Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Избыток целей Федор Московцев Реальные истории #4 История, обошедшаяся автору в $4 млн! «Избыток целей» – это четвертая книга романа Федора Московцева «Реальные истории». Повествование основано на реальных событиях, это реальная история петербургского предпринимателя, в 2006 году обанкротившего фирму с долгами свыше 90 миллионов рублей; список кредиторов составил более 100 компаний, среди них такие известные, как «Джонсон и Джонсон», «Сименс», «Газпромбанк», «Волгопромбанк» «Б.Браун»… При этом личные потери хозяина составили свыше $4 миллиона. Федор Московцев Избыток целей Глава 1 Волгоград, конец января 2002 года Войдя в подъезд, капитан Алферов поднялся на лифте на пятый этаж, и подойдя к квартире номер 66 нажал кнопку звонка. Больше для проформы, чем в надежде, что хозяин, не вышедший с утра на работу друг и коллега Артем Цыганков, внезапно откроет дверь. Ну не мог Цыганок взять и исчезнуть – отключить телефоны, забить на работу, удариться в загул. Произошло что-то серьезное. Не выждав хотя бы несколько времени, полагавшиеся хозяину, чтобы подойти к двери, Алферов вытащил из кармана форменной куртки связку отмычек. Замок в 66-й квартире был английский, справиться с таким нетрудно. «Привилегированный сотрудник УБОП, а живет, как нищеброд», – машинально подумалось. Однако с этим замком он справился слишком легко. Дверь открылась, стоило ему чуть навалиться на нее плечом. Кто-то успел его опередить. Следов взлома не видно. – Цыганок! – позвал Алферов. – Ты дома что ли? Это я, Димон! Он ступил внутрь и чуть не споткнулся о поваленную на бок тумбу для хранения обуви. Чертыхнувшись, закрыл за собой дверь. С квартирой было явно не все в порядке. Казалось, на нее обрушилось какое-то стихийное бедствие – землетрясение, ураган, наводнение. Вещи разбросаны, все кверх тормашками. Однако пусто – ни в комнате напротив входа в квартиру, ни в спальне, находившейся справа в конце небольшого коридора. Алферов двинулся в сторону кухни. Запах крови он, наверное, почувствовал раньше, чем ее увидел. Крови было много. Пол небольшой кухни был залит ею от стены до кухонного гарнитура со встроенной плитой и умывальником. Большая темно-красная лужа уже подернулась пленкой и начала запекаться по краям. Алферов был подготовлен к неожиданностям, но тут холод, словно кусок льда, скользнул по спине, до боли открылись глаза. Посреди лужи лежал на спине мертвый Артем Цыганков. Которого в УБОПе все звали «Портной». Он был полностью раздет, со связанными руками и ногами, его тело представляло собой одну большую рану – следы ожогов, кровоподтеки, резаные повреждения. Так же как в комнатах, здесь проходили поиски – разбросанная посуда и раскрытые дверцы шкафов свидетельствовали об этом. Холодильник буквально разворочен, вокруг него валялись разодранные куски изоляции. Алферов вынул мобильный телефон, набрал номер: – Я тут… на квартире… он мертв, убили его. Привстав на цыпочки, он осторожно наклонился чуть вперед, чтобы не наступить на кровь и не наследить, и несколько секунд рассматривал восковый профиль погибшего. Потом прошел в комнаты, чтобы детальнее осмотреть следы погрома. Только потолок и стены были в норме, а остальное… Кресла и диван распороты и выпотрошены, набивка клочьями валялась на полу. Ножки журнального столика откручены. Располосованные репродукции картин лежали рядом с пустыми рамами. Даже портьеры сорваны, как и абажуры ламп. Керамические цоколи обеих настольных ламп разбиты вдребезги. Телевизор разбит, а вывороченные металлические внутренности рассыпаны по полу. И здесь, в зале, и в спальне, и в коридоре линолеум сорван и поднят большими, искромсанными по краям листами. В спальне пружинный матрас двуспальной кровати разодран в клочья, даже деревянную раму кровати разломали на куски. Изрезанная в лохмотья одежда свалена в кучу на дне гардероба. Выдвижные ящики тумбочки валялись на полу, рядом с осколками выбитого из рамы зеркала. В комнате едва ли осталась хоть одна целая вещь. Точно налет плесени, руины покрывал тончайший слой пуха из распоротой подушки. Закончив с осмотром, Алферов вернулся на кухню. Пристально вгляделся в лицо убитого. – Кто ж тебя так? Так он стоял на входе, рассматривая изувеченное тело, думая о странной тишине, внезапно оборвавшей стремительную поступь жизни. За этим его застали оперуполномоченные и судмедэксперт, прибывшие в составе оперативно-следственной группы. * * * Только вечером, когда все соседи пришли домой с работы, удалось установить, что накануне около 22–00 к Цыганкову пришла девушка. Один из жильцов видел, как она заходила в подъезд, другой, спускаясь по лестнице, столкнулся с ней, когда она вышла из лифта и подошла к двери. Особых примет никаких – обычные джинсы, дубленка. Лицо никто не рассмотрел. Рост, возраст, прочие признаки – все осталось за кадром. Свидетели попались из такой категории граждан, которые не интересуются девушками и не запоминают всех тех, кто по вечерам навещает соседей. Может это даже не юная леди, а зрелая женщина, учитывая показания уличного свидетеля, запомнившего её голос – низкий, грубоватый, будто прокуренный. Впрочем, при детальном опросе он стал путаться, и уже не мог точно вспомнить, разговаривала ли женщина по телефону, или же это был голос другой женщины – не той, что зашла в подъезд. Что касается друзей Цыганкова, никто не знал его новую подружку, с которой он познакомился пару дней назад, всё, что он рассказал о ней – то, что зовут Наташей, возраст в пределах 20-ти лет, и что она симпатичная. Следователи прокуратуры и оперативные сотрудники уголовного розыска обследовали квартиру в поисках следов убийц. У сотового оператора затребовали всю сводку звонков. А коллеги погибшего УБОПовца давали показания – что делал, кому звонил и с кем общался «Портной», имел ли врагов. Но об одном событии капитан Алферов не рассказал Журавлеву, следователю по особо важным делам прокуратуры Волгоградской области. За три дня до убийства компания из шести человек – Алферов, Цыганков, три СОБРовца, один из которых был с девушкой – собрались в ресторане «Сам пришел», для многих милиционеров это заведение на проспекте Жукова является излюбленным местом. Изрядно выпив, Цыганков в контексте разговора, касавшегося адвоката Еремеева, произнес, что «провожал его в последний путь». И тут же получил под столом тумак от Алферова. Один из собеседников заинтересованно переспросил, но Цыганков, поняв, что допустил оплошность, перевел беседу на другую тему. Позже состоялся серьезный разговор. Алферов рвал и метал и разве только не дал волю рукам, объясняя товарищу его неправоту. – Понимаешь, что будет, если ТАМ узнают… И вот, судя по всему, ТАМ узнали. И Алферов направился ТУДА, чтобы поговорить начистоту. Дождавшись, когда от шефа – полковника Вячелава Уварова, начальника УБОП – все выйдут, Алферов порывисто зашел в кабинет, и, закрыв за собой дверь, резко бросил с порога: – Убийство Портного… что это значит, чьих рук дело? Мгновение они смотрели друг на друга – начальник и всем обязанный ему сотрудник, между которыми за всю работу еще ни одна кошка не пробежала. – Ты чего там вконец уже ебнулся?!! – наконец рявкнул Уваров. Алферов открыл дверь, проверил, закрыта ли вторая дверь, ведущая в приемную, после чего, закрыв обе, смиренно произнес: – Нет, просто это мы с Портным привезли Еремеева к вам на гараж… потом адвокат объявлен в розыск, никто его после гаража не видел… тут утечка информации… вы с Давиденко… Голос его становился все более неуверенным, а при словах: «Я просто обязан доложить, прежде чем меня спросят в прокуратуре…» Алферов и вовсе сник под змеино-холодным взглядом Уварова. Минута прошла в молчании. Алферов чувствовал себя как в желудке у удава, в глазах стояла муть, в ушах звенело, а самого сжало как прессом, того гляди глаза из орбит вылезут. Он слишком хорошо знал, что бывает, когда гнев начальника разрастается в гору. – Надеюсь ты сам понял, какую хуйню несешь, – сказал Уваров, убедившись, что его взгляд произвел должное действие. – Присядь. Капитан виновато опустился на краешек стула. Шеф ничего не знал про гулянку в «Сам пришел», и Алферов после продолжительного маловразумительного мычания-вступления, привел основания, оправдывавшие его опасения, затем все подробно описал, и дал характеристики всем собравшимся: «Двое СОБРовцев четкие парни, один – тот что любопытствовал – хрен моржовый и телка его тупая курица медсестра поликлиники УВД». Уваров уже оценил обстановку и принял решение, поэтому, едва дождавшись тишины, распорядился: – Займешься самостоятельными поисками – в рабочее время. Можешь брать транспорт, людей и средства. В способах добычи информации стеснений никаких – как обычно. Вынув из кармана связку ключей, бросил на стол. Прокатившись по гладкой полироли, ключи замерли на краешке рядом с Алферовым. – Можешь начать с моей квартиры, не забудь заглянуть и в гараж. Алферов уже не знал – то ли упасть на колени перед шефом, то ли сразу выпрыгнуть в окно. Капитан весь сошел с лица, он давно осознал, что не его разумом угадывать намерения босса, и Уваров сжалился: – Иди. Докладывай ситуацию в любое время дня и ночи. Чтобы немного разрядить обстановку, добавил с улыбкой: – Даже когда я сплю – на рапортах у генерала. Вспомнив одну деталь, Уваров остановил Алферова, когда тот был уже в дверях: – Иголки пропали у Портного? Алферов на мгновение обернулся: – Н-не знаю… я не видел, спрошу у ребят. И покинул кабинет. Глава 2 Алферов присутствовал на вскрытии Цыганкова, и то, что он увидел, его шокировало. Многочисленные раны на теле, несмотря на ужасающий вид, оказались не смертельными, даже проникающее ранение грудной клетки. Смерть наступила от поражения жизненно важных центров головного мозга. А повреждение нанесено длинной цыганской иглой, которую убийца загнал жертве в правое ухо. Не будучи набожным, Алферов сходил в церковь, исповедовался, и батюшка отпустил ему грехи. Капитан дал себе клятву, что никогда не ударит подозреваемого, даже если нет другого способа узнать необходимую информацию. Это накладывает некоторые ограничения в сыскной работе. Но Артем Цыганков, по кличке Портной, тяготился такими ограничениями, и вот результат – убит своим же инструментом, которым пользовался на допросах. У него был целый набор разнокалиберных игл. Обычно хватало двух-трех самых тонких и коротких, несколько уколов, и уже при виде остальных игл подозреваемый кололся и выкладывал всё, что знал. Двух мнений быть не могло – кто-то отомстил за Игната Еремеева. Были другие клиенты, но именно адвокату Еремееву Портной засовывал иголку в ухо. Кроме того, все остальные отделались легкими уколами, они живы-здоровы; а Еремееву провели масштабное иглоукалывание с применением игл средней длины. Упорный попался клиент. До самой длинной цыганской иглы не дошли, Еремеев сломался на третьей в ряду из 10 игл. Сделав свою работу, Портной вышел, а Уваров с Давиденко записали признание Еремеева на диктофон. После чего Алферов с Цыганковым отвезли Еремеева к Уварову в гараж и там оставили. Больше адвоката никто не видел. Это произошло шесть лет назад, осенью 1996 года. Вечером по тревоге пять ОМОНовцев ворвались в частный дом Игната Еремеева, связали его и уложили в спальне на кровать. Прибыл Уваров и полковник Иосиф Григорьевич Давиденко, тогдашний начальник ОБЭП. Вместе с ОМОНовцами в операции участвовали два УБОПовца – Алферов и Цыганков, все были в масках, и Уваров спросил, кто тут Портной. Тот откликнулся, всех выпроводили, в спальне остался он, а также Уваров с Давиденко, и, собственно клиент – Еремеев. Во время процедуры он вопил так, что казалось меркнет свет, и пришлось сделать погромче телевизор. Когда он созрел для дачи показаний – прохрипел, что все сейчас расскажет – Уваров попросил Портного выйти. Некоторое время полковники оставались в спальне, затем прошли на кухню, там они пили кофе, прослушивали диктофонную запись, и совещались. Трое ОМОНовцев, а вместе с ними Алферов и Цыганков, смотрели телевизор, двое дежурили на улице. Посовещавшись, Уваров оставил в доме тех двоих, что были на улице, Алферову и Цыганкову приказал отвезти Еремеева в гараж, остальных отпустил. Выполнив задание, Алферов в условленном месте передал гаражные ключи шефу. Всё, что он знал об этом деле (включая информацию, которой поделился Цыганков) – то, что Еремеев заказал Давиденко, но покушение сорвалось, киллеров схватили, каким-то образом вычислили заказчика, улик недоставало, и за ними приехали к нему на дом. Всё это каким-то образом связано с убийством Виктора Кондаурова, в деле замешаны некоторые акционеры ВХК (Волгоградского химического комбината). Если с задержанием киллеров все обстояло более менее официально (вооруженные, они ошивались возле подъезда, в котором проживает Давиденко, они дали признательные показания, кроме того, один из них застрелил своего бригадира), то штурм жилища адвоката Еремеева – это 100 % инициатива Уварова (тесно связанного деловыми интересами с Давиденко). Штурмовую команду набирал лично он, всех называл по кличкам, и кто были те пятеро ОМОНовцев, никому не известно. Просто вооруженные люди в униформах и масках. Очевидно, что полковники добыли нужные улики и сняли показания, которые не смогли бы получить официальным путем (после провала покушения Еремеев бы уничтожил все следы или даже скрылся), и собирались как-то скроить официальную версию произошедшего, но план потерпел неудачу – вероятнее всего из-за того, что пациент откинулся. Когда загоняешь иголку в ухо, трудно рассчитать терапевтическую дозу. А тело куда-то грамотно спрятали. Уваров выдал Алферову и Цыганкову щедрую премию в конвертах и велел молчать. В прошлом, 2001 году возле дома был застрелен сын Игната Еремеева, Денис, и вице-губернатор Анатолий Шмерко, его крестный, близкий друг исчезнувшего адвоката, которому погибший был как родной сын, поклялся что любыми способами найдет и накажет виновных. Об этом только глухой не слышал. Дело находилось на контроле зампрокурора, начальника следственного управления областной прокуратуры Кекеева, и в нем полно перегибов, сажают и наказывают всех подряд, виновных и невиновных. Не исключено, что в ходе оперативно-следственных мероприятий кто-то не рассчитал терапевтическую дозу для самого Портного. Тогда возникает такой вопрос: почему Уваров с Давиденко до сих пор спокойно ходят по земле и дышат, ведь они в тот день не надевали масок, называли друг друга по имени? Но они взрослые дяди и сами могут о себе позаботиться. А капитан Алферов на своем уровне хочет найти убийц друга. * * * Для начала Алферов решил отработать тех четверых, с кем гуляли в ресторане «Сам пришел». В идеале было бы услышать от одного из них признание: «Да, это я передал Шмерко неосторожное высказывание Цыганкова, и Шмерко при мне распорядился его завалить». На деле всё оказалось гораздо сложнее. Ребята были свои в доску (со случайными людьми как-то не принято праздновать), они охотно шли на контакт, но на прямой вопрос, не обсуждалась ли с кем-нибудь фраза «Я провожал в последний путь Еремеева», ответ дали отрицательный, а единственная в компании девушка вообще не уловила, что за столом шла речь об исчезнувшем адвокате. Её парень, переспрашивавший Цыганкова, заинтересовался вопросом, что это были за проводы, но не настолько, чтобы обсуждать его с чужими людьми. Он казался самым подозрительным, и за ним решили установить слежку. Но тут встретилась трудность – нет людей. Уваров одному только Алферову разрешил заниматься следствием, его неотложную работу раскидали на других, остальная как бы встала, а по дружбе народ помогать конечно соглашался, но не более чем час-полтора в день. Прокуратура и уголовный розыск не сидели сложа руки. Алферов общался с сыщиками, рассказывал им всё что знал (кроме этих двух деталей – допрос Еремеева и ресторан «Сам пришел»), те делились своими наработками – всё-таки коллега, однако для полноценной работы необходимо было стать официальным членом розыскного штаба. Единственный путь для этого – перевод из УБОПа в ОУР УВД или в прокуратуру, а еще разглашение сведений, которые Уваров строго-настрого велел хранить в тайне. Неделя потребовалась, чтобы понять: успешное самостоятельное расследование под силу только киношным детективам. Чтобы распутать сложнейшее дело, в котором замешаны высокопоставленные руководители спецслужб, суперменам нужно всего-то ничего – как следует нажраться, трахнуть несколько сексапильных теток, прошвырнуться по злачным местам, встретить там злодея, выбить с него показания, после чего заявиться к главному злодею и надеть на него наручники. Затем позвонить в полицию и сказать, чтобы забрали всех арестованных. Чтобы не заморачиваться с полицией, можно притаранить злыдней прямо в суд. В жизни всё иначе. Необходима команда технически оснащенных профессионалов, армия полевых работников, сеть шпионов-информаторов, а еще поддержка в высших сферах. Повинившись, что зря потратил неделю рабочего времени, Алферов вернулся к своим прямым обязанностям. Версия ограбления не выстраивалась – из квартиры Цыганкова ничего не пропало. А всё, что представляло ценность, было разбито. Преступники явно что-то искали. Сыщики пришли к единодушному мнению: убийц нужно искать среди тех, кто находился в разработке УБОП, и кем занимался погибший. Таких оказалось не слишком много, и самыми вероятными были злоумышленники, проходившие по делу контрабанды черной икры и цветных металлов. Глава 3 To: sovincom@vlink.ru From: imogen@hotmail.com Date: 01.02.2002 Chao, Andrew! У меня проблемы. Больше года продлилась возня с документами по удочерению 3-летней Лизы, чьи родители погибли в Телках 05.11.2000. И вот, когда у нас на руках документы на имя Элизабет Уэйнрайт (причем девочка больше полугода живет с нами и к нам привыкла как к родителям) появляется угроза её потерять. Напомню предысторию. (прямо выкладываю тебе все свои изыскания – я с самого начала в курсе всех перипетий дела, так как оно представляет для меня огромный интерес). Я уже писала о том, что в ночь с пятого на шестое ноября 2000 года в будапештском пригороде Телки убили того фрика, который примерно за месяц до этого разбил мою камеру, когда я пыталась его сфотографировать возле его дома. Он жил в Венгрии по поддельному паспорту на имя Geza Spanyi, близкие знали его как Николая Моничева. Кроме него, были убиты пятеро членов его семьи: вторая жена Николая – Антонина Гамазова, её родители Зинаида и Захар Шаломовы, а также семейная пара Ирэн и Янош – дальние родственники, по приглашению которых он приехал в Венгрию, и которые помогли ему тут обосноваться. Во время осмотра дома в детской комнате обнаружили мирно спящую девочку 2,5 лет – дочь убитых Николая и Антонины, Лизу. В полицию позвонил Алексей Моничев, 16-летний сын Николая от первого брака. Юноша сообщил, что обнаружил эту страшную картину, вернувшись ночью со свидания. Поскольку в доме всё было перевёрнуто, а его отец – крупный бизнесмен, то он предположил, что всё это совершили грабители. Когда полицейские включили в доме свет и приступили к осмотру места происшествия, то сразу обратили внимание на кровь на одежде юноши. Поначалу это не показалось им странным – кровью в доме было залито всё. Но потом заинтересовались, как всё-таки кровь могла попасть на рубашку и рукава Алексея. А прибывшие эксперты-криминалисты сразу же обнаружили на руках юноши следы пороховых газов. Это вызвало некоторые подозрения. Закончив первоначальный осмотр места преступления, полицейские вместе с Алексеем отправились в полицейский участок составлять протокол. Молодой человек очень нервничал, отвечал несвязно и путано, и вдруг выпалил: «Это я всех убил!» Несмотря на уже зародившиеся подозрения, это признание вызвало шоковую реакцию у полицейских. Хладнокровно убить отца и ещё пятерых близких людей – такого они давно не видели даже в своих родных венгерских боевиках. Но полицейские понимали, что это были не венгры, а русские, а у них, у русских, они слышали, ещё и не такое случается. В тот момент они даже не могли представить, каким запутанным и странным будет расследование этого жуткого и казавшегося поначалу простым и ясным дела. Начались тщательные допросы Алексея Моничева. Главным вопросом было выяснение мотивов совершения преступления. Алексей с самого начала своих показаний утверждал, что его отец – исчадие ада. В последнее время он постоянно пил, в таком состоянии был совершенно невыносим. Вообще не отличаясь ангельским нравом, под действием алкоголя он становился раздражительным и агрессивным даже по отношению к самым близким. Больше всего доставалось Алексею, которого он нещадно избивал, а последние несколько дней превратились для него в сущий кошмар. Вот как описал события той трагической ночи Алексей. Накануне в субботу, 04.11.2000, после двухдневного запоя Николай в очередной раз избивает сына, после чего у Алексея появляется мотив отомстить отцу. Может быть, всё и обошлось бы, но Моничев-старший в качестве дополнительного наказания не придумал ничего лучше, как запретить сыну пойти на свидание с любимой девушкой. Это и было последней каплей, переполнившей чашу терпения Алексея. Вечером следующего дня Николай с женой Антониной и со своими родственниками Ирэной и Яношем находились в салоне первого этажа и как обычно выпивали. Алексей, несколько успокоившись, вошёл в салон в надежде всё-таки получить разрешение отца на свидание. Но в ответ посыпались новые угрозы и оскорбления. Выйдя в коридор, Алексей принял окончательное решение. Он направляется в находящийся рядом кабинет, где отец хранил оружие (Моничев-старший был заядлым охотником и там находился целый арсенал), и заряжает один из мелкокалиберных карабинов с оптическим прицелом и глушителем и выходит на террасу. Оттуда через окно он хорошо видит, что происходит в салоне. В тот момент там находятся отец, сидящий в кресле спиной к окну; и женщины – Антонина и Ирэн, они сидят на краешках дивана и беседуют. Несколько минут Алексей переминается у окна, не решаясь приступить к возмездию. Наконец он поднимает карабин, долго целится и делает первый выстрел в отца. Через несколько секунд он стреляет еще раз. Убедившись, что попал, он понимает: отступать некуда, и надо уничтожить всех свидетелей. Он обегает угол дома по террасе и через стеклянную дверь стреляет в Антонину. Она падает, и в этот момент Алексей видит, что еще живой отец, схватившись за голову, ползет по направлению к коридору. Алексей вновь обегает по террасе салон и войдя в коридор, ещё раз стреляет в отца. Поражаясь его живучести, Алексей производит ещё один, уже четвертый выстрел. Моничев наконец падает и затихает. Затем Алексей ещё раз по террасе обегает дом, и разбив стеклянную дверь, входит в салон. В этот момент туда же из коридора входит Янош. Он видит Алексея с винтовкой в руках, и не успев ничего понять, получает от него команду лечь на пол. Алексей спокойно подходит к Яношу и стреляет ему в голову. Затем он подходит к Антонине и делает ей контрольный выстрел между глаз. После этого направляется к всё ещё сидящей на диване Ирэн и стреляет в неё. На этом патроны в карабине кончаются. Алексей идёт в кабинет, где перезаряжает карабин, благо таких там патронов много. После этого возвращается в салон, чтобы добить ещё живого Яноша. Но карабин даёт осечку. Вторая попытка – вновь неудача. Тогда он идёт в кабинет, где берет из отцовского арсенала мелкокалиберную версию автомата Калашникова. Возвращается в салон и всё-таки добивает Яноша. Но после этого заедает и Калашников. Алексей вновь следует в кабинет, берет на этот раз однозарядный пистолет тоже с глушителем, возвращается в салон и производит контрольный выстрел в Ирэн. После этого он вновь повторяет ту же операцию: кабинет – перезарядка – салон, чтобы добить Антонину. В очередной раз перезарядив пистолет, он поднимается на второй этаж в комнату, где находятся Захар и Зинаида Шаломовы, стреляет в Захара и, угрожая пистолетом, заставляет пойти Зинаиду искать его паспорт. Николай Моничев предусмотрительно отобрал его у сына ещё несколько дней назад и скорее всего он находится в том же кабинете. После безуспешных поисков он под дулом пистолета ведет Зинаиду в салон и заставляет её лечь на пол, после чего стреляет ей в голову, бросает рядом пистолет, выходит во двор, садится в машину, и уезжает в Будапешт на свидание. Спустя три часа, выгуляв девушку, Алексей возвращается в Телки и звонит в полицию. События этой ноябрьской ночи вызвали бурю на страницах венгерских газет и на телевидении. Многие криминальные репортеры и обозреватели с самого начала выражали большое сомнение в том, что всё произошло так, как говорил юноша. Но уже через два месяца представители прокуратуры, расследовавшей дело Моничева, после допроса Алексея и проведения первых следственных экспериментов, сообщили СМИ, что у них нет никаких сомнений в том, что Алексей Моничев убил шестерых человек. В частности, на всех видах оружия экспертиза обнаружила его отпечатки пальцев. После проведения всех формальностей следствие будет завершено и передано в суд. Преднамеренное, да еще шестикратное убийство карается пожизненным заключением, но с учетом того, что обвиняемому в момент совершения преступления не было и семнадцати, ему грозит двадцатилетний срок. Невзирая на очевидные улики и признания самого юноши, большинство знавших его людей не могли поверить в случившееся. Ближайший лицейский приятель Алексея уверен, что здесь что-то не так. По его словам, «у Алексея была очень нежная душа. Он располагал к себе людей, легко сходился с ними. В отличие от своего отца, он не был таким расчетливым человеком, не был таким жестоким. Он не мог убить, это абсолютно точно». Хорошо знала Алексея и его взаимоотношения с отцом Матильда, няня его младшей сестры. Вот её слова: «Алексей был очень похож на своего отца. У них были одинаковые характеры, и он не мог убить, потому что он любил его». Соня, секретарь Моничева в его будапештской фирме, была не менее категорична: «Такой сын, как он – нет, естественно нет, я с самого начала отказывалась принимать эту версию. Нет, нет, это моё мнение. Он никогда не играл в Рэмбо, чтобы бегать с двумя-тремя револьверами разных марок, так двигаться, прятаться где-то, нет, я не верю в это». Но это всё была эмоциональная сторона вопроса. Действительно трудно было предположить, что тихий спокойный мальчик мог хладнокровно убить шесть человек. Добытая информация о семье Моничевых не работала на образ жестокого отцеубийцы. Алексей, сын от первого брака, после развода родителей жил с матерью в Волгограде. В начале 1999 года Моничев старший предложил ему переехать в Будапешт, где к тому времени имел прочную базу – особняк в пригороде, два магазина, а его родственники на его деньги развивали торговый и туристический бизнес. Он устраивает юношу в престижный лицей, где Алексей успешно учится, как и другие лицеисты, живет в своей комнате, а по выходным навещает дом отца. Со временем Моничев-старший снимает Алексею небольшую квартиру в Будапеште, покупает ему машину, ежемесячно дает немалые деньги на карманные расходы. Отец, страдая чрезмерной полнотой и видя ту же предрасположенность у сына, по рекомендации врачей устраивает его в секцию регби, где Алексей добивается даже определенных успехов. В общем, юноша живет полноценной жизнью. У него много друзей и в целом нормальные отношения с отцом. За время пребывания в Будапеште он понял, что его отец очень сложный человек. Николай действительно наказывал сына за незначительные проступки, а в нетрезвом виде иногда прикладывал руки. Но пока это ни разу не доходило до серьезных конфликтов. И никак не предвещало трагической развязки. … Шло время. Алексей содержался в специальном отделении для несовершеннолетних в тюрьме Будапештского пригорода. Но так успешно начавшееся следствие теперь явно не торопилось завершаться. С первого дня бойни в Телках я публиковала в Voqq всё, что мне удалось выведать, и тщательно собирала все публикации по делу Моничева, расспрашивала всех, кто мог пролить хоть какой-то свет на это преступление. Мои связи помогли мне заглянуть за непроницаемый занавес будапештской прокуратуры. Сравнивая официальные показания Алексея с теми фактами, которые удалось раздобыть, я обнаружила целый ряд явных неувязок. Сомнения увеличивались день ото дня. Манера убийства и характер проведения говорят, что всё сделано профессионально, на высоком уровне; и это непохоже на подростка, который бегает, нервничает и хочет всех поубивать. Второе сомнение, которое появилось – то, что было бы очень трудно убивать одному. Очень маловероятно, что это сделал один человек. Значит, у убийцы должен быть сообщник. То есть Алексей должен был позвать ещё кого-то. У меня был свой резон заниматься этим вопросом помимо журнальных публикаций. Я решила удочерить осиротевшую девочку. Я полностью владею ситуацией, мне известен каждый шаг адвокатов, родственников, и полиции. У Моничева есть родной брат, житель Витебска; узнав о смерти Николая, он выехал в Волгоград, чтобы вести собственное расследование. Шурин был занят организацией похорон на родине Моничева, в Белоруссии. Оказалось, за пару месяцев до гибели погибший специально просил его об этом: «в случае чего, дай слово, что похоронишь на родине предков». Мать Моничева – старая, недееспособная женщина. Первая жена, родная мать Алексея – её в первую очередь волнует, что там с её сыном. Няня – неизвестно, интересно ли ей будет держать у себя девочку, когда у неё закончатся деньги. И ещё – погибшая Антонина Гамазова не состоит в официальном браке с Моничевым. И она гражданка Венгрии, и Лиза – тоже. Если граждане Белоруссии там, или России, захотят забрать гражданку Венгрии, у них возникнут некоторые трудности. Кроме того, им придётся доказать, что это их кровная родственница. Итак, мы с Ференцем занимались вопросами удочерения, и параллельно по долгу службы я контролировала всю ситуацию. Ничто не предвещало беды. Между прочим знающие люди (в частности Соня – секретарь, и Крисси, бухгалтер), утверждали, что Моничев хранил дома красную папку с важными документами и дискетами с электронными подписями, а также ноутбук, на котором были установлены банковские программы «Банк-клиент», с помощью которых он управлял многочисленными банковскими счетами. Антонина – помощник и главный бухгалтер, вела все взаиморасчеты и осуществляла денежные транзакции. Однако, имея на руках ноутбук с банковской программой и дискеты с электронными подписями, любой мало-мальски знающий человек может перевести деньги на свой счет, у этих программ довольно несложный интерфейс. Так вот эта красная папка и ноутбук исчезли. Соня и Крисси заявили о существовании этих вещей (Моничев никуда не вывозил их, держал в своем кабинете, и все финансовые операции производила Антонина или он сам исключительно из дома), но несколько тщательных обысков ничего не дали. Если похититель – Алексей, то сразу отметается версия об убийстве на почве мести. Кроме того, через два дня после убийства Крисси отправилась в банк, чтобы получить выписки, и обнаружила что со счета исчезли все деньги – а это около полумиллиона долларов. И это только по одной структуре, а у Моничева их было несколько, полная информация обо всех его делах исчезла вместе с компьютером и красной папкой. Так что, всяко высвечивается сообщник. Стало известно об одной находке в доме Моничева, о чем следователи прокуратуры не спешили сообщить прессе. На разбитом стекле в двери, через которую Алексей ворвался в салон, обнаружили клок волос и запекшуюся кровь. Если это его волосы и кровь, то почему этого нет в протоколе? Если это кровь его сообщника, то почему его не ищут? Вся проблема состояла в том, что никто не предложил ни одной более менее разумной версии – кто бы мог ассистировать Алексею и главное зачем. Когда убийство совершается на почве мщения, в состоянии близкому к аффекту, то о сообщниках не думают. Если и договариваются, то заранее. Но тогда велика вероятность, что инициатор к моменту совершения убийства успокоится, и задуманное потеряет смысл. Тогда, может быть, у юноши были совсем другие мотивы, и главная его цель заключена в красной папке. Но Алексей на допросах по-прежнему утверждал: отца убил из ненависти, а остальных – как нежелательных свидетелей, и никаких сообщников у него не было. Когда, наконец, были получены результаты медицинской и баллистической экспертиз, то до этого осторожные адвокаты, в частности Жжольт Беко (Zsolt Beko), дали понять, что сомнения многих относительно отцеубийцы-одиночки небезосновательны. Действительно, есть большие противоречия между признанием Алексея, его поведением на месте преступления, и результатами баллистических и технических экспериз. Есть очевидные пробелы, непонятности, и откровенные загадки. Результаты баллистической экспертизы свидетельствовали, что ещё не служивший в армии Алексей неожиданно проявил задатки ворошиловского стрелка, ибо из шестнадцати произведенных им выстрелов в цель попали пятнадцать, а десять из них оказались смертельными. Но даже если такое по теории вероятности раз в сто лет и случается, то другие факты только фантастическим везением никак не объяснить. Первый выстрел в Антонину с террасы, по данным специалистов-трассологов, производился из нижней точки, скорее всего с пола, то есть убийца лежал на террасе, поэтому кстати и мог хорошо прицелиться. А Алексей неоднократно повторял, что стрелял стоя. И еще более удивительное во всей этой истории, почему всё время, пока Алексей расправлялся с отцом, Антониной, и Яношем, произведя в общей сложности семь выстрелов, Ирэн продолжала как ни в чем не бывало сидеть на диване, покорно ожидая, пока очередь дойдёт до неё. Совершенно непонятно, почему, добивая отца в коридоре и находясь буквально в метре от двери, идущей в салон, он совершает круг через всю террасу, чтобы оказаться в том же самом салоне, проломив при этом стеклянную дверь. Удивительно, почему Янош, спускаясь со второго этажа направился в салон, где в тот момент раздавались выстрелы, и при этом не заметил лежащего на полу в луже крови Николая Моничева. Может быть, у него не было выбора – в коридоре стоял второй убийца и Янош предпочел направиться навстречу Алексею, не предполагая, что идёт навстречу своей смерти. В любом случае всем этим загадкам есть только одно разумное объяснение – у Алексея Моничева был по крайней мере один сообщник, если, конечно, первым убийцей был сам Алексей. Добраться до истины и узнать, что на самом деле произошло в Телках вечером 5 ноября 2000 года, хотели не только в Будапеште. В Белоруссии, откуда родом Моничевы, проживали мать Николая и его старший брат Савелий. Ему не даёт покоя вопрос: как мог племянник убить его брата? Чем больше ему становятся известны подробности той ноябрьской ночи, тем больше он начинает сомневаться в виновности Алексея, и он решается на собственное расследование. Кроме того, он пытается разобраться в запутанных делах Николая, который, окончательно перебравшись в Будапешт в конце 1999 года, полностью свернул бизнес в России, перевел все активы в Венгрию, и оформил все на родственников Антонины Гамазовой. События вскоре приняли совершенно неожиданный поворот. В начале декабря прошлого 2001 года на одном из допросов Алексей делает сенсационное заявление: он никого не убивал! Вообще. Всё сделали ворвавшиеся в дом вечером люди в черной одежде с масками на лицах. Перестреляв всех, они под страхом расправы над оставшимися близкими Алексея заставили юношу взять убийство на себя. Говорили люди в черном по-русски. Новое заявление Алексея Моничева вызвало бурную реакцию в СМИ. Но в будапештской прокуратуре это заявление восприняли на удивление спокойно. Представители следствия утверждали, что в юридической практике намного существеннее первое признание подозреваемого, особенно если оно сделано после задержания; а теперь, мол, мальчик испугался сурового наказания и начал запутывать следствие. Совсем другого мнения придерживается защита, и в частности Жжольт Беко, адвокат Алексея: «Он сделал это признание, потому что убийцы его заставили, они пригрозили тем, что могут убить его семью, то есть тех кто остался, то есть мать, которая является самым дорогим для него человеком. Поэтому он был вынужден пойти на этот шаг и дать эти показания. То есть поменять показания на жизнь матери». Именно матери Алексей рассказал правду на одном из первых свиданий с ней. А затем и дяде – Савелию Моничеву. И они уговорили его сказать полиции всё как есть. Теперь я изложу тебе свои опасения, Andrew. Эти двое, мать и дядя Алексея, не имеют здесь в Будапеште достаточно связей. Доступа к деньгам и имуществу погибшего у них тоже нет – за особняк, машину, и недвижимость им предстоит судиться с родственниками Антонины (там вообще всё крайне запутанно, Соня и Крисси плохо идут на контакт, они ведут свою игру и видимо хотят прикарманить кое-какое имущество, а деньги на банковском счету исчезли вместе с ноутбуком и красной папкой). Поэтому против нашей полиции родственники Алексея бессильны. И они не нашли другого способа переломить ситуацию, кроме как поставить мне ультиматум: либо я помогаю им вытащить Алексея, либо они отнимут у меня Лизу. Мол, докажут родство со стороны родственников обоих родителей, Николая и Антонины, и добьются признания удочерения незаконным. У нас с мужем влияния конечно же побольше, чем у Моничевых, но нам не под силу идти против государства, в интересах которого отправить за решетку Алексея, вместо того чтобы вести полномасштабное расследование и бороться с «русской мафией». Мы не сможем вызволить Алексея. А его родственники вполне могут выполнить свою угрозу. Я хочу посоветоваться с тобой, Andrew, что мне делать. Готова пойти на любые издержки, чтобы оставить Лизу у себя.     Имоджин. To: imogen@hotmail.com From: sovincom@vlink.ru Date: 02.02.2002 Привет, Имоджин! «Русская мафия» – как ты понимаешь, это довольно пошлый газетный ярлык, рассчитанный на тупого обывателя. Те, кому лепят этот ярлык – обычные деловые люди, просто с обостренным чувством справедливости. В своё время Моничев вместе с подельницей Гамазовой пытался кинуть моего нынешнего компаньона Артура Ансимова и забрать его бизнес. Моничев заказал Ансимова, но тот не пострадал и сумел вернуть своё. Правда, пришлось причинить Моничеву некоторое членовредительство. Но он не усвоил урок и кинул тех, к кому перебежал от Ансимова, а заодно еще полгорода. Так что с ним поступили справедливо и пускай скажет спасибо, что умер быстро, не мучаясь. Вот это как раз не последнее по обсуждаемости обстоятельство. В вашей прессе, вижу всё серьёзно, а у нас обсуждение смерти мало-мальски известной личности превращается в репетицию Страшного суда. Особенно в интернете. Пишущие разделяются на два лагеря – одни припоминают все благие дела покойного, другие вытаскивают на свет божий все его грехи. Третьи объявляют сбор денег, хотя покойный и при жизни не бедствовал, а после смерти они и вовсе ему не нужны. Весы колеблются, страсти накаляются. Был ли он хорошим артистом, писателем, музыкантом, политиком, бизнесменом? Бил ли жену? Тиранил домашних? Растрачивал казенные деньги? Отдельно рассматриваются обстоятельства смерти – умер ли в страданиях от болезни, разбился ли на машине, объелся ли таблеток. Так ли он должен был умереть? И были ли при этом пострадавшие? Как бы вы умерли на его месте? Есть над чем задуматься. Хочешь знать, что ждет тебя на том свете – почитай сетевые издания. Или блоги. Там трубят такие трубы, что иерихонские по сравнению с ними – просто жалкие дудки. Хочется нарочно умереть, чтобы в самый разгар вакханалии восстать из мертвых и дать всем по морде. Не имеет никакого значения, какими делами прославился покойный – хорошими или плохими, ему припишут и те и другие. Касаемо конкретно Моничева – активисты заседаний Страшного суда давно перемыли ему все кости. Сетевая прокуратура вменила ему в вину в том числе педофилию и гомосексуализм. Нашлись яростные защитники, утверждавшие, будто Моничев раздал все деньги бедным и ушел в монастырь, где и был убит всесильной «мафией». Сейчас его уже никто не обсуждает – полным полно свежих покойников, требующих внимания. А вообще, один мой товарищ, Вадим Второв, как-то сказал, что событие само по себе не имеет никакого значения. Имеет значение только потенциальная польза, которую можно из этого события извлечь. По поводу твоего вопроса, родственников Моничева, которые тебе там мешают, я наведу справки и позвоню тебе в самое ближайшее время.     Андрей. Глава 4 Тревога егеря относительно наледей оказалась напрасной. Речной лёд, по которому ехали охотники, был слегка запорошен сухим снегом, запряженные лошадьми повозки скользили легко, и лучшей дороги не придумаешь. Да и погода благоприятствовала охотникам: тихая, солнечная. К концу дня достигли устья одного из волжских притоков. Дорогой, кроме береговых возвышенностей, охотники ничего не видели и не имели представления о местности, которую пересекали. Вечером, как только все хлопоты по устройству лагеря были закончены, Иосиф Давиденко и Вячеслав Уваров поднялись на ближнюю сопку. Они стояли, вглядываясь в темноту, как вдруг какой-то протяжный звук, напоминавший флейту, донесся из лога. Они прислушались и неожиданно уловили такой же звук уже с противоположной стороны. Но это не запоздалое эхо и не крик филина, предупреждающий о наступлении ночи. В звуках было что-то тоскливое, отягощенное безнадежностью. Так и не разгадав, что это, вернулись в лагерь. Забравшись в палатку, Давиденко с Уваровым разделись и присели, приготовившись пить чай, но тут послышалось повизгивание собак, привязанных к саням. Коротко тявкнула уваровская Бойка, которую егерь Сафрон называл «главной». – Кто-то чужой близко ходит, – сказал он, поспешно натягивая полушубок. Все вышли из палатки. С нагретых мест соскочили собаки. Они стояли во весь рост, всматриваясь в темноту и настороженно шевеля ушами. – Отвязать надо, – сказал Давиденко. Сафрон схватил его за руку: – Пускать нельзя, подожди. Надо узнать, кто ходит… Вдруг из темноты послышался отвратительный вой волка. Он разросся в целую гамму какого-то бессильного отчаяния и замер в морозной тишине высокой, жалобной нотой. Эхо внизу повторило голодную песню. Не успело оно смолкнуть, как до слуха донесся шум. Он ураганом несся на охотников из леса. Вот мелькнул один олень, второй… Мимо бежало обезумевшее от страха стадо. Уваров насчитал шесть оленей. Шум удалялся и вскоре заглох далеко за лесом. Поначалу фыркавшие лошади бесновались и громко ржали. – Вот, Слава, какие мы с тобой охотники, – сокрушенно заметил Давиденко, – стоило тащиться в такую даль, чтобы упустить шесть великолепных экземпляров. Действительно, выходя на улицу, никто не захватил с собой ружья. Волки, считай, бесплатно выгнали добычу на охотников, а те её прозевали. Между тем такая услуга у егерей стоит $500. Но обычно выгоняют кабанов. – Эко беда, – сказал Сафрон, неодобрительно покачивая головой, – Какой худой место остановились ночевать. И тут Давиденко вспомнил о странном звуке: – Я кажется слышал на сопке, как выли волки, я не догадался. – Почему не сказал? Надо иметь привычка: что не понимаешь, спрашивай. Мы бы оленя караулили, – упрекнул Сафрон, всматриваясь в темноту. И он стал разжигать костер. Собаки всё ещё тянули в сторону, откуда донёсся вой. Они визжали и оглядывались на людей, как бы говоря: неужели вы не слышите, что там делается? – Давай отпустим собак, – настаивал Давиденко. – Нельзя, – забеспокоился Сафрон. – Они отгонят оленей ещё дальше, пуганые олени собаку от волка не отличают, далеко убегут. Из-за макушек елей выглянула луна, и тотчас заметно посветлело. Собаки, видимо, доверяясь тишине, улеглись спать. Лошади тоже успокоились. Пока ходили, в палатке потухла печь. Сафрон подбросил стружек, сушника, и огонь ожил. И он ушел в свою палатку, в которой разместился вместе с помощником Иваном. Но не успели Уваров с Давиденко перекинуться словом, к ним заглянули егери – как же, они помнят, что в одной из сумок храпит водка. Однако они обставили своё появление тем, что им не терпится рассказать о жизни волков – благо есть отличный повод. – У-у-у, проклятый, шибко хитрый хищник! – протянул Сафрон, закусывая копченым салом. И они с Иваном развили тему. Плохо волку зимой – нечем поживиться, а голод мучает. Жизнь серого бродяги с самого рождения безрадостна – словом, волчья жизнь! Волчица не балует детей лаской. Как только у щенков прорезаются глаза, она начинает приучать их к жестокой борьбе за существование. Горе волчонку, если он в драке завизжит от боли или проявит слабость! Мать безжалостна к нему. Она понимает, что только сильный и жестокий в своих стремлениях зверь способен выжить зимой в лесу. Поэтому волк с самого детства бывает бешеным в злобе, доброе же чувство никогда не проявляется у него даже к собратьям. Достаточно одному из них пораниться или заболеть, как его свои же прикончат и съедят. Ляжет на землю зима, заиграют метели, и с ними наступит голодная пора. Зимой волку невозможно питаться в одиночку. Не взять ему сохатого, да и зайца трудно загонять одному. Звери стаями рыщут по лесу, наводя страх на всё живое. В волке постоянно борются жадность и осторожность. Посмотрите, как осторожно идут волки вдоль опушки леса. Стаю ведет матерый волчище против ветра – так он дальше чует добычу или скорее разгадет опасность. Все идут строго одним следом, и трудно угадать, сколько же их прошло – три или пятнадцать: так аккуратно каждый ступает в след впереди идущего собрата. Поступь у всех бесшумная, глаза жадно шарят вокруг, задерживаясь на подозрительных предметах, а уши подаются вперёд, выворачиваются, настороженно замирают, улавливая малейшие звуки. Останавливаясь, зверь пружинит ноги, готовые при малейшей опасности отбросить его в сторону или нести вдогонку за жертвой. Копытного зверя волки загоняют сообща, не торопясь. Пугнут – и рысцой бегут следом. Снова пугнут. И так сутки, двое не дают жертве отдохнуть и покормиться. Чем сильнее животное поддается страху, тем быстрее изматывается и напрасно ищет спасения в бегстве. Сафрон наблюдал случай, когда стая волков зарезала крупного сохатого – быка. Это было в конце февраля. В лесу лежал снег. Девять волков бежали большим полукругом, тесня сохатого к реке. Они хорошо знали: на гладком речном льду копытное животное не способно сопротивляться. Это понимал и сам лось, всё время старавшийся прорваться к отрогам. Но он уже отяжелел, сузились его прыжки, всё чаще стал он задевать ногами за колодник. (обломки упавших деревьев – авт.) Препятствия, которые он час назад легко преодолевал одним прыжком, стали недоступными. Завилял след лося между валежником – признак полного упадка сил. Несколько волков уже прорвались вперёд, и лось внезапно оборвал свой бег, засадив глубоко в снегу все четыре ноги. Замкнутый, осторожный и трусливый, волк в минуту решающей схватки даёт полную волю своему бешентсву и злобе, делается яростным и дерзким. У лося ещё сохранился какой-то скрытый запас сил для сопротивления. Огромным прыжком он рванулся к отрогу, и в это мгновение повисла на его груди тяжелая туша волка, брызнула кровь. Удар передней ноги – и хищник полетел мертвым комом через колоду. Между тем второй уже сидел на крестце, а третий впился клыками в брюхо. Сохатый упал, но мгновенно вскочил, стряхнул с себя одного волка. Удар задней ногой – и второй волк упал в чащу с перебитым хребтом. Стая, предчувствуя близость развязки, свирепела. Сгустки крови на снегу ещё больше ожесточили её. Лесной великан окончательно выбился из сил, затуманились его глаза. Поблизости не было ни толстого дерева, ни вывернутого корня, чтобы прижать уязвимый зад, чаще всего подвергающийся нападению, и лось, сам того не замечая, стал отступать к реке. Но как только его задние ноги коснулись скользкого льда, лось, словно ужаленный, бросился вперёд, на волков. Теперь уже всюду смерть. Завязалась последняя схватка. Взбитые ямы, сломанные деревья, разбросанная галька свидетельствовали о страшной борьбе, которую выдержал лось, прежде чем ступить на предательсктй лёд… Волки могут длительное время следовать за кочующим стадом овец. Осторожность никогда не покидает их. В ожидании удобного момента для нападения они способны проявлять удивительное равнодушие к голоду. Задремлет пастух, не дождавшись рассвета, и волки близко подберутся к отдыхающим овцам. Взметнется стадо, но поздно. Падают овцы, обливая землю кровью, и тогда нет предела жадности хищника. Иногда, убив несколько десятков животных, стая уходит, не тронув ни одного трупа, будто всё это делалось ради какой-то скрытой мести человеку. … Рано утром от палатки егеря в лес убежал лыжный след. Он отсек полукругом лог, куда убежали олени, прихватил километра два реки ниже лагеря и вернулся к палатке. Давиденко и Уваров уже встали и были готовы идти на розыски зверя. – Проклятый волки, два оленя кончал! – гневно выкрикнул Сафрон, сбрасывая лыжи и стирая варежкой с лица пот. Он торопил всех и сам спешил. Все вместе отправились к убитым оленям. Пробрались к вершине лога. Олени лежали рядом, друг возле друга, недалеко от промоины. У рваных ран ноздреватой пеной застыла кровь. Оба трупа оказались нетронутыми волками – видимо, что-то помешало их пиру. А возможно, насытились оставшимися четырьмя. Давиденко предложил свежевать этих, но Сафрон остановил: возможно, голодные волки вернутся, и тогда, устроив засаду, можно подстрелить их. – Придется дожидаться ночь, – сказал Иван. Давиденко с Уваровым поднялись на сопку, чтобы осмотреться. На юг, за рекой, раскинулась холмистая местность с широкими долинами и пологими однообразными сопками. Склоны покрыты редким лиственничным лесом, и только далеко, километров за двадцать от лагеря, виден хвойный лес, вероятно, сосновый. Как далеко всё видно и привольно дышится! – Давиденко не удержался от восторженного возгласа. Одинокое облачко, словно волшебный корабль, медленно плыло по небу. До вечера у них было достаточно времени, чтобы побродить с ружьём по лесу. Они никого не подстрелили, зато наговорились. Давиденко, наконец, ушел с поста начальника областного ОБЭП, приняв предложение Шарифулина, гендиректора компании «Волга-Трансойл», теперь он заместитель генерального по юридическим вопросам. Преемником оставил вменяемого человека, через которого можно будет решать те же вопросы, что и раньше, конечно, не обижая его при этом. Шарифулин давно звал к себе, но возникшая проблема с ВХК (Волгоградский химический комбинат) пробила брешь в их отношениях. Изначально на это предприятие нацелились два крупных игрока – Рустэм Шарифулин и Виктор Кондауров. В решающий момент они встретились, и в ходе переговоров Шарифулин отступил. На ВХК в то время управлялся Виталий Першин, он занимал должность замдиректора, но фактически рулил предприятием, особенно карманными коммерческими структурами, заводившими по высоким ценам сырье, выбиравшими продукцию ниже себестоимости и перепродававшими её по рыночным ценам. Кроме того, он организовал хитроумную систему хищений. Например, силами прикормленных рабочих производил по выходным ликвидную продукцию, такую как метионин и бензиновые присадки, и тут же вывозил на свои склады для последующей перепродажи; и эти операции по бумагам никак не проводились. В итоге образовалась колоссальная недостача и задолженность перед поставщиками. Используя силовой ресурс, на завод влез Виктор Кондауров, вначале он предложил придумать какую-то совместную форму сотрудничества, но Першин стал отводиться, мол, предприятие на ладан дышит, умирает, без пяти минут банкрот. Разъяренный, что от него отмахиваются, как от назойливой мухи, Кондауров обложил данью принадлежавшие Першину дистрибьюторские фирмы. Если на первоначальном этапе шла речь о совместной работе, то сейчас – только платежи в сторону офиса. Кондауров стал собирать средства для выкупа контрольного пакета акций. ВХК на тот момент было полугосударственным предприятием, и акционеры из числа топ-менеджеров планировали провести торги таким образом, чтобы выкупить за бесценок акции. Першин затаил злобу – его планам угрожала опасность; придя на завод как хозяин, Кондауров первым делом вышвырнет замдиректора. И тогда он, сговорившись со своим другом, адвокатом Игнатом Еремеевым (который был вхож в офис и вёл дела в том числе и Кондаурова), Першин решился на невозможное: физически устранить соперника. Еремеев нашел надежных исполнителей, которые на деньги Першина провели операцию. Виктор Кондауров был застрелен в собственной машине возле дома Еремеева (адвокат вызвал его якобы для обсуждения важных вопросов). В офис вбросили дезу: убийство спланировано кавказцами, и началась междоусобная война, в ходе которого полегло немало бойцов с обеих сторон. Следствие располагало множеством улик, доказывавших вину уже мертвых людей, и дело Кондаурова можно было закрывать. Но Давиденко, не имевшего отношения к расследованию, это не устраивало. Ему было чисто по-человечески жаль вдову, оставшуюся с двумя детьми, и он взял дело в свои руки. Одновременно с этим начальник ОБЭП, располагая данными о хищениях на ВХК, прижал Першина и заставил его платить комиссионные. Так Давиденко, сам того не зная, стал преемником Кондаурова (он действительно не знал, что ВХК находится под офисом, а Каданников с Солодовниковым уступили, поскольку у них были другие приоритеты, завод был детищем Кондаурова и занимался им только он). Таким образом, Першин ничего не выиграл от убийства, так как тут же попал в другие жернова – милицейские. К середине осени 1996 года, спустя почти полгода после убийства Кондаурова, Давиденко вплотную приблизился к разгадке этого преступления. Першин с Еремеевым не сидели сложа руки, и не смогли ничего другого придумать, кроме как устранить Давиденко. Для этих целей были вызваны профессиональные киллеры из Ростова. Но покушение сорвалось благодаря интуиции Давиденко и невероятному стечению обстоятельств. В итоге Еремеев навсегда исчез в подвале уваровского гаража, а Першина закрыли по обвинению в преступлении против государственной собственности. Впоследствии Давиденко выпустил его с условием, что тот возместит Арине Кондауровой все потери (помимо убийства, у Виктора похитили крупную сумму денег). Давиденко стал акционером ВХК и привлек на завод Шарифулина. Однако, завод не бездонная бочка и не мог прокормить всех волков, что там собрались. Акционеры перегрызлись между собой, и Давиденко стало ясно, что ему не удастся блюсти одновременно свои интересы и интересы Шарифулина. В итоге фирма последнего была оттеснена от кормушки, и у него зародились подозрения. Через год, осенью 1997 года, Давиденко, почти полностью обобрав Першина, вышвырнул его с завода (с должности замдиректора тот уже слетел, но на предприятии оставались его дистрибьюторские фирмы, кроме того, остались акции); но полностью топить не стал, а позволил осесть на ДОЗе (деревообрабатывающий завод). На ВХК двинули другую фигуру – Николая Моничева, владельца сети магазинов «Доступная техника». Это был давний клиент, исправный и надежный плательщик. У Давиденко сложились с ним почти дружеские отношения. При помощи начальника ОБЭП Моничев активно развивал собственный бизнес, а также производство на ВХК. Но ему захотелось большего, и в конце 1999 года он исчез с крупной суммой денег. Структура куша следующая: взятый в ЛОСС-банке по договоренности Давиденко банковский кредит на модернизацию производства – деньги не поступили на завод, а благодаря хитроумной махинации осели на счетах принадлежавших Моничеву фирм; дебиторская задолженность (Моничев не расплатился с заводом за поставленную продукцию, кроме того, кинул других поставщиков); и другие заемные средства (он взял под процент деньги у нескольких частных лиц, включая самого Давиденко). Общая сумма составила свыше шести миллионов долларов. Он так надежно загасился, что долгое время его не могли найти, несмотря на то, что заочно осудили по статье «Мошенничество», и выставили в федеральный и международный розыск. Моничев не выходил на связь с родственниками, за которыми установили слежку, либо делал это так скрытно, что никто ничего не заметил. Нашли его благодаря почти мистическому обстоятельству – у Арины Кондауровой нашелся знакомый, Андрей Разгон, которому живущий в Будапеште друг пожаловался в очередном письме, что пытался сфотографировать красивый дом в предместье, и в этот момент подбежал попавший в кадр господин, отнял камеру и разбил об асфальт. Потерпевший обратился в полицию, но та ничего не смогла сделать. Обидчика по паспорту звали Geza Spanyi, но потерпевший, имея нужные связи, пробил его и выяснил, что это не кто иной, как Николай Моничев. Арина Кондаурова случайно встретила Андрея Разгона на улице, разговор зашёл за суды, и тот ей в контексте беседы рассказал будапештский случай, указав фамилии. Едва попрощавшись, она позвонила Давиденко и сообщила долгожданную новость: беглец нашёлся! (позже Разгон передал ей будапештские координаты Моничева). В Будапешт срочно вылетела боевая группа. Быстро нашли Моничева и выяснили все его контакты – фирмы, предприятия, банковские счета. В результате в распоряжении участников операции (в теме были Давиденко, Уваров, Солодовников и Каданников) оказался ноутбук с установленной программой «Банк-клиент», и дискеты с электронной подписью. При помощи этих нехитрых приспособлений Моничев управлял всеми своими банковскими счетами – как российскими, так и зарубежными. (Давиденко с самого начала подозревал, что так оно и будет – Моничев еще в России тяготел к такой манере ведения своих дел – ноутбук, Банк-Клиент, и куча левых фирм). Однако удалось вернуть не всю сумму похищенного, а чуть менее трех миллионов долларов. Остальное Моничев либо потратил – на дом, машины, прочее имущество, недвижимость, развитие заграничного бизнеса; либо просто не удалось выйти на другие банковские счета. С офисными работали впополаме, 50 на 50, и денег остался мизер. Ввиду специфичности операции, которая уже сама по себе обошлась недешево, банку и другим кредиторам ничего не досталось. Вернее, они могут начать мероприятия по отчуждению заграничной собственности Моничева (которую он переписал на родственников второй жены и других граждан, с которыми не состоял в кровном родстве), но это безнадежный путь. Его будапештские сотрудники уже, скорее всего, как крысы халву, растащили всё более менее ликвидное. Банкиры, акционеры, и прочие имеющие отношение к ВХК граждане, озлились на Давиденко, который привел на завод левого человека, за которого должен по идее выступить гарантом. Это донельзя усложнило ситуацию и с завода пришлось уйти со значительными потерями. Привезенный из Будапешта ноутбук с лихвой компенсировал потери, но источник доходов – ВХК – безвозвратно утерян. В такой ситуации Давиденко выглядел потерпевшим перед Шарифулиным, подозрения которого должны были полностью рассеяться. Так оно и произошло. Гендиректор Волга-Трансойла вспомнил данное им обещание взять начальника ОБЭП в свою компанию на должность начальника юридического отдела, и освежил приглашение. – О чем беседуем? – поинтересовался Сафрон у охотников, которые за разговорами совсем забыли, зачем выбрались на природу. – В лесу о бабах, с бабами про лес, – отшутился Уваров. – Лес рубят – щепки летят, – вставил Иван, лишь бы что-то сказать. – Знакомый Арины, который оказал нам неоценимую услугу – он очень похож на тебя, вы с ним как отец и сын, – наблюдая за другом, неожиданно заметил Уваров. – А-а… Разгон… да, я его знаю. В 96-м он проходил по делу о микросхемах и Рубайлов вызволил его из СИЗО, и прокуратура закрыла дело, оченно быстро найдя вместо него других фигурантов. Лично не знаком. Первый раз увидел в компании Еремеева. Он коммерсант. Надеюсь не такая сволочь, как этот адвокатишка. Вообще я слышал, Андрей Разгон случайно затесался в эту кодлу, а основным подельником Еремеева был Роман Трегубов по прозвищу «Трезор». Я сужу по той настойчивости, с которой Еремеев пытался вытащить Трезора из кутузки. И Давиденко задал последний не относящийся к охоте вопрос: – Слав… а что с Портным? Не мог он кому-то проболтаться? – Нет – если б что-то кому-то сказал, убили бы сразу, не пытая столько времени. И квартиру бы так не разнесли. У меня надежные бойцы. Это я не к тому, что надо разбрасываться ими, потому что они такие преданные – мне правда очень жаль парня. Ума не приложу, куда он мог вляпаться. – А кто были остальные? – Давиденко так и не выяснил, откуда Уваров взял столько людей для налета на Еремеевский коттедж. – Алферов – тот самый, который давеча в 96-м спасал Моничевские деньги, остальных дал Каданников. – Влад?! Ничего себе, а нарядились по-военному. А что тогда случилось – у тебя есть версии? Кто мог убить Портного? – Это полная загадка. Я даже не знаю, что думать. И где искать. Но УБОП воюет со многими – браконьеры, контрабандисты – цветные металлы, икра, антиквариат, подпольные нефтепродукты и спиртные напитки, другая оргпреступность. Правда, Алферов говорит, что за три дня до гибели Портной, перебрав, сболтнул в ресторане в большом скоплении случайных слушателей, что «провожал Еремеева в последний путь». Давиденко насторожился: – А говоришь «нет версий». Вот первая зацепка. Причем не очень хорошая для нас с тобой. – Говорю же: мои люди – могила! – вспылил Уваров. – Они не проболтаются, а вещественных улик нет ни одной. Заметив подозрительный взгляд Давиденко, добавил с вызовом: – А что ты хочешь – чтобы я их заранее всех перебил, чтоб молчали!? Иосиф Григорьевич Давиденко по-хорошему завидовал другу, который окружил себя преданными людьми. Имея такую команду, Давиденко никогда бы не ушёл из органов. Но у него была всего-навсего сеть зависимых ориентированных на рубль исполнителей. Безусловно, это хорошие ответственные ребята, но немного не то, чем обладает Уваров. Даже Павел Ильич Паперно, заместитель, с которым всю дорогу вместе, и которого при переходе из ОБЭП устроили на нефтебазу, при всей своей лояльности раздражал излишним подхалимством, что не есть хорошо. Хоть и бывает иногда приятно. Давиденко сделал вид, что спохватился – время идёт, а никого еще не подстрелили: – Нет, Слава, я этого не хочу. Не надо никого мочить, нехай живут ребяты. И давай наконец сосредоточимся на волках. В пятнадцатиградусный мороз трудно просидеть ночь на открытом воздухе, да ещё без движения. Отправляясь в засаду, утеплились как следует, и взяли с собой шкуры, на чем лежать. Иван остался в лагере. Промоина оказалась хорошим укрытием для засады. Присутствие охотников скрадывали заиндевевшие кусты, а в просветы между ветками из засады были хорошо видны трупы животных и вершина широкого лога. Сафрон уселся на шкуру, подобрал под себя ноги и, воткнув нос в варежку, задремал. Давиденко дежурил, прильнув к просвету. Время тянулось медленно. Угасал закат. Уплывали в темень нерасчесанные вершины лиственниц и мутные валы далеких холмов. В ушах стоял звон морозной тишины. Мысли рвались, расплывались. А волки не шли. Да и придут ли? Хотелось размять уставшие ноги, а нельзя: зверь далеко учует шорох. «Ху-ху-ху!» – упал сверху звук. Давиденко вздрогнул. Над логом пролетела сова, лениво разгребая крыльями воздух. Следом прошумел ветерок. Пробудившийся Сафрон, откинув голову, долго смотрел на звездное небо. Затем он бесшумно снял рукавицы, прижал к губам большие пальцы. И вдруг тишину прорезал протяжный вой. Его печально повторил лес. Сафрон повторил волчью песню и настороженно прислушался к наступившей тишине. Давиденко и Уваров были поражены, с каким искусством он копировал вой голодного волка. Прошло минут пять томительного ожидания. И вот издалека случайный ветерок принёс ответный протяжный вой. – Хорошо смотри, обязательно придут, – прошептал Сафрон. – Они думают, чужой волк пришёл кушать их добычу: слышишь, как поёт, шибко серчает! У Давиденко и Уварова слух слишком неопытен, чтобы определить по вою настроение волка, но Сафрон обладал тонким восприятием, и тут, в лесу, нет для него тайн. Ждали долго. Запоздалая луна осветила окрестность холодными лучами. Сон наваливался свинцовой тяжестью, голова падала. Снова волчий вой разорвал тишину и расползся по морозной дали. Острый озноб пробежал по телу охотников. Не поворачиваясь, дежуривший Уваров покосился на срез бугра, откуда донесся этот малоприятный звук. Там никого не было видно. Опять томительное ожидание. Наконец справа над логом появилась точка, но исчезла раньше, чем можно было рассмотреть её. Такая же точка появилась и исчезла слева, на голом склоне бугра. Видимо, звери разведывали местность. У падали они очень осторожны, даже голод бессилен их заставить торопиться. Но вот до слуха донесся осторожный шорох. Из тени лиственницы выступил волк. Освещенный луною, зверь долго стоял один вполоборота к Уварову. Его морда была обращена в глубину ущелья, где расположился лагерь. Затем волк медленно повернул голову в противоположную сторону и, не взглянув на трупы, посмотрел через охотника куда-то дальше. Бросив последний взгляд в пространство, он вдруг вытянулся и, слегка приподняв морду, завыл злобно и тоскливо. Что это, тревога? Нет, он, кажется, зовёт на пир свою стаю. Ещё минута – и из листвягов выступили, как тени, один за другим пять волков. Они выстроились по следу переднего и, поворачивая головы, осматривали лог. Ничто не выдавало присутствие охотников. Убедившись, что им не угрожает опасность, волки двинулись вперёд, бесшумно ступая след в след. Остановившись и, поворачивая головы то в одну, то в другую сторону, обнюхивали воздух, прислушивались. Они почему-то не доверяют: ни ночи, ни кустам, ни даже трупам оленей. Всё чаще смотрят вниз, где лагерь. Несколько бесшумных шагов – и снова остановка. Какая дьявольская осторожность! А голод уже не в силах таиться, берёт верх над зверем. Уваров увидел, как матёрый волк несколькими прыжками подскочил к трупу, но вдруг пугливо замер, повернув лобастую морду в сторону направленного на него ружья. Заметил! Пора… Вспыхнул огонёк. Хлестнул раскатистый выстрел и эхом пронёсся по логу. Волк высоко подпрыгнул и в бессильной злобе схватил окровавленной пастью снег. Остальные бросились к листвягам. Сафрон и Давиденко, рывком взобравшись на борт промоины, послали вслед волкам несколько патронов. Но они не достигли цели. Пришлось довольствоваться тем, что есть. Всю добычу утащили в лагерь – волка и оленей, послуживших приманкой. Собаки были очень удивлены. Как пояснил Уваров насчет Бойки и Сафрон относительно своих двух собак, они впервые видели убитого волка, – морщили носы, проявляя сдержанное пренебрежение. Рано утром охотники покинули стоянку. На утоптанном снегу остались туши – двух ободранных оленей и волка. Глава 5 Полный расклад по Моничеву Андрею дал Артур Ансимов. Теоретически можно было обратиться напрямую к Юрию Солодовникову, с которым Андрей когда-то встречался, но он банально не знал его адрес и телефон. Координаты можно было разузнать через Таню Кондаурову, но Андрей решил её не впутывать, так как ей пришлось бы много чего объяснять. И он попросил Артура посодействовать. Тот выложил 1001 причину, по которой не стоит этого делать. Они с братом когда-то занимались с некоторыми офисными в боксерской школе, и сохранили с ребятами чистую дружбу, незамутненную денежными отношениями. Просто встречаются, разговаривают за жизнь, оказывают мелкие услуги, не связанные с бизнесом. И Ансимовы берегут такие отношения на крайний случай, когда возникнет угроза для жизни или угроза потери бизнеса (настоящая угроза и нет никакой возможности самому решить вопрос). Если теребить офисных личными просьбами, те могут подумать, что ими пользуются за уважуху и недобросовестно навариваются. Андрей уже просек тему, но участвовавший в разговоре Игорь Быстров привел пример из медицинской практики. Ещё в Петербурге, в Военно-медицинской академии с ним работал хирург по имени Козлов. Он разводил родственников больных на крупные деньги и обещал им, что сделает операцию по высшему разряду с применением дорогостоящих расходных материалов и лекарств, а по полису, говорил он, предусмотрен минимум, при котором за здоровье пациента никто не ручается. Козлов не делился с коллегами, он брал деньги даже за тех больных, которых сам не вёл, просто чтобы показать участие, лично просил коллег уделить им внимание, мотивируя тем, что это якобы его родственники. У него шли на поводу – в виде исключения выделяли «родственникам» дорогостоящие препараты, бесплатно оказывали платные услуги, в частности недешевые обследования и консультации ведущих специалистов. А он брал с больных по полной программе. Потом кто-то обратил внимание на то, что у Козлова родственников полгорода, стали разбираться и разоблачили его. В итоге его уволили. И в данной ситуации с Савелием Моничевым Артур не хотел выставляться перед друзьями таким вот Козловым. Он берег своё влияние для случаев, которые они с Владимиром Быстровым сочтут важными. Андрей с должным вниманием выслушал отповедь, позже до него дошло, что это отговорка и его потребности отодвинуты в самую последнюю очередь, то есть не стоят в приоритетах у Артура Ансимова. Тогда он обратился к Трезору, который, работая в службе судебных приставов, поддерживал отношения с офисом, где когда-то трудился полный рабочий день. Во время очередной поездки в Волгоград Андрей пересекся с ним в английском баре «Дружба». На встрече присутствовал Вадим Второв. Трезор сразу ухватился за это дело, и, даже не выяснив деталей, велел зарядить венграм десять тысяч долларов. Второв ничего не советовал, лишь уточнил, та ли это Имоджин, которая приезжала к Андрею в Москву, и с которой зависали в подмосковном санатории «Сосны». Уяснив, что та самая, мечтательно причмокнул: «Мазафака!» Позже Трезор организовал встречу с Солодовниковым. В ресторане «Джульетта» за столом собралась шумная компания, человек восемь, Солод велел не стесняться, есть и пить сколько влезет (допизды, всё за счёт заведения), и только к концу вечера сделал знак – мол, пойдем выйдем. Втроём вместе с Трезором вышли на улицу, и Андрей рассказал то, что ему известно о венгерском расследовании, и изложил свою просьбу: внушить Савелию Моничеву, чтобы оставил в покое супружескую пару Уэйнрайт и не отбирал у них ребенка. Солод выглядел бесстрастным, но по его расспросам, и по тому, сколько времени он уделил разговору, была видна его крайняя заинтересованность. Прошло больше часа, его друзья все разъехались, а он продолжал свои расспросы. Вопросы следовали один за другим. Савва ведет собственное расследование? У венгерской подруги есть связи в полиции? Она прислала электронное сообщение, нельзя ли его переслать? Наконец, когда Андрей выложил всё что знал, Солод отпустил его, напомнив про электронное сообщение и попросив разузнать больше про Савелия Моничева. Со своей стороны он просто пообещал «подумать». А через полчаса позвонил Трезор и возбужденным голосом объявил, что «Солод пишется» и для решения вопроса необходимо десять тысяч долларов. – Что значит «решение вопроса»? – удивился Андрей. – Бери с венгров десятку, и мы нахлобучим Савелия. – Трезор, это не какой-то там Брук, это мои друзья, давай не будем плести кружева. (Андрей имел в виду Илью Брука, директора «Фармбизнеса», которого когда-то вместе с Трезором кружили на деньги) – Бля, Разгон, ты сказал слово, я за тебя поручился перед Солодом, теперь твои венгры торчат мне воздух. Это было совсем не то, что Андрей ожидал услышать от человека, которого считал своим другом. Из дальнейшего разговора стало ясно, что Трезор поумнел настолько, что уже своих друзей записал в идиоты. Андрей с трудом подавил тяжелое впечатление. Невооруженным взглядом было видно, что у Солода свой интерес к этому делу и он будет сдерживать Савелия Моничева, а Трезор хочет взять с венгров деньги за услугу, которая ему обойдется бесплатно. Но как ни пытался Андрей урезонить товарища, ничего из этого не вышло – закусив удила, тот полез напролом. – Завтра встретимся в аэропорту, – резюмировал Андрей и отключил трубку. Он потратил уже столько времени, что едва успевал сделать свои дела до отъезда в Петербург; кроме того, лимитированное время перед вылетом не давало возможности Трезору применить излюбленный приём – затянуть беседу и взять оппонента измором. В качестве арбитра Андрей позвал Вадима Второва, заодно пожаловавшись на неадекватное поведение их общего друга. В аэропорт они прибыли порознь. Первым приехал Трезор, он поставил свою БМВ напротив входа и нервно вышагивал вокруг. Затем подъехал Андрей на такси. Последним появился Второв на служебном микроавтобусе. Он оказался самым рассудительным и с ходу осадил Трезора: – Дружище, эта Имоджин, это его бывшая тёлка, это же Разгон, мазафака, он со всеми строит блядь свои отношения – ты же его знаешь, и не может взять и зарядить ей по полной программе. Я понимаю, ты понимаешь, все мы понимаем, что Солод ёбнет всех оставшихся Моничевых как только узнает их адрес – даже без команды из Будапешта от супругов Уэйнрайт. Возьмите с неё столько, сколько она добровольно даст, и раздербаньте напополам. Никто ничего не смог на это возразить. Трезор даже не сказал своё фирменное «Хватит с меня довольно», и не ушёл восвояси с тем, чтобы его уговаривали вернуться на его условиях. Лишь спросил жалобно: – А сколько она даст? Чтобы окончательно закрыть вопрос, Андрей, включив спикерфон, набрал Имоджин при друзьях. – Chao, bella! The problem’s solved, no cost, but it was really headache. – Oh, sweetheart, I know you mean it was really heard for you. How much? – Zero expences. Tell Monichev to suck his tool. How are you? Какое-то время они шутливо пререкались, в итоге Имоджин уговорила Андрея принять тысячу долларов, переспросив, может ли она быть уверена, что Савелий Моничев выйдет из игры. Андрей был абсолютно в этом уверен, о чем и сообщил своей подруге. – Как ты вообще ведешь свои дела? – Трезор, не скрывая иронии, развёл руками, словно намереваясь схватить ускользающие купюры. – Она же могла просто сказать спасибо, типа она уже расплатилась с тобой своей пиздёнкой, и ты ей теперь торчишь по гроб. Он принялся осыпать Андрея насмешками, но Второв поспешил вмешаться, заметив с преувеличенной изысканностью: – Он знает что делает. При таком подходе клиент чаще всего даёт больше, чем ты предполагаешь. Сюрреалистически серьезный, смеясь одними глазами, он прибавил: – Ни хуя себе ребята, вы за полчаса тупого пиздежа срубили по пятьсот долларей, не до хуя ли вам?! Трезор щелкнул брелком своей новенькой пятерки БМВ: – Едрен-батон, Вадик, это ж я от бедности. Просто очень кушать хочется. (страсть к БМВ сохранялась у него с середины 90-х, когда он купил свою первую бомбу-тройку, в те годы БМВ расшифровывали как «боевая машина вымогателя») Увидев, что ситуация разрулилась, Андрей попрощался и поспешил на регистрацию. Прилетев в Петербург, он обнаружил сообщение, в котором Имоджин благодарила его за оказанное содействие и жаловалась на домогательства Моничевых – теперь они не просто шантажируют, что заберут девочку (хотя всем ясно, что она никому в России не нужна), но и требуют деньги, поскольку услуги адвокатов, да и просто пребывание за границей россиянам дорого обходится. «Разговор с тобой добавил мне уверенности, darling. Ференц собирался дать им двести долларов, но я его остановила. Да, они сто раз правы, Алексей это их племянник и сын, но пускай решают вопрос своими силами. В конце концов они должны были думать головой, отправляя мальчишку за границу с таким уродом, как Николай Моничев». Андрей переслал Юрию Солодовникову полученное от Имоджин электронное сообщение, а через день переслал полученные от неё данные Савелия Моничева – номер паспорта, витебский адрес, и будапештские контакты. Глава 6 – Был на дороге, – ввалившись в офис, буркнул Владимир вместо приветствия, и бросив Веронике, секретарю, заявку от МТС (материально-техническая служба – примечание) Октябрьской железной дороги, прошел на «хозяйскую половину» кабинета, отделенную от секретарской двумя шкафами. Рабочее место как таковое было оборудовано только у Вероники и Андрея – оргтехника, тумбочки, папки. Остальные – Артур и Алексей Ансимовы, Владимир и Игорь Быстровы – использовали три стола, один из которых, тот самый, самопальный, пару раз рушился, когда кто-то по забывчивости на него присаживался, и в конце концов его укрепили мощным крепежом, которым вполне можно было бы укреплять здания. (вообще в офисе было очень стремно, но вместе с тем очень круто. Ремонт не производился с момента постройки здания, то есть уже лет сорок, а доставшаяся от заводчан мебель уже вся развалилась. Оргтехнику Андрей привёз из Волгограда – всё самое ненужное в волгоградском офисе. Так всё и осталось навеки, ибо сказано: нет ничего более долговечного, чем временные сооружения). Уже по тону Владимира Андрей понял, что тот не в настроении. С первых слов неформальный лидер взял своих собеседников за шкирку, словно котят, при этом в уши выкрикивая фразы такого содержания: «Где ёбаная заявка?», «Опять всё проебали!», «Я покажу, как поступают с наёбщиками!» Обстановка напоминала казарменный досмотр. Отслужив на Тихоокеанском флоте, Владимир овладел техникой загона рядовых под лавку сцаными тряпками. Всем было плохо настолько, что на душе становилось даже хорошо. Вначале обсудили новую заявку МТС. Все как обычно – нужно сделать то же самое, что с котировочными заявками кардиоцентра: подготовить коммерческое предложение от Экссона и от четырех левых фирм, у которых цены будут выше. Победит в конкурсе конечно же Экссон. – Вот ты ездишь в банк, – внезапно прервался Владимир, – а где у тебя выписки, движение по счету? Андрей, поднявшись, взял с полки папку с выписками и молча положил на стол. Владимир мельком пролистал документы, затем, отложив, потребовал у Вероники складскую папку. Когда она принесла, просмотрел приход-расход, проверил, бьют ли остатки на начало и конец дня с отгрузками, криво улыбнулся, заметив, что завод отписал Экссону всю вчерашнюю сборку тепловозных батарей: – Татарин сосёт. (С завода уже выжили шесть конкурирующих фирм, остались две – «Базис-Стэп», принадлежащая «татарину» – Фариду Зарипову, которая кроме свинца и аккумуляторных батарей занималась строительными работами, и «ИсТок», учрежденная сыном главного инженера. Кроме них, существовала карманная структура гендиректора аккумулятроного завода Электро-Балт – ЗАО «Торговый дом Электро-Балт», состоящая из полутора человек – Николая Руденко плюс бухгалтер, его офис находился в соседнем кабинете с Экссоном. Если бы гендиректор аккумуляторного завода нашел вместо Руденко более расторопных людей, то необходимость в Экссоне отпала бы. Но «Торговый дом Электро-Балт» обслуживал лишь нескольких заграничных клиентов, оставшихся еще с советских времен – управления железных дорог бывших советских республик: Киргизия, Узбекистан, Азербайджан, Вьетнам, Корея, Монголия, и т. д. Это был мизер, детская узкоколейная железная дорога в пойме реки Царицы в Волгограде потребляла больше. А Экссон отгружал по всей России, гарантированно выкупал всю производимую заводом продукцию; кроме того, Артур постоянно стращал аккумуляторного вождя, гендиректора завода, что конкуренты не дремлют (в частности Тюменский аккумуляторный завод), могут перебить всю мазу, поэтому Экссону как верному дилеру нужны лучшие условия. Не имея способностей к коммерции, Руденко, если не околачивался в офисе Экссона, пытаясь что-либо вынюхать, то занимался у себя с бездомной собакой, которую приютил в своем кабинете, и даже оборудовал там конуру). Разобравшись с Андреем, Владимир обратился к Игорю и Алексею: – Что там с отгрузками. Игорь Викторович отложил автомобильный журнал: – Моряки прислали заявки – ЭОАССПТР и «Упрглавсевморпуть». Скривишееся лицо Владимира ещё больше скривилось: – Что за нахуй, хули ты бормочешь? Игорь Викторович, медленно читая по слогам: – Экспедиционный отряд аварийно-спасательных, судоподъемных и подводно-технических работ… Владимир, перебивая: – Хули ты несешь, назови цифру! Алексей продиктовал, какая требуется продукция, приходные и расходные цены, транспортные расходы и комиссионные ответственным людям, и Владимир записал эти данные в блокнот. После чего обратился к Андрею: – Покажи наших дебиторов. Андрей распечатал список клиентов, которым отгрузили товар, и которые еще не расплатились. Изучив документ, Владимир поинтересовался зловеще: – Это окончательная версия? Андрей застучал по клавишам, выискивая в компьютере информацию о должниках, которые, возможно, не попали в список. Прошлый раз при аналогичной проверке Владимир придрался, что в таблицу не попала пустяковая цифра 1500 рублей – долг за услуги доставки, а когда ему сказали, что эти сведения учитываются в другом месте, отдельно от товарных взаиморасчетов, то потребовал, чтобы все долги сводились в одну таблицу. Не найдя, ничего, Андрей кивнул – мол, это все. Владимир швырнул Андрею листок обратно: – Я наказываю тебя на сумму сделки, которая тут у тебя не указана. – Чего?! – Ты меня спрашиваешь «чего»?! – взревел Владимир, и, вскочив, зашагал по кабинету. – Это я у тебя должен поинтересоваться – какого хуя ты тут делаешь? Заводясь все больше и больше, он обвинял Андрея в долбоебизме, неспособности вести учет, и стремлении развалить компанию. – Ты постоянно нас лохаешь, мы въебываем, а тебе всё похуй! Он распрягался, и из всего произнесенного стало ясно, что в таблицу не внесена вчерашняя отгрузка на московскую фирму «Мериндо». И у Вероники, и у Алексея с Игорем имелись данные об этой отгрузке, а у Андрея почему-то нет. (то был весенний блистательный день, в прозрачном воздухе стояла дрожащая прохлада, и Андрей вдруг с наслаждением подумал, что можно забыть обо всей этой навязчивой трагедии – и обо всех других, и вспомнить о иных вещах, которые были далеки от него и прекрасны, и чем дальше, тем прекраснее, чем прекраснее, тем дальше. Прошлые выходные он летал в Волгоград и… незабываемо время, проведенное с Таней. Да… и почему нигде не сказано, как отделить приятное от неприятного?!) Так, напустив на себя преувеличенно понурый вид, размышлял Андрей. Прервав монолог, Владимир набрал Артура, который в тот момент отдыхал на море: – Всё, я отказываюсь от такой работы. Нахуй мы замутили этот бизнес, если у татарина я мог себя чувствовать нормально, зная, что он не проебёт дело, тогда как эти волоебы… Пройдясь по «волоебам», Владимир приказал Артуру скорее возвращаться и решать вопрос, что дальше делать. Вероника закопалась головой в бумаги и пребывала в состоянии, близком к тремору. Прослушивание вокальных партий Владимира было по-настоящему болезненным процессом. В этот раз у него был до того апоплексический цвет лица, что возникали опасения за исход беседы. – Но мне никто ничего не сказал про «Мериндо», без меня отгрузили! – глядя в упор на Игоря Викторовича, сказал Андрей, дождавшись, когда Владимир прокричится. – А ты кто – гендиректор или так поссать вышел? – парировал тот и приступил к разбирательству. Полчаса пыток, и Вероника со слезами на глазах призналась, что в обед Игорь Викторович, который брезговал заводской столовой, приказал выписать накладную на Мериндо (пришла фура), после чего пошел на склад и произвел отгрузку. Андрей с Алексеем вернулись с обеда, и всё, что отложилось в их памяти о заводской жизни за последние полчаса, были воспоминания о съеденном гуляше. И если информация об отгрузке каким-то образом дошла до Алексея, то Андрей оказался вне событий. Уже не разбирая, кому и что говорит, Владимир метался по кабинету с помутившимся взором, склоняя по всем падежам всех присутствовавших, причем самые отборные матюги достались Веронике. Она уже рыдала вовсю, но он лишь скривился: – Чево ты мне хочешь показать своми ёбанными слезками? Думаешь меня это ебёт? Шумно отодвинув стул, она выбежала из кабинета. – Истеричка, – бесстрастно прокомментировал Владимир, – работать нихуя не может, одна истерика и слезы. Внезапно он развеселился, и почти радостным тоном потребовал, чтобы ни один документ не выходил во внешний мир без подписи Андрея Разгона, гендиректора Экссона, будь то расходная накладная или заявка на доставку питьевой воды в офис. И, взяв свой блокнот, удалился. – Ну и что будем делать? – сказал Алексей, когда дверь за Владимиром закрылась. Игорь Викторович взял автомобильный журнал и подошел к Андрею: – Смотри сюда: Pajero Sport, бензиновый, серебристого цвета, из Германии, $27,000… (он выбирал себе машину с таким расчетом, что Андрей через год-полтора ее перекупит, поэтому советовался что взять. Андрею нравился Pajero Sport, и Игорь Викторович вот уже вторую неделю искал оптимальные варианты). Не дождавшись ответа, Алексей стал звонить брату, чтобы обсудить инцидент. Артур всё свёл к шутке. Попросив передать трубку Игорю, сказал: – Что, доктор-взяточник, брезгуешь ходить в столовку для нормальных простых парней?! Зря. Там всегда можно перекинуться словцом с соседом, жующим бифштекс. Его рожа может быть перепачкана маслом, но такой парень будет для нас важнее самого президента. Насчет Паджеро – успокойся и забей. Новые машины бездушны. Посмотри на их капоты. Они все мега аэродинамичны, поэтому на нем телку не выебешь – сползет на землю. А взять старый мустанг – одним своим видом он только и зовет себе на капот… Или в салон. В багажник не зовет, но туда и не надо. * * * Состояние мыслительного процесса Владимира Быстрова оставалось квантозапутанным и квантозапущенным – после мощных вспышек по поводу мелких неувязок, во время которых произносились угрозы наподобие «Разгон, ебать-колотить, Игорь за тебя горой, но всё равно я тебя отправлю в Волгоград!», он довольно спокойно отнесся к недостаче в 200,000 рублей. Это обнаружилось случайно при очередной раскидке (дележ прибыли), когда нужно было подвести баланс. Владимир посчитал по своему блокноту доходность всех сделок, прошедших после последней раскидки, вывел цифру, отнял оттуда сумму расходов (учет которых вел Андрей), и приказал снять со счета эти деньги, чтобы позолотить ручку. Тут ему пришла в голову мысль подвести баланс, чтобы проверить, бьют ли цифры. Если бы он сказал заранее, то Андрей бы подогнал цифры как надо, а потом в спокойной обстановке разобрался, где допустил просчет, исправил бы, указал на неточность. Но в ургентной обстановке пришлось распечатать все взаиморасчеты и выдать все как есть. Увидев, что разница между активами и пассивами с ожидаемой прибылью составляет 200,000 рублей, Владимир, мастер по созданию тревожной грозовой атмосферы, для начала просто констатировал факт служебного несоответствия Андрея. Затем они с Артуром стали строить догадки, куда могли пропасть эти деньги: – Спиздили волгоградские сотрудники Совинкома. – Спиздил Андрей. – Прошироебил АндрейСаныч, спустил на баб. В числе прочего прозвучало предположение, что химия произошла осенью прошлого 2001 года, в тот момент, когда Артур потребовал внести в уставной фонд Экссона недостающие $20,000, и Андрей якобы перечислил эти деньги на Металл СВ и таким образом отчитался перед компаньнами в том, что деньги внес; но на самом деле ничего не перечислял. Они просто набрасывали текст, – все подряд, что только могло прийти в голову, делали пробросы, внимательно следя за реакцией Андрея. Но он оставался невозмутимым, и они уже не знали, где копать. – Нет, ну как вы себе мыслите, что Металл СВ отгрузил свинец бесплатно? – спокойно возразил он. Артур позвонил на эту фирму, там пробили все платежи, всё совпало, копейка в копейку, тогда он благодушно обратился к Андрею: – А что мы тут гадаем, ты сам расскажи, почему у тебя цифры не бьют. Версию о том, что деньги оседают в Волгограде, Андрей с ходу отмел (часто деньги перечислялись с Экссона на Совинком, чтобы показать обороты в Волгопромбанке, в котором взят кредит и планировалось взять еще один – компаньонам это объяснялось тем, что транзакции делаются для уменьшения налогооблагаемой базы, что Совинком – фиктивный поставщик, у которого закупается продукция и затем перепродается клиентам от Экссона с минимальной наценкой – и в некоторой степени это соответствовало действительности); – наводить подозрения на свою фирму было опасно, во-первых Быстровы тут же бы потребовали вернуть свои деньги, которые дали Андрею под процент, а он не был готов моментально их вернуть, а во-вторых уже все компаньоны потребовали бы ликвидировать волгоградский бизнес во избежание проблем. – Давай, объясняй, куда ушли наши денежки, – сухо сказал Владимир, – только не говори, что возместишь из своего кармана, это и так понятно, нам интересно, что там у тебя за арифметика такая. Его спокойствие можно было объяснить только одним – в случае, если Андрей не докажет свою состоятельность, то его попросят освободить помещение, а его доля (к этому моменту уставный фонд увеличился до $300,000, т. е. на долю каждого приходилось по $60,000) уйдет на погашение убытков, и даже что-то останется. Внешне спокойный, внутренне Андрей терзался – где же допущена ошибка, и, пока он обдумывал ответ, Артур, прохаживаясь туда-сюда, подбадривал, впрочем немного зловещим тоном: – Мы понимаем, что никто из нас не может скрысить – это исключено. Ошибиться – да, на ошибку каждый имеет право. Поэтому давайте разберемся, что и как. Так говорил он о том, что крысе не место в коллективе, не сводя с Андрея глаз и давая своим словам оформиться в невысказанную угрозу. Остальные также не спускали с него подозрительных взглядов. – Да, ошибиться можно, – подхватил Андрей. – Вспомни, Вов, как ты отдавал команды по поводу раскидок, особенно в первое время: снять со счета миллион, одна нога здесь, другая там. Мы делили прибыль, а я только потом обнаруживал, что мы не учли все расходы – процент на обнал… И он развил эту тему, упирая на то, что из-за нервозности неформального лидера не мог возразить и указать на некоторые неточности. – Ну-ка, ну-ка, что с обналом? – оживился Владимир. Андрей вывел цифру – около $3000 (Внешторгбанк брал за обналичивание 0,3 %, кроме того, периодически обналичивали векселя на бирже на Васильевском острове, и там брали от 2 до 5 %). И эти расходы почему-то никогда не учитывались. – Есть контакт, – отметил Владимир, – давай по остальной недостаче. Андрей почувствовал, что настроение компаньонов улучшилось – если в начале разговора все были настроены резко отрицательно и даже пеняли Игоря, который привел в компанию недобросовестного человека; то сейчас все уже настроились доброжелательно и сочувственно. – Налоги… – сдержанно произнес Андрей (он листал компьютер, и ему попалась на глаза платежка). – Я как бы пренебрегал этими цифрами, вроде как моя обязанность оптимизировать налоговые выплаты… И он распечатал несколько платежек из тех, что у него были (база находилась в Волгограде у главного бухгалтера, а быстро просмотреть все выписки не представлялось возможным). И объяснил, что обычно не подавал эти расходы при раскидке прибыли, беря на свой счет, а тут сумма накопилась, и вдруг резко посчитали скрупулезно баланс, и вышла такая незадача. Владимир, уже больше для важности и строгости позвонил бухгалтеру Базис-Стэпа и поинтересовался, сколько Фарид платит налогов. И выяснил, что с аналогичных оборотов законопослушный Фарид платит в десятки, если не в сотни раз больше. Можно сказать, что Экссон вообще не платит налогов. – Нет, АндрейСаныч, так не надо утрировать, – облегченно вздохнул Артур, – давай там как-то это платить по-честному, у нас серьезные клиенты. Владимир, изрядно успокоившись, отчитал Андрея за неправильную налоговую политику и также высказался в том духе, что надо хотя бы что-то платить, – фирма-то чистая и работает с солидными организациями. – Делай все как надо, не скрывай, показывай все свои бухгалтерские дела, хочешь мы тебе оплатим учебу, смотри не проеби дело, работай лучше. Он не стал проверять, наберется ли налоговых платежей на оставшуюся сумму недостачи – чего Андрей больше всего боялся. И 200,000 рублей решили списать с будущей раскидки, а в этот раз взять денег столько, сколько запланировали. * * * После этого разговора Андрей долго искал причину нестыковки (налоги действительно имели место, но они не закрывали всю сумму), но так и не нашел. Для себя он объяснил это тем, что Владимир в первое время называл сумму прибыли к выдаче от фонаря – прокатит не прокатит, и Андрей безропотно снимал деньги в банке и выдавал дивиденды. В то время как надо было тщательно все считать и отстаивать свою версию бюджета. Владимир настойчиво рекомендовал проконсультироваться по вопросам учета со своим знакомым бухгалтером. Что и было сделано, но ничего нового Андрей из этой встречи не вынес. С приходом весны для него настали светлые дни – волгоградский бухгалтер стал получать зарплату в кассе Экссона (до этого Андрей платил из своих доходов), кроме того, на работу приняли второго бухгалтера. Питерский рекрутинг напоминал экскурсию в край непуганных идиотов. Сначала дали заявку в районный центр занятости. Оттуда приходили соискатели, в достаточно большом количестве, однако лучше бы они не приходили. На каждого нужно было выписывать пропуск, и каждого встречать – идти через весь завод. Они с трудом понимали адрес главной проходной, угол Калинина и Трефолева, и совсем не усваивали координаты той проходной, которая была ближе к 40-му корпусу, в котором находился офис Экссона. Большинство кандидаток Андрей уже мысленно отсеивал на полпути от ворот до офиса, но приличия требовали хотя бы провести и показать рабочее место, и сказать дежурное: «Созвонимся, дадим вам знать». Одну соискательницу попросили выписать документ, и она в трех словах сделала пять ошибок, слово «шестьсот», у нее получилось «шессот», а когда ей на это указали, она сделала круглые глаза: «Но программа не подчеркнула красным, значит написано правильно». Одна кукла пришла с мужем, который на проходной учинил допрос, что за работа, в чем заключаются обязанности, он порывался поучаствовать в собеседовании, а когда ему объяснили, что пропуск выписан на одного человека, и по-быстрому сделать еще один проблематично (режимный объект, все пропуска через начальника отдела охраны, а тот постоянно косится и что-то себе думает, лишний раз не побеспокоишь), то подозрительный муж заявил, что без его участия собеседование не состоится. Ну и конечно же больше половины соискателей не только не владели 1С, но и в Microsoft Office ориентировались с трудом. Впрочем, можно было пригласить кого-нибудь с завода – там в бухгалтерии и в финансовой службе работали грамотные люди, получая за свой труд неправдоподобно низкую зарплату – аккумуляторный могул обладал поистине дьявольской способностью мотивировать народ добрым словом и орденом металлического ленина. Имена бухгалтеров, правда, были ещё те: Констанция Тряпусина, Эвелина Картошкина, Аристарх Жеребцов. Эти скромные существа всю жизнь существовали достойным образом и с этим свыклись. Достаточно было накинуть пару сотен рублей, чтобы переманить их с завода. Но не больше – потому что существовала вероятность нарушить их нравственную чистоту, если вырвать их из того окружения, в котором они существовали в совершенной простоте и восхитительной бедности. Андрей даже присмотрел одну кандидатку – из отдела снабжения, которая вела взаиморасчеты с поставщиками Электро-Балта, и с которой он согласовывал акты сверок. Удивительная работоспособность и ясность ума по сравнению с непроходимой тупостью тех, что приходили по объявлению. На самом деле, это был идеальный вариант, человек досконально знал вопрос, и самое главное, был адаптирован к нелёгким заводским условиям. Однако, всесторонне обсудив вопрос, эту идею отвергли – достаточно вспомнить показательный пример с Еленой Николовой, перешедшей в Совинком из кардиоцентра. Во-первых, среди сотрудников кардиоцентра сразу пошли кривотолки и сплетни – половая связь и все дела; во-вторых, она, хоть и добросовестный и порядочный человек, но до сих пор не может избавиться от чересчур почтительного отношения к своему бывшему руководству, которое сейчас находится по другую сторону баррикад. Ну а в-третьих, гендиректор Электро-Балта – совсем не то, что главврач кардиоцентра, и может так зазомбировать своего работника, что тот, перейдя в другую организацию, будет шпионить в пользу бывшего работодателя. Обратились в кадровое агентство, там ситуация оказалась получше, но ненамного. Обычное дело: понтовитые специалисты, половине которых, помимо высокой зарплаты требовался офис премиум-класса, и конечно их не устраивало некомфортабельное заводское помещение; с другой стороны – полуграмотные девачки. Промежуточных вариантов никаких. Какое-то время ушло на эксперимент с Надеждой, 20-летней волгоградской девахой, которую когда-то Игорь Викторович подцепил в Волгограде на набережной, затем как обычно по короткой схеме передал брату-близнецу. Так они и дружили тремя организмами (там еще у нее был молодой человек, возможно и не один) – в дни приезда Владимира в город на Волге, позже братья приглашали ее в Петербург на «экскурсию». Надежда была невысокого роста, фактурная, грудастая, очень симпатичная. По какой-то странной аномалии девушка с выигрышными внешними данными нахваталась культурологических воззрений и погрузилась в углубленное изучение искусства без какой бы то ни было возможности реализовать свои способности на практике (у нее там была скрипка, поэзия, и что-то из фэн-шуя). (подмечено, что чем больше в девушке поэзии, тем менее упорядочена ее половая жизнь, видимо поэзия устраняет блоки, убирает барьеры. Есть категория недалеких девушек, думающих только о том, что творится у них ниже пояса. Так вот про поэтически настроенных дамочек можно сказать, что они даже об этом не думают. То, что ниже пояса, творится силами иного порядка. Круче поэзии может быть только религия – та вообще творит чудеса раскрепощения, девки залетают даже от святого духа). И как обидно порой бывает за таких девушек, особенно когда включишь телевизор и видишь, какие крокодилы прорываются на экран. Какая-то теле-кунсткамера, генетическая лотерея. У Нади имелось базовое педагогическое образование, и Владимир подумал, почему бы не вызвать ее в Петербург на работу. Они посчитали с братом, и пришли к выводу, что потянут проект. Игорь позвонил Надежде из офиса и сделал приглашение – так, наверное, продюсеры приглашают мировых звезд в Голливуд. Люксовый хостинг, заграничные поездки, все дела. А возвышенную девушку в одежде бело-голубой цветовой гаммы, символизирующей чистоту образа и прекрасие помыслов, ждало осыпающееся, аварийное заводское здание и общага института сварки на Литовской улице, от вида которой в свое время перекосило даже видавшего виды Афанасия Тишина, и Андрей не счел возможным поселить там своего сотрудника. Обстановка ночлежки на фрикционные движения ну никак не стимулировала. Вначале все шло прекрасно – Надежда включилась в работу, Владимир с Игорем по очереди ныряли к ней в общагу, устраивали релакс-пати, процесс пошел (им было по барабану, где присунуть, главное значение – кому). Надежда с трудом, но всё же вникала в незнакомое ей делопроизводство. Оно её не очень-то вдохновляло, и в перерывах между заданиями вместо того, чтобы изучать компьютерные программы и профильную литературу, повышать квалификацию, перегруженная экзистенциальными переживаниями Наденька рассматривала альбом художественных репродукций, пятьсот страниц черно-белой графики – птички, мальчики, силуэты деревьев. Трогательно. Обычно Вероника включала радио Рекорд (в основном забойное техно), но с появлением Надежды в офисе зазвучала эмбиентная музычка, красоту которой сложно оспорить, но обладавшая мощным снотворным эффектом, хоть в аптеке выписывай. Трогательность разливалась по офису океаном умиротворенности, причем какого-то уж внутриутробного свойства: похожую благостность можно заметить на лицах нерожденных младенцев. Равномерный поток тягучих созвучий был записан струнным ансамблем и хором сладкозвучных тетенек, и декорирован атмосферными шумами и похрюкиваньями. Слушатели вгонялись в эйфорическую кому. Кладовщица, грузная женщина с лицом удивленного филина, в массивных очках, когда приходила в офис, засыпала на стуле с чашкой чая в руках, мерно похрапывая в такт доносившимся из колонок похрюкиваньям. Па-де-труа продолжалось недолго. На второй неделе проект засбоил – Быстровы вдруг резко охладели. Поначалу всем довольный, Владимир стал обнаруживать недостатки в работе Надежды, ворчать, что она тупая курица, не оправдала его надежд. И он закинул удочку, может кто-то из компаньонов возьмет на свой баланс прибывшую иногороднюю девушку (зарплату она конечно получала, но нужно решить вопрос с жильем и прочим). Алексей отвелся сразу, Артур с Андреем тоже не обрадовались формулировке «взять на баланс», тем более после Быстровых. Проигнорировали клич «Трахни грудастую, оцени красоту спелых бидонов!» Надежда всеебущая оказалась не у дел. И Владимир убедительно попросил Андрея отправить её обратно в Волгоград – печально, но деваха не пропадёт, независимость поэтического разума непременно возьмет верх над любыми неприятными обстоятельствами. Андрей возмутился: «Почему я?!!», тогда Владимир твердо произнес, что это его личная просьба. Конечно это было чересчур – в субботу в нерабочее время (чтобы не платить за выходные, Быстровы решили не тянуть до понедельника) отпрашиваться у жены, придумывать предлоги, чтобы ехать возиться – ладно бы со своей, а то ведь с чужой бабой. Но он с самого начала позиционировал себя как универсального солдата, готового к любому приказу, которому все равно – что ебать подтаскивать, что ёбанных оттаскивать, и вот теперь эта установка реализовалась в полном смысле слова. В субботу он поехал утром на Московский вокзал, взял для Надежды билет, затем отправился на Выборгскую сторону. Надежда удивилась, увидев его – она конечно же ожидала принять кого-то из Быстровых. Не исключено, что удивление продлилось бы недолго и сменилось благосклонностью, и она бы включила симпатичного блондина в число своих друзей-ебарей, но он с ходу огорошил ее известием, что её поезд отходит через шесть часов. Причины – не пройден паспортный контроль заводского отдела охраны (что могло быть правдой – Электро-Балт являлся режимным объектом, там производилась продукция для нужд министерства обороны – аккумуляторы для танков, БТР, военных судов, и сведения о всех, кто проходил на предприятие, отправлялись в специальные отделы УВД). Но в дальнейшем, если звезды встанут правильно, возможно удастся договориться с Министерством обороны. – Ну ты как, будешь собираться? – спросил Андрей в виде заключения. – А у меня есть выбор? – переспросила она. – Но почему ОН мне ничего не сказал? (имелось в виду кто-то из Быстровых) – ОН срочно вылетел в Берлин, – ответил Андрей так, как научил Игорь. И принялся туманно излагать, почему такой форс-мажор в плане отъезда – все разъехались или вот-вот должны, фирма уходит в отпуск, завод закрывается на карантин, и так далее. Проговорив объяснение, Андрей протянул билет, и в этот момент дверь открылась, и в комнату вошел ОН – в этот раз Владимир. На дорожку решил палку бросить. От неожиданности Надежда присела на кровать, пружина которой провисала до пола даже под тяжестью ее хрупкого тела. Вручив вошедшему товарищу билет, Андрей вышел, размышляя, куда же дальше провисать пружине, если на нее приляжет еще и Владимир. Все-таки Андрею удалось найти вменяемого человека – женщина со стажем, грамотная, которую не испугали заводские условия, и с которой удалось договориться по зарплате. Но она не понравилась Артуру: «Она подозрительно выглядит, у нее на башке черт знает что, а значит и в голове каша». Андрей попытался возразить, – мол, причем тут стрижка и профессиональные навыки, но Артур отрезал: «Мы с ней не сработаемся». Против такого довода не попрешь. У них сложился специфический закрытый коллектив, и, хоть наймит и не приглашался в соучредители, но ему пришлось бы много чего видеть и слышать. Ненормативная лексика и специфические тёрки злых неуспокоенных мужиков – полбеды. Было множество коммерческих секретов, которые теоретически можно было бы выведать и слить конкурентам, – а как раз на это, по мнению Артура, соискательница с плохой прической была способна. Собственно, поэтому Ансимовы и Быстровы резко негативно относились к чужакам. Вероника была своя на 100 %, до Экссона она несколько лет проработала в Базис-Стэп вместе с Артуром и Владимиром, поэтому ей доверяли полностью. Ситуация складывалась тупиковая – помимо того, чтобы просто внушить доверие, соискатель должен убедить работодателей, что будет работать хорошо и долго. Потому что проходной двор на заводе нахуй никому не нужен, учитывая коммерческую тайну и прочие особенности, – например, непозволительно высокий заработок участников, ведь обеспеченными коммерсантами уж очень многие любопытные граждане интересуются. Так что если берут в Экссон, значит берут, и лишние люди тут не нужны. И, как это часто в последнее время стало происходить, помощь свалилась с неба. Точнее, с «Острова». Ночной клуб «Остров» находился на набережной лейтенанта Шмидта, в один из дней Андрей встретил там мамину подругу, работавшую администратором. Разговорились, она пожурила за то, что Андрей оказывается давно в Питере и ни разу не заглянул в гости, он в оправдание пожаловался на загруженность, частые командировки, прочие сложности, в числе которых нехватка квалифицированных кадров, из-за чего приходится все делать самому. Она будто ждала этих слов, – тут же рекомендовала дальнюю родственницу, которая специально приехала из Казахстана, чтобы заполнить неожиданно появившуюся вакансию в «Острове»; однако, проработав всего два месяца, вынуждена была уволиться из-за «сложностей с начальством». Андрей сразу сообразил, что это за «сложности», его коллеги тоже не ангелы, но до увольнения из-за специфических сложностей на Экссоне дело не дойдет – все-таки адекватные люди. 24-летняя Корина Янчилина превзошла все ожидания. Она никому не показалась подозрительной, кроме того, за неё поручился Андрей. В отличие от Вероники, у нее было бухгалтерское образование, и учет вышел на качественно новый уровень. Все взаиморасчеты у Корины шли копейка в копейку, и Андрей даже забеспокоился, не принизит ли ее компетентность его роль «финансового директора». Ему пришлось тайком накинуть ей за вредность из своих – несдержанность Владимира (запросто мог накричать ни за что ни про что), убогие заводские условия, далеко от метро, и так далее. Тактично, чтобы она не подумала лишнего, ей было сказано, что она будет получать сверху примерно 30 % ее официального оклада, но об этом никто не должен знать. Она безоговорочно приняла эти условия. Последним крупным скандалом, который произошел из-за того, что Андрей где-то что-то недосмотрел, было разбирательство по поводу экономии запасных банок. Электро-Балт производил тепловозные аккумуляторные батареи 32ТН450 и 48ТН450 (соответственно 18 и 26 аккумуляторных секций на поддоне плюс набор перемычек, масса – 1250 и 1750 кг соответственно), в этом комплекте две батареи было запасными. Об этом имелась запись в паспорте, но туда мало кто заглядывал, и однажды Владимиру пришла в голову идея недогружать клиентам дополнительные батареи, разукомлектовывать поддоны и из образовавшейся экономии формировать новые комплекты. Конкретно занимались этим Алексей и Игорь – заказывали дополнительные перемычки, договаривались с рабочими о разборке готовых комплектов и сборке новых (комплект представлял собой груженный аккумуляторными секциями паллет, упакованный и перетянутый металлической лентой). Из-за несогласованности не вся информация доходила до Андрея, и в конечном счете разница в цифрах вылилась в скандал. Компаньоны уединились в новом кабинете (Электро-Балт выделил дополнительное помещение, и теперь Экссон занимал два просторных кабинета) и полдня собачились, выясняя отношения. Но это разбирательство уже не было, как раньше, избиением младенцев, а носило конструктивный характер. Алексей, Андрей, и Игорь уже пообвыклись, обрели уверенность, можно сказать, какую-то силу, и отстаивали свою точку зрения. Все же Андрею досталось больше всех – с банками разобрались, но всплыла другая проблема – мебельная. Шкафы, тумбочки, столы и стулья, которые завод в свое время предоставил фирме (и которые почти все уже сломались), пошли в счет взаиморасчетов, то есть получалось, что за них нужно было заплатить из своего кармана. А Артур запомнил, что «номер второй» (Барышников, коммерческий директор), отдал задаром мебель (согласно накладной ее стоимость была 25,500 рублей). Никто не спорил, что Барышников тот еще пиздлявый ящик, решения меняет десять раз на дню, и под влиянием конкурентов взял за правило время от времени создавал искусственные проблемы Экссону, однако слово сказано, пацан сказал – пацан сделал. Крайним пацаном оказался Андрей – ему было предложено воплотить идею в жизнь. Но дело находилось в ведении заводской бухгалтерии, а там работали с документами, а не со словами. У них была накладная – продукция на сумму 25,500 рублей отгружена Экссону, значит образовалась дебиторская задолженность. Барышников технично отвелся и отпустил вопрос на волю волн. И в мебельном споре Владимир требовал вернуть заводу мебель – «впизду эту рухлядь», Артур предложил дожать Барышникова – «подарок есть подарок». В итоге, когда «большие братья» (так называли Артура и Владимира) ушли, Алексей предложил тихо «размазать» 25,500 по взаиморасчетам, и забыть эту проблему. В этом разбирательстве Владимир не реализовал в полной мере свое ораторское искусство, не повыл как зловещий мертвец, возможно, из-за того, что сам допустил промах, повлекший за собой проблемы. Накануне он забыл листок с расчетами в офисе Катод-Траста, крупной оптовой компании, закупавшей аккумуляторы автомобильной группы, еженедельный оборот по которой достигал $10,000. Кроме оптового звена, у них обширная розничная сеть, торгующая автозапчастями, маслами, аккумуляторами и аксессуарами, платили они исправно, всегда наличными, – в общем идеальный клиент. Владимир прибыл туда на переговоры, во время которых иногда подсматривал в сложенный вчетверо листок, на котором была записана таблица цен и некоторые расчеты (у него никогда не было портфеля, барсетки или деловой сумки, он всегда носил с собой либо блокнот, либо такие вот рассованные по карманам листики). Увлекшись беседой, он забыл на директорском столе бумагу, о чем вспомнил на следующий день, во время упомянутого разбирательства по банкам (нужно было заглянуть в расчеты). Обсуждение возможных последствий сбило накал разборок и увело разговор в сторону (данному клиенту продукцию продавали дороже, чем некоторым другим, о чем была запись на том листке). Бумажка была сложена вчетверо, и Владимир гадал, станет ли директор разворачивать, чтобы посмотреть; Артур, прожженный человековед, был на 100 % уверен, что станет. В итоге сошлись на том, что любопытство возьмет верх, директор развернет листок и обнаружит, что ему не дают скидки, которые предоставляются его конкурентам, у кого оборот по аккумуляторам гораздо ниже (так оно и оказалось, было море обид). Чтобы загладить вину, решили устроить клиенту люксовый enterntainment (боулинг, баня, ночной клуб, и далее по списку), и не отходя от кассы Владимир созвонился с ним и назначил встречу на тот же вечер. Вероятно, он чувствовал вину за то, что вешает на фирму убыток (деньги на развлечения пошли из общей кассы), поэтому оставил при себе определения, приготовленные для Алексея, Андрея, и Игоря, и (почти) спокойно удалился. Как бы то ни было, но этим инцидентом закончился период врабатывания (продлившийся около полугода, с сентября 2001 по март 2002 года). Терапевтическая ценность Володиных истероидных выходок была очевидна: железная дисциплина и четкость взаимодействия всех участников группы. Шероховатости, недоразумения, сучки и задоринки успешно преодолены, организация заработала в полную силу. Если раньше Владимир постоянно предъявлял Андрею, что тот не в теме, не осведомлен обо всём, что происходит на фирме, то теперь компаньоны притесались и (почти) идеально подходили друг другу. – Как эта старая задница – штанам, – пояснял Игорь, передразнивая брата. Однако, на Совинкоме финансовая ситуация оставалась стабильно нестабильной. В связи с этим Андрей поддерживал контакт с Сергеем Верхолетовым, моторным шутником, социально ценным товарищем, бывшим сотрудником Совинкома, а теперь работавшим юристом в Кировском филиале Волгопромбанка. Исполненный очей – так его называли за его большие навыкате глаза. Сам он был худой, не отбрасывающий тени с заостренными чертами лица с характерным порочным выражением на нём, свойственным воспитанникам исправительных учреждений. Верхолетов в своё время устроил Совинкому кредит и продолжал оказывать разнообразные услуги. В его жизни решающую роль играли психотропы, а настольной книгой был атлас галлюциногенных грибов России. Он рос одиноким мальчиком с сильной детской травмой, жившим в мире, максимально далеком от гармонии и полностью подчиненном пагубным привычкам. Рос на улицах, которые и перейти-то трудно – не то что на них жить. В детском и подростковом возрасте его принуждали к физическому труду и к спортивным занятиям, привив тем самым отвращение к любым физическим нагрузкам. «Это всё равно, что однажды ребенок нюхает свои какашки, и его начинает тошнить от запаха кала», – объяснял он своё нежелание ходить в спортзал. В разговоре Верхолетов обычно, не слушая собеседника, молотил языком без умолку, довольно громко, помогая себе руками, сопровождая словесную рвоту хтоническим хохотом, таким образом ретранслируя свои детские травмы с безразличными взрослыми и сексуальными домогательствами старших. Причем не всегда удавалось понять, с кем он общается – то ли с обалдевшими слушателями, то ли со своими внутренними демонами. Его мучил вопрос: что быстрее накроет весь мир – большая пилотка или большая жопа? Всюду ему виделся апокалипсис, и по его убеждению, конец света где-то очень рядом, возможно, в соседнем помещении, просто никто не знает, как туда пробраться. Взгляд его больших навыкате почти честных васильковых глаз обычно слишком долго задерживался на лице собеседника и не вполне сочетался с его улыбкой – как у гуру, которому вечно приходится опускаться до уровня понимания простых смертных. Однако, водка – трудная вода, каннабис – трудная трава, псилобицины – трудные грибы. Если раньше Верхолетов оценивал послевкусие «длительно фруктовым», то потом пошли другие сравнения – потная подмышка, моющее средство, картофельная ботва. Здоровье подушаталось, и при употреблении расширяющих границы сознания веществ он стал испытывать какой-то дискомфорт и побочные явления, описываемые как (дословно со слов больного): «неприятное послевкусие с привкусом меди и изорта пахло тухлой рыбой, мучительный зуд в заднем проходе, резь глаз, сыпь, обильные веделения жидкости, выпадание волос, перхоть, так что нельзя садиться за руль, командовать взводом, управлять артилерийской техникой, запоры и загазованность кишечника, появление пигментных пятен на обратной стороне ладоней, судороги, тошнота, головокружение, рвота, дезбактериоз, миома матки, повышение чувствительности матки, отключение от высокоскоростного интернета со сменой IP адреса, диарея, сокращение сосудов, увеличение сосков, синдром торрето, обильное словоблудие, смена половой ориентации, нарушение кислотно-щелочного баланса, кариес»… и ещё масса всяких занимательных побочных эффектов от применения. О проблемах своего блестящего, но надломленного организма юрист Кировского филиала Волгопромбанка рассказывал с пулеметной скоростью, глядя в упор своими немигающими неподвижными глазами. Он настойчиво просил Андрея выступить поручителем по кредиту, который собирался взять на себя как на физлицо. То, что он принимал, было не только трудно, но и дорого. Поручиться за него означало по истечению срока кредитного договора погасить за него задолженность плюс пени и штрафы. Да, он научился «прозревать пелену», но не умел отвечать по финансовым обязательствам. Отказав в поручительстве, Андрей беспрестанно теребил его с различными поручениями. Обладающий альтернативной одаренностью Верхолетов творил невозможные вещи. Например, однажды прозевали дату перекредитования, на счету не оказалось нужной суммы, и он договорился, чтобы банк списал средства с других фирм и вернул их обратно одним днем (по кредитному договору каждые три месяца нужно было погашать ссуду, проверять залоговое имущество и все документы; это было формальностью – на деле необходимо было в указанный день иметь на счету сумму кредита, 400,000 рублей, банк её акцептировал, делал у себя необходимые проводки и возвращал на следующий день. И когда случился форс-мажор – на счету не оказалось нужной суммы – Верхолетов уговорил руководство филиала воспользоваться средствами, находившимися на счетах других фирм, чтобы сделать оборот по кредиту – операция нехитрая, все происходит в пределах одного банковского дня). Впрочем, Верхолетов выполнял поручения Андрея не за спасибо, и ту же сумму, которую рассчитывал одномоментно получить в банке в виде кредита, получал постепенно в кассе Совинкома в виде зарплаты. Тупо получал и дела его шли ровно. (это были его два любимых эпитета, которыми он характеризовал все происходящее – смотря по обстановке, он говорил: это, мол, «тупо», а это «ровно». За это его прозвали «тупой и ровный»). Глава 7 Алферову удалось принять участие в расследовании гибели друга на законном основании – в рамках анти-браконьерских рейдов. В свое время Цыганков участвовал в масштабной операции «Путина», в ходе которой было арестовано десятки браконьеров, изъято 1,5 тонны незаконно добытой черной икры, десятки единиц огнестрельного оружия. Операция проводилась на территории Калмыкии и в дельте Волги – это Астраханская область. И вот теперь Алферов отрабатывал контакты Портного – где, в каких местах он мог засветиться и показать своё лицо. Возможно где-то баловался с девочками и проболтался что находится в этих краях по спецзаданию. При захвате подпольных складов, особенно в Калмыкии, нередко звучали недвусмысленные угрозы «встретиться потом и разобраться». Собственно из-за сильно развитого местничества в операции участвовали отряды иногороднего спецназа, а руководили операцией из Москвы. Алферов провел бесчисленное количество встреч с рыбинспекторами, жителями прибрежных сел (100 % браконьеры), сотрудниками местной милиции, СИЗО, работниками гостиниц и банно-прачечного комбината. Не обошел вниманием и путантрест. Все тщетно. Многие запомнили вооруженных ребят в масках, укладывавших злоумышленников мордой на асфальт и заталкивавших их в зарешеченный фургончик, но никто из опрошенных не видел лицо Артема Цыганкова. Зацепка пришла из другого региона – Северо-Западного. Кропотливая оперативно-поисковая работа дала свои результаты. В середине июня прошлого года в Управление Федеральной службы контрразведки по Санкт-Петербургу и Ленобласти пришла срочная оперативная информация – с Волгоградского рыбокомбината похищено 45000 банок черной икры; необходимо предупредить все таможенные переходы о возможном контрабандном провозе украденной икры. Через несколько дней после получения информации водитель одного из рефрижераторов предъявил на Себежской таможне документы на партию черной икры, они были скреплены номерной печатью. Таможенники вспомнили, что две недели назад за этой же печатью проходили документы с контрабандным цветным металлом. Рефрижератор отогнали на стоянку и решили всё проверить через Санкт-Петербург. Но день был воскресный и запрос повис. Неожиданно на стоянке появился отдыхавший в тот день один из руководителей таможни. Он спросил про груз, просмотрел документы и велел пропустить машину. Икра ушла на запад. А через день пришел ответ из Петербурга: документы фальшивые, груз контрабандный. Но ничего поделать уже нельзя. Рефрижератор уже наверное подъезжал к границе с Германией. Возможно, успешный провоз этой партии мог усыпить бдительность контрабандистов, и вскоре можно было бы ожидать новый груз. По таможенной декларации установили отправителя икры, но указанная фирма явно подставная. В результате проверки всех её контактов всплывало одно и то же имя – некий Авраам Рейзентул. С санкции прокурора установили прослушивание его телефона и уже один из первых звонков дал оперативникам интересную информацию: Рейзентул отчитывался в том, что адресат получил отправленную икру, и готовы документы на новую партию, далее следовало перечисление источников, откуда будет сформирован следующий груз – Пушкинский военторг, «Ленрыба», и Волгоградский рыбокомбинат. (изначально вся продукция шла естественно из Астрахани и на 99 % являлась браконьерской. Отличие браконьерской икры от небраконьерской состоит в том, что последняя заготавливается государственным рыбным хозяйством. Всё остальное – упаковка, сертификаты, провозные и прочие документы – всё это абсолютно идентично, изготавливается и выдается одними и теми же работниками и чиновниками, нет никакого смысла их подделывать, так как можно задешево купить). Оперативники удивились, когда выяснили, с кем разговаривал контрабандист. На другом конце провода был Лев Трахтенгерц, вице-мэр Санкт-Петербурга. Он курировал торговлю и при задержании мог выкрутиться – мол, подчиненный (а Рейзентул числился его помощником) отчитывается о торговой операции. И милиционеры продолжили наблюдение за Рейзентулом. Через некоторое время установили, что он рассчитался с поставщиками за новую партию икры и готовит её к отправке за границу. В начале сентября 2001 года на складе Ленрыба, а также на Волгоградском рыбокомбинате ящиками с черной икрой были загружены новые рефрижераторы. Руководивший операцией Рейзентул подготовил таможенные декларации, и вскоре контрабандный товар прибыл на таможенный склад; а там не прерывавшие всё это время наблюдение милиционеры обратили внимание, что таможенник опечатывавший машину находился в более чем приятельских отношениях с контрабандистами. При этом определив, что некоторые таможенные бумаги оформлены неправильно, он отчитал подельников за халатность в таком серьезном деле. До границы в сопровождении автомобилей, в которых находились люди Рейзентула, рефрижераторы добрались без приключений. А там их уже ждали – и проверенные таможенники, и милиция, и сотрудники ФСК. В результате было изьято около трех тонн черной икры, а все участники операции, включая выпустившего груз таможенника, задержаны. По нью-йоркским ценам $1500 за килограмм икры стоимость груза составляла порядка $4,5 млн. Как только Рейзентулу стало известно о задержании груза, он отправился в Смольный отчитываться. С санкции прокурора в кабинете вице-мэра была установлена прослушивающая апппаратура, и оперативники услышали интересные вещи. Фрагмент записи: «…брали груз по заданию таможни – ОБЭП. Есть второй вариант – что это инсценировка, и что идет кидало со стороны этой группы. Вот сейчас мне нужно встретиться с Кумариным и определиться…» Кумарин являлся лидером так называемой «тамбовской группировки», в сферу деятельности которой входила также таможня. Бизнес состоял в том, что они осуществляли таможенные операции – импорт\экспорт любой груз за 10 % стоимости, что обходилось дешевле, чем официально оформлять все бумаги. У организатора схемы таким образом возникло подозрение, что милицейская операция не что иное как театр, дымовая завеса, а на самом деле товар попадет в руки Кумарину со товарищи – есть разница $60,000 и $600,000 (на внутреннем российском рынке стоимость икры составляла около $200 за килограмм, и эта стоимость была указана в провозных документах); ну кое-что заплатят массовке – клоунам в погонах. А потом продадут за границу. Неизвестно, чем закончились переговоры в верхах. В результате икорных разборок пострадали мелкие сошки – посредники, курьеры, перевозчики. За утечку информации кое-кто из питерских поплатился жизнью. А в феврале в руки петербургских УБОПовцев попала запись интересного разговора, сделанная в клубе «Наследие», что на Исаакиевской площади (по сути дела это обыкновенный блядский притон); во многих подобных заведениях, куда приходит целевая аудитория УБОПа, установлена прослушка. Из-за громкой музыки не все удалось детализировать, но по контексту разговора стало ясно, что речь идет об устранении жителя города Волгограда по фамилии Цыганков. Разговаривали два посредника – один как бы со стороны заказчика, другой вроде как готов дать исполнителя. Они были с работавшими там дамами специальной профессии, и оперативники поначалу не приняли всерьёз полученный материал – настолько всё нелепо выглядело. Например, такой фрагмент записи, женский голос увлеченно рассказывал о том, что, – … короче, весь день занята – отбоя от клиентов не было. Только щас освободилась. Домой собираюсь. Если так будет продолжаться, то придется на время прекратить пилотный бизнес – дома в постели любимый притрагивается, а у меня ТАМ всё болит, хоть кричи. Утром поставила сосиски в микроволновку, а сама пошла в туалет какать. Какаю-какаю, чувствую – что-то горит. Быстренько попу вытерла, выбегаю на кухню – мамочки, пожар! Оказывается это я вместо того чтобы 40 секунд поставить, поставила 40 минут! А как я это умудрилась сделать? Дело в том, что вместо того, чтобы как обычно два раза тыкнуть на «Старт», в этот раз я решила, что минуты будет много и хотела выставить 40 секунд. Но кнопки перепутала, вместо секунд добавляла минуты и получилось 40 минут. Вот сосиски и задымились! Кое-как всё проветрила, все окна открыла, вытяжку включила, но всё равно вся квартира провонялась. Не посоветуете, что бы такое купить, чтобы запах гари как следует устранить? Один из ответов был такой: – Ничего не надо покупать – просто покакай посреди кухни. Итак, в этом притоне, в компании проституток, два человека обсуждали «пилотный бизнес», сгоревшие сосиски, а заодно устранение волгоградца по фамилии Цыганков. Завершающая фраза была такая (заказчик говорит исполнителю): – Винц, никто не должен знать, что с волгоградской икрой замешан Смольный. Поэтому не нанимай на это дело идиотов. Глава 8 Римма Абрамова, руководитель отдела продаж Совинкома, плотная коротко стриженая конопатая девица, всеми силами стремилась израсходовать наработанную ею дельту. Терзалась, ночами не спала, мучаясь оттого, что хозяин получает недопустимо высокую прибыль. Месяца не проходило, чтобы она чего-нибудь не выклянчила с почти глумливой приговоркой: «Все же на благо фирмы» – новый сотовый телефон, стажировку, путевку, и так далее. Хотя прекрасно понимала, что самое главное благо для фирмы – это когда мало издержек. Андрея уже трясло, когда она подкрадывалась к нему с характерным предпросьбенным выражением на своей конопатой физиономии. Вот и думай, что лучше: посредственный, но скромный работник, или же такой вот результативный хапуга. Хуже этого могло быть только пересечение запретных границ, но в какой-то момент и они вдруг стали для нее прозрачными. То выясняется, что Римма ведет переговоры с Джонсоном, то лезет к корпоративным клиентам. В феврале 2002 года Ф.Ю.Азимов, главный врач больницы № 6 г. Казани, позвонил в офис (как выяснилось, поручил секретарше дозвониться до Андрея, а та набрала первый попавшийся номер в телефонной книжке – которым оказался телефон волгоградского офиса Совинкома), и после некоторых переговоров трубку взяла пронырливая Римма. Азимову срочно нужно было обсудить крупную заявку, и, так получилось, что Андрей именно в эти дни не мог уехать из Питера, и доверил это дело Римме. Она с радостью отправилась в Казань, и, помимо того, что ей повезло с заказом (она самовольно включила его себе в план), Азимов ей озвучил свои условия, а так как сразу же по выставлению счета произвели оплату (все произошло в течение недели), она же отвезла ему комиссионные. Это было совершенно недопустимо – все крупные клиенты считались корпоративными, никому кроме хозяина не разрешалось общаться с ними, а тем более передавать деньги. К моменту очередной поставки (товара по спецификации содержалось приблизительно на полгода, время от времени больница делала заявку, ей отгружали продукцию – шовный материал для кардиохирургии и дорогостоящие расходники для рентгенхирургии – после чего производилась оплата) Андрей отпросился у Владимира на пару рабочих дней и поехал в ЦАВС, угол Большой Морской и Невского, за авиабилетами. «Как удачно!» – подумал он, узнав, что есть прямой рейс. Однако, рассмотрев на купленном билете время вылета и прилета, нахмурился: – Э-э… тут опечатка? Почему время полета указано более пяти часов? (до Волгограда ближе на двести километров, а время полета около трех часов). Кассирша не повела и бровью: – Все верно: пять часов страха, и вы на казанской земле. – Что значит… страха?! С чувством юмора у нее было все в порядке. С шуточками-прибауточками она поведала, что из Питера на Казань летает доисторический аэроплан, который заводят с толкача, и скорость у него конечно же небольшая. Андрей живо представил себе этот пепелац – без шумоизоляции, продуваемый насквозь, на борту которого температура не отличается от забортной, и протянул билет обратно: – Будьте добры, билет на утренний рейс из Москвы. Авиабилет поменяли, а железнодорожный билет до Москвы Андрей взял в соседней кассе. Домодедово представлял собой перманентно ремонтируемый гадюшник, населенный лохотронщиками всех мастей и бомбилами-таксистами, которые запросто могли опрокинуть на деньги, забрать вещи и даже раздеть, после чего высадить голым на трассе (это в лучшем случае, в худшем…) (однажды подобное произошло с Вадимом Второвым, и он раздетый бежал по морозу в аэропорт). Благополучно миновав все ловушки, Андрей прошел паспортный контроль, досмотр багажа, и очутился в терминале вылета – длинном коридоре, справа-слева были витринные стеклянные стены и выходы на посадку, к которым подъезжали автобусы, над каждым выходом висело табло с номером рейса; по центру – сиденья для ожидания, на которые не побрезговал бы присесть разве только бомж. Найдя свой рейс, 369, Андрей встал под табло, вынул книгу недавно вошедшего в моду Бориса Акунина, и погрузился в чтение. Он ничего не видел вокруг себя – настолько увлекательным оказалось чтиво. Объявили посадку, Андрей машинально протянул посадочный талон – картонку с написанным от руки номером рейса (аппараты со штрих-кодом были редкостью), и проследовал в автобус. Он читал и в автобусе, и даже поднимаясь по трапу. А когда устроился в кресле, то где-то с третьего раза до него дошел вопрос стюардессы: – Кто тут у меня на Казань? Он посмотрел в окно, понаблюдал за отъезжающим трапом, и снова уткнулся в книгу. Тут снова послышалось: – Кто тут у меня на Казань? «Дура что ли? – подумал он. – Все на Казань, неужели кого-то будут выбрасывать по пути?!» И тут его сознание стало фиксировать некоторые детали. Во-первых, на самолетах Татарских авиалиний везде фигурирует национальная символика, даже на подголовниках; во-вторых основная масса пассажиров темноволосая и разговаривает по-татарски; в-третьих объявления сначала звучат на татарском языке, затем по-английски, в последнюю очередь по-русски. Андрей осмотрелся – лица все европейские, национальной символики не видно, татарской речи не слышно. – Куда летим? – осведомился он у соседа. – В Саратов, – удивленно ответил тот. Андрей резко поднялся: – Черт побери! И направился к выходу: – Я! Я на Казань! Вернули трап, Андрей выслушал от стюардессы кучу претензий, и не нашел что сказать в свое оправдание, все мысли были заняты тем, что вероятно его самолет уже улетел, и считай рабочий день пропал, договоренности полетели к дьяволу. Дверь открыли, стюардесса протянула посадочный талон: – Повнимательнее, молодой человек! – Это вы проглядели, что у меня другой рейс! – огрызнулся он. Она не осталась в долгу: – Не мы, а домодедовские клюшки, давай скорее. Не увидев машины, Андрей спросил, кто повезет его обратно (терминал, откуда автобусы должны забирать пассажиров и везти к самолету, находился достаточно далеко). Стюардесса лишь усмехнулась: – Блиаааа! Чо ты как маленький! Он бросился к водителю трапа, но тот вообще никак не отреагировал на просьбу подвезти. Ничего не оставалось делать, как бежать через все летное поле, время от время пригибая голову, шарахаясь от взлетавших самолетов. Когда до терминала вылета оставалось метров сто, Андрей сообразил, что не имеет понятия, к какому выходу направиться. Терминал был вытянутый, – длинная-длинная кишка, не менее десяти выходов (причем на обе стороны), почти у каждого стояли автобусы. Куда бежать – непонятно. Он начал с крайнего – подойдя к пассажирам, спрашивал какой рейс, и бежал дальше. Нужный рейс оказался третьим по счету. Кто-то нервно курил на улице, внутри автобуса все громко возмущались задержкой вылета. Оказалось, самолет должен был подняться в воздух сорок минут назад, но его задержали из-за опоздания пассажира. Андрей примостился где-то сбоку, закрылся книжкой, и стоял, не отсвечивая. Так прошло минут пятнадцать. Обстановка накалялась, люди звонили в Казанский Кремль, чтобы выяснить у правительства Татарстана причины творящихся в Домодедово безобразий (по разговорам складывалось ощущение, что из Казани в Москву летают бабаи уровня не ниже премьер-министра РТ). Пассажиры требовали объяснений у водителя, тот ничего не мог сказать, больше спрашивать было не у кого – дверь закрыли и обратно в здание аэропорта никак не попасть. И вот, когда собралась инициативная группа, чтобы проникнуть через соседний выход в здание, найти ответственных людей и потребовать объяснений, – в этот момент в автобусе появилась женщина, проверявшая посадочные талоны, а вместе с ней трое охранников. Они стали выяснять, нет ли среди присутствующих того, кто перепутал рейсы и случайно оказался в чужом самолете, а затем вернулся обратно. Андрей, хоть и был мысленно там, среди героев книги, какой-то частью сознания насторожился. Но немного – по крайней мере со стороны было совсем незаметно. Тогда один из охранников заявил, что все должны вернуться и заново пройти досмотр. Эти слова были встречены таким шквалом эмоций, посыпались угрозы не только уволить «виновников», но и закрыть аэропорт. И охранники ретировались. Бабаи победили, водителю автобуса поступила команда закрывать двери и ехать к самолету. Аэробус еще не набрал нужную высоту, а Андрей уже дочитал книгу, и только в этот момент стал осмысливать произошедшее. * * * Эта поездка получилась какая-то скомканная. Вначале Андрей заехал в РКБ (Республиканская клиническая больница, находится как раз на въезде в город, если ехать из аэропорта). На входе его встретила главный врач роддома Вера Ильинична Галишникова и провела в свой кабинет, после чего ушла в операционную. Просторный кабинет главврача с задней «чайной» комнатой, обставленный дорогой мебелью, конечно же отличался от каморки, что была в прежнем здании. Да и само медучреждение уже не то – раньше было отделение РКБ, занимавшее крыло в многофункциональном больничном комплексе, в котором было мягко говоря тесновато, а теперь полноценный родильный дом – четырехэтажное здание, оборудованное по последнему слову техники. И фирма Совинком сыграла не последнюю роль в поставках оборудования. Не только благодаря хорошему контакту с «барышнями» (главврач и начмед – Галимулина Нонна Ильинична), но также благодаря тому, что Андрей сумел позиционировать свою фирму как эксклюзивного поставщика уникального оборудования (по его наущению заказчик писал техзадание именно на такие аппараты). В тех разделах, где это сделать не удалось, предпочтение было отдано московским представительствам производителя (в частности Frezenius). Андрей пытался влезть и в этот, и в другие аналогичные проекты, но Минздрав РТ вышел напрямую на производителя. Ему пришлось ждать больше часа. Галишникова и Галимулина пришли вместе, но не смогли уделить достаточно времени для беседы – снова торопились в операционную. – Что же ты не проявляешь признаков жизни, – укоризненно заметила Нонна Ильинична, – уже неинтересно с нами работать? Андрей не любил плакаться, но тут пришлось – он пожалился на то, что побывал в аварии, получил травму и долго (тут сильно слукавил) пролежал в больнице. Объяснение приняли, но видимо не на 100 % – когда он предложил продолжить разговор вечером, в ресторане, они ответили уклончиво, мол не знаем, что там домашние. И он до вечера маялся, не зная, что предпринять. В его распоряжении всего два дня, и за это время нужно пообщаться с двумя серьезными клиентами, причем на хорошем уровне. Если звонить сейчас Азимову, тот может запросто взять в оборот, и освободишься только где-нибудь к утру. И тогда с «барышнями» выйдет конфуз – если они позвонят. А если звонить Азимову завтра, в день отъезда, он может обидеться, что не обнаружился накануне – то есть вечер провел с кем-то другим. И придется переносить отъезд на следующий день. 19-00 – такое было намечено контрольное время для принятия решения. «Барышни» не отзвонились, и в 19–02 он набрал Азимову, сообщил, что только что прибыл, и спросил когда удобно встретиться – сегодня или же завтра на работе. – Я наберу, – ответил главврач «шестерки» и отключился. Это могло означать все что угодно – наберет через десять минут, или завтра или вообще не проявится и придется ему перезванивать. И конечно же по закону подлости через несколько минут позвонила Галимулина и сказала, что они в принципе готовы встретиться – только где? Он выбрал «Пирамиду» – это было недалеко от гостиницы «Джузеппе», в которой остановился. Развлекательный комплекс «Пирамида» находился прямо напротив Кремля, и представлял собой стеклянное сооружение пирамидальной формы, на верхнем уровне под конусообразным куполом был ресторан, из окон (точнее прозрачных стен) открывалась панорама города, отлично просматривался стадион, и во время матчей, вооружившись биноклем, можно было наблюдать за игрой. В пятницу-субботу была шоу-программа, причем артисты выступали, даже если в зале находились один-два посетителя. В этот раз занятыми оказались всего два столика, но ребята добросовестно отработали программу. Разговор состоялся отвлеченный, Андрей не говорил о заявках, ждал, когда кто-нибудь вспомнит о делах, но так и не дождался. Конкретного ничего не прозвучало. От телефонных переговоров бывало больше толку. РКБ уже давно ничего не закупала, поставки шли через Татхимфармпрепараты (эта структура распоряжалась бюджетом РКБ), которому по специальному договору «спонсорской помощи» нужно было перечислять обратно 10 % от переведенных им сумм, и кроме того, сидевший на заявках исполнитель вымутил для себя 5 %. Несмотря на то, что Галимулина лично договаривалась с гендиректором, исполнитель смог себя так поставить, что его никак не обойти, и во избежание пробуксовок с заказами и оплатами пришлось пойти с ним на контакт. Все указывало на то, что ресурс исчерпан, заявки становились мизерными – 500,000 рублей на два-три, а то и на четыре месяца. Барышни не выводили на руководство РКБ, которое могло бы заказывать не только для родильного отделения. Андрей пытался расширить влияние на Татхимфармпрепаратах, но там дали понять, что все уже поделено, и надо радоваться, что есть хоть какие-то заказы. Единственное, чем удалось заинтересовать – продукция Шварц Фармы (в которой Вадим Второв до сих пор работал и давал Совинкому цены как для крупного оптовика да еще на отсрочке платежа три месяца). Был еще один клиент – РКБ № 3 (ее еще называли «обкомовская больница»), на руководство которой Галишникова в свое время вывела и с суммы закупок которой получала 5 %, но продажи по этой больнице также резко сократились. Оставались шестая больница и ДМЦ (детский медицинский центр, находящийся на территории РКБ, первоначально с главврачом наладил контакт Вениамин Штейн, потом, когда он сошел с дистанции, Андрей туда приехал, в обычном порядке записался на прием, и, попав к главному врачу, без обиняков заявил, что продолжит работу на прежних условиях – 10 %. И, плюс к этому, так же как в волгоградском кардиоцентре, 5 % втайне от главного врача получал ведущий хирург). Компаньоны подняли бы его на смех, если б узнали, что Андрей летает в Казань ради таких, как РКБ и ДМЦ. На Экссоне такими клиентами никто специально не занимался, они прибывали самотеком, упрашивали насчет комиссионных, за которыми сами же приезжали на завод. Оставался Азимов, существование которого Андрей тщательно скрывал, несмотря на то, что на «шестерку» его вывели «барышни» и по идее им полагалось 5 % со всех заказов. Но их заслуга была минимальна – они познакомили лишь с рядовым врачом кардиохирургии, через которого Андрей по длинной запутанной цепочке попал к главному врачу, и добился крупных заявок, применив специальные приемы. Больше того, у него возникло подспудное подозрение, что «барышни», особенно Галимулина, будут крайне недовольны известием, что у Совинкома все хорошо сложилось с больницей номер шесть, даже если будут получать свои 5 %. Азимов свободно распоряжался деньгами, проводил своих поставщиков мимо открытых конкурсов, и это не могло не вызвать вспышку ревности у «барышень», лишенных такой возможности. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/fedor-moskovcev/izbytok-celey/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 129.00 руб.