., Абеляр быстро продвинулся в изучении логики. Вскоре он «не пользовался более никаким оружием, кроме слов». Но это вовсе не означает, что Абеляр был пацифистом: его слова были острее и опаснее, чем мечи большинства воинов. Он учился у Гильома из Шампо в школе Святого Виктора в Париже, но вскоре победил учителя в дебатах. Его слава как ученого быстро распространилась, и в 1115 г. он уже читал лекции в соборной школе Нотр-Дама, на них собирались сотни людей. Абеляр был академической звездой своей эпохи. Именно тогда, в зените славы, он влюбился в Элоизу, племянницу служившего в том же соборе каноника Фульбера. Он соблазнил ее, и Элоиза забеременела. Фульбер не очень обрадовался новости: он приказал варварски оскопить Абеляра. Униженный Абеляр удалился в аббатство Сен-Дени на севере Парижа. Там, в свободное от препирательств с собратьями-монахами время, он написал свою первую богословскую книгу о святой Троице. К сожалению, после этого в 1121 г. его обвинил в ереси провинциальный синод в Суассоне. Когда его признали виновным и заставили сжечь книгу, он решил стать отшельником. Он выстроил себе часовню, которую назвал Параклетом, и отрешился от мира. Но мир не отрешился от него. Вскоре вокруг Параклета стали ставить палатки ученики. Через двадцать лет после первого обвинения в ереси, когда ему было уже за шестьдесят, Абеляр резко выступил против Бернарда Клервоского, который хотел искоренить его опасное учение. По предложению Абеляра, надеявшегося восстановить свое доброе имя, в Сансе организовали дебаты между двумя великими ораторами. Но в ночь перед дебатами Бернард тайно обратился к епископам, входившим в совет, который был собран для оценки выступлений. После этого Абеляр вообще отказался говорить в свою защиту. Его снова признали виновным в ереси, и на следующий год он умер под защитой аббата Клюни. Абеляр приводил в ярость стольких церковников не только потому, что был воинственным и однажды соблазнил племянницу каноника. И не потому, что применял логику Аристотеля. Все из-за его собственных достижений в логике и диалектике и из-за того, что он использовал эти формы рассуждения, рассматривая вопросы веры. В то время господствовало мнение, что логические рассуждения – это хорошо, но только в том случае, если не применять их к религии. Абеляр бесстрашно выступал против этого предрассудка. В своей книге «Да и нет» он рассмотрел 158 противоречий в трудах отцов церкви, изучая их с двух противоположных точек зрения и поднимая множество радикальных тем для обсуждения. Например, первый же принцип в «Да и нет» таков: «вера поддерживается разумом или не поддерживается им». Задаваясь вопросом, поддерживает ли логика веру или подрывает ее, он в открытую выступает против библейского мнения, что «без веры не существует понимания». Для нас подход Абеляра кажется прямолинейным: мы считаем, что наши мысли рациональны; соответственно, мы с недоверием отнесемся к тому, кто говорит, что нечто является рациональным только потому, что он в это сильно верит. Но до времен Абеляра вера сама по себе была способом понимания. Именно Абеляр сформулировал принцип «сомнение ведет к любопытству, а любопытство ведет к истине». А еще он дал своему приложению логики к религии имя – «теология»[19 - Ralph Norman, «Abelard’s Legacy: Why Theology is Not Faith Seeking Understanding», Australian eJournal of Theology, 10 (May 2007), p. 2; M. T. Clanchy, Abelard: A Medieval Life (Oxford, 1999), p. 5.]. «Да и нет» показывает, насколько бесстрашен был Абеляр и как далеко был готов выйти за границы ортодоксальности. Используя свою диалектическую технику – рассматривая проблему с двух противоположных точек зрения, чтобы обнаружить и разрешить противоречия между ними и, соответственно, точнее ответить на исходный вопрос, – он выдвинул несколько идей, которые для того времени были просто опасными. Например, выдвигая предположение: «Бог может знать все», он подразумевал, что Бог, возможно, знает не все. В том же духе он предположил: «Все возможно для Бога или не все». Заявить в XII в., что Бог может быть не всемогущим – это, скажу я вам, весьма эпатажно. В «Да и нет» было даже такое предположение: «Бог может быть причиной или творцом зла или не может». Обычно Абеляр не становился полностью на сторону божественной непогрешимости, как сделал бы Бернард Клервоский; он оставлял вопрос открытым, чтобы люди делали собственные выводы. Более того, он заявлял, что все взгляды, даже почитаемых отцов церкви, являются просто мнениями и, соответственно, могут быть ошибочными. Даже такой рационализм в XII в. казался многим чрезмерным: ставить под сомнение труды святых отцов – это фактически ересь. Но Абеляр не остановился и на этом. Традиционалисты уходили от вопроса, является ли Бог делимой или неделимой троицей существ, говоря о мистическом союзе, а он лишь насмехался над ними. Утверждать, что Бог-Отец – это то же самое существо, что и Бог-Сын, просто глупо, настаивал он, ибо как любое существо может родить само себя? В то время когда большинство комментаторов пытались примирить противоположные взгляды отцов церкви, создавших средневековое богословие, Абеляр решил эксплуатировать эти разногласия. Если говорить об этике, то воззрения Абеляра были не менее опасными. Он заявил, что самый важный фактор при определении виновности – намерение. Короче говоря, если вы совершили злодеяние случайно, то вы менее виновны, чем человек, совершивший то же злодеяние сознательно. Ваша (малая) вина – в вашей небрежности, а не в преступных намерениях. Более того, в некоторых обстоятельствах намерение может быть единственным фактором, отделяющим виновность от невиновности. Если брат и сестра, которых разлучили при рождении, и они никогда не знали друг друга, познакомились во взрослом возрасте, поженились и родили ребенка, то, несмотря на явный инцест, их нельзя за него наказывать, потому что они даже не подозревали о своем преступлении. Проблема состояла в том, что согласно принципу, лежащему в основе этой точки зрения, выходило, что феодалы, епископы и судьи не могут наказывать за все преступления одинаково, не творя несправедливости. Абеляр не только косвенно, но и прямо выступал против моральных кодексов, продвигаемых церковью. Например, он рассуждал следующим образом: удовольствие от сексуальных отношений в браке – такое же, как вне брака. Следовательно, если это удовольствие вне брака грешно (как утверждает церковь), значит, в браке оно тоже грешно, потому что таинство брака грех не убирает. Но, поскольку половые отношения в браке необходимы для человечества, не мог же Бог сделать его выживание зависимым от греха? Соответственно, грешность внебрачного секса можно и нужно ставить под сомнение. Еще более неоднозначным стало его утверждение, что те, кто распяли Христа, не были грешниками, потому что никак не могли знать о божественной природе Христа и действовали в соответствии с тем, что считали правильным. Полагаю, вам понятно, почему у него начались проблемы. Абеляр был не единственным, кто искал новые истины. Ученые в Южной Европе узнали, что сокровищница знаний Древнего мира не погибла вместе с Римской империей, как они считали до этого, а сохранилась в арабских библиотеках Испании и Северной Африки. Реконкиста не только медленно забирала территорию у мусульман, но и обеспечивала доступ к литературе и знаниям далекого прошлого. Христиане захватили Толедо в 1085, а Сарагосу – в 1118 г… Вскоре небольшая армия переводчиков со всей Европы, работавших в городах Испании и Южной Франции, начала искать истины, спрятанные в арабской литературе, – со всем рвением банды копателей, дорвавшихся до гробницы с сокровищами. Нам известны имена Аделарда Батского, Роберта Кеттонского и Роберта Честерского (Англия); Герарда Кремонского и Платона из Тиволи (Италия); Германа Далматинского (Австрия) и Рудольфа из Брюгге (Нидерланды), которым помогали многие испанские евреи. Поддерживаемые Раймондом, епископом Толедским, и Михаилом, епископом Тарасонским, они переводили целые библиотеки философских, астрономических, географических, медицинских и математических трудов. Как мы уже видели, после перевода на латынь эти тексты могли быть прочитаны и переписаны любым ученым или монахом Запада. Вместе со знаниями Древнего мира христианский мир получил еще и работы великих мусульманских математиков. В 1126 г. Аделард Батский перевел «Астрономические таблицы» аль-Хорезми, познакомив Запад с арабскими цифрами, десятичными дробями и тригонометрией. В 1145 г. Роберт Честерский перевел «Китаб аль-джабр ва-ль-мукабала» того же автора, назвав книгу на латыни Liber algebrae et almucabola («Книга об алгебре и аль-мукаболе»); он стал изобретателем слова «алгебра» и познакомил европейцев со способами решения квадратных уравнений. Самым выдающимся из всех переводчиков был Герард Кремонский, который до смерти в 1187 г. успел перевести на латынь не менее 71 древнего текста, в том числе «Альмагест» Птолемея, «Начала» Евклида, «Сферику» Феодосия и множество философских и медицинских трудов Аристотеля, Ибн Сины, Галена и Гиппократа[20 - По выражению Чарльза Хомера Хаскинса, «через руки Герарда Кремонского в Западную Европу попало больше арабской науки, чем какими-либо иными путями». См. Haskins, Renaissance, p. 287.]. Кроме городов Испании и Южной Франции, где трудились вышеупомянутые переводчики, было еще два важных центра, которые сделали давно утерянные тексты доступными европейским ученым. В Константинополе многие древние труды уцелели в греческих оригиналах. Именно там в 1136 г. Джакопо из Венеции перевел «Вторую аналитику» Аристотеля – «новую логику», названную так, чтобы отделить ее от «старой логики», переведенной несколько столетий назад Боэцием. В норманнском королевстве Сицилия были найдены греческие свитки, сохранившиеся с тех времен, когда остров контролировала Византия. Нашли там и арабские книги – тех времен, когда Сицилия была под властью мусульман. Чтобы ублажить сицилийских королей-интеллектуалов, Рожера II и его сына Вильгельма I, придворные переводчики в Палермо перевели на латынь диалоги Платона «Менон» и «Федон», «Метеорологию» Аристотеля, различные работы Евклида, а также «Оптику» и «Альмагест» Птолемея. Кроме того, они перевели фундаментальный географический труд Мухаммада аль-Идриси, включавший в себя карту мира, которая простиралась от Исландии до Азии и Северной Африки. Действительно ли все эти открытия изменили христианский мир в целом? Как интеллектуальные достижения XII в. повлияли на среднего крестьянина из Центральной Франции? Непосредственно – не очень сильно, по крайней мере, не в такой степени, как способность расчистить несколько дополнительных акров земли и прокормить большую семью. Однако считать, что любая важная перемена должна напрямую и немедленно влиять на все население, было бы одновременно нереалистично и примитивно. Это все равно, что спрашивать, как специальная теория относительности Эйнштейна повлияла на фабричных рабочих XX в.: возможно, она не была важной в 1905 г., когда ее опубликовали, но в 1945 г. она потрясла мир – взрывные выводы из нее покончили со Второй мировой войной. Если говорить об интеллектуальном возрождении XII в., то новая логика Аристотеля медленно просочилась даже в самые нижние слои общества. Появился новый подход к знаниям. Логика научила людей, которые до этого лишь составляли все более и более толстые энциклопедии, что знание – это не просто вопрос накопления большого количества фактов, не менее важно и качество этих фактов. Писатели вроде Иоанна Солсберийского, который посещал лекции Абеляра в 1136 г. и в конце концов стал епископом Шартра, был лишь одним из многих интеллектуалов той эпохи, на которых новая логика оказала огромное влияние. Перефразируя одно из самых его знаменитых изречений: неважно, какие три места паломничества заявляют об обладании головой Иоанна Крестителя – важно только то, в какой церкви находится настоящая голова. А еще просто вспомните, что цифры, которыми мы сегодня пользуемся для расчетов, – арабские, и вы поймете, в каком огромном долгу находитесь перед мусульманскими математиками, чьи работы были переведены в XII в. Вы пробовали умножать или делить римскими цифрами? Можете себе представить, как умножать число ? (3,1415926536…) римскими цифрами? Что еще важнее, до переводов арабских трактатов не существовало концепции нуля. Но нуль – это огромная круглая дыра, из которой со временем вышло множество других математических концепций. Поиски новых знаний, возможно, не сильно интересовали крестьян в полях и очень медленно доходили до среднего человека на улице, но без них будущее Европы было бы совсем другим. Медицина Одна из отраслей науки XII в., все-таки оказавшая непосредственное влияние на жизнь людей, – медицина. Конечно, сама по себе медицина была явлением не новым. Врачи были и в Древнем мире, а медицинские идеи в той или иной форме передавались сквозь века. Англосаксонские «лечебники» и их континентальные аналоги были вполне доступны, равно как и траволечение. Рабан Мавр посвятил медицине целую главу своей энциклопедии, а писатель VII в. Исидор Севильский вставил около дюжины текстов Галена, врача II в., в свою книгу знаний. Но вот систематического набора медицинских текстов не существовало. Врачей было очень мало, хирургов вообще не было. Не было и формального медицинского образования. Более того, многие верили, что медицинское вмешательство – это попытка пойти против воли Бога. Христианские писатели раннего Средневековья, например Григорий Турский, делали особый акцент на аморальности медицины: врачи пытались изменить Божий приговор. Он приводил примеры того, как мужчин и женщин справедливо наказывали за то, что они искали медицинской помощи, – и того, как других исцелял святой елей после того, как врачи оказались бессильны. Такие взгляды сохранились и в XII в. – свидетельством этого является, например, заявление Бернарда Клервоского, что «обращаться к врачам и принимать лекарства не соответствует религии и противоречит чистоте»[21 - Roy Porter, The Greatest Benefit to Mankind (1997), p. 110.]. Резкое заявление Бернарда станет чуть более понятным, если мы посмотрим на некоторые медицинские процедуры, которые применяли в X и XI вв., и увидим, что большую роль в медицине играли суеверия. Рецепты лекарств, в частности, включали в себя экскременты или фрагменты тел животных, а также заклинания или обереги. Думаю, достаточно будет одного примера из англосаксонского «лечебника»: Против рака возьмите козью желчь и мед, смешайте в одинаковых пропорциях и приложите к ране. [Или же] сожгите свежую собачью голову дотла и приложите пепел к ране. Если рана после этого не уйдет, возьмите кал мужчины, хорошо высушите его, растолките в пыль и приложите к ране. Если же и этим способом вы не смогли вылечить пациента, вы не сможете его вылечить никак[22 - Plinio Prioreschi, A History of Medicine. Vol. 5: Medieval Medicine (Omaha, 2003), pp. 168–169.]. В таком контексте слова Бернарда о том, что медицина «противоречит чистоте», кажутся вполне оправданными. В XII в. медицинские знания оказались систематизированными, появился научный подход, врачей и хирургов стали централизованно обучать, и, что важнее всего, удалось искоренить многие суеверия, которых до этого в дисциплине было более чем достаточно. Да, в медицинских знаниях все равно осталось немало астрологии, но даже ее систематизировали и стали относиться к ней как к науке, избавившись от заклинаний и оберегов, которые до этого часто использовались при лечении. В монастырях XII в. медицина тоже активно развивалась. Главный пример – большой сборник медицинских рецептов, составленный аббатисой Хильдегардой Бингенской, хотя он, конечно, не так знаменит, как ее музыка. Однако по большей части новые методы, которые стали доступны на Западе, были завезены из арабского мира – в том числе труды древнегреческих врачей Гиппократа и Галена и влиятельных арабских медиков, развивших их учения: Ибн Сины (Авиценны), ар-Рази (Разеса), аз-Захрави (Альбукасиса), Хунайна ибн Исхака (Иоанниция). Гиппократ, «отец медицины», жил в V в. до н. э. и известен множеством медицинских трудов; даже сейчас большинство врачей, заканчивая обучение, дают клятву Гиппократа в ее модифицированной версии. Гален, живший во II в. н. э., расширил теорию Гиппократа о четырех жидкостях в организме: черной желчи, желтой желчи, крови и флегме. Считалось, что поддержание баланса этих влаг обеспечивает здоровье. Около 17 его малых работ были доступны на латыни в XI в., но в XII в. перевели десятки других[23 - Vivian Nutton, «Medicine in Late Antiquity and the Early Middle Ages», in Lawrence I. Conrad et al. (eds), The Western Medical Tradition 800 BC to 1600 AD (Cambridge, 1995), pp. 71–87.]. Авиценна был арабским ученым XI в., который усвоил учения Галена и Гиппократа и написал энциклопедию медицины в пяти томах, названную им «Каноном врачебной науки». Эту энциклопедию перевел Герард Кремонский, и ее долговечность в качестве учебника потрясает: в знаменитой медицинской школе Монпелье по ней учили вплоть до 1650 г. Разес, персидский врач, умерший в X в., написал огромное количество медицинских книг, в том числе две важных энциклопедии («Медицинскую книгу, посвященную Мансуру» и «Всеобъемлющую книгу по медицине»), работы по отдельным болезням, а также общую критику Галена. Альбукасис был выдающимся автором арабских книг по хирургии. Иоанниций перевел 129 трудов Галена на арабский язык, сохранив их для потомства. Кроме того, он написал влиятельное предисловие к трудам древних врачей, которое перевели на латынь под названием «Исагогика». Эти переводы появлялись параллельно с развитием систематического медицинского образования. К 1100 г. город Салерно в Южной Италии уже обладал репутацией центра медицинского образования – в основном благодаря инициативе епископа Альфана, организовавшего сотрудничество с Константином Африканским из Туниса; тот в конце XI в. перевел немало важных медицинских трактатов. В первой половине XII в. в Салерно составили программу обучения студентов-медиков. Она называлась «Артичелла» и состояла из «Исагогики», гиппократовских «Афоризмов» и «Прогностики», «Об урине» Теофила и «О пульсе» Филарета; к 1190 г. в него также добавили предисловие к Галену. Выпускники Салерно могли рассчитывать на денежные должности в королевских семьях Европы. Но феодалы более низкого ранга тоже могли воспользоваться присутствием медиков при дворе: по выражению Иоанна Солсберийского, у врачей «есть две максимы, которые они ни за что не нарушат: не обращайте внимание на бедняков и никогда не отказывайтесь брать деньги у богачей»[24 - Stanley Rubin, Medieval English Medicine (Newton Abbot, 1974), p. 105.]. Для менее богатых вскоре были разработаны специальные методы поддержки здоровья – режимы, – и им тоже стали учить в Салерно и распространять в форме поэм и назидательных текстов. Таким образом, хотя еще в 1100 г. мало кто достаточно разбирался в медицинских текстах, чтобы взять на себя ответственность за понимание и лечение болезней, к 1200 г. уже появилась небольшая, но растущая прослойка квалифицированных врачей, которые заявляли, что разбираются в системах, управляющих здоровьем организма, и готовы лечить тех немногих, у кого есть деньги на их услуги. Навыки хирургов улучшались вместе с развитием медицины. В начале века хирургия на Западе ограничивалась кровопусканием, прижиганием больных мест, вскрытием гнойников, перевязыванием сломанных конечностей, обработкой ран и ожогов с помощью трав и ампутацией конечностей, пораженных гангреной или раком. Дальнейшему развитию европейской медицины помогли встречи христиан с евреями и мусульманами на Святой земле: солдат и паломников лечили врачи всех религий и национальностей. Был описан знаменитый случай, когда врач-сириец лечил рыцаря с абсцессом на ноге и женщину, которую беспокоила лихорадка. К ноге рыцаря он приложил небольшую припарку, и рана начала заживать. Женщина тоже начала выздоравливать благодаря его усилиям (он прописал ей определенную диету), но потом за ними ухаживать взялся врач-христианин, который не верил, что сириец может им помочь. Этот врач спросил рыцаря, хочет он жить с одной ногой или умереть с двумя. Получив очевидный ответ, врач взял топор и отрубил ему ногу. Понадобилось два удара, после которых «мозг истек из кости, и пациент немедленно умер». Что же касается женщины, то после лечения от врача-христианина она вернулась к прежнему рациону питания, и лихорадка вернулась. Увидев, что ее состояние ухудшилось, врач вырезал у нее на коже головы крест, добравшись до кости, и втер в него соль. Что неудивительно, она тоже вскоре после этого умерла[25 - Haskins, Renaissance, pp. 322–327.]. Если даже эти рассказы сильно преувеличены, совершенно ясно, что в Святой земле, где мусульманские и христианские врачи лечили одних и тех же пациентов, более системный подход арабов явно произвел впечатление. Хирургия тоже развивалась благодаря образованию. Из переводов Разеса, Альбукасиса и Авиценны в 1170 г. составили корпус хирургических знаний. В работах Альбукасиса, в частности, описывались инструменты, необходимые для выполнения операций, так что хирурги получили возможность делать что-то большее, чем просто обрабатывать раны и ампутировать конечности. К этому времени хирургию преподавали как отдельную дисциплину не только в Салерно, но и на севере Италии – в частности, этим занимался Руджерио Фругарди. Его книга «Хирургическая практика», вышедшая под редакцией его ученика Гвидо Аретино около 1180 г., стала первым научным трудом западного ученого о хирургии. Фармакологию, третью медицинскую науку, тоже стали изучать в XII в. в Южной Европе. Некоторые лекарственные рецепты сохранились с древних времен: рыльца шафрана, например, были известным средством от подагры. Но в травниках предыдущих столетий содержалось довольно мало по-настоящему эффективных лекарств. Ситуацию опять-таки изменили арабские ученые. Благодаря переводу «Канона врачебной науки» Авиценны, сделанному Герардом Кремонским, удалось заложить основу теории фармакологии, где использовались не только травы, но и минералы. Мы до сих пор используем арабские слова «алкоголь», «алкалин» (щелочь), «алхимия» и «эликсир» – одного этого достаточно, чтобы увидеть, насколько глубоким было влияние арабского мира на наши научные знания. К 1200 г. латиноязычные писатели уже начали составлять собственные фармакопеи. Примерно в это время был издан «Антидотарий Николая» – скорее всего, в Салерно. В этих книгах мы видим медицинский подход к болезням, свободный от суеверий, заклинаний и оберегов. И, поскольку большинство знаний были получены из переводов с арабского, они не содержали христианских догм. Как мы увидим в этой книге, распространение медицины в западном обществе проходило в несколько этапов. В 1100 г. медиков в Европе практически не было, а вот к 1200 г. появились сотни врачей, которые умели лечить болезни и травмы – или, по крайней мере, считалось, что умели. Конечно, лишь очень немногим были по карману их услуги; тем не менее именно в XII в. начался процесс, благодаря которому мужчины и женщины стали доверять свое физическое спасение другим людям, а не Богу, и начали систематически применять медицинские стратегии для борьбы с болезнями, а не рассчитывать на молитвы или колдовство. В целом это можно считать одной из самых серьезных перемен из всех, которые мы рассматриваем в этой книге. Верховенство закона В предыдущем столетии законы в Европе были весьма разнообразными. В некоторых итальянских городах-государствах сохранились искаженные версии древнего гражданского права Римской империи, известного как римское право. Другие следовали ломбардским феодальным законам. На севере сохранялись старые племенные франкские и германские законы. Не существовало ни статутного права, ни тем более международного. Кроме всего прочего, своды законов в разных регионах довольно сильно разнились: читать умело так мало людей, что законы не распространялись в письменной форме, и судьи полагались в основном на свою память – и собственное мнение. Когда Англию завоевали в 1066–1071 гг., законы страны лишь отчасти изменились на основе норманнского феодального права: некоторые старые «суды» (законы) и обычаи англосаксов сохранились. В некоторых местах для слушания дела собирали присяжных; в других обвиняемому приходилось проходить тяжелые мытарства: испытание водой (его связывали и бросали в реку), испытание огнем (он должен был нести раскаленную докрасна подкову) или испытание боем (доказательством правоты была победа в поединке). Испытание боем иногда также применялось для разрешения судебных тяжб между истцом и ответчиком, например по поводу того, кто должен владеть землей. Даже законы, управляющие церковью, – каноническое право – разнились в разных регионах: местные епископы сами определяли, какие именно ограничения должны действовать в их епархиях. Учитывая сложившуюся ситуацию, неудивительно, что законы никто толком не изучал: юриспруденции как таковой не существовало. Ситуация начала меняться в конце XI в. на севере Италии. Торговля между городами-государствами требовала надежных, стандартизированных законов. В 1076 г. в Болонье была найдена копия «Дигесты», сборника лучших юридических практик Римской империи. Это была лишь часть более крупного сборника трудов о римском праве, Corpus iuris civilis, составленного Юстинианом, византийским императором VI в. Но вскоре удалось обнаружить уже весь свод Юстиниана, и его стали активно изучать. В начале XII в. Ирнерий, замечательный преподаватель права из Болоньи, объяснил своим ученикам смысл каждой части «Свода» с помощью серии пояснений и комментариев. Кроме того, он написал трактат «Вопросы о тонкостях права», благодаря которому начались дебаты о противоречиях среди юридических авторитетов. В следующем поколении группа юристов, известных как глоссаторы, продолжила работу Ирнерия, постоянно пересматривая «Дигесту» и адаптируя ее к реалиям XII в. Болонская юридическая школа становилась все более знаменитой и важной, и в 1155 г. был издан декрет, помещавший ее под личную защиту императора. Ирнерий не только сделал Болонью крупным центром изучения законов, но и восстановил юриспруденцию на Средиземноморском побережье и в южных регионах Священной Римской империи. К концу века римское право стало международным юридическим языком континентальной Европы. Около 1140 г. монах Грациан, который почти наверняка читал лекции в Болонье, составил авторитетный сборник канонов – законов, подпадавших под юрисдикцию церкви. Результат, формально носивший название «Согласование несогласованных канонов», но более известный как «Декрет Грациана», был попыткой избавиться от разногласий между крупными сборниками канонов, циркулировавшими в Европе. Для этого он применил диалектический метод Пьера Абеляра, впервые использованный в «Да и нет»: он составил список разногласий и привел аргументы за и против каждой интерпретации. Вскоре «Декрет» стал самым авторитетным изданием по каноническому праву, и его начали расширять с помощью декреталий, или религиозных законов, издаваемых папами, в частности папой Александром III, занимавшим апостольский престол с 1159 по 1181 г. Важность этого для всего христианского мира очень трудно переоценить: теперь всей церковью и всеми, кто к ней принадлежал, управлял единый свод законов. Ибо церковное право рассматривало не только правила поведения духовенства (в частности, симонию и браки священников) и преступления, совершаемые духовенством, – оно еще и регулировало нравственное поведение всех христиан: сексуальное поведение, коммерческие отношения и труд, жульничество, взяточничество и подлог, крещение, брак и похороны, церковные праздники, составление завещаний и принесение клятв. Под церковное право подпадали абсолютно все. Кроме римского права и канонического права, в XII в. появилась и законодательная деятельность. Если, будучи главой государства, папа римский издает декреталии, которые имеют законную силу для всех его «подданных», то короли тоже могут так делать. Император Фридрих Барбаросса издавал статуты для поддержки мира с 1152 г.; к концу века издавать законы стали также короли Франции и графы Фландрии. Одним из практических результатов стало распространение смертной казни. Послание было простым и однозначным: соблюдай закон – или умрешь. Англия пошла по другому пути. Вакарий, эксперт по римскому праву, был приглашен в страну архиепископом Кентерберийским в 1143 г., но король Стефан решил, что этот новый вид права угрожает королевской прерогативе, и заставил его замолчать. Таким образом, в стране сохранились старые англосаксонские законы и обычаи, подкрепленные норманнским правом. Но право в Англии тоже не стояло на месте. Следующий король, Генрих II, произвел настоящую революцию в праве благодаря административным актам королевского совета. В 1164 г. Кларендонские постановления провели границу между юрисдикцией светского и церковного суда. Через два года была издана Кларендонская ассиза: от шерифов каждого графства потребовали разузнать, кто убивал, грабил и воровал в графстве с тех пор, как король взошел на трон в 1154 г., и кто укрывает преступников, совершивших эти преступления. Вне зависимости от индивидуальных привилегий феодалов и местных обычаев преступников нужно было доставить в суд, собрать присяжных, а обвиняемых подвергнуть испытанию водой. Впервые по всей Англии потребовали собрать суды присяжных, чтобы осудить преступников. Королевские судьи ездили по стране и выносили приговоры на выездных сессиях. В Нортгемптонской ассизе 1176 г. Генрих II потребовал от шерифов отслеживать и некоторые другие преступления: фальшивомонетничество, подделку документов и поджоги. Кроме того, он разработал систему, согласно которой судьи должны были ездить по шести «округам» страны и судить всех преступников, пойманных местными властями, – отсюда происходят современные окружные судьи. Коронеры должны были конфисковать имущество виновных в пользу короны. К концу века шерифы председательствовали в судах всех графств наравне с помещиками и сотниками. Кроме того, в Вестминстере располагались центральные суды для отправления правосудия, где частные лица могли разбирать свои дела. Эта юридическая революция вдохновила Ранульфа де Гленвиля на написание «Трактата о законах и обычаях Английского королевства», изданного около 1188 г.; эта работа легла в основу гражданского права Англии, из которого, в свою очередь, выросло право Соединенных Штатов Америки, Канады, Австралии и Новой Зеландии. Заключение Вопрос о переменах в XII в. особенно ярко показывает, насколько относительно наше историческое восприятие. Если бы мы могли спросить человека из XII в., какое событие из произошедших в его время было самым важным, он бы, скорее всего, назвал завоевание Иерусалима Саладином в 1187 г. То была переломная точка в отношениях между христианами и Богом: те, кто считал, что Бог всегда стоит на стороне христиан, пережили кризис доверия. Но с нашей точки зрения потеря Иерусалима и последовавший за ней Третий крестовый поход – это довольно малозначимые события. Равно как и большинство технологических открытий той эпохи. Моряки уже начали применять магнитный компас (впервые его описал в этом веке Александр Неккам) и астролябию, но никаких великих географических открытий не совершили. Эти инструменты в XII в. еще не успели широко распространиться. Рассматривая пять вышеописанных изменений – рост населения, расширение сети монастырей, интеллектуальное возрождение, развитие медицины и верховенство закона, – мы можем с уверенностью сказать, что первое из них стало фундаментом для всех остальных. Да, жизнь простолюдинов, обрабатывавших землю, в 1200 г. наиболее заметно отличалась от жизни их предков век назад благодаря появлению сводов законов и их систематическому применению. Если вы считаете, что изобретение мобильного телефона стало одной из самых значительных перемен в истории человечества, задайте себе вопрос – так ли это важно, как обеспечение закона и правопорядка? В каком обществе вы предпочтете жить – там, где не действуют законы, или там, где не действует мобильная связь? Но я считаю, что даже вопросы закона и правопорядка второстепенны по отношению к росту населения. На самом базовом уровне жизнь в 1200 г. отличалась от жизни столетием раньше тем, что у людей стало больше земли, больше излишков урожая и повысилась вероятность того, что они смогут обеспечить себе и детям пропитание и пережить следующий год. Главный агент изменений Ни одна великая перемена XII в. не была результатом деятельности одного-единственного человека. Демографический рост был обусловлен погодой и распространением новых методов земледелия, а не политикой какого-либо правителя. Генрих I и Генрих II оказали большое влияние на правоприменение в Англии, но в масштабах Европы их деятельность была довольно незначительной. Ирнерий сыграл большую роль в развитии юридического образования и возвращении юриспруденции, но он был лишь первым из многих учителей. То же самое можно сказать и о переводчиках арабских текстов, благодаря которым случился интеллектуальный ренессанс. Герард Кремонский намного опережает остальных по значимости и количеству переводов, но так или иначе даже он был лишь одним из многих переводчиков; интеллектуальное развитие XII в. продолжилось бы и без него. Грациан был, по сути, компилятором: если бы он в тот момент не представил свою коллекцию канонов, то церковь приняла бы чей-нибудь другой сборник. И, как бы ни соблазнительно было назвать главным агентом изменений Аристотеля, это будет как-то лицемерно. Если бы ученые XII в. не обнаружили его трудов и не поняли их ценности, то они бы так навсегда и затерялись в арабских библиотеках и не оказали никакого влияния. Основные кандидаты на «должность» главного агента изменений – это два великих соперника начала XII в. Бернард Клервоский вдохновил тысячи людей принять крест и присоединиться ко Второму крестовому походу. Тысячи других людей он призвал в орден цистерцианцев, влиял на выборы папы римского и поспособствовал развитию того, что я назвал «монастырской сетью». Но Второй крестовый поход в результате ни к чему не привел, а многие короли отказались принять кандидатуру Иннокентия II. В попытке нанести поражение рационализму Пьера Абеляра он показал себя полной противоположностью «агента изменений» – он стремился тормозить интеллектуальное и социальное развитие. Соответственно, почетное звание получает гениальный, но невыносимый, неуживчивый и высокомерный Пьер Абеляр. Его рационализм был новаторским, и очень трудно предположить, что кто-то другой мог разработать такие же идеи. Настоящее влияние его теологии (которую Бернард Клервоский называл «глупологией») проявилось в следующем веке, когда Фома Аквинский вывел рационализм на новый уровень, но даже в XII в. Абеляр изменил многое. Грациан использовал его диалектический метод в своем «Декрете». Во всех университетах открывались факультеты богословия – они отдали предпочтение рассуждениям Абеляра, а не призывам Бернарда к безоговорочной вере. Представьте, что бы получилось, если бы сегодняшние университеты, по примеру Бернарда, не ставили под сомнение получаемые знания, даже если они противоречат сами себе. Благодаря тому, что он сделал Аристотеля самым выдающимся философом в глазах ученых XII в., благодаря созданию богословия, своей этике, критическому методу мышления и косвенному влиянию на нравственные законы всего христианского мира посредством «Декрета Грациана», именно Пьер Абеляр кажется мне главным агентом изменений в XII в. 1201–1300 Тринадцатый век В 1227 г. Ульрих фон Лихтенштейн, рыцарь из Штирии (регион в Австрии), отправился в путешествие, переодевшись богиней Венерой; костюм включал в себя в том числе две длинные светлые косы. И везде, где бы он ни оказывался, от Италии до Богемии, вызывал встречных рыцарей на бой. Потенциальным противникам он обещал в дар золотое кольцо, если они выйдут против него три раза; если же он победит, то они должны поклониться на все четыре стороны в честь его дамы. По словам Ульриха, он «преломлял копья» 307 раз в месяц. Однако случались и неудачи: например, однажды он рухнул с большой высоты, когда корзина, в которой его поднимали к окну башни его возлюбленной, порвалась. Тем не менее даже такие происшествия не помешали ему повторить приключение 13 лет спустя. В 1240 г. сорокалетний фон Лихтенштейн переоделся королем Артуром и вместе с шестью спутниками отправился в новое путешествие, разрешая всем, кто готов «ломать копья» с ним, присоединиться к их компании Круглого стола. На склоне лет он написал роман, в котором сокрушался об упадке куртуазной любви. Удивителен контраст между его беспечным романом, где он практически насмехается над предпочтениями того времени, и битвами не на жизнь, а на смерть, в которых участвовали рыцари XII в., привычные к хрусту собственных зубов от удара палицы противника по шлему. Самоироничная, донкихотская, воинственная, но романтическая фигура Ульриха фон Лихтенштейна символизировала новое направление в европейской культуре. Мы вспоминаем сладкозвучные арфы и флейты менестрелей XIII в., юмор «Игры Даниила» (своеобразного религиозного мюзикла, написанного в соборе Святого Петра в Бове), игривых горгулий и мизерикордии, украшавшие церкви по всей Европе. Есть что-то провокационное и в любви Ульриха к переодеванию, хотя из других записей он известен нам как ответственный и весьма эффективный региональный администратор. На какое-то мгновение можно даже представить тринадцатое столетие ярким, приятным летом удовольствия, полным оптимизма, выраженного в английских народных песнях того периода – «Весело, пока длится лето» («Miri it is while summer y-last») и «Лето настает» («Sumer is i-coming in»). Но потом придется напомнить себе, что в начале этого века мы видели вершину папского могущества – в те годы, когда трон занимал бескомпромиссный Иннокентий III (1198–1216). В том же веке случилось не менее шести крестовых походов, в том числе и печально знаменитый Четвертый крестовый поход, проповедь о котором произнес Иннокентий III, но направленный против христианского Константинополя по наущению жадных венецианцев. После призыва Иннокентия возобновить сражения в Испании королевства Арагон, Наварра, Кастилия и Португалия объединились, чтобы разгромить династию Альмохадов в битве при Лас-Навас-де-Толосе в 1212 г. Под натиском христианских армий в 1236 г. пала Кордова, а в 1248 – Севилья; к 1294 г. весь Пиренейский полуостров, не считая Гранады, был в руках христиан. Иннокентий III также издал буллу, санкционировавшую Ливонский крестовый поход: немецкие и датские войска отправились в Ливонию и Эстонию, чтобы силой обратить в христианство последних язычников Европы. Тот же самый папа стоял и за Альбигойским крестовым походом, в котором Симон де Монфор во имя христианской праведности уничтожил тысячи «еретиков»-катаров на юго-западе Франции. Когда в 1209 г. де Монфор полностью вырезал население Безье, сопровождавший его папский легат, как говорят, приказал ему не разбираться, кто здесь катары, а кто – невинные католики. «Убивайте всех, Господь узнает своих», – сказал ему клирик. И наконец, но не в последнюю очередь, это столетие увидело ужасные зверства монгольских армий Чингисхана, которые в итоге можно посчитать самым страшным геноцидом в истории человечества. Мы не знаем, сколько точно человек было убито, но, по некоторым оценкам, около 30 миллионов – а все население мира в ту пору не превышало 400 миллионов. Даже развлечения в этом веке отличались жестокостью. Турниры, конечно, были весьма торжественным зрелищем, где рыцари в роскошной геральдической одежде защищали свою честь, но схватки зачастую оканчивались смертью участников. Аналогии с современным регби или американским футболом, которые проводят некоторые историки, совершенно неуместны. Посмотрите хотя бы, что случилось с правящим домом Голландии. В 1223 г. на турнире погибает граф Голландии, в 1234 г. – его сын и наследник, а спустя четыре года – младший сын, бывший регентом во время малолетства его внука. Если бы три поколения какого-нибудь европейского королевского дома погибли во время игры в регби, сравнение было бы более-менее обоснованным, но по степени опасности рыцарские турниры XIII в. намного превосходили любое современное развлечение. В 1241 г., через год после веселого путешествия Ульриха, переодетого королем Артуром, на одном-единственном турнире в германском Нойсе погибло более 80 рыцарей[26 - Maurice Keen, Chivalry (Yale, 1984), p. 87.]. Чем дольше мы размышляем над XIII в., тем труднее сопоставить кровопролитие с фривольностью рыцарских романов, веселыми песнями о приходе лета и дуэлями в женской одежде. Но если отойти чуть подальше, то вы поймете, что эти непримиримые вроде бы крайности словно обрамляют более широкую линейку общественных явлений. Расцвет культа рыцарства начался после изобретения геральдики в третьей четверти предыдущего века. Ульриховский стиль стихосложения следует жанру куртуазных романов в артуровской традиции, но вместе с тем напоминает и автобиографическую трубадурскую поэзию, зачинателем которой стал Вильгельм, граф Аквитанский, а самым ярким представителем – Бернарт де Вентадорн, творивший в конце XII в. С другой стороны, возможности церкви отправить христиан на войну с мусульманами начали ослабевать. Когда император Священной Римской империи Фридрих II в 1228 г. возглавил Шестой крестовый поход, он рассматривал его не как повод убивать иноверцев. Император всю жизнь принимал при дворе мусульманских мудрецов; более того, он был о них более высокого мнения, чем о папе. Он договорился с мусульманами о возвращении Иерусалима под контроль христиан, просто подкупив их, вместо того, чтобы сражаться. Таким образом, Шестой крестовый поход стал первой и единственной экспедицией в Святую землю со времен Первого крестового похода, которой удалось добиться заявленной цели – вернуть Иерусалим в руки христиан. Город оставался христианским до 1244 г. – и, в отличие от Первого крестового похода, не пролилось ни капли крови. Девятый крестовый поход 1271–1272 гг. был последней военной попыткой Запада отстоять государства крестоносцев. После потери последней христианской крепости, Акры, в 1291 г. «крестоносный дух» превратился в фигуру речи. Соответственно, Ульрих писал в то время, когда рост популярности светских романов и путешествий совпал с упадком крестоносного пыла и ослаблением феодальной системы. Фривольность его произведений довольно необычна, а длинные светлые волосы и вовсе делают его уникальной фигурой, но на самом деле больше всего поражает то, что он был свободен духом, сам выбирал себе судьбу и смело говорил о своих чувствах Торговля В предыдущей главе мы видели, что население Европы с 1050 г. неуклонно росло: к концу XIII в. оно превышало 110 миллионов. Периоды голода в 1225–1226, 1243, 1258 и 1270–1271 гг. незначительно замедлили рост населения. В Англии цифры показывают, что быстрее всего население росло около 1200 г. – на 0,83 процента в год. Это продолжалось до 1220-х гг.; население достигло четырех миллионов. После этого рост замедлился примерно до 0,25 процента в год, и население достигло пика в 4,5 миллиона в 1290 г. В некоторых районах страны мы можем подтвердить этот уровень роста с помощью независимых данных. Епископы Винчестерские взимали подушный налог в размере одного пенни с мужчин старше 12 лет в своем поместье Таунтон в Сомерсете: в 1209 г. в этом поместье жили 612 мужчин, а в 1311–1488 гг. (рост населения составил 0,85 процента в год)[27 - Епископ Винчестерский взимал традиционный подушный налог в один пенни с мужчин старше 12 лет в своей усадьбе Тонтон в Сомерсете, и эти доходы отмечаются на трубных свитках епископа каждый год, начиная с 1209 г. Цифры увеличились с 2 фунтов 11 шиллингов в 1209 г. (612 мужчин) до 6 фунтов 4 шиллингов (1488 мужчин) в 1311 г. – прирост на 0,85 процента в год. См. N. J. G. Pounds, An Economic History of Medieval Europe (1974), p. 145.]. Все звучит очень позитивно: больше детей выживают и заводят семьи. Но вместе с тем население Англии приближалось к своему максимальному потенциалу. После двух столетий расчисток вся доступная пахотная земля была уже разобрана. Феодалы не могли позволить вырубить абсолютно все леса – особенно учитывая, что дома тогда строились в основном из дерева. Недостаток земли начал постепенно сдерживать прирост населения. Беднякам снова перестало хватать еды, чтобы прокормить многочисленное потомство. Количество бедных росло, а состояние на душу населения снижалось. Еще одной проблемой были богатые любители мяса: скотоводство – очень неэффективный метод использования земли, если вы хотите прокормить много людей. Землю, на которой можно было выращивать урожаи, отдавали под пастбища для коров или овец. Неизбежным результатом стали ограничение роста населения в сельской местности и миграция безземельных крестьян в торговые города, где они надеялись заработать себе на жизнь. Города, с их гильдиями и рынками, школами и купеческими домами, готическими церквями, высокими стенами и величественными воротами, стали самой большой новостью XIII в. На севере Италии и во Фландрии около 18 процентов населения к 1300 г. жили в городах с населением 10 000 или более человек. Однако количество французов, живших в городах, было намного меньшим, на всю Англию приходилось четыре или пять городов с такой численностью населения, а в Уэльсе, Шотландии и Скандинавии и вовсе не было ни одного. Подавляющее большинство торговых городов, основанных в Северной Европе в XIII в., были маленькими: поселения чуть больше деревни, выстроенные феодалами вокруг базарной площади в надежде привлечь торговцев. Однако их тоже нужно учитывать в общей картине урбанизации, потому что важность города как центра торговли зависит не только от численности его собственного населения, но и от количества людей, которые приходят туда, чтобы что-то продать или купить на рынке. В XIII в. в Англии было основано около 1400 новых торговых городов в дополнение к существующим тремстам. Не все новые города оказались успешными – более того, большинство бесследно исчезли. Но 345 из них сохранились, и в 1600 г. они составляли более половины из существующих в то время 675 торговых городов[28 - Samantha Letters, «Gazetteer of Markets and Fairs in England and Wales to 1516», http://www.history.ac.uk/cmh/gaz/gazweb2.html (http://www.history.ac.uk/cmh/gaz/gazweb2.html). (Дата обращения: 13.03.2014.)]. Таким образом, именно в XIII в. Англия по-настоящему перешла к товарному хозяйству. Похожий процесс урбанизации шел по всей Европе. В Вестфалии, например, где до 1180 г. было всего шесть городов, к 1300 г. их количество дошло до 138[29 - Цит. по: Pounds, Economic History, p. 251.]. В целом количество городов в Европе увеличилось со 100 в X в. (половина из них тогда находились в Италии) до почти 5000 к 1300 г.[30 - Ibid., p. 100.] В XII в. европейские феодалы основывали монастыри, чтобы спасти свои души, а в XIII в. стали основывать торговые города, чтобы наполнить свои кошельки. Основание новых городов в Центральной Европе и разрешения на строительство новых рынков в Англии, 20-летние периоды, 1200–1500[31 - Fernand Braudel, Civilisation and Capitalism, 15 —18 Centuries (3 vols, 1984), III, p. 93; Letters, «Gazetteer of Markets and Fairs».] Эти новые рынки не только еще больше обогатили феодалов: они приносили пользу и обществу в целом. К концу XIII в. практически все англичане жили не дальше 12 километров от ближайшего торгового города; единственным исключением оставались малонаселенные области. Средняя дистанция составляла 5 километров – около часа пешего пути. Неважно, когда устраивали базарный день – раз в неделю, два раза в неделю или каждый день: люди могли спокойно прийти в город, продать свои излишки или купить свежие продукты. Коров, коз и овец приводили на рынок; кур, гусей и других птиц возили в деревянных клетках на тягловых лошадях; наконец, куски бекона перевозили на тачках. Там же люди имели возможность купить вещи, которые не могли сделать сами или которые было просто невыгодно производить в небольших количествах: пряжки для поясов, кожаные кошельки, ножи, половники, горшки, чайники, гвозди, упряжь, подковы, стремена. На рынке можно было купить рыбу и сыр – главные источники белка в условиях, когда церковные правила запрещали есть мясо три дня в неделю и в течение Рождественского и Великого постов. Некоторые люди разбогатели, возя на рынок единственный товар, например, яйца или угрей. Другие ловили белок, зайцев, кроликов, кошек и лис и продавали шкуры купцам, которые, в свою очередь, перепродавали их на рынках горожанам на отделку верхней одежды. Некоторые весь год запасали зерно и продавали его под конец сезона по высокой цене вместе с тщательно хранившимися яблоками, грушами и орехами. Рынки стимулировали общины по всей Европе объединять ресурсы своего региона и предлагать их тем, кто больше всего в них нуждается, – естественно, за деньги. Основание новых городов в Центральной Европе Не стоит удивляться, что большинство из построенных в Англии 1400 рынков погибли. Города, у которых не было близлежащих конкурентов и которые поддерживались обширной периферией, привлекали больше продуктов и товаров и, соответственно, больше покупателей, доминируя в регионе. А вот города, стоявшие близко друг к другу, не могли расти, потому что соперничали за один и тот же пригород. Как писал историк Фернан Бродель в своих «базовых правилах» экономики, «доминирующий капиталистический город всегда лежит в центре»[32 - Braudel, Civilisation and Capitalism, III, p. 27.]. Соответственно, успешные торговые города возникают в центрах окружающих земель, примерно в 20 километров от ближайших соседей. Тот же принцип относится и к крупным городам. Город, в котором можно получить разные товары и услуги, в том числе административные функции (например, суды) и профессиональную экспертизу (например, юристов), привлекает людей, живущих даже на еще более далеких расстояниях. Самые крупные и успешные города обслуживают максимально большую периферию, до 50–70 километров во всех направлениях. Если город портовый, он все равно подчиняется правилу Броделя, потому что является центром и внутренней торговли (с наземной стороны), и международной (со стороны моря). Лондон стал настолько мощным экономическим центром не только благодаря географическому положению: он стал центром торговли с растущим регионом, Нидерландами (в частности, Фландрией), и крупным портом для купцов из Ганзейского союза, что связывало его с торговыми городами Прибалтики, Рейна и Северного моря. Главным продуктом в международной торговле Северной Европы была шерсть. Огромные количества шерсти перевозились из Англии в города Фландрии, в частности Брюгге и Гент. Торговая сеть на севере получила свое зеркальное отражение на юге благодаря процветающим североитальянским торговым городам – Генуе, Венеции и Флоренции. Их главным товаром были шелка и пряности, закупаемые в Константинополе или получаемые от итальянских купцов, торговавших в Азии, и продаваемые по всему Средиземноморскому побережью. Главным центром торговли между Средиземноморьем и Востоком стала Венеция, подобно тому, как Лондон и Брюгге были крупными центрами торговли шерстью и тканями. Пряности и шелка перевозили в Геную, а оттуда – на север во Францию, где важным торговым узлом служило графство Шампань. Шесть ярмарок в четырех городах – Ланьи-сюр-Марн, Бар-сюр-Об, Провансе и Труа, длившиеся по два месяца, – обеспечивали непрерывный цикл международной торговли между Северной и Южной Европой. На эти ярмарки привозили товары из таких далеких мест, как Любек на Балтийском море, Валенсия на Средиземноморском побережье Испании, Сантьяго-де-Компостела на побережье Атлантического океана и Аугсбург на юге Германии. Туда добирались купцы даже из Рима и Палестины[33 - Braudel, Civilisation and Capitalism, III, p. 113.]. Ярмарки в Шампани не были изобретением XIII в. – они появились еще в конце XII, – но наибольшее влияние оказали именно после 1200 г. Ствол огромного дерева европейской коммерции, корни которого лежали в Северной Италии и Южной Франции, разделялся в Шампани: главные ветви тянулись в Лондон, Париж, Брюгге и Любек, побочные – в Северную Англию, Бретань, Нормандию, Фландрию, Данию, Германию и Польшу. Из этих ветвей росли маленькие веточки, которые расцветали и плодоносили, – множество маленьких рынков; в большинстве городов хотя бы раз в год проводилась ярмарка. В Англии к 1300 г. появилось более 1500 новых ярмарок в дополнение к тем 146, что существовали в 1200-м[34 - Letters, «Gazetteer of Markets and Fairs».]. Как и в случае с рынками, выжили далеко не все из этих ярмарок, но многие. Большинство городов с еженедельным базарным днем проводили не менее одной ярмарки летом, а многие – даже больше одной. Они обычно длились три дня и были потрясающим зрелищем в том числе и для тех, кто не мог ничего продать. Там выступали жонглеры и музыканты, собирались толпы, встречались купцы, обмениваясь новостями. Продавались редкие товары как оптом, так и в розницу. На большой ярмарке можно было купить гранаты, которые нравились богачам, потому что те успокаивали боль в животе, и опиум, которым пользовались в качестве болеутоляющего. Благодаря международной торговой сети до Северной Европы добрались апельсины и лимоны, сахар, гвоздика, перец, шелка, лекарственные средства, ковры. В 1200 г. эти предметы роскоши были практически неизвестны в регионе, а в 1300 г. их можно было свободно достать в крупных городах, хоть и за довольно приличную цену. Вся эта рыночная торговля покончила с прежней эпохой натурального обмена: на рынке невозможно работать, если вы рассчитываете обмениваться по бартеру. Соответственно, потребовались огромные объемы новых монет. Монетные дворы укрупнялись, маленькие провинциальные и частные монетные дворы закрывались, чтобы государство могло эффективнее контролировать эмиссию денежных средств. Главной денежной единицей христианского мира в 1200 г. был пенни, который писался на латыни как denarius (именно поэтому пенсы в английской денежной системе обозначают как «d»). Во Франции пенни называли денье, в Италии – денари, в Испании – динерос, в Португалии – диньерос, в Венгрии – денары, в Нидерландах – пеннинги, в Германии – пфенниги. Но пенни были пережитком старой системы, в которой деньги были исключением, а не правилом. Ко времени появления ярмарок в Шампани некоторые сделки заключались на весьма значительные суммы, так что купцу, скажем, из Генуи было вовсе не с руки тащить мешки серебряных денари через Альпы. Поскольку единственная доступная тогда золотая монета – номизма, или солид Византийской империи, – была в дефиците, некоторые королевства стали чеканить собственные, более дорогие монеты, как серебряные, так и золотые. Венецианцы стали выпускать серебряные гросси («толстые») с 1200 г. В итальянском Бриндизи в 1232 г. начали чеканить золотые монеты. Во Флоренции в 1252 г. появились первые золотые флорины, а на следующий год Генуя начала чеканить золотые дженовини. В Англии Генрих III экспериментировал с «золотым пенни», который стоил 20 обычных пенсов, но монета оказалась дешевле золота, из которого ее отлили, так что большинство золотых пенни тут же переплавили. Знаменитый венецианский дукат начали чеканить в 1280-х гг. Франция и Рим ввели собственные серебряные гросси во второй половине столетия, а в Нидерландах дорогие серебряные монеты получили название гроты. Это название разошлось широко: в Германии оно превратилось в грош, а в Англии новые монеты Эдуарда I, поступившие в обращение в 1279 г., включали в себя в том числе грот, стоивший 4 пенса. Стали чеканить и более дешевые монеты: раньше полупенни и фартинги делали, разрубая пенни на две или четыре части, теперь же появились отдельные монеты с тем же номиналом. К 1300 г. денежные расчеты стали в Европе нормальным – а во многих местах и единственным – средством ведения бизнеса. Для посетителей ярмарок в Шампани даже мешки дорогих монет были тяжелым грузом и обузой. Вместо того чтобы обмениваться драгоценными металлами при каждой заключенной сделке, купцы начали использовать письменные документы: кто кому должен денег. А потом, собираясь после окончания ярмарки, расплачивались друг с другом по этим распискам. Но уже тогда стало понятно, что есть альтернативы немедленному наличному расчету: купцы могли выписывать векселя и передавать их агентам, обещая, что такой-то человек в такой-то день по ним расплатится. Отсюда ведут свое происхождение банки: эти агенты начали выдавать подобия кредитов надежным купцам. Они сидели на скамейках, называвшихся «banche», от которых и произошло слово «банк». Вместе с кредитами и векселями эти банковские агенты изобрели двойную запись: приход и расход записываются отдельно, а затем сводится баланс. К 1300 г., возможно, они даже изобрели методы страхования перевозимых товаров; в следующем веке, по крайней мере, купцы уже точно давали транспортные расписки. Крупные банковские компании стали знамениты: Риччарди (из Лукки), Бонсиньори (из Сиены), Фрескобальди, Буонаккорси, Скали, Барди, Аччаюоли и Перуцци (все из Флоренции). Их бизнес был международным: Фрескобальди и Риччарди, например, в XIII в. давали кредиты Эдуарду I, королю Англии. Немалая часть описанного выше коммерческого древа появилась благодаря их изобретательности. В следующий раз, открывая кошелек и доставая оттуда кредитную карточку, вспомните добрым словом купцов XIII в. Образование 1200 г. стал настоящим водоразделом в исторических документах. Со времен до правления Ричарда I в Англии (1189–1199) и Филиппа II Августа во Франции (1180–1223) осталось очень немного систематически создаваемых записей. В Англии не сохранилось ни одного епископального реестра или поместного документа, составленного до 1200 г. Не считая трубных свитков – сборников долговых расписок между королем Англии и его вассалами и шерифами, датирующихся с 1130 г., – нет и никаких регулярных королевских записей. За исключением итальянских городов-государств, для написания истории Европы до 1200 г. нам приходится пользоваться только частными хрониками и другими обрывками свидетельств, например, королевскими письмами, жалованными грамотами и частными хартиями, скопированными в монастырских реестрах. Все начало меняться в 1190-х гг. Создается впечатление, что количество документов пережило взрывной рост. Во Франции Филипп II приказал Великой канцелярии создать в королевском дворце Хранилище хартий, в котором сохранялись все записи о королевских делах. Английское правительство тоже проводило похожую политику. Копии всех писем и хартий, отправленных от имени короля, записывались на свитках – по меньшей мере один свиток на год правления – и тщательно хранились. Многие из них дожили до наших дней. Соответственно, на свитках утверждения мы найдем тексты всех старых хартий, утвержденных королем после 1189 г., а на свитках хартий – тексты всех хартий, изданных после 1199 г. С 1199 г. велись также штрафные свитки, содержавшие тексты жалованных грамот, с которых королевскому двору платилась пеня: на попечительство, свободы, привилегии, официальные позиции. Если письмо отправлялось запечатанным в открытом («patent») состоянии, то копировалось на открытые свитки, сохранившиеся с 1201 г.; если же письмо было закрытым, то его копировали на закрытые свитки, которые стали вести с 1204 г. В начале правления Генриха III (1216–1272) существовали записи о посмертных расследованиях – в них расследовались смерти всех, кто умер, имея земельный надел, полученный непосредственно от короля. К 1300 г. появились также свитки договоров, либерационные свитки (в них записывались королевские платежи), римские свитки (письма римским папам), шотландские свитки, нормандские свитки, гасконские свитки, валлийские свитки, статутные свитки и так далее. И это лишь верхушка огромного айсберга записей. В архивах английского Министерства финансов вы найдете описи королевской сокровищницы и драгоценных камней и отчеты о ежедневных расходах королевской семьи. Записи о местных землевладельцах по всему королевству составлялись для того, чтобы получать финансовую помощь или взимать дополнительные налоги в пользу короля – в частности, так были составлены Книга налогов (1198–1292) и Книга феодальной помощи (1284). В 1279 г. Эдуард I приказал провести перепись королевских поместий, пожалованных лордам, чтобы остановить посягательства на королевские земли. Получается, именно в XIII в. центральное правительство действительно перешло «от памяти к письменным записям»[35 - Michael Clanchy, From Memory to Written Record: England 1066–1307 (2 edn, 1993).]. Эта революция не ограничивалась только центральным правительством. В епархиях по всей Европе епископы стали хранить записи о своей деятельности в епископальных реестрах. Вельможи и прелаты тоже стали составлять архивы. Трубные свитки епископа Винчестерского мы уже упоминали выше: из них мы узнаем обо всех расходах, долгах, пенях и прочих доходах епископа, которые он получал со своего огромного поместья, начиная с 1209 г. Феодалы стали составлять судебные свитки, чтобы хранить информацию об арендаторах, их участках земли, сроках аренды и пенях. Поместные писцы стали вести отчетность по барщине, подсчитывая зерно и домашний скот, которые арендаторы земли отдавали феодалу. Этим же веком датируются и самые древние сборники местных правовых норм (custumals) – записи о том, какие подзаконные акты и обычаи соблюдаются в поместье, например, обязан ли лорд оплачивать работникам завтрак во время сбора урожая, или можно ли крестьянам собирать хворост на земле лорда. Самые ранние гражданские записи вне Италии тоже датируются этим периодом: свитки с именами свободных горожан, судебные записи, городские сборники правовых норм. И в светской, и в религиозной жизни от самых больших городов до самых отдаленных поместий в сельской местности начали систематически создавать и хранить документацию. Все эти записи вызывают очевидный вопрос: откуда внезапно взялось столько грамотных людей? Если предположить, что к 1300 г. все монахи и священнослужители были грамотными, а в каждом поместье было по писцу, то получается, что в одной только Англии около 40 000 человек умели читать и писать. Одних, скорее всего, научили этому в монастырях. Другим – особенно отпрыскам благородных семей, для которых грамотность была одним из символов классового достоинства, – нанимали частных учителей. Пьер Абеляр и его братья – примеры подобной традиции. В 1179 г. на Третьем Латеранском соборе издали указ, по которому каждый собор должен был содержать школу; этот указ подкрепили и на Четвертом Латеранском соборе (1215), где председательствовал Иннокентий III. На Четвертом соборе было решено, что не только все соборы, не имеющие школ на содержании, должны открыть школу, в которой будут учить детей горожан читать и писать на латыни, это же обязаны сделать все церкви христианского мира, у которых есть на это средства. Таким образом, школы должны были появиться в каждом городе. Настоящей движущей силой образования стал рост спроса на грамотных людей. Во время резкого экономического и демографического роста в Европе феодалам и землевладельцам показалось, что их традиционные права находятся под угрозой. Составляя документы, они сохраняли информацию, которую можно потом использовать в суде, чтобы подтвердить владение землей и прочими активами. Если вы в XIII в. получали земельный участок или некую привилегию, вы старались получить письменное подтверждение. Если вы занимались бизнесом в городе, то, договариваясь о чем-то с другим купцом, вы шли к нотариусу и составляли коммерческий контракт. Именно из-за этой потребности в ведении документации церковные школы, организованные после собора Иннокентия III, были всегда полны. Даже десятка новых школ было достаточно, чтобы изменить очень многое: за несколько лет один учитель мог обучить грамоте сотни юных горожан. Грамотность – лишь один аспект образовательной революции XIII в. Другой – основание университетов, ставшее плодом интеллектуального развития в предыдущем столетии. Болонский университет, например, ведет свое происхождение от юридической школы Ирнерия. Иногда говорят, что школы Парижа тех времен, когда там преподавал Абеляр, были «университетом». Университет Салерно датирует свое основание XII в., потому что там располагался уникальный центр переписывания и распространения медицинских текстов. На самом же деле в XII в. концепция университетов лишь зарождалась. Ученики Абеляра следовали за ним, куда бы он ни отправился: если он покидал Париж и удалялся в Мелюн, Корбель или Параклет, ученики уходили с ним. Для них важен был учитель, а не школа. Появление университетов в начале XIII в. ознаменовало собой новую форму обучения – институциональную, с правилами поведения, набором стандартов и экзаменов и чувством общественной ценности. Первое официальное использование слова universitas для обозначения высшего учебного заведения датируется 1215 г.: папский легат Роберт Курзон тогда издал специальный декрет, чтобы разрешить спор в Парижском университете. Споры в первые годы существования университетов были нередким делом: Кембриджский университет был основан после того, как в 1208 г. почти все преподаватели и студенты ушли из Оксфордского университета. Однако, несмотря на ранние проблемы, к 1250 г. университеты стали неотъемлемой частью образовательной жизни Европы. Студенты получали степени магистров искусств, изучая семь «свободных искусств», разделенных на тривиум (грамматика, риторика и диалектика) и квадривиум (арифметика, геометрия, астрономия и музыка). С 1230-х гг. степень магистра искусств давала право преподавать где угодно без получения дополнительных лицензий. Если же студенты хотели стать юристами, медиками или богословами, то должны были продолжать образование. К 1300 г. университеты открылись в Севилье, Саламанке и Лериде (Испания); Лиссабоне (Португалия, позже перенесен в Коимбру); Оксфорде и Кембридже (Англия); Тулузе, Монпелье, Анже и Париже (Франция); Верчелли, Болонье, Виченце, Падуе, Пьяченце, Реджо, Ареццо, Сиене, Неаполе и Салерно (Италия). К этому времени любой священник, желавший добиться высокого поста в церкви, предварительно получал степень магистра искусств в университете. Методы ведения дебатов, обучения и получения знаний были систематизированы и распространились по всему христианскому миру. Образование было стандартизировано и дошло до всех европейских королевских дворов, а множество учителей обучали следующее поколение писцов и ученых. Ответственность В наши дни мы принимаем превосходство грамотного общества как должное, но вот в 1200 г. ценность образования не казалась такой очевидной. Для начала – оно было дорогим. Составление документов тоже было недешевой услугой. Возникает вопрос: если центральное правительство и без того ведет реестр жалованных грамот, зачем вам иметь собственную копию? Ответ прост: к законам в то время относились с определенной настороженностью. Монастыри и благородные семьи держали у себя копии королевских хартий на случай, если их будет оспаривать сам даритель или третье лицо. По похожей причине появилась и финансовая отчетность. Сохранившиеся средневековые отчеты – это не просто обычные финансовые документы: в них часто объясняется, почему необходимо потратить деньги, потому что с составителя тоже могли спросить. Средства на трубных свитках епископа Винчестерского, например, были задокументированы не для того, чтобы епископ точно знал, сколько у него денег в казне, а для того, чтобы его казначея не обвинили в каких-либо непогашенных обязательствах. Таким образом, отчетность стали вести из-за осторожности, недоверия и желания быть более уверенными. Документы составлялись, чтобы люди могли привлечь друг друга к ответственности перед законом. Сама по себе подотчетность была явлением не новым. Короли веками приносили торжественные клятвы при коронации или обещали соблюдать определенные права. Другие люди тоже регулярно давали торжественные обеты. Однако существовала фундаментальная разница между клятвой на священной реликвии – в этом случае за нарушение клятвы должен был покарать Бог – и обещанием сделать что-то в рамках закона. Если у вас есть текст хартии или письма короля, вы могли призвать его к ответственности. До этого правители составляли законы для подданных, но сами им не подчинялись. Теперь же изменились даже сами отношения короля и его народа. В 1190-х гг. Филипп II Август начал называть себя «король Франции» вместо традиционного «короля франков». В это же время Ричард I тоже назвал себя «королем Англии», а не «королем англичан». Это вроде бы малозаметное изменение подчеркивало, что король правит всеми людьми в своем королевстве, включая иностранцев, и он составляет законы для всех жителей страны, а не только для своих подданных. Кроме того, новый титул подразумевал, что король обязан защищать границы страны от вторжения и несет ответственность за церковь и иностранцев на своей территории. Первым правителем, которого призвали к ответственности подданные, стал император Священной Римской империи. В 1160-х гг. Фридрих Барбаросса попытался установить непосредственную императорскую власть в больших городах на севере Италии. Когда те стали сопротивляться, он разрушил Милан. Итальянские города в ответ объединились в Ломбардскую лигу и победили императора в битве при Леньяно в 1176 г. В последовавших за этим Венецианском (1177) и Констанцском (1183) договорах они добились права на самоуправление, оставаясь при этом частью Священной Римской империи. Императору пришлось составлять договоры со своими подданными и, соответственно, они могли привлечь его к ответственности. В англоязычном мире, конечно, куда более известна Великая хартия вольностей, составленная, когда королю Иоанну Безземельному пришлось сесть за стол переговоров. Иоанн никогда не был популярным королем. Из-за того, что он слишком мало внимания уделял Нормандии, французы завоевали ее в 1204 г., и большинство ведущих аристократов утратили свои наследственные земли. Более того, его отказ утвердить Стефана Лэнгтона архиепископом Кентерберийским привел к прямому противостоянию с папой Иннокентием III. В 1208 г. папа наложил на всю Англию интердикт, запретив священникам проводить церковные службы и хоронить мертвых. На следующий год он отлучил короля от церкви. В 1213 г. Иоанн сдался. Он согласился принять Лэнгтона и отрекся от королевской власти в Англии и Ирландии в пользу Иннокентия, который вернул их ему обратно в качестве лена. Кроме того, Иоанн должен был выплачивать ежегодную дань в 1000 марок (666 фунтов 13 шиллингов 4 пенса) и отправиться в крестовый поход. Получив поддержку папы, Иоанн двинулся против своих врагов. Он вступил в союз с графом Фландрии и императором Священной Римской империи и отправился во Францию в надежде отвоевать Нормандию. Но, как и большинство его стратегических планов, это предприятие завершилось ужасным провалом. Его союзники были разгромлены французским королем Филиппом II Августом в битве при Бувине в 1214 г., и Иоанн вернулся в Англию с пустыми руками. Он утратил последние остатки популярности, и многие крупные феодалы отреклись от вассальной верности королю. В июне 1215 г. его заставили подписать Великую хартию вольностей, которая восстанавливала древние законы Англии и даровала народу Англии и церкви права и свободы, служившие для сдерживания королевской власти. Был создан совет лордов, которые имели право отменять королевские указы, если они не соответствовали хартии. Идея, что короля могут призвать к ответственности его подданные, в Европе была встречена не очень хорошо. Старый враг Иоанна, Иннокентий III, выразил свое неприятие в весьма бескомпромиссной форме. Он объявил, что Великая хартия вольностей «не только постыдна и низка, но и незаконна и несправедлива», затем продолжил: Мы отказываемся закрывать глаза на подобную бесстыдную дерзость, ибо апостольский престол будет обесчещен, королевское право поражено, английский народ опозорен, а весь план крестового похода окажется в серьезной опасности… Мы полностью отвергаем и осуждаем этот договор, и под угрозой отлучения от церкви приказываем королю не сметь соблюдать его, а баронам и их сообщникам – не настаивать на его соблюдении. Хартию, со всеми ее начинаниями и гарантиями, которые либо подтверждают ее, либо являются ее следствиями, мы объявляем полностью недействительной навсегда[36 - Цитата по W. L. Warren, King John (1961), pp. 245–246.]. Протесты папы ни к чему не привели. С 1215 г. короли Англии уже не имели полной свободы действий. Великую хартию вольностей в последующие годы несколько раз переиздавали, а в 1237 г. ее признали постоянной. В 1297 г. Эдуард I включил ее в свод законов. Версии менялись, но два важнейших пункта хартии оставались без изменений. Первый пункт: «Ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо (иным) способом обездолен… иначе, как по законному приговору равных его и по закону страны». Второй: «Никому не будем продавать права и справедливости, никому не будем отказывать в них или замедлять их». В последующие столетия английским королям постоянно напоминали об этих пунктах – особенно о том, что они не имеют права бросать людей в тюрьму без суда и следствия. Конечно, они все равно так делали, но сторонники любого незаконно лишенного свободы лица теперь могли сослаться на Великую хартию вольностей и обвинить короля в том, что он действует незаконно и, следовательно, является тираном. В большинстве других европейских королевств аналогов Великой хартии вольностей не было. Но это не значит, что она не оказала на них никакого влияния, подобно тому, как остальным странам не понадобилось переживать эпоху Террора, чтобы оценить значение Великой Французской революции XVIII в. В данном случае их стремление призвать королей к ответственности, а также стремление самих королей вовлечь больше людей в процесс принятия решений выразилось в создании парламентов. До этого времени короли в Европе правили, консультируясь с королевскими советами, которые формировались из ведущих вельмож и прелатов страны. Исключением было испанское королевство Леон: Альфонсо IX призвал представителей крупных городов, а также феодалов и высокопоставленных священников в кортесы еще в 1188 г. В XIII в. это стало более распространенным явлением. Шотландские короли с 1230-х гг. стали собирать группы простолюдинов и советоваться с ними. Короли Португалии стали призывать горожан в свои кортесы с 1254 г. Позже на Пиренейском полуострове образовались и другие парламенты, контролировавшие законодательство и налоги: в Каталонии (1218), Арагоне (1274), Валенсии (1283), Наварре (1300). Во Франции Генеральные штаты, ближайший аналог парламента, впервые собрались в 1302 г. Во всех этих ассамблеях представители и юристы заседали и рассматривали дела; составлялись записи о жалованных грамотах и правах, рассматривались жалобы королю на злоупотребление властью со стороны чиновников. Обсуждались конкретные моменты, по которым требовались советы королю. Все чаще поднимались дискуссии, стоит ли исполнять требования о повышении налогов, чтобы идти на войну. Таким образом, Великая хартия вольностей стала не отдельным случаем сдерживания власти монарха, а показателем общей тенденции: народ хотел принимать более живое участие в управлении страной. В Англии благодаря Великой хартии вольностей роль парламента стала особенно значительной. В 1258 г. Симон де Монфор – младший сын военачальника, устроившего резню в Безье, – заставил Генриха III согласиться на Оксфордские постановления, которые обязывали короля регулярно созывать парламент. Парламент включал в себя избранных представителей городов и графств, а также феодалов и высокопоставленных церковников. Таким образом, представители «общин» получили возможность общаться с королем и обговаривать условия, на которых они согласятся на повышенное налогообложение, обычно необходимое королю для финансирования военных кампаний. Часто парламентарии требовали от короля в обмен на повышение налогов подписать новый закон. Важнейшей вехой для истории конституционной монархии стал 1297 г., когда Эдуард I объявил, что для любого повышения налогообложения требуется одобрение парламента. На практике это означало, что парламент мог не пустить короля на войну, просто отказавшись одобрить финансирование. Если вы оглянетесь на начало книги и вспомните, насколько бессильны были простолюдины в эпоху вторжений викингов, то поймете, как далеко продвинулось общество всего за триста лет. Нищенствующие монашеские ордена Пожалейте бедного старика Пьетро Бернадоне! Он был трудолюбивым, преуспевающим торговцем тканью из городка Ассизи в Умбрии и регулярно ездил на ярмарки в Шампани, где очень полюбил все французское. В одной из поездок он даже женился на француженке из прованской аристократии и привез ее в Ассизи. Позже из любви к Франции он переименовал своего сына, которого крестили под именем Джованни, во Франческо (Франциска). Но Франциск разочаровал его. Сначала он жил на широкую ногу, проматывая богатства отца с друзьями. Потом решил стать солдатом в Апулии. Потом, когда ему было чуть за двадцать, он снова сменил курс. Вдохновленный видением, в котором ему поручили восстановить полуразрушенную церковь Святого Дамиана близ Ассизи, он стащил сверток ткани из отцовского дома, продал его и отдал деньги настоятелю церкви Святого Дамиана. Священник отказался принять деньги, полученные от продажи краденого, и Франциску стало очень неловко. Отец, узнав, что натворил Франциск, очень разгневался. Он доложил о сыне властям и лишил его наследства. Франциск жил в отшельничестве, занимался ремонтом местных церквей и оказывал помощь прокаженным, а потом, в конце 1208 или начале 1209 г., услышал, как кто-то читает десятую главу Евангелия от Матфея, в которой Христос призывал своих апостолов: «Ходя же, проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное; больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте. Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха…» В этот самый момент он решил жить в полном соответствии с этим библейским текстом. Он стал проповедовать свое послание о полном нищенстве и покаянии в окрестностях Ассизи. Вскоре он побывал в Риме, где встретился с Иннокентием III и изложил ему свое видение ордена братьев, или fr?res (отсюда английское слово «friars»), которые будут проводить жизнь в нищете. Впечатленный папа дал Франциску свое благословение. Так появился орден францисканцев, известный также как орден миноритов, меньших братьев или, в Англии, орден серых братьев (по цвету облачения). Доминик де Гусман, росший в Калеруэге на севере Испании, не доставлял родителям подобных проблем. Родители тоже были зажиточными, «благородного происхождения», что в Испании XII в. означало, что они были из семьи воинов. Гусманы, однако, были глубоко верующей семьей. Доминик учился в Паленсии, а когда в Испании начался голод, он продал свои книги и остальное имущество, чтобы помочь беднякам. Дважды он предлагал свои услуги как батрака, чтобы выкупить людей из рабства у мусульман. Его готовность подтвердить свою веру действием вдохновила многих, и вскоре он стал каноником-августинцем в соборе в Осме. Когда Доминику было чуть за тридцать, он отправился в дипломатическую миссию в Данию вместе с епископом Осмы. По возвращении он решил попросить у Иннокентия III разрешения отправиться миссионером в Восточную Европу. Но папа дал ему более сложное задание: разобраться с еретиками на юго-западе Франции. Доминик отправился в графство Тулузское и попытался убедить катаров вернуться к ортодоксальному католичеству. Его, несомненно, шокировали некоторые верования катаров – например, осуждение брака и отказ признать телесное воскрешение, – но в то же самое время его очень вдохновляли их обеты бедности. В 1206 г. он построил дом в Пруйле, где женщины, недовольные тем, что им не позволяют вступить в брак и относятся к ним, как к наложницам, могли жить в собственной религиозной общине. В следующие годы он создал миссию, опиравшуюся на обе эти нити веры: проповеди против ереси и пропаганду бедности. Ему несколько раз предлагали сан епископа, но Доминик отказывался, настаивая, что главная его задача – основать проповеднический орден. В 1215 г. он сумел воплотить эту мечту в жизнь: один богатый житель Тулузы подарил ему большой дом, где разместились его уже довольно многочисленные в то время последователи. Позже в том же году он побывал на Четвертом Латеранском соборе и предложил Иннокентию III основать новый религиозный орден. Папа умер, не успев дать согласие, но его наследник, Гонорий III, все же дал официальное папское благословение Ордену братьев-проповедников, или доминиканцев, известных в Англии как черные братья. Ордена серых и черных братьев расширялись с невероятной быстротой. Гонорий издавал буллы от имени доминиканцев, по сути, рекламируя орден среди западных христиан, и одобрил Устав, написанный в 1223 г. святым Франциском для францисканцев. На волне их успеха появились и другие нищенствующие монашеские ордена. В 1226 г. Гонорий одобрил основание ордена монахов-кармелитов, или белых братьев. Его наследник Григорий IX в 1231 г. благословил орден монахов-августинцев. Идея о священнослужителях, которые берут на себя обет абсолютной нищеты, воздержания и послушания и проповедуют простолюдинам в своих общинах, оказалась весьма привлекательной. Образ жизни нищенствующих орденов ассоциировался с образом жизни Христа, так что в них потянулись тысячи людей. Францисканцы и доминиканцы принимали в свои ряды и женщин: у францисканцев был сестринский орден клариссинок, основанный Кларой Ассизской в 1212 г., а у доминиканцев – собственная сеть женских монастырей, выросшая из первой общины в Пруйле. Нищенствующие монахи стали играть важную роль и в образовании. Доминиканцы начали преподавать в Парижском университете еще в 1217 г., в Болонье – в 1218, в Паленсии и Монпелье – в 1220, а в Оксфорде – в 1221. Францисканцы основывали богословские факультеты по всей Европе, в том числе в университетах Парижа, Оксфорда и Кембриджа. Что же такого важного в появлении братьев-монахов? Новые нищенствующие ордена прорезали общество, строго разделенное на религиозную и светскую часть, и создали промежуточную организацию людей, обладавших многими добродетелями религиозной части общества и всей гибкостью светского. Они были образованны, как монахи: умели читать и писать и знали международный язык – латынь. Они были дисциплинированны, как монахи, следовали набору правил и подчинялись церковной иерархии. Они несли с собой доброе имя, благонадежность и честность церковнослужителей. Однако в отличие от монахов и других церковников они могли свободно путешествовать: их не связывало обязательство оставаться в каком-то одном доме, общине или приходе. Они жили в городах, общались с людьми, а еще не требовали десятин или пребенд, чтобы молиться или украшать свои облачения. Если монашеские ордена предыдущего столетия создали сеть, которая создавала, хранила и распространяла знания, то братья-монахи помогли этой сети распространяться намного дальше, глубже и быстрее, чем раньше. Нищенствующие монахи работали дипломатами и у светских правителей, и у лидеров церкви. Как образованные посланцы, путешествующие по миру и ведущие беседы с людьми во имя Бога, они становились отличными администраторами и переговорщиками. А еще из них вышли отличные инквизиторы: папы и епископы часто обращались к доминиканцам, чтобы те допрашивали еретиков, а после 1252 г. даже пытали их. Нищенствующие ордена показали, что церковь умеет меняться со временем – в том смысле, что братья-монахи свободно путешествовали, проповедовали не только феодалам, но и купцам, и разбирались в новых вопросах веры, – в то же время сохраняя дух смирения и бедности, характерный для раннего христианства. Если бы церковь не могла пользоваться услугами этой многофункциональной группы святых мужей, то ересь, несомненно, вышла бы из-под контроля. Возможно, вслед за Альбигойским крестовым походом последовали бы Английский и Немецкий, а испанскую инквизицию основали бы намного раньше XV в. Так или иначе, после 1215 г. в течение трех столетий еретические верования в Европе носили лишь мелкий локальный характер. Судя по всему, нищенствующие монахи, особенно доминиканцы, сыграли важнейшую роль в том, что папа римский еще на триста лет сохранил полноту власти над христианством. Наконец, не стоит забывать и об интеллектуальном влиянии отдельных братьев-монахов. Поскольку нищенствующие ордена сторонились личного богатства, но ценили ученость, они привлекали множество духовных лиц, участвовавших в самых передовых интеллектуальных дебатах того времени. Среди францисканцев выдвинулись великолепные богословы, например, Александр Гэльский, Бонавентура, Дунс Скот и Уильям Оккам. Но самым выдающимся интеллектуалом-францисканцем XIII в. был, конечно же, ученый и философ Роджер Бэкон, который читал лекции об Аристотеле в университетах Оксфорда и Кембриджа, изучал греческие и арабские труды об оптике, выступал за обучение наукам в университетах и написал множество работ по естественным наукам, философии, богословию, лингвистике, математике, оптике и экспериментальной науке. Он был первым человеком на Западе, описавшим порох, дал первое описание очков, выдвинул теорию, что медный шар, наполненный «жидким огнем», может летать, и в целом отличался невероятной широтой ума. Например, он считал, что можно построить огромный корабль, которым даже без весел может управлять один-единственный человек, что можно изобрести колесный транспорт, который будет двигаться с «неисчислимой» скоростью, не требуя тягловых лошадей; что люди смогут передвигаться в машинах, «словно птицы в полете»; что над широкими реками можно строить подвесные мосты «без быков и опор» и что водолазы смогут опуститься на морское дно с помощью особых подводных костюмов. Среди доминиканцев тоже было немало интеллектуальных тяжеловесов: мистик и богослов Майстер Экхарт, ученый, философ и богослов Альберт Кёльнский (известный как Альберт Великий) и, конечно, величайший из всех богословов Фома Аквинский. Именно Фома Аквинский последовал примеру Абеляра, применив аристотелеву логику к религии, и изменил его максиму «сомнение ведет к любопытству, а любопытство ведет к истине» на «удивление ведет к исследованию, а исследование ведет к знаниям». Абеляр был готов принять, что некоторые вещи, например природа Бога, находятся за пределами рационального понимания, а вот Фома Аквинский считал, что все должно быть исследовано и рационализировано. Он вывел существование Бога из природы, заявив, что поскольку все, что движется, было приведено в движение чем-то другим, то в начале этой цепочки должен быть некий «первый движущий» элемент. Другой его аргумент регулярно цитируют до сих пор: раз мир выглядит упорядоченным и постоянно обновляет себя, значит, он был создан в результате разумного замысла Бога. Мы можем, конечно, предположить, что Фома Аквинский написал бы свои труды, сделавшие его самым выдающимся богословом Средневековья, даже если бы не был монахом, но нельзя сомневаться, что и его, и многих других поддерживали в их начинаниях ресурсы и информационные сети нищенствующих орденов, а интеллектуальное любопытство вдохновило их на еще более высокие достижения. Путешествия Широко распространено мнение, что до появления железных дорог в XIX в. люди не уезжали далеко от места рождения. Это предположение вроде бы подтверждается нашими родословными: до середины XIX в. наши предки обычно вступали в брак с людьми из своего или соседнего прихода. Но в этом аргументе есть очевидное слабое место: из того, что мы не готовы ходить на длинные дистанции сейчас, не следует, что люди не были готовы делать то же самое тогда. А из того, что люди искали себе пару в своей общине, где могли рассчитывать на поддержку или, может быть, наследство, не следовало, что они больше нигде не бывали. Еще один часто повторяемый контраргумент, в котором тоже есть большой изъян. Викинги, пересекавшие океан, саксы, плававшие по морям, и римляне, строившие дороги, – чем не доказательство, что люди все же путешествовали на большие расстояния? Камни, из которых выстроен Стоунхендж, например, привезены из гор Пресели в Южном Уэльсе, которые находятся от него в 250 милях. Таким образом, получается, что люди всегда могли путешествовать, если хотели. Но историк обязан на это ответить: да, люди могли путешествовать – но не большинство людей. До XIII в. в путешествия на большие расстояния пускались в основном отдельные люди и группы, обладавшие политическим влиянием и способные себя защитить – например, римские армии, викинги или крестоносцы. Официальных лиц государства повсюду сопровождала королевская стража. Крупные феодалы путешествовали в сопровождении всего двора, в том числе множества вооруженных слуг. А вот простолюдины редко уходили от дома дальше, чем до поместного суда, пастбищ или церкви. Как мы видели в главе об XI в., уходить далеко от дома было слишком опасно. Для этого требовалась очень веская причина. В XIII в., однако, у многих людей появилась веская причина путешествовать: посещение ярмарок и крупных рынков далеко от дома, получение жалованных грамот от короля или решения в центральном суде, посещение парламента. Кроме того, можно было поехать в город, чтобы получить услуги врача или хирурга. Люди могли пересечь всю Европу, чтобы поступить в университет, или каждую неделю ходить пешком по несколько миль в школу. Для братьев нищенствующих орденов путешествия были частью обязанностей. В XIII в. особенную популярность приобрели паломничества: тысячи людей шли пешком целые сутки до ближайшей местной религиозной достопримечательности или даже отправлялись в одну из трех главных святынь христианского мира – Сантьяго-де-Компостелу, Рим или Иерусалим. Для итальянских купцов путешествия, как наземные, так и морские, были частью обычной повседневной жизни. Венецианцы организовали торговые посты по всему Средиземноморью, а генуэзцы построили несколько крепостей в Крыму. Уголовное право тоже делало путешествия обязательными для многих людей. Судьи, которых отправляли вершить закон или проводить расследования, обычно пускались в долгую дорогу. Преступников перевозили в города, где их собирались судить. Присяжные, которых привлекали к рассмотрению дела, должны были ехать туда, где заседал суд. После Грациана по каноническому праву архидьяконы и епископы были обязаны следить за нравственными устоями своей паствы, так что прихожанам приходилось посещать консисторские или архидьяконские суды. Их могли призвать туда как за нравственное преступление, например двоеженство, адюльтер или ересь, так и по совершенно обычному делу – например, доказать правильность завещания. А чем больше людей путешествовали и чем дольше они оставались далеко от дома, тем бо?льшая возникала потребность в гонцах, которые сообщали им важные новости из родного города. Путешествия приводили к новым путешествиям. Чем больше людей выходило на дороги, тем легче становилось это делать. Крепостное право, которое привязывало крестьян к поместьям и лишало права покинуть территорию без разрешения феодала, начало потихоньку расшатываться – крестьяне стали посещать рынки и ярмарки. Появились первые таверны и монашеские гостевые дома, обслуживающие путешественников. Деревянные мосты перестраивали в камне, делая пересечение рек намного более безопасным. Вдоль дорог вырубали подлесок, чтобы в нем не могли спрятаться воры и разбойники. Само то, что путешественников стало больше, сделало путешествия безопаснее. Например, люди собирались в гостинице и выходили вместе группой, так что могли защитить себя в случае нападения. Естественно, чем дальше вы уходили от дома, тем больше был риск. Но даже купцы-иностранцы на чужой земле чувствовали себя в большей безопасности. Благодаря улучшившемуся правоприменению, о котором мы уже говорили выше, они могли обратиться в суд, если все же их грабили, ранили или обманывали во время путешествия. И, наконец, нельзя рассказывать о путешествиях XIII в., не упомянув вояжей на Дальний Восток. В более ранние периоды географические познания ограничивались тем, что сохранилось из рассказов о походах Александра Македонского в Индию, летописей Плиния и Солина и трудов античных географов. Херефордская карта мира иллюстрирует географические познания этого века: на ней почти ничего не изображено восточнее Иерусалима, не считая Красного моря (с перешейком, обозначавшим место, где его пересек Моисей), Тигра, Евфрата и Ганга. Дальние края карты украшены изображениями странных существ. Однако за этой очаровательной наивностью прячется глубокое беспокойство об угрозе с Востока. В конце 1230-х гг. Угэдэй, сын Чингисхана, привел монгольскую армию на территорию современной России; вскоре после этого его родственники частично завоевали Германию, Польшу и Венгрию. В 1243 г. только что избранный папа Иннокентий IV решил установить контакт с лидерами монголов и обратить их в христианство. Через два года он отправил с этой целью две миссии: одну возглавил францисканец Джованни Плано Карпини, другую – доминиканец Аскелин Кремонский. Сын Угэдэя Гуюк потребовал от папы римского прибыть к нему и поклясться в верности. Папа, естественно, отказал, но позже отправил еще две миссии на Восток – их возглавили доминиканец Андре де Лонжюмо и францисканец Гильом де Рубрук. В 1254 г. Гильом добрался до Каракорума, столицы Монголии, и с удивлением обнаружил там родившегося в Венгрии сына англичанина, а также француженку (тоже родом из Венгрии) и племянника епископа из Нормандии; все эти люди совершили очень далекие путешествия, но нам о них практически ничего не известно[37 - William Woodville Rockhill (ed.), The Journey of William of Rubruck to the Eastern Parts of the World 1253–1255 (1900), pp. 211, 223.]. Через десять лет после этих экспедиций венецианские купцы Никколо и Маффео Поло отправились в первое большое путешествие на Дальний Восток. Во второе путешествие они взяли с собой сына Никколо, Марко. Но, возможно, самым значительным путешествием XIII в. стала экспедиция монаха-францисканца Джованни де Монтекорвино, которого в 1289 г. отправили послом к Хубилай-хану, завоевателю Китая. Он добрался до Пекина в 1294 г., вскоре после смерти Хубилая, остался там и стал обращать китайцев в христианство, став в 1307 г. первым архиепископом Пекинским. В XIII в. путешествия стали не только обычным делом для большинства людей; именно тогда христианские путешественники добрались до мест, которые раньше были известны только по древним легендам. К 1300 г. два самых удаленных друг от друга уголка христианского мира разделяли почти 8700 километров – от Гардара в Гренландии на западе до Пекина на востоке. Долго, впрочем, это не продлилось: христиан изгнали из Пекина в XIV в., а ухудшение климата покончило с Гардаром в начале XV в. Но воображение западного мира совершенно изменилось, и лучшее доказательство этого – путешествия Марко Поло. Надиктованная в тюрьме соседу по камере книга Поло содержала в себе потрясающую информацию об огромном населении и богатствах Китая и Индонезии. Его живые описания азиатских обычаев, настолько отличных от европейских, привели христиан в сильнейшее возбуждение. Когда этими историями стали сопровождаться шелка и пряности, все регулярнее появлявшиеся на рынках и ярмарках Европы, люди стали совершенно иначе думать об Азии и остальном мире. Ехать на Дальний Восток, когда думаешь, что он полон драконов и прочих чудовищ, – большая глупость; а вот ехать туда, когда знаешь, что там богатейшие города, а в Пекине даже есть христианский архиепископ, – уже куда более заманчивая перспектива. Заключение Нет никаких сомнений, что величайшей переменой в XIII в. стала торговля. Все сделали один шаг вверх по космополитической лестнице: крестьянин ближе познакомился с соседним торговым городом, бюргер из торгового города стал чаще ездить в большой город, а богатые купцы из больших городов все чаще и дальше путешествовали даже на международные ярмарки. Мне представляется следующая картина: скромный крестьянин сидит в своем домике и вырезает из дерева тарелку. В дверь стучат. Он открывает; на пороге стоит купец, который предлагает ему серебро в обмен на тарелку. За первым купцом идет второй и тащит за собой козу, которую хочет продать за серебро, только что заработанное крестьянином. Третий купец тут же сует ему под нос металлическую тарелку, куда более красивую и удобную, чем те деревянные, что наш крестьянин всю жизнь делал своими руками, и предлагает обменять на нее козу. Внезапно нашего крестьянина обступает целая толпа людей – одна часть хочет купить его товары, другая – продать ему свои. Тишина сменилась шумом и криками. Потом эти крики перекрывает звучный голос проповедника, который призывает крестьянина отказаться от земных богатств и встать на путь нищеты и самоотречения. А после всего этого приходит писец и протягивает ему список прав, которыми он пользуется как житель поместья, и отчет о зерне, которое он отложил на зиму. Внешний мир вторгся в его жизнь и явно не собирается никуда уходить. Поразительнее всего в этих переменах – их всеобщность. Жизнь полностью изменилась даже в Мортоне. В 1207 г. земли лорда рядом с церковью превратили в рыночную площадь, а по периметру отвели дюжину участков для застройки. Древний дом, в котором я сейчас живу, стоит на дороге, когда-то служившей южной границей этой рыночной площади. В 1290 г. в нем жил капеллан Адам де Мортон, который, несомненно, ходил среди рыночных лотков в сопровождении слуги, покупая яйца и мясо, ткань и свечи. В базарные дни в Мортоне собирались жители окрестных деревень, а когда там устраивали пятидневную ярмарку, приуроченную ко дню Святой Маргариты, – и жители более отдаленных поселений. На рынке, скорее всего, проповедовали братья-монахи. В 1300 г., когда Адама де Мортона назначили викарием Сент-Меричерча, в 19 милях от Мортона, он продал дом местному жителю Генри Сатеру. Была составлена купчая, и, хотя Сатер, скорее всего, был неграмотен, его потомки тщательно хранили эту купчую до тех пор, пока не продали дом в 1525 г. В XII в. подобная сделка вообще не была бы скреплена письменным документом. Протоколы поместных судов в Мортоне стали хранить на свитках с 1280-х гг., как и в соседнем поместье, Доккомбе (эти свитки сохранились и по сей день). Мортонцев, обвиняемых в нравственных преступлениях, отправляли в архидьяконский суд в Тотнисе, находившемся в 24 милях от города, в сопровождении свидетелей, которые должны были доказать их невиновность. Обвиняемых в тяжких преступлениях этапировали в Эксетерский замок, где они сидели в ожидании суда. Епископ Эксетера посещал приход, когда объезжал свою епархию, освящая алтари церквей, заново построенных благодаря доходам от торговли шерстью. Даже в таком тихом и удаленном местечке, как Мортон, где никто даже не слышал о Гильоме де Рубруке или Марко Поло, повседневная жизнь изменилась навсегда. Главный агент изменений Если бы это была книга о мировой истории, то имя главного агента изменений не вызывало бы никаких сомнений. Личность Чингисхана, омывшего кровью целый континент от Китая до Каспийского моря, не сопоставима с другими. Разрушения, начатые им и продолженные его сыном и внуками на территории Восточной Европы, непосредственно привели к установлению прямой связи между Западом и Востоком. Его геноцид лишил Восток возможности играть активную роль в установлении торговых связей с Западом. Таким образом, он, сам того не желая, расширил горизонты христианского мира и создал для его купцов новые торговые возможности. Однако в нашей истории перемен западного мира Чингисхан – всего лишь периферийный игрок. Куда более влиятельная фигура прячется в сердце Европы – это Лотарио, граф Сеньи, известный также как папа Иннокентий III. Иннокентий III стал одним из последних пап, непосредственно влиявших на правителей и принятие решений на всех уровнях общества по всему христианскому миру. На высшем уровне он не только был тверд в своем противостоянии с Иоанном Безземельным: своими указами он аннулировал несколько европейских королевских браков и издал декрет «Venerabilem», который наконец-то упорядочивал отношения между императором Священной Римской империи и папой. На низшем уровне он отлично понимал склонности масс, над которыми имел духовную власть. Хороший пример – то, как он принял Франциска Ассизского: если бы он решил, что это просто какой-то сумасшедший бедняк, то отправил бы его восвояси и назвал целую группу страстных проповедников еретиками. В этом случае католическая церковь лишилась бы францисканского ордена, который стал одним из самых действенных ее инструментов. Примерно то же самое можно сказать и о том, как он поступил с Домиником де Гусманом. Доминик поначалу собирался обращать в христианство язычников на окраинах Европы, но Иннокентий отправил его на обращение еретиков, поручив тем самым «черным братьям» одну из главных их миссий. Призывы Иннокентия к испанским королям действовать вместе ради Реконкисты принесли плоды в виде победы при Лас-Навас-де-Толосе, после чего до конца века удалось отвоевать обратно почти всю Испанию. Его стремление заставить каждую крупную церковь христианского мира учить людей писать и читать еще более ускорило распространение грамотности. Не стоит и сомневаться, что он был самым влиятельным христианином XIII в. С другой стороны, в некоторых отношениях Иннокентий был невероятно консервативен: он выступал против эрозии королевского абсолютизма, о чем говорит его осуждение Великой хартии вольностей. Но, как мы уже видели на примере Бернарда Клервоского, человек, который активно сопротивляется переменам, может стать их причиной (к этому мы еще вернемся в конце книги). Особенно характерной в этом плане стала роль Иннокентия в отношении катаров: его твердое негативное отношение к еретикам не только поддержало гегемонию католической церкви, но и привело к появлению инквизиции. По всем этим причинам я не могу назвать больше ни одного конкурента Иннокентию III в качестве главного агента изменений в XIII в. 1301–1400 Четырнадцатый век В Средневековье люди не знали, что такое общественная история. Когда художники изображали сцены из Библии или древнеримской эпохи на витражах, скульптурах или в иллюминированных рукописях, на них были люди в средневековой одежде, живущие в средневековых домах и плавающие на средневековых кораблях. Однако давайте представим, что какой-нибудь невероятно информированный и обладающий живым воображением монах перечитывает все исторические источники, доступные ему в монастыре, в 1300 г. Он, несомненно, сделает вывод, что в последние три века человечеству невероятно везло – или, если выражаться религиозным языком того времени, Бог был добр к христианскому миру. С экономической точки зрения Западная Европа становилась все сильнее и сильнее. Население невероятно выросло. Города, жители которых когда-то пребывали в постоянном страхе нападения, теперь хорошо защищены, да и сельской местности больше никто не угрожает. Этот монах решит, и его мнение будет недалеко от истины, что церковь стала главным архитектором и пособником этих изменений. Церковь играла роль миротворца, расширяя границы христианского мира и стараясь успокоить воюющие стороны внутри него, сосредоточивая христианскую воинственность на определенных целях на периферии и за пределами христианского мира. Она научила многих людей читать и писать. Она разработала моральный кодекс, которому должны были следовать все христиане, и суды накладывали наказания за нарушения этих нравственных законов. Наш воображаемый монах был бы уверен, что Бог заботится о благополучии всего христианского мира всеми возможными способами. А вот если бы он жил сто лет спустя, уверенности у него было бы куда меньше. К 1300 г. ситуация начала меняться. Несколько неурожаев подряд в последнее десятилетие XIII в. привели к острому дефициту пищи на севере Франции и в Нидерландах. В 1309 г. из-за сильнейших дождей начался голод по всей Европе. А потом все стало еще хуже. В прошлом, конечно, голод тоже случался, но население быстро восстанавливалось благодаря высокой урожайности зерновых. Однако теперь урожайность тоже ухудшилась. Из-за десятилетий интенсивного возделывания почвы в ней осталось так мало азота, что уже не получалось восстановить плодородность, просто оставляя поле под паром. Урожайность пшеницы, которая в 1200 г. составляла до 6:1 (шесть собранных зерен на одно посаженное), к 1300 г. упала до 2:1; урожайность ячменя и ржи упала с 4:1 до 2:1[38 - Robert S. Gottfried, The Black Death (1983), p. 25.]. Когда плодородность почвы такая низкая, население не может быстро восстанавливаться. Предположим, что у крестьянина есть 25 акров (чуть больше 10 гектаров) земли – это довольно много для арендатора поместной земли в Англии начала XIV в. Теперь предположим, что у него есть достаточные запасы зерна от предыдущего хорошего урожая, чтобы посадить 50 бушелей (примерно 1350 кг) с урожайностью 5:1, то есть со своих 25 акров он получит 250 бушелей. В конце года, если предположить, что он был уверен, что и в следующем году его ждет урожайность 5:1, он мог отложить 50 бушелей на посадку, столько же на корм тягловым животным и 75 бушелей для себя и семьи, и у него оставалось еще 75 бушелей, которые он мог продать на рынке[39 - Адаптировано из примера, приведенного в Geoffrey Parker, The Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century (2013), pp. 19–20.]. Однако если в следующем году урожайность составит, допустим, всего 3:1, он соберет всего 150 бушелей. На рынке ему продавать будет нечего. После того как он накормит себя, семью и животных, у него останется всего 25 бушелей на посадку – половина необходимого объема. Если на третий год урожайность даже снова составит 5:1, то он сможет накормить себя и животных, но после этого у него вообще не останется зерна на посадку. В реальности условия были еще тяжелее, чем в приведенном примере. У большинства крестьян было меньше 25 акров земли, урожайность упала до еще меньших цифр, чем 3:1, а погода наносила куда больший ущерб, чем один не очень хороший урожай за три года. Когда случался неурожай из-за ранних или поздних заморозков – а средняя температура в это время начала снижаться, что привело к ужасным последствиям для регионов, расположенных высоко над уровнем моря, – люди тысячами умирали от голода. А когда неурожаи случались несколько лет подряд, это было настоящей катастрофой. Таким образом, население Европы начало сокращаться еще до ужасного голода 1315–1319 гг. По некоторым оценкам, от этих природных катастроф погибло 10 процентов населения: более 10 миллионов человек в христианском мире умерли либо от голода, либо от болезней, связанных с недостатком питательных веществ[40 - Эта цифра основана на моих пересмотренных данных численности населения Европы в 1300 г. (см. Приложение).]. Так закончились три века практически непрерывной демографической и коммерческой экспансии. Но по сравнению с тем, что случилось после, это было только легкой разминкой. «Черная смерть» Объяснить, насколько убийственным событием была «Черная смерть», очень трудно. Когда я читал лекции о средневековой Англии и подчеркивал, насколько катастрофическими стали 1348–1349 гг., всегда находился какой-нибудь слушатель, который настаивал, что это просто не могло быть так же ужасно, как Первая мировая война или бомбардировки Лондона во времена Второй мировой. Я объяснял, что смертность в Великобритании в Первую мировую войну составила 1,55 процента населения за четыре года, или, в среднем, 0,4 процента в год. «Черная смерть» убила около 45 процентов населения Англии за семь месяцев, волной пронесшись по всей стране, т. е. годовая смертность составила 77 процентов[41 - В Ole J. Benedictow, The Black Death, 1346–1353: The Complete History (2004) приводится цифра смертности в Англии в 1348–1351 гг. в 62,5%. Цифру в 45% см. в Приложении.]. Таким образом, смертность в 1348–1349 гг. была в 200 раз выше, чем в Первую мировую войну. Или, если уж сравнивать с бомбардировками во Вторую мировую, то выходит как-то так: чтобы повторить такой же уровень смертности, как во время чумы, пришлось бы сбросить на Японию не две атомные бомбы (которые убили примерно по 70 000 человек), а 450. Две атомные бомбы каждый день, на разные города, в течение семи месяцев. Если бы подобное произошло, никто бы не сомневался, что это худшая катастрофа в истории человечества. Но чума произошла настолько давно, а мы настолько далеки от культуры ее жертв, что просто не можем оценить масштабы смертности. Нам куда легче понять боль родителей, потерявших любимых сыновей в Первую мировую войну, чем судьбу целых деревень и городков, сгинувших в XIV в. «Черная смерть» стала первой волной второй пандемии энзоотического заболевания, которое часто называют бубонной чумой из-за черных бубонов, которые вырастают в паху и подмышках жертв. Патогеном для этой болезни является бацилла Yersinia pestis, которую переносят блохи, обычно живущие на грызунах, но она может передаваться и через человеческих блох. В определенных обстоятельствах она передается и воздушно-капельным путем. Сейчас считается, что если во время развития болезни начинается пневмония, то бациллы с выдыхаемым воздухом могут передаваться непосредственно от человека к человеку. Это уже не бубонная чума, а намного более опасная легочная болезнь. Первая подобная пандемия случилась за 800 лет до того, начавшись в 541 г. Эта предшественница «Черной смерти» сохраняла свою убойную силу в течение всего VI в., но постепенно ослабевала и наконец полностью исчезла в 760-х гг. К 1347 г. чумой в Европе никто не болел уже лет 600. Соответственно, никто не был готов к ее повторному появлению, впервые отмеченному в Китае в 1331 г. С купцами она по Великому шелковому пути добралась в 1347 г. до Крыма, где ее жертвы пересели на генуэзские корабли, направлявшиеся в Константинополь. Оттуда чума распространилась по Сицилии, Греции, Египту и Северной Африке, Сирии и Святой земле. К концу 1347 г. она уже появилась в торговом сердце христианского мира – городах Венеции, Пизе и Генуе, – причем в своей самой опасной легочной форме. В пораженных городах быстро росли горы трупов: смертность в районе 40 процентов была нормой. Новости о чуме распространялись даже быстрее, чем сама инфекция. Заранее предупрежденные города закрывали ворота от любых путешественников, но вот сдержать такое маленькое существо, как блоха, практически невозможно – а ворота все равно приходилось периодически открывать, чтобы впустить транспорт с едой и другими припасами. Чума не щадила никого: умирали и богатые, и бедные, и женщины, и дети, и христиане, и мусульмане. В Тунисе Ибн Хальдун писал, что «голос бытия словно призвал к забвению… и мир ответил на этот зов». Аньоло ди Тура описал, что ему довелось пережить в Сиене: Смерть пришла в мае. Она была жестокой и ужасной, и я не знаю, с чего начать описывать ее безжалостность… Отцы бросали детей, жены – мужей, брат – другого брата, ибо эта болезнь, казалось, поражала через дыхание и зрение… Члены семей относили мертвых ко рву, без священников, без церковных обрядов… А я… похоронил пятерых моих детей своими руками… Умерло столько народу, что все считали, что настал конец света. Флоренция пострадала едва ли не сильнее всех в Европе: там умерло 60 процентов населения. Один свидетель, живший тогда в городе, писал: Горожане не занимались ничем, кроме переноски мертвых тел для захоронения; многие умерли, не исповедавшись и не причастившись; многие умерли в одиночестве, многие от голода… Во всех церквях вырыли глубокие ямы до самых грунтовых вод, и бедняков, которые умирали ночью, быстро собирали и бросали кучами в эти ямы. Утром, когда в яме находили много тел, брали немного земли и набрасывали на них сверху; а позже на них бросали другие тела, а на них другую землю – подобно лазанье, которую готовят из слоев пасты и сыра[42 - Benedictow, Black Death, p. 283, цитата из Marchionne di Coppo Stefani, trans. in J. Henderson, «The Black Death in Florence: Medical and Communal Responses», in Death in Towns (1992), p. 145.]. Поэт Джованни Боккаччо был поражен обращением с покойными. Он отмечал, что «большинство соседей, движимых страхом заразиться от гниющих тел не меньше, чем милосердием к усопшим, выносили трупы из домов на руках и выкладывали их перед дверями, где их мог заметить любой стражник, совершавший обход»[43 - Benedictow, Black Death, p. 291 (смертность во Флоренции); Gottfried, Black Death (1983), p. 47 (Боккаччо).]. Флорентийский писатель Джованни Виллани и сам умер от чумы. Последние слова его хроники: «И чума продлилась до…» Болезнь зажала ему рот черной рукой до того, как он успел дописать дату. В январе 1348 г. чума добралась до французского порта Марселя. Оттуда она распространилась на север по Франции и на запад в Испанию, нисколько не теряя в пути смертоносности. В Перпиньяне умерли 80 из 125 нотариусов, 16 из 18 цирюльников и 8 из 9 врачей[44 - Gottfried, Black Death, p. 49.]. Процветающий ростовщический бизнес в городе полностью погиб. Во французском Авиньоне, где находилась папская резиденция с тех пор, как в 1309 г. туда переехал Климент V, умерла треть кардиналов. В Лангедоке и Провансе умерла половина населения. А болезнь шла все дальше, распространяясь во всех направлениях. В Живри в Бургундии, где приходские архивы велись еще с 1334 г., количество похорон увеличилось с 23 в год до 626 всего за четыре месяца – что говорит о смертности в районе 50 процентов. В Англии в каждом приходе умерло более чем 40 процентов священников; в Эксетерской епархии погибло более половины священнослужителей[45 - Benedictow, Black Death, p. 356.] Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=42349534&lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Данные по Европе см. в N. J. G. Pounds, An Economic History of Medieval Europe (1974), p. 99. На отсутствие наличных денег в Девоне и Корнуолле я обратил внимание после статьи Генри Ферберна, которую тот подал в Лондонское медиевистическое общество в апреле 2012 г. Примечание: если не указано иного, источники в сносках изданы в Лондоне. 2 C. H. Haskins, The Renaissance of the Twelfth Century (2 edn., 1955, 5 imp., 1971), p. 72. 3 Более полные данные по Девону вы найдете в книге Bill Hardiman and Ian Mortimer, A Guide to the History and Fabric of St Andrew’s Church, Moretonhampstead (Friends of St Andrew’s, 2012), pp. 4–5. Цифры по Падерборну – в The New Cambridge Medieval History, vol. 3, p. 46. 4 Christopher Holdsworth, Domesday Essays (Exeter, 1986), p. 56; Neil S. Rushton, «Parochialisation and Patterns of Patronage in 11 Century Sussex», Sussex Archaeological Collections, 137 (1999), pp. 133–152, at p. 134. 5 Rushton, «Parochialisation», Appendix 1. 6 Цитата по Pierre Bonassie, trans. Jean Birrell, From Slavery to Feudalism in South-western Europe (Cambridge, 1991), p. 1. 7 Цитата Григория Великого – парафраз из Frederik Pijper, «The Christian Church and Slavery in the Middle Ages», American Historical Review, 14, 4 (July 1909), pp. 675–695, at p. 676. Информация о св. Геральде Аврилакском – из Bonassie, Slavery to Feudalism, p. 55. 8 John Gillingham, «Civilising the English? The English Histories of William of Malmesbury and David Hume», Historical Research, 74, 183 (February 2001), pp. 17–43, esp. p. 36. Спасибо доктору Марку Моррису за то, что обратил мое внимание на эту публикацию. 9 Plinio Prioreschi, A History of Medicine. Vol. 5: Medieval Medicine (Omaha, 2003), p. 171. 10 Marc Morris, The Norman Conquest (2012), p. 334. 11 Michael Hart, The 100 (1 edn, 1978, 2 edn, 1992). 12 Maurice Keen, Chivalry (1984), p. 88. 13 John Langdon, Horse, Oxen and Technological Innovation (Cambridge, 1986), p. 98. 14 Geoffrey Parker, The Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century (2013), p. 17. 15 David Knowles and R. Neville Hadcock, Medieval Religious Houses: England and Wales (2 edn, 1971), p. 494; John T. Appleby, The Troubled Reign of King Stephen (1969), p. 191. 16 Jacques LeGoff, trans. Arthur Goldhammer, The Birth of Purgatory (1986), pp. 222–223. 17 C. H. Haskins, The Renaissance of the Twelfth Century (2 edn, 1955, 5 imp., 1971), pp. 38–39. 18 Ibid., p. 71. 19 Ralph Norman, «Abelard’s Legacy: Why Theology is Not Faith Seeking Understanding», Australian eJournal of Theology, 10 (May 2007), p. 2; M. T. Clanchy, Abelard: A Medieval Life (Oxford, 1999), p. 5. 20 По выражению Чарльза Хомера Хаскинса, «через руки Герарда Кремонского в Западную Европу попало больше арабской науки, чем какими-либо иными путями». См. Haskins, Renaissance, p. 287. 21 Roy Porter, The Greatest Benefit to Mankind (1997), p. 110. 22 Plinio Prioreschi, A History of Medicine. Vol. 5: Medieval Medicine (Omaha, 2003), pp. 168–169. 23 Vivian Nutton, «Medicine in Late Antiquity and the Early Middle Ages», in Lawrence I. Conrad et al. (eds), The Western Medical Tradition 800 BC to 1600 AD (Cambridge, 1995), pp. 71–87. 24 Stanley Rubin, Medieval English Medicine (Newton Abbot, 1974), p. 105. 25 Haskins, Renaissance, pp. 322–327. 26 Maurice Keen, Chivalry (Yale, 1984), p. 87. 27 Епископ Винчестерский взимал традиционный подушный налог в один пенни с мужчин старше 12 лет в своей усадьбе Тонтон в Сомерсете, и эти доходы отмечаются на трубных свитках епископа каждый год, начиная с 1209 г. Цифры увеличились с 2 фунтов 11 шиллингов в 1209 г. (612 мужчин) до 6 фунтов 4 шиллингов (1488 мужчин) в 1311 г. – прирост на 0,85 процента в год. См. N. J. G. Pounds, An Economic History of Medieval Europe (1974), p. 145. 28 Samantha Letters, «Gazetteer of Markets and Fairs in England and Wales to 1516», http://www.history.ac.uk/cmh/gaz/gazweb2.html (http://www.history.ac.uk/cmh/gaz/gazweb2.html). (Дата обращения: 13.03.2014.) 29 Цит. по: Pounds, Economic History, p. 251. 30 Ibid., p. 100. 31 Fernand Braudel, Civilisation and Capitalism, 15 —18 Centuries (3 vols, 1984), III, p. 93; Letters, «Gazetteer of Markets and Fairs». 32 Braudel, Civilisation and Capitalism, III, p. 27. 33 Braudel, Civilisation and Capitalism, III, p. 113. 34 Letters, «Gazetteer of Markets and Fairs». 35 Michael Clanchy, From Memory to Written Record: England 1066–1307 (2 edn, 1993). 36 Цитата по W. L. Warren, King John (1961), pp. 245–246. 37 William Woodville Rockhill (ed.), The Journey of William of Rubruck to the Eastern Parts of the World 1253–1255 (1900), pp. 211, 223. 38 Robert S. Gottfried, The Black Death (1983), p. 25. 39 Адаптировано из примера, приведенного в Geoffrey Parker, The Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century (2013), pp. 19–20. 40 Эта цифра основана на моих пересмотренных данных численности населения Европы в 1300 г. (см. Приложение). 41 В Ole J. Benedictow, The Black Death, 1346–1353: The Complete History (2004) приводится цифра смертности в Англии в 1348–1351 гг. в 62,5%. Цифру в 45% см. в Приложении. 42 Benedictow, Black Death, p. 283, цитата из Marchionne di Coppo Stefani, trans. in J. Henderson, «The Black Death in Florence: Medical and Communal Responses», in Death in Towns (1992), p. 145. 43 Benedictow, Black Death, p. 291 (смертность во Флоренции); Gottfried, Black Death (1983), p. 47 (Боккаччо). 44 Gottfried, Black Death, p. 49. 45 Benedictow, Black Death, p. 356.