Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Люди под кожей

$ 219.00
Люди под кожей
Тип:Книга
Цена:219.00 руб.
Издательство:Эксмо
Год издания:2019
Просмотры:  46
Скачать ознакомительный фрагмент
Люди под кожей Ольга Витальевна Миклашевская Темные игры богов #1 Одиночка, внезапно открывшая в себе суперспособности. Маркетолог-самоубийца, невидимка для успешных людей, которого никто не замечает за пределами офиса. Красивая девушка, больше всего на свете мечтающая убить своего возлюбленного. Только один из них настоящий человек. Отгадай – кто? Ольга Миклашевская Люди под кожей © О. Миклашевская, 2019 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019 * * * История перед вами – исключительно плод воображения автора. Роман ни в коем случае не является пособием по славянским верованиям и культуре, а также путеводителем по современной Москве. А вот про монстров внутри людей все правда. Часть первая Кто-то живет у меня под кожей «Что у волка в зубах, то Егорий дал».     Пословица · 1 · Отворяется хлевец Волчий пастырь приходит через время и туманы, чтобы решить: кому жить, а кому умереть. За ним по пятам следуют Тени, чувствуя запах греха и распада. Души без разума, тела без формы. «Духом пахнет. Твоим духом, пастырь». Будь он человеком, ухмыльнулся бы, ведь она всегда знает, когда он приходит. Еще когда маленькой девочкой была, знала. Пробуждалась среди ночи, тяжело дыша, с наивной уверенностью: уж она-то сумеет его остановить, потому что если не она, то кто? – Тише, Йама, – шепчет он; не зло, по-отечески, – смотри, разбудишь кого из своих – ему не поздоровится. Ты же этого не хочешь, да? Она знает, что это правда, что он не шутит, поэтому умолкает. Больше не пытается лезть к нему в голову, а крепко сжимает зубы, обхватывает себя руками, пытаясь утешить. У себя дома она, как, впрочем, и все остальные, никогда не будет в безопасности. Только вот она об этом знает, а остальные – нет. Некоторые сторожевые псы тоже его чуют. Задирают вверх лохматые головы, принюхиваются, а затем ощущают необъяснимый потусторонний холод, который заставляет их жаться по углам своих ветхих пристанищ, скуля, как беспомощные щенки. На этот раз пастырь останавливается далеко не сразу. Идет в глубь деревни, через пустые темные дворы, один за другим отметая подворачивающиеся варианты. С этим все в порядке, другой сам скоро помрет, а у третьего, к несчастью, живет домовой – надежный защитник. Наконец проводник смерти нащупывает нужный образ. Да, вот и он. Тот, чья судьба у него в руках. «Как тебя там, Олег?» Он спрашивает только потому, что точно знает – она услышит. Пастырь физически ощущает, как она резко вздрагивает на другом конце деревни. Чувствует, как ей хочется кричать, плакать, бить его своими слабыми кулачками, пока тот не распадется на тысячу звезд. Только вот прикоснуться к нему нельзя, конечно, если он сам этого не захочет. «Я еще приду за твоим отпрыском, – обещает он. Не имеет в виду ничего дурного: просто констатирует факт. – Когда ты будешь стара и немощна. Когда твой разум будет замутнен прожитыми жизнями, когда ты будешь смотреть на меня и видеть не врага, а старого друга. И ты отдашь его мне – мне даже не придется просить». Словно по немой команде Тени срываются в темноту избы, туда, где на печи спит ничего не подозревающий юнец. Гладкие щеки; глубокий, спокойный сон. Душа, уже замаранная так, что сквозь нее ничего не разглядишь, – самое соблазнительное пристанище для Теней. Теперь вся сила, заключенная в этом юном теле, будет содействовать пастырю и его делам. Делам не добрым и не злым, потому что в его мире нет таких понятий. Хотя Йама вот считает, что она добрая. «Но это пока, – проносится в голове у пастыря. – Как дьявол является отражением Бога, так и она, Солнце, – отражение Луны». Пройдет время, и она начнет приглашать наивных путников на ночлег, а после будет отправлять их в печь. Немного лесных трав, немного нарезанной кругляшками морковки – вот и ужин готов. Тогда-то он будет приходить, заглядывать в окно, встречаться с ней взглядом и спрашивать: «Ну как, победило твое добро?» А этот сын пахаря будет сражаться со змеем, потрошить русалочьи туши и высушивать водяных на безжалостном солнышке. Он станет глазами и руками пастыря там, где простые смертные не видят мертвых, а мертвые почти никогда не видят живых. Всего несколько мгновений – и вот Тени уже внутри. Уютно устроились, как жидкость, разлившись по благодарному сосуду. Внешне это все тот же мальчик: он все так же лежит на печи, подперев голову рукой вместо подушки, глаза с пушистыми ресницами крепко зажмурены. Можно подумать, паренек видит десятый сон, но в реальности все совсем не так. Пастырь наблюдает за его смертью, и ни единый мускул не вздрагивает на его застывшем лице. Только такому бессмертному, как он, легко разглядеть тот самый момент, когда душа крохотным светлячком выпархивает изо рта и мчится в сторону окна. Там она юрко проскальзывает между закрытыми ставнями и исчезает в ночи, обреченная блуждать по болотам в поисках утерянного смысла. 2001 Они стоят над ней великанами. Взрослые, надежные, вглядываются в наивное детское лицо. – Выбирай, что хочешь, милая. – Мама расплывается в сахарной улыбке и тянется за пачкой салфеток. Папа здесь же – кивает в знак одобрения, поглаживая густую короткую бородку. Он полноват и носит рубашку в красно-синюю клетку, что делает его похожим на дальнобойщика. – Ну же, родная, поторопись, – не оборачиваясь, бросает мать, толкая тележку в сторону кассы. Девочка на мгновение замирает и круглыми внимательными глазами начинает рассматривать бесконечные магазинные полки. Броские конфетные обертки так и манят к себе, зазывая в царство вечных удовольствий. Что выбрать: мягкий сладкий творог, покрытый толстым слоем молочного шоколада, или хрустящее сахарное печенье? Кисло-сладкий фруктовый лед или масляное пирожное с ореховой посыпкой? Сердце глухо колотится в горле, и над головой будто тикает бомба, готовая разорваться в любой момент… – Дорогая, мы уже оплачиваем! – раздается обеспокоенный голос одного из родителей. Кого – уже не важно. Они остались где-то там, далеко за границей этого восхитительного сладкого королевства. В отчаянии девочка присаживается на корточки и обхватывает тощие коленки руками. Опускает голову вниз так, что вся она целиком превращается в маленького ежа, свернувшегося клубком посередине обычного супермаркета. И тут краем глаза она замечает черные тени, скользящие по соседним стеллажам с продуктами. Больше всего они похожи на темные пятна, которые видишь, когда резко открываешь глаза на ярком свету после долгой темноты, нежели на реальность, поэтому сначала она не обращает внимания. Потом, когда наконец решается схватить коробку с сухим завтраком, понимает: что-то не так. Эти тени не такие, как отбрасывают люди или предметы: они более живые, объемные и более черные. Мягкие края теней бугрятся, словно мышцы тяжелоатлета. Прекрасные в своей отвратительной природе, они гипнотизируют ее, слегка подрагивая под люминесцентными лампами. Тогда, в восемь лет, она впервые поняла, каково это, когда в кино время вокруг героев останавливается, и они движутся, будто в пустоте. Оказывается, и в реальном мире секунда может длиться целую вечность. Не издавая ни звука, она идет в сторону теней. Медленно, осторожно, боясь спугнуть. Шаг за шагом. Отец зовет ее, но она не слышит; она как в тумане. Прижимает к груди коробку с хлопьями и упорно двигается вперед. Когда до таинственных теней остается чуть меньше метра, перед ней возникает мужчина в кожаной коричневой кепке, глубоко надвинутой на лицо. Он возникает в прямом смысле этого слова, ведь еще мгновение назад его здесь не было. Все, что она потом запомнит об этом мужчине, – ярко-голубой, почти неестественный, цвет глаз. – Эй, ты что тут делаешь? – спрашивает он беззаботно, но она-то видит: губы сжаты в тонкую напряженную линию, взгляд бегает туда-сюда, на тени и обратно. Проверяет: она их заметила или все-таки нет? – Ничего. – Голос слишком хриплый, совсем не тоненький девчачий голосок, каким он должен быть. – Ну, так давай, беги. – Указательным и средним пальцами мужчина изображает условный бег. Ей восемь, а не три. Не нужно разговаривать как с маленькой. Между ними завязывается битва взглядов, в которой она, что удивительно, совершенно не уступает противнику. Она, может быть, и выиграла бы, если бы так не вовремя не подоспела мать. – Мы знакомы? – обращается последняя к мужчине. В ответ он пожимает плечами и хватает с ближайшей полки изумрудно-зеленую упаковку какао известного производителя с алым, как кровь, логотипом. – Дядя к тебе приставал? – Мать тяжело дышит и судорожно осматривает дочь, будто за такое короткое время ей действительно можно было как-то навредить. Над верхней губой матери скользит капелька пота, и дочь, завороженная, за ней наблюдает. Жидкость путешествует по ручейкам из морщинок, впадает в озера из пор, огибает леса полупрозрачных волосков, но упрямо продолжает пробивать себе дорогу под тягой земного притяжения. – Нет? – Женщина принимается отряхивать ребенка – ручки, ножки, даже бледные щеки. – Ну и славно. Идем, папа ждет. А, ты выбрала «Несквик»? Давай, отнеси папе, он оплатит. Только вот говорит она все это на автомате, не особо вдумываясь в слова и пристально наблюдая за этим знакомым незнакомцем, которого она, кажется, уже где-то видела. Только вот где? На доске «Разыскивается преступник» или в музыкальном шоу на федеральном канале? Мать поднимается с колен, вспоминает про бумажные платочки в сумке и принимается вытирать уже свое собственное лицо. Колени дрожат, но причину слабости она понимает не сразу. Незнакомец исчезает так же внезапно, как и появился. Если подумать, у этой девочки было неплохое детство до тех самых восьми лет. Несмотря на небольшой лишний вес, по ночам она мечтала о танцевальной карьере, на школьных уроках – о Мише Васильеве со второй парты в левом ряду, а за обедом – о ресницах, тяжелых, как у куклы, чтобы под их весом сложно было открывать глаза. Недавно у ее матери был день рождения. Она подарила ей криво склеенную открытку, а отец – бриллиантовый гарнитур из аккуратных сережек-капелек, подвески на цепочке из белого золота и простого, но подходящего по дизайну кольца. Как он говорил, последняя сделка была успешной, и он мог себе это позволить. (Последний раз, когда он мог себе это позволить.) Мать была в буквальном смысле вне себя от счастья. Украшения оказались не из тех, что можно надеть для похода в ресторан – скорее они подходили для посещения первого ряда партера Большого театра. Неброские, но изысканные, как у королевы Великобритании или даже утонченной нубийской принцессы. Это было то время, когда носить гарнитуры все еще было модно. Едва отец уходил на работу, мать пулей неслась к себе в комнату и принималась примерять то все предметы разом, то по отдельности, с медицинской тщательностью рассматривая себя в зеркале. В такие моменты женщина вся была там, в своем отражении, где на нее смотрела великосветская княжна, достойная гораздо большего, чем «однушка» в спальном районе. Дочь не переживала, что ей стали уделять меньше внимания. Но когда узнала об этой семейной вылазке на природу, то очень обрадовалась. Конечно, на пикниках ведь всегда много вкусной еды: можно пожарить сосиски, а еще купить сухих крекеров и хрустеть ими весь день, зная, что никто не будет пытать тебя овощным супом. День начинался неплохо, но после этой странной остановки в супермаркете надежда на приятный отдых улетучивается испуганными голубями. После остается только неприятная жирная пленка навязчивого ощущения, что кто-то невидимый подсел к ним непрошеным попутчиком. Это чувствуют все трое, но никто не произносит опасений вслух. Семейство направляется к машине: отец несет тяжелые пакеты с едой; в руках у матери – только упаковка с хлопьями. Им даже в голову не приходит, что можно попросить дочь хоть немного помочь. Типичная семья с одним ребенком, которого всеми силами стараются заточить в тюрьму-пузырь из заботы, стабильности и «того, с чем мы сами боролись, когда были детьми». Девочка немного отстает и осторожно, боясь спугнуть неизведанное, оборачивается. Никого. Конечно же, никого. Тогда она делает еще несколько шагов и на этот раз оборачивается резко, без предупреждения. Смотрит, а… …они там. Все еще там: наблюдают за ней, как если бы у них были глаза. Слегка колышутся; они похожи на хрупкие ветки молодого дерева, неспособные выдержать даже самые слабые порывы холодного ветра. – Что такое, милая? – Встревоженная мама жестом приглашает дочь в машину. – Там кто-то есть. – Конечно, есть. – Нервный смешок. – Это же магазин. Общественное место, – поясняет отец, голосом выделяя последнюю фразу. На секунду забывает, что разговаривает с ребенком, а не с партнером по бизнесу. Но вопреки словам мужчины около супермаркета по-прежнему никого, что легко можно списать на раннее субботнее утро. – Это все потому, что она слишком много читает, – жалуется мать, когда они наконец оказываются в салоне. – Стоит отдать «Гарри Поттера» кому-нибудь еще, иначе зачитает до дыр и будут ей везде мерещиться вампиры. – Вампиры – это к Брэду Питту, дамы. – Отец выруливает с парковки и при этом задевает бордюр: дочь на заднем сиденье гулко ударяется головой. – Аккуратней надо, – обращается мать именно к дочери – в этом нет никаких сомнений, на что та думает: «Аккуратней надо что?» Но вслух ничего не говорит. – Вот в моем детстве совсем другие книжки читали, и ничего не мерещилось! «Артур и его команда», «Пять тысяч лье под водой», «Два мушкетера». Вот это хорошие книжки. Я раз по пять перечитывал. Дальше они едут молча. Тишина в машине вязкая, ощутимая, и при этом вокруг каждого из членов семьи она своя. Вокруг отца – колючая, как его усы. Вокруг матери – ленивая, усталая тишина, от которой хочется спать. Дочь же укутана тишиной-одеялом так, что ей почти жарко. Глава семьи молча включает радио. Играет спортивная станция, где идет прямая трансляция одного из волейбольных матчей. – Кому яблочко? – оживляется мать. Но есть не хочет никто. Как не хочет никто признаться, насколько чувствует себя опустошенным после похода в магазин, которого лучше бы и не было. И скребущих на душе кошек не могут прогнать ни солнечная погода, ни сам факт такого волнующего приключения в выходной день. Потом они находят поляну в уединенном месте, где, помимо них, нет ни единой машины. Молча разгружаются, и каждое движение наполнено невообразимой тяжестью. Каждый хочет уехать. Точно так же не хочется вставать в шесть утра под визг надоедливого будильника, но ведь встаешь же. Крепко сжимаешь зубы и встаешь, почти вслепую первым делом направляясь в туалет. Пока родители заняты костром, девочка сидит на маленьком раскладном стульчике и плетет «браслетики» из травинок, связывая их крепкими узелками. Только тогда, когда понимает, что взрослые окончательно забыли о ее присутствии, она встает и уверенным шагом движется в сторону леса. Мягкая земля, усыпанная иглами, радушно встречает новую гостью в своих владениях. Длинные резкие тени от деревьев здесь совершенно не похожи на те, что она видела в магазине. Несмотря на более мрачную атмосферу, здесь все не выглядит таким враждебным. Скорее наоборот. Впереди показывается овраг. Крутой откос ведет в бесконечную пропасть, дно которой такое черное, будто это огромный бездонный лесной колодец. Вот слышно, как далеко внизу изворотливой змейкой несется ручей. Она садится на край так, что ноги свободно висят. Затем берет валяющиеся неподалеку шишки и начинает кидать их в овраг, пытаясь различить тот момент, когда шишка исчезает из поля зрения и становится частью густой темноты. Конечно, не проходит и десяти минут, как вдали слышится ее имя. Родители наверняка уже отправились на поиски. Она же затихает, желая в последний раз насладиться одиночеством, напитаться им перед тем, как снова окажется не одна. Однако все заканчивается гораздо быстрее: легкий толчок, едва ощутимый, – и она летит вниз, туда, где еще недавно исчезали шишки, растворяясь, словно кофейный порошок в крутом кипятке. Ее последние мысли довольно просты: «Ну, вот и все». Вот и все. Никакой паники. Только легкий всхлип срывается с губ, но и он быстро исчезает в лесной чаще. Когда же они встречают ее там, на дне, она чувствует, что готова, и распахивает им навстречу руки, будто старым добрым друзьям. А они заползают в нее, наполняют, становятся ее сущностью, вытесняя старую. Сознание то проясняется, то снова становится таким тяжелым, что ни одна мысль не может там удержаться. С трудом приоткрыв глаза, она в последний раз смотрит в темноту, и ей даже кажется, что в ответ на нее уставилась пара блестящих глаз. Или даже сотня тысяч – уже трудно сказать наверняка. Она тянет руку, разжимает пухлые пальчики, но уже нельзя понять, то ли она пытается попросить о помощи, то ли, напротив, поторопить их, чтобы все поскорее закончилось. Слышится шелест – это отец спускается вниз, практически кувырком катясь на дно бесконечного оврага. Ей хочется крикнуть, чтобы он убирался подальше, но распухший язык не слушается. А может, теперь это больше не ее язык? Но тогда чей? Кто это такой новый, непривычный пытается поудобней устроиться внутри нее, словно какая-то Золушкина сестрица, пыхтя, напяливает крошечные туфельки? Последняя мысль ускользает как раз тогда, когда отец подбирается к ней и трясет за плечи. Если ей было суждено прожить настолько короткую жизнь, что ж, так тому и быть. Вдох. А выдоха больше нет. · 2 · Всех кормит, а сама есть не просит 2018 Дарья не может вздохнуть. Каждая попытка напоминает всхлип, отчаянный, последний. – Прекрати! – кричит она. – Немедленно прекрати щекотать! Я сейчас умру! Но Денис не останавливается. Легонько проводит кончиками ногтей по жестким ребрам и смеется вместе с женой. Смех его тихий, вкрадчивый, словно он не смеется, а сдержанно фыркает, боясь расхохотаться по-настоящему. – Папа, отпусти маму! Мы есть хотим! – Это в кухне появляется один из Озерковых-младших, все еще заспанный и в пижаме. Следом возникает брат-близнец в точно таком же облачении и начинает лениво тереть глаза кулачками. – Ой, да, простите, молодые люди, – с хитрой улыбкой говорит Денис, делая шаг назад. – Виноват. – Вот так-то лучше, – это Олег, один из близнецов. В целом, они с братом одинаковые. Если не присматриваться к деталям, конечно. Одинаковые большие глаза, как у новорожденных оленят – большие, светлые, одинаковые губки «бантиком»; даже родинки над правыми бровями – и те одинаковые. Как и любые порядочные близнецы, братцы носят похожую одежду, отличающуюся только цветами или незначительными элементами. У одного на воротнике машинки, у второго – ракеты. Олег и Артур вместе – словно удачный эксперимент по клонированию человека, сладкая парочка «твикс», которую наконец-то изготовили на одном заводе. – Что у нас на завтрак? – Артур. – Блинчики, не видишь, что ли?! – Олег. – Отвянь, не тебя спрашивают. – Это ты так Маруське отвечай, а мне – не надо. Маруська – это няня Олега и Артура. Не самая идеальная няня в мире, надо сказать. Не какая-нибудь Мэри Поппинс и даже не Фрекен Бок. Она не носит идеально выглаженные платьица из тоненького ситца; у нее вы не заметите выбившегося из безупречной прически локона; вас не одарит ее мягкая улыбка, от которой растает любой ребенок. Маруська – это, ну… Маруська. Короткая стрижка, виски выбриты, в носу – кольцо, как у быка на родео, а каждый свободный миллиметр кожи покрыт татуировками. Маруська учится на «финансах и кредите», на последнем курсе, а в качестве подработки присматривает за близнецами. Чем пустее ее карманы, тем чаще заглядывает к Озерковым, невинно хлопает глазками с нарощенными густыми ресницами и спрашивает, не нужна ли помощь. Сердобольная Дарья обычно соглашается, хотя сидеть с детьми самой ей не в тягость. – Так, мальчики, кончайте ругаться, лучше налегайте на блины. – Дарья ставит перед сыновьями тарелку с дымящимся завтраком и кладет сверху аккуратный квадратик сливочного масла. Последнее аппетитно расползается по верхнему блину, постепенно впитываясь в его пористую поверхность. Близнецы молча переглядываются – в глазах у каждого объявление войны – и одновременно тянутся к верхнему кружку, который тут же рвется, оставляя Олегу совсем маленький кусочек. – Ну и пожалуйста, – обиженно бормочет мальчишка. Дарья украдкой поглядывает на детей и тихонько улыбается. – Что? – перехватывает ее взгляд муж. – Ничего. Денис накрывает ладонь Дарьи своей и пододвигается ближе так, что ее спина касается его груди. Он теплый, надежный; на него всегда можно положиться, и Дарья втайне надеется, что время будет делать этого мужчину только лучше, совсем как хорошее вино. – Ты ведь помнишь, какой сегодня день? – спрашивает он низким голосом у самого ее уха. Дарья игриво фыркает: – День, когда ты опять задержишься допоздна со своим супер-мега-важным проектом? – Нет, глупенькая. Сегодня годовщина. Наша годовщина. – И сколько уже? – Она поворачивается к Денису лицом и в ожидании смотрит ему прямо в глаза. – Неужели целых пять лет? – Боюсь, мы с тобой сегодня на втором десятке, – с деланной грустью отвечает мужчина. – Стареем. Дарья не прочь вот так стареть. Пускай жизнь не кажется медом и не все пошло по плану (например, влюбилась в симпатичного архитектора и родила ему двоих сыновей, а не облетела весь мир в качестве бортпроводницы), в целом все складывается вполне неплохо: собственное жилье, крепкая семья, доход, удовлетворяющий почти любые капризы. Перед началом сентября они все вместе ездили в Венецию на две недели и жили, по выражению Артура и Олега, «как короли». Дорогая частная школа для детей, няня, просторная квартира почти в центре Москвы. Если бы кто отмотал время почти на двадцать лет назад и рассказал пятнадцатилетней Дарье, как сложится ее судьба, она бы не поверила. Или поверила и тут же бы умерла от счастья. Иногда ей становилось жаль окружающих: болезни, проблемы, разводы. Ее семью ненастья уже много лет упорно обходят стороной, едва прочитав висящую на двери табличку «Просьба не беспокоить». – Уж сегодня-то ты вырвешься пораньше? – Дарья нежно поправляет чуть распустившийся узел на галстуке у мужа, и в этом обыденном жесте гораздо больше любви, чем в любом страстном поцелуе. Денис озадаченно хмурит брови: – Я попробую, но ты же знаешь. Горячая пора. – Конечно, знаю. Слова звучат буднично, безо всякого подтекста, и Денис вздыхает свободно. Из всех миллиардов женщин на планете Земля он как-то сумел найти для себя ту, которая по-настоящему его понимает. В разговор горячим ветром врываются голоса мальчишек: – В следующий раз пауком буду я! – Тогда я Бэтменом! Дарья склоняется над сыновьями. От нее пахнет корицей, в кармашке фартука примостилась деревянная ложка. Она будто сошла со страниц иллюстрированного издания для домохозяек: умная, красивая, образованная. – А кем тогда буду я? – спрашивает она игриво. – Джокером! – Артур. – Суперменом! – Олег. Денис присоединяется к семье за столом, кончиками длинных пальцев подхватывает несколько горячих блинов и четко выверенным движением кладет их себе на тарелку. – Ну, тогда я буду просто папой, – вздыхает мужчина. – Каждому супергерою нужен папа, кем бы он ни был. – Джокер не супергерой, пап, – устало объясняет один из близнецов. Какой – уже даже не имеет значения. Они оба – отлично воспитанные, достойные парнишки, которые со временем должны стать предметами родительской гордости. – Тогда прошу прощения, молодые люди. – Он улыбается. Это утро – последнее, когда все они вот так беззаботно завтракают все вместе на этой кухне. В машине играет приятная музыка; что-то расслабляющее и мелодичное, но при этом ритмичное, задающее настроение на целый день. Пятидверный «Мини Купер» цвета морской волны Денис подарил Дарье в прошлом году взамен массивного внедорожника, который ей очень нравился, но с которым она с трудом справлялась. Этот автомобиль – маленький и элегантный – подходит ей гораздо больше, если машины вообще можно оценивать как женские аксессуары. – Маруська заберет вас после школы, – распоряжается женщина, переключая передачи. Ручная коробка – еще одна тонкая деталь в общем образе утонченной, но сильной барышни. – А может, ты? – канючит Артур. – Мало того что Олег больше не ходит на карате, так нужно еще терпеть эту безответственную девчонку. – Артур, перестань, – мягко, но уверенно обрезает Дарья. – Во-первых, Маруська – девушка, про нее нельзя так говорить. А во-вторых, она не безответственная. Она мечтательница. – Из-за этой мечтательницы я в прошлый раз два часа сидел у охранника, потому что она забыла меня забрать. – А кто такой безответственный, что забыл дома телефон? – Ладно, твоя взяла. – Артур откидывается на спинку детского кресла, и кажется, что оно для него не пережиток прошлых лет, а самый настоящий трон наследного принца. В их безобидных перепалках нет никаких подтекстов. Обычное будничное утро, которое не плохое и не хорошее – просто утро. – А потом вы с ней сходите в парк, купите мороженого, – продолжает Дарья. – Мы что, опять с ночевкой? – Разочарование в голосе второго брата, Артура, можно просто черпать ложками. – Так, я что-то не поняла. – Дарье иногда нравится строить из себя сердитого генерала, но долго продержаться с серьезным выражением лица она не может: не такой характер. – Чем вам Маруська опять не угодила? Мы уже вроде решили, что в вашем трио она самая ответственная из всех безответственных. – У нее все тело в татуировках, – встревает в разговор Олег. – Мам, я бы на твоем месте не доверял Маруське. Реально. Бородатый мужчина на «Шевроле» нетерпеливо сигналит Дарье из соседнего ряда, и та быстро перестраивается, кидая раздраженному водителю извиняющуюся улыбку. Тот сразу перестает хмуриться и поднимает вверх правую ладонь: «Все в порядке». У нее так всегда: стоит улыбнуться, извиниться, миленько прищурить глазки – и окружающие не могут сердиться. На такую, как Дарья, вообще сложно долго обижаться. Едва ли можно припомнить момент, когда они с Денисом ругались по-крупному. Споры если и были, то они всегда разрешались так, как это могут делать только два разумных взрослых. – И что? По-моему, татуировки – это круто, – смеется Дарья в ответ. – Вам, мальчики, просто нужно узнать Маруську получше. Снаружи она кажется колючей, но внутри – это начинка самого сладкого в мире пирога. – Фу, мам, не сравнивай людей с едой, – морщится Артур. – Хорошо. Но все равно вам стоит присмотреться. Не бывает плохих людей… – …бывают плохие обстоятельства, – хором заканчивают мальчишки знакомую фразу. – А вот мне нравятся татуировки, – замечает Артур. – Можно мне такую же, как у Маруськи на левой руке? Желтую субмарину? Лешка в школе говорит: «Битлы» – это олдскульно. Дарья в притворном ужасе качает головой и кидает косой взгляд через зеркало на заднее сиденье. – Конечно. – Выдерживает паузу. – Когда вырастешь. Сзади слышится вздох разочарования. Только в восемь лет можно так страдать из-за желтой субмарины на руке твоей странной няни. Олег шепчет, думая, что Дарья не слышит: – Она не разрешит тебе и через миллион лет. Она же мама. Мамы все одинаковые, поверь мне. Школа становится все ближе, загораживая реальность, как луна перекрывает солнце во время затмения. Это четырехэтажное новое здание, выполненное в мягких пастельных тонах. Многочисленные клумбы, фонтанчики и невысокие ухоженные деревца должны создавать у детей желание возвращаться сюда снова и снова. Но как бы красиво и уютно ни было снаружи и внутри, школа все равно есть школа. – Приехали! – Дарья паркуется у обочины и поворачивается к близнецам: – Ничего не забыли? Обед? Мальчишки одновременно показывают маме стильные бумажные пакеты – совсем как в американском кино. У каждого – по коробочке с рисом и овощами, которые потом можно будет разогреть в школьной столовой. На десерт – собственноручно испеченные Дарьей кексики («капкейки», как принято выражаться у них в семье на иностранный манер) с разноцветной глазурью. Каждый раз близнецы ждут не дождутся обеда, чтобы проверить, кому какой цвет достался. Сегодня на кону – белый и молочный шоколад. Проводив сыновей до школы, Дарья помогает им переодеться, одаривает каждого легким поцелуем в лоб и желает удачного дня. Мягкая мелодия школьного звонка ненавязчиво приглашает детей на занятия, и малышня в рекреации первого этажа начинает оживленно суетиться. Каждый – в идеально выглаженной форме с филином, символом школы, который примостился у учеников на груди. Уже у самого выхода Дарья сталкивается с Валентиной, мамой Анжелики Ветровой, одноклассницы Олега и Артура. Валентина, рослая женщина с серыми пустыми глазами, выглядит еще более потерянной, чем обычно. Упитанная Анжелика рядом с матерью выглядит так, будто всосала в себя всю ее жизненную силу. – Здравствуйте, Даша, – отстраненно кивает Валентина. «Мое имя – Дарья, не Даша», – хочет возразить Дарья, но вовремя одергивает себя. Еще непонятно, какие у Валентины в семье проблемы. Если ее дочь ходит в частную школу, это еще ничего не значит, кроме разве что наличия определенной суммы на счете в банке. – Доброе утро, Валентина. У вас все хорошо? – Нормально, – отвечает женщина спустя долгую паузу, которую – еще мгновение – и можно было бы счесть неудобной. Анжелика выверенным движением тянет мать за рукав: – Мам, идем. Урок уже начался. – А, да. Точно, идем. Но некоторое время мать с дочерью еще стоят на ступеньках школы, и Валентина глядит куда-то в одну ей ведомую пустоту. Не успевает Дарья сделать еще несколько шагов по направлению к машине, как из-под земли возникает Зоя, другая знакомая родительница. – Депрессия, – сочувственно шепчет она Дарье, кивком головы указывая на Валентину. Кажется, та все слышала. Когда Дарья уже оказывается в салоне автомобиля, он словно бы отгораживает ее от окружающего мира. Проведя рукой по лбу, женщина вспоминает наставления своего инструктора по йоге, екатеринбурженки Жанны, и пытается успокоиться с помощью серии вдохов и выдохов. Зачем они вообще существуют? Эти неухоженные, усталые женщины, которые позволяют жизни вытирать о себя ноги. Сплетницы, скандалистки с воспаленным телом и выпитой до дна душой. Кто дал этим женщинам детей? Этих маленьких невинных девочек, которые потом вырастут такими же затюканными бабищами, как и их мамаши. Грязными, усталыми, прикидывающимися мученицами, но ведь на деле им до рая как пешком до китайской границы. Дышать становится тяжелее, но проходит мгновение – и Дарье удается взять себя в руки. Она тянется в сторону бардачка и одним резким движением распахивает его с громким щелкающим звуком. За аккуратно сложенной стопочкой бумаг, автомобильных карт и документов никак не получается отыскать антисептик… Как же хочется вымыть руки после встречи со всеми этими пугающими женщинами! Звонит телефон. Классическая мелодия врывается в салон автомобиля, как отчаявшийся налетчик – в банк. Не сразу Дарья понимает, где телефон, хотя он под самым ее носом, около коробки передач. Дрожащее движение рукой – включается громкая связь. – Привет. Это ты? В ответ так и хочется сказать: «Нет, не я», – но Дарья не из тех, кто потакает собственным слабостям. – Да, мам. Чего-то хотела? – Удивительно, как ровно и спокойно звучит ее голос, хотя всего мгновение назад она готова была кричать от отчаяния. – Ничего особенного. Просто хотела узнать, как у тебя дела, как мальчики. – Короткая пауза. – Как годовщина? Дарья коротко хмыкает, не сумев удержаться от улыбки. Откидывается на спинку сиденья: так проще дышать. – Признайся, ты звонишь мне в этот день каждый год, чтобы узнать, что в нашем браке появилась трещина? Я же знаю, Денис тебе никогда не нравился. – Она делает вид, что шутит, но в каждой шутке, как говорится, слишком много правды. – А я и не отрицаю, – раздается ворчание из телефонного динамика. – Я десять лет назад говорила и сейчас продолжаю говорить, что есть в этом мужчине что-то скользкое. Такие, как твой Денис, обязательно рано или поздно проявляют настоящий характер. – Настоящий – это какой? – Не знаю. Твой отец был ничем не лучше. Двадцать лет брака – коту под хвост. Бросить меня, когда я уже перевалила за пятый десяток! И ладно бы ради другой женщины. Но нет! Просто взять – и бросить. Любая тема их разговора всегда сводится к этому: как же подло поступил ее отец и как Дарье стоит уже начать готовиться к подобному развитию событий. Но что удивительно, после того как эта злободневная тема некоторое время висит в воздухе, Лидия всегда вновь превращается в элегантную даму шестидесяти лет, у которой не просто порох в пороховницах – танки в окопах. – У нас все отлично, мам. Спасибо, что спросила, – уже мягче говорит Дарья. Она давно привыкла к этой своеобразной манере поведения матери, а потому не обижается на постоянные подколки в сторону Дениса. В конце концов, у Лидии прелестные внуки, и она не станет этого отрицать. – Он тебе уже что-нибудь подарил? Напомни, что там было в прошлом году? Сертификат в спа-салон? – Сертификат в спа-салон и сотня воздушных шариков. – Ну да, это меняет дело. – Лидия, может, и хотела прозвучать серьезно, но сарказм в тоне все равно не остался незамеченным. – Денис – замечательный муж. – Говоря это, Дарья прикрывает глаза, размеренно вдыхая запах новой кожаной обивки в салоне. – Дай бог, чтобы было так, – наконец соглашается мать, и они переходят на более нейтральные темы: рецепты морковных тортов, марки бюстгальтеров и лучший зимний лагерь для близнецов. Лидия настаивает на Швейцарии. Когда Дарья жила вместе с родителями, у нее было чувство, что рядом с ними ей трудно дышать. Оба – отец и мать – вроде бы были вполне сносны, и все же только в университете Дарья могла чувствовать себя свободно и спокойно, а потому никогда не пропускала пары. Но едва они с Денисом съехались – это было еще до свадьбы, как все стало гораздо проще, легче. Теперь она с радостью заезжает к матери в гости, ходит с отцом на футбольные матчи или проводит выходные на даче полным семейным составом. Сейчас она наконец может любить их по-настоящему, а не только потому, что в этом мире так принято – любить тех, кто тебя воспитал. Красота. Грация. Изящество. Тонкие, плавные линии, острые ключицы, озорная улыбка. Пряди шелковых волос, падающие на лицо. Яркие, задорные глаза, полные жизни. Очаровательный румянец на щеках. Аккуратные ноготки и мягкая кожа рук. Маленький носик, тонкая шейка. Талия, переходящая в крутые бедра. Остальное – мелочи. Идеально скроенное платье, ладно сидящее на фигуре. Черные туфельки на небольшом каблуке и с остренькими носами. Красная матовая помада. Не пошло-красная, а такая – утонченно-изящная, придающая не возраста, а ценности. Очаровательные сережки из белого золота, какие не постыдилась надеть бы и первая леди. И наконец, небрежно наброшенное на плечи пальто. Просто и изящно. Лиза торопливо отворачивается от зеркала, потому что там всего этого нет. Зато там есть другая Лиза: молодая, но уже уставшая. Круги под глазами не скрывает даже самый плотный консилер, а забавно торчащие по сторонам уши делают ее похожей на мальчишку. А волосы!.. Вот есть такой цвет – мышиный. Увидишь один раз и больше никогда не вспомнишь. Забудешь и ни секунды не пожалеешь; скорее наоборот, тут же побежишь приобщиться к прекрасному: шатенкам, блондинкам и рыжим. Один раз она даже дошла до салона. Зашла – и тут же попала в пасть белоснежных зубов гостеприимного администратора. Щелк-щелк. «Вы на какое время? А чаю не хотите? А платить – наличными или картой?» Через минуту все эти слова слились в единый протяжный звук, за которым уже нельзя было ни разглядеть, ни расслышать окружающий мир. Тогда она позорно бежала с поля боя, капитулировав безоговорочно и навсегда. После этого были еще попытки что-то улучшить в себе самостоятельно: дорогая косметика, маски для волос, кружевные чулки, но ничто из этого не помогло любить себя больше. Там, в зеркале, безобразная девица, которой даже на саму себя смотреть противно. Знаете, что там еще? Мутные, серые глаза. Бесцветная, бумажная кожа. Сплошная посредственность. И если отдельно каждая черта лица и могла бы смотреться приемлемо, то вместе они в единую картину ну никак не складываются. На кровати лежит выглаженный серый костюм в скучную белую полоску – как раз для такой скучной девушки, как Лиза. Длина неправильная, рукава чуть велики, но ей все равно, потому что ничто не сделает ее еще хуже, чем она уже есть. Не хватает только каких-нибудь толстых очков в роговой оправе – и типичный образ неудачницы двадцать первого века готов. Только и тут не повезло: зрение тоже оказалось среднестатистическим и не требующим стильных очков. В полной тишине Лиза движется по маленькой квартирке-студии, как стеснительное привидение. Каждый шаг легким шуршанием нарушает тишину, но в остальном девушки здесь как будто и нет. Быстро выпить стакан питьевого йогурта, пробежаться расческой по волосам, достать из шкафа заношенные коричневые сапоги, которые больше бы подошли пятикласснице, – все это без единого звука. В движениях Лизы нет уверенности в собственном присутствии. В следующий раз она бросает взгляд на свое отражение только в ванной, в заляпанном зеркале, окутанном туманной дымкой, которая всегда появляется, когда слишком долго принимаешь душ. Все, что видно в этом отражении, – это бледно-розовые шрамы, уродливыми змеями-ниточками расползшиеся по девичьему телу. Хотя нет, не так. Шрамы – это единственное, что Лиза в себе безоговорочно любит. Без этих шрамов она вообще бы сейчас не ходила по этой земле. Поймав свой собственный взгляд, Лиза на мгновение замирает, но затем вновь продолжает чистить зубы, теперь уже смотря только вниз, в серовато-желтую керамическую поверхность раковины. Когда девушка выходит из ванной, это уже просто рефлекс – побыстрее накинуть хоть какую-нибудь одежду, чтобы не «не быть», а именно не чувствовать себя голой. С вешалки летит застиранная хлопковая блузка, за ней – похожая, только с кружевом на манжетах. Но это все равно что надеть на слона слюнявчик и понадеяться, что другие слоны оценят. Вот так и Лиза знает, что всем плевать. Всем плевать на неразговорчивую девушку, которая хоть и приходит на работу вовремя, ничем не примечательна, кроме разве что своей непримечательности. Оттого и нечего терять. После небольшого замешательства Лиза, словно загипнотизированная, тянется к пластиковой шкатулке на прикроватном столике. Помимо запасных ключей и использованных батареек там лежит кое-что еще, что, кажется, попало туда по совершенной случайности. Пальцы касаются холодного металла с нежностью, будто это новорожденный младенец. Это ожерелье вполне подошло бы какой-нибудь представительной женщине, вроде тех, которых Лиза всегда воображала в качестве своего идеала. Однако, застегнув цепочку на шее, девушка слегка расправляет плечи. В глазах появляется голубой оттенок мечтательности; лицо трогает краска. Это уже совсем не та девушка, что с отвращением вглядывалась в свое отражение. В этой версии Лизы гораздо больше женственности. И пусть черты ее остаются прежними, внутри как будто что-то переключается на совершенно иной режим. Не колеблясь, Лиза снимает украшение. Возможно, сегодня просто не тот день. Но когда она добирается до работы, уверенность в собственных силах, которая до этого и так была не на высоте, мгновенно тает и начинает стремиться к нулю. – Пропуск? – Коренастый охранник со стрижкой «ежик» смотрит на нее безапелляционным взглядом. – Я работаю здесь четвертый год, – полушепотом оправдывается девушка. К сожалению, она не из тех, кому хватает обворожительной улыбки или милого прищура глаз, чтобы получить желаемое. С другой стороны, она и не пробовала. С третьей – пробовать и не хотелось. Дрожащими руками Лиза открывает поношенную сумку с крепкими ручками. Сердце колотится, как на американских горках, а в голове лишь одна мысль: «Господи, пожалуйста, пусть это скорее закончится». В глаза не смотрит – только куда-то в район туловища, туда, где голубая синтетическая рубашка переходит в низкокачественные черные брюки. Округлые очертания пивного брюха заставляют морщиться от отвращения. Этого охранника она видит практически каждый день, и каждый день – одна и та же история: недоверчивый взгляд из-под кустистых бровей и сложенные под грудью руки в немом осуждении. – Сейчас. – Содержимое сумки все не кончается, а терпение мужчины, похоже, уже на исходе. – Одну минуту. Наконец пропуск находится. Он прячется где-то на самом дне, среди коралловых рифов влажных салфеток и разбитой пудреницы, укрытый пенными волнами целлофанового пакета. – Вот, – Лиза двумя пальцами протягивает потертую карточку и краем глаза замечает, что мимо нее проходит группа щебечущих девиц из соседнего отдела. Их нелюдимый охранник приветствует кивком. Вот сво… – Идите, – коротко разрешает мужчина; всего на мгновение их взгляды пересекаются, и Лиза вспыхивает. Неужели все так очевидно? Ее злость, отчаяние, недовольство сегодняшним днем? – Давайте уже. Приходится подчиниться. У лифта скопилось слишком много народу: придется ждать как минимум еще несколько минут. А ехать на тринадцатый этаж. Лиза по-овечьи присоединяется к толпе, но, по мере того как люди обступают с разных сторон – душные, плотные, слишком реальные, дыхание девушки становится все более тяжелым. Мужчина спереди в красном галстуке оборачивается и пристально смотрит. Услышал? Еще один легкий всхлип – приезжает лифт. Толпа неуправляемым стадом упаковывается в эту крохотную коробку, где стоять придется еще теснее, еще ближе. Лиза не двигается. Никто не спросит: «Вы не заходите?» Просто несколько удивленных взглядов, и створки лифта гладко съезжаются, совсем как стеснительная морская раковина, желающая скрыть от посторонних глаз свою единственную жемчужину. Не дожидаясь следующей порции людей, Лиза разворачивается и нетвердой походкой направляется к туалетам. Тяжелый запах хлора тут же забивается в легкие, но именно он почему-то помогает успокоиться. Сумка цвета хаки резко летит в угол раковины. Лиза упирается руками в кафельный бортик, закрывает глаза и запрокидывает голову, чтобы не заплакать. Нет. Не так все должно быть. С самого утра. С самого начала. Слышится шум смываемой воды, и из кабинки выходит дама, чуть полноватая, чуть за сорок. Всего в ней – «чуть»: немного косметики, немного лака для волос, немного надменности, немного сострадания. И вот такая непонятная бесформенная смесь расторопно вытекает в общественный коридор, будто и не было ее вовсе. Или, точнее, будто Лизы здесь и не было. Только тогда девушка решается взглянуть на свое отражение в зеркале. Стекло здесь чище и больше, чем у нее дома, но тем страшнее. Никаких разводов или царапин – все видно четко и ясно. Каждое сомнение, каждую каплю бездонного страха. Решение приходит почти мгновенно. Лиза хватает сумку и начинает выворачивать ее наизнанку. В раковину летят бесчисленные мелочи, которые обычно покоятся в женской сумочке, даже злосчастный пропуск – тот и вовсе вылетает одним из первых. Наконец в воздухе сверкает то, что Лиза так отчаянно искала. – Ну вот и все, – ободряюще произносит она и теперь уже совершенно спокойно начинает собирать разбросанные вещи обратно в сумку. Последней домой возвращается разбитая пудреница с заляпанной крышкой. Из лифта Лиза выплывает уже совсем другим человеком: взгляд с прищуром, губы полуизогнуты в ухмылке, а спина прямая, как у модели во время главного показа сезона парижской недели моды. Шумный офис неожиданно стихает, будто кто-то выключил звук или поставил на «авиарежим». И все смотрят только на нее. Но что же в ней такого особенного? Среди всех зрителей этого спектакля одного актера есть и начальник отдела. Он изучает Лизу с любопытством, как какую-то диковинную зверушку. У кого-то из сотрудников падает ручка. В сложившейся тишине – это все равно что разорвавшаяся граната посреди ромашкового поля. – Зайдешь ко мне? – просит он, и правая бровь взлетает в немом вопросе. – Конечно, – улыбается Лиза, и они со смуглокожим Дмитрием исчезают в двери его личного кабинета. Когда они остаются одни, шеф поворачивается и снова смотрит на подчиненную заинтригованным взглядом. – Интересно, почему я никогда не замечал, какая ты красивая? Утреннее солнце бросает игривый отблеск на колье на ее шее. – Сама не знаю. – Лиза пожимает плечами, а затем, плавно покачивая бедрами, движется в сторону начальника. Глаза опасно сверкают, наполняясь цветом и становясь уже не серыми, а скорее голубыми. Дмитрий эхом отражает ее слова: – Вот мне и хотелось бы узнать. Последнее расстояние преодолено, и их тела связываются в неразрывный морской узел. Уже тяжело вспоминать, что это за девушка примостилась на его коленях, почему она его так манит и почему этому невозможно сопротивляться. Но, несмотря на место, участников и обстоятельства, почему-то именно это ощущается правильным. · 3 · На том свете живет, а на этом мрет – Чудесное место! – Спасибо. Вы у нас впервые? – Да. У нас с мужем годовщина. Дарья расстегивает пуговицы на элегантном черном манто с широкими рукавами, и метрдотель профессиональным движением помогает женщине снять накидку. Под ней оказывается облегающее бордовое платье с загадочно мерцающими блестками и таким глубоким вырезом, что носить его с достоинством сможет не каждая женщина. Но Дарья-то и есть «не каждая». – Поздравляю! Желаю вам приятно провести вечер, – доброжелательно отвечает метрдотель, приземистый мужчина чуть за пятьдесят, ухоженный и подтянутый. Никаких лишних вопросов и разговоров: все в рамках приличия и на уровне заведения. В этом ресторане неприметный только фасад здания. Старая двухэтажная постройка в глубине улочек, пусть и в центре города, особого внимания не привлекает, пока не заглянешь внутрь. Тут-то и начинается все самое интересное: дорогая мебель из темного дерева, узкие стильные ковры на полу и широкие искусственные балюстрады, придающие помещению римские нотки изысканности. А туалет – его чуть видно, когда снимаешь верхнюю одежду, но впечатления это ничуть не портит, потому что весь он выполнен из стеклянных материалов и украшен мелкой плиткой, напоминающей полупрозрачные кусочки белого шоколада. Денис всегда знал толк в хороших местах и еще ни разу не разочаровывал Дарью. Места выбирал он – из этого правила не было исключения, но жена и не спорила, то ли потому, что доверяла, то ли потому, что хотела угодить. – Давайте я провожу к вашему столику. Молчавшая до этого девушка за небольшой кафедрой оживает. Красивая, высокая, могла бы работать моделью, но недостаточно красивая, чтобы затмевать женщин, которые сюда приходят. Наверное, в этом особенно виновата форма: фиолетовый костюм с эмблемой заведения, который хоть и сидит хорошо, но никак свою обладательницу не красит. – Спасибо, – отвечает Дарья и подхватывает с небольшого диванчика свой блестящий клатч. Разве этот вечер мог бы начаться лучше? Денис уже ждет ее за столиком в дальнем конце зала на втором этаже. Он будто и не из этого времени: одет в смокинг; едва видит Дарью, торопливо встает с места и отодвигает для нее стул напротив. – Чудесно выглядишь, – приветствует он жену. – Ты тоже, – не отстает Дарья. Ее волосы собраны на затылке в замысловатую прическу, но один локон все-таки выбился из стройного ряда и игриво падает на лоб. Денис протягивает женщине меню. – Прости, что не получилось за тобой заехать. Этот проект скоро съест меня живьем. – Он не дает Дарье ответить и продолжает: – Но не будем о грустном. И о работе. Я знаю, ты не питаешь особо нежных чувств к моему трудовому графику, так что хотя бы сегодня я избавлю тебя от необходимости слышать от меня очередное нытье про форму крыши и количество окон. Дарья бесшумно смеется, лишь немного воздуха вылетает из ее приоткрытого рта. – Ты не поверишь, но как раз сегодня у меня такое отличное настроение, что я не прочь поговорить даже о таких скучных вещах. – Смотри, я предупреждал. Появляется шампанское. Все как в кино про миллионеров, где одетый с иголочки официант быстро и бесшумно подносит к столику маленькое серебряное ведерко, полное льда, в котором и охлаждается дорогой напиток. И пусть чета Озерковых не принадлежит к сливкам московского общества, им вполне хватает того, что есть: вот таких приятных вечеров вдали от детей несколько раз в году. – Давайте я сам, – просит Денис официанта, и тот, кивнув, моментально испаряется в зале, оставив супругов наедине. Обращается к Дарье: – Потрясающее платье, кстати говоря. Новое? Я такого еще не видел. – Новая коллекция Анны Сапковской. – Имя одной из немногих своих подруг женщина произносит так, будто они и не знакомы вовсе. – Наконец-то она начинает выдавать что-то приемлемое за те баснословные деньги, что требует за свои наряды. Денис как будто и не слышит: левой рукой теребит запонку с изумрудным камешком на правом рукаве; взгляд, потерянный, бездомный, устремлен куда-то мимо жены. – Денис? – А? Что? Прости, я отвлекся. Мужчина снова становится собранным и сосредоточенным. Длинные, узловатые пальцы захватывают в плен нежные ладошки жены в подтверждение слов: – Что ты будешь? Они заказывают по салату (порции такие крошечные, что несколько листков с орешками и неопознанной подливкой можно скорее назвать современным искусством, нежели едой), рыбу от шеф-повара и на десерт съедают нежнейший шоколадный пудинг маленькими ложечками с набалдашниками в форме ромба. Если не считать торжественности места и нарядов, это один из тех редких вечеров, когда Дарья и Денис делают то, что миллионы пар по всей стране делать давно перестали: проводят время вместе. – Ты знаешь, я ужасен, когда дело касается сюрпризов, – говорит Денис, отправляя оплаченный счет вместе с официантом. Дарья едва заметно подается вперед; она с трудом сдерживает улыбку, но зато откровенно, без стеснения смеются ее глаза. – Так вот… – Денис откашливается. – Я решил сделать тебе небольшой подарок. Вообще-то после десяти лет совместной жизни удивлять становится все сложнее, но на такую особенную дату я решил преподнести кое-что соответствующее событию… На свет появляется небольшая коробочка, в такие обычно упаковывают кольца для предложений руки и сердца; но в этой – явно не кольцо. – Я даже не знаю, что сказать… – Дарья от удивления прикрывает рот левой ладонью, но помимо удивления есть еще и предчувствие – скользкое, нехорошее. Именно оно борется с детским желанием узнать, что же внутри. – Может, откроешь? – Давай лучше ты. Она не хочет это трогать. Не здесь, не сейчас. Словно внутри – неизлечимый вирус или прах мертвеца. Так, чтобы Денис не заметил, Дарья осторожно отодвигается назад. Муж хватается за крышечку и стремительно тянет ее на себя. Звук похож на вылетевшую пробку игристого вина: резкий хлопок, но в то же время смягченный легким дымком над горлышком бутылки. Сама того не желая, Дарья вздрагивает от испуга. Однако внутри ничего страшного – лишь пара ослепительно сверкающих бриллиантовых сережек. Простая основа из привычного белого золота и ощутимого размера камешки, зажатые в золотую темницу. – Ах, – вырывается у Дарьи. Только вот она сама не понимает, что обозначает этот вздох – ужас или восхищение. Интуиция прежде никогда ее не подводила. Удачный билет на экзамене, свежий хлеб в магазине, эффективные инвестиции, но это… Что-то подсказывало: нет, эти серьги тебе ни к чему; они не принесут счастья, не подарят минуты радости, не позволят, как прежде, наслаждаться жизнью. Там, внутри, притаилась какая-то злая, неземная сущность, которая и манит, и пугает одновременно. – Готова? – Денис достает серьги из коробочки и, не дожидаясь приглашения, тянется в сторону Дарьи. – Давай же, примерь. В горле пересохло. В висках стучит. Немыслимо, но и ладони вспотели. Дарья сжимает их в кулаки так крепко, что не сразу ощущает боль от ногтей, впившихся в кожу и тем самым причиняющих боль. Что же ответить? – Давай дома? – Слова даются с трудом. Каждое – как непосильный шаг стокилометрового марафонца перед самым финишем, когда ног уже не чувствуешь. Мышца на лице Дениса резко сокращается и искажает прежде прекрасное лицо еще молодого мужчины. Но Дарья замечает. Теперь она все замечает. – Пожалуйста. – Давай дома, – упорно, как попугай, продолжает твердить она. Оба говорят тихо, но за столиком маленькой тучкой скопилось такое сильное напряжение, что окружающие начинают бросать косые взгляды в их сторону. Блестки на платье Дарьи таинственном образом меркнут, и кажется, что кто-то выключил на небе все звезды. А сам ресторан из престижного заведения превращается в обычную забегаловку с персоналом, на котором из формы – только пластиковые улыбки. – Я не хочу, – говорит Дарья в ответ на настойчивый взгляд мужа. – Почему? – Просто не хочу. Дома. Давай дома. Все, вечер безнадежно испорчен: трещит по швам, лопаются нити, на пол сыпятся оборванные пуговицы. Ей в этом вечере все не по размеру – тесно, тошно и невозможно повернуться. – Дарья, это всего лишь серьги! – Теперь уже вскипает Денис. – Тебе что, сложно? Даша, что с тобой, скажи, такое?.. Ей словно больно щелкнули по носу. И он туда же… Не называл ее Дашей ни разу с самой свадьбы, потому что она его попросила. А теперь что он хочет этим сказать? Дарья торопливо встает из-за стола, задевает угол бедром, но быстро восстанавливает и равновесие, и достоинство. – Я пойду. Он не пытается догнать ее сразу, а ждет несколько бесконечных секунд, прежде чем встать самому и уверенным шагом направиться в сторону лестницы. Виновница неудавшегося вечера – красная бархатная коробочка – отправляется обратно в карман, но ненадолго: в этом Денис твердо уверен. Дарью он нагоняет уже у выхода из ресторана, на ступеньках, где она стоит, в сомнениях сжимая в кулаке незажженную сигарету. Они это даже не обсуждали: с беременностью Дарья бросила курить, особо при этом не напрягаясь. Единственное, о чем она так никому и не сказала, даже мужу, так это то, что в любой ее сумочке притаились одна-две сигареты на всякий случай. Внешний вид женщины откровенно пугает: волосы уже больше на плечах, нежели в прическе; манто застегнуто не на те пуговицы, а ладонь, в которой зажата злополучная сигарета, мелко дрожит. Денис без раздумий приобнимает жену, левую руку прижав к ее щеке, а правой пытаясь отобрать сигарету. – Все нормально? Дарья сдавленно кивает. Не сразу, но кивает. Кого она боится? Это всего лишь ее любимый муж, которого она знает уже почти одиннадцать лет. Он и мухи не обидит, не говоря о том, чтобы осознанно причинить ей вред. За мягким поцелуем следует примирительная улыбка, и оба супруга направляются к машине. Автомобиль такой же новый и чистый, как и у Дарьи, только модель более серьезная. Внутри – порядок и минимализм: никаких ароматизированных подвесок или раскиданных по заднему сиденью ненужных пакетов. Такое чувство, что машина только что куплена в салоне и до этого на ней вообще никто не ездил. «Прости. Я не хотел», – говорят его глаза, когда они выезжают с парковки. «Все в порядке, – отвечают ее. – Я слишком бурно отреагировала». «Мне жаль, что такой важный вечер испорчен», – снова говорят его. «Мне тоже». Хочет или нет, Дарья действительно жалеет, что отказалась примерить серьги. Могла бы проявить уважение и хотя бы приложить к ушам. Наверняка это очень дорогое украшение, даже по меркам хорошей жизни Озерковых. – Домой? – А вот настоящий вопрос вслух, но они как будто уже поговорили и все прояснили: в салоне автомобиля ни единого облачка враждебности. – Домой, – кивает Дарья, позволив телу немного расслабиться. Всю дорогу они едут молча. Не потому что что-то не так, а как раз наоборот: примирительная тишина невидимым зверьком сидит у каждого из супругов на шее, покачивая белым пушистым хвостом. Уже дома первым делом, пока не сняла платье, Дарья направляется в ванную и перед большим кристально чистым зеркалом примеряет подарок мужа. Все не так уж и сложно, правда? Одна сережка, вторая. Щелкает замочек, другой. В дверях ванной появляется Денис: тоже еще в своем смокинге, но галстук уже расслабленно висит на шее; в волосах же притаился дикий вихрь, в который так и хочется запустить руки. – Ты прекрасна, – улыбается Денис, словно и не было всей этой сцены в ресторане. Вместо ответа Дарья тянется к мужу, ища в нем скорее материнской поддержки и этих вечных «все будет хорошо», нежели крепкого мужского плеча. И слова не заставляют себя ждать: – Все будет хорошо. Но ничего уже не будет. Звон тарелок, фоновый шум разговоров, тяжелый кофейный аромат. Люди в рабочих костюмах терпеливо стоят в очереди в ожидании своей порции кофеина, чтобы потом целый день делать то, чему они, будь у них выбор, предпочли бы непрезентабельность и отсутствие всяких переоцененных напитков в фирменных картонных стаканчиках. Но то, что нам интересно, происходит вовсе не в очереди, не в гуще событий, а у самого окна, где предусмотрительные владельцы кофейни разместили длинный сплошной столик с высокими стульями, похожими на барные, и с мягкой сидушкой. Столик расположен так, что, сидя за ним, можно часами наблюдать за суетящимися за окном горожанами: опаздывающими, ожидающими, модными или безвкусными. Живое телевидение без перерыва на рекламу и напрасного ожидания благополучной развязки. На одном из этих стульев сидит мужчина, явно немного тяжеловатый для легкой конструкции. Замшевый коричневый пиджак, толстые коротковатые пальцы с подстриженными под корень ногтями и старомодная шляпа с небольшими полями, которая бы больше подошла американскому ковбою, нежели офисному сотруднику двадцать первого века. Больше ничего и не видно – лицо загораживает свежая газета. На титульной странице заголовок: «“Айзмос” пошел на износ?!» Такие разговоры – далеко не новость. Невероятного коммерческого успеха огромной архитектурной корпорации не ожидал никто. Всего за год десятки разрозненных архитектурных бюро и центров по всей Москве объединились и превратились в непобедимого монстра, внушающего страх не только на родине, но и за ее пределами. Теперь дети с младых ногтей вместе с названием пельменей «Сибирская коллекция», памперсами «Хаггис» и «аддидасовским» слоганом «невозможное возможно» знают еще и корпорацию «Айзмос», чье необычное здание-башню в виде подковы видно почти из любой точки центра города. А на подходе еще два точно таких же небоскреба в разных точках центра Москвы. Власти долгое время сопротивлялись строительству «нос к носу» с историческими памятниками, но затем уступили в обмен на значительную скидку при постройке нового здания Арбитражного суда. О монополии и нарушении закона речь пока не шла, но вряд ли кого-то удивит, если такой разговор вообще никогда не будет подниматься ни в газетах, ни в профессиональной среде. Казалось бы, в такой ситуации общественность должна возмутиться и взбунтоваться! Но Андрей Каземиров, директор объединенного холдинга, несколько раз сверкнул перед журналистами своей белоснежной улыбкой, и все растаяли: и пресса, и общественность, и, похоже, сам город. К зданию-подкове все быстро привыкли, а те, кто там работал, этим еще и гордились. Два широких приземистых корпуса наверху соединялись изогнутым куполом, который как раз и создавал впечатление той самой «подковы». Выглядит сложно, но конструкция до смешного простая – вот вам максимально эффективная реклама хорошей архитектурной фирмы без всяких затрат. Компания действительно занимает оба здания, кроме разве что первых этажей, где располагаются несколько кафе и ресторанчиков, а также маленький книжный магазин с заоблачными ценами и исключительно модной современной литературой. Вполне вероятно, что именно там вы приобрели эту самую книгу. За несколько лет активной работы «Айзмос» успел заработать себе и имя, и недоброжелателей. И так как за простые проекты компания не берется, каждый новый объект становится предметом для газетно-журнальных обсуждений. В последние месяцы большое внимание к деятельности фирмы, даже негативное, стало сильно сказываться на цене акций, причем, как ни удивительно, в положительную сторону. В общем, конечно же, ни о каком «износе» речи быть не может, но пронырливые газетчики каждое пятнышко с большим удовольствием раздувают до размеров слона, внутри которого, к сожалению или счастью, только воздух. – Ой! Это «ой!» надо слышать. Это не простое «ой!», когда вы оступились или даже перепутали соль с перцем. Это «ой!» – на самой высокой ноте, визгливое, противное, протяжное, плавно переходящее в «блин! вот зараза!». Мужчина в шляпе с полями не сразу понимает, что происходит, но, когда до него доходит, он так резко вскакивает со своего места, словно он – изнеженная барышня, увидевшая перед собой маленькую белую мышку. – Смотреть надо!!! – гремит мужчина. У него густые, но жесткие, как щетка, усы, небольшие темные глазки и редкие седеющие брови. А на газете, которую он до этого момента мирно читал, расплывается темное кофейное пятно. И в довершение – тусклое облачко, некогда бывшее взбитыми сливками. Как назло, основной ущерб приходится именно на статью об архитектурном гиганте. – Я не виновата! – визжит жертва обстоятельств. Голос у нее сам по себе не очень приятный – высокий, с легким скрипучим подтоном, – а когда разговор заходит на щекотливые темы, так вообще срывается в ультразвук. – А кто виноват? – Меня толкнули! А вы, прежде чем орать, разберитесь в ситуации! – оппонирует барышня. Усач не остается в долгу: – А вы попробуйте не орать, когда на вас кипяток льют! Да еще и со сливками! В спор вовремя вмешивается другой мужчина, значительно более молодой, но уже далеко не мальчик. Светлые короткие волосы зачесаны назад; костюм, что называется, «смарт кэжуал», когда вроде и рубашка, и пиджак, но внизу – джинсы и кроссовки, пусть и не спортивные. Глаза светло-серые, блеклые, но есть в подобной обесцвеченности и свое очарование, хотя и не самое очевидное. – Извините, вам помощь нужна? – спрашивает Лев. – Да нет, спасибо, – сразу успокаивается усач в ковбойской шляпе. – Зато вот кое-кому точно стоит поучиться хорошим манерам. Не обращая внимания на ответ, Лев все равно хватает стопку салфеток и принимается промакивать стол и лежащую на нем газету. Жидкость моментально впитывается, превращая салфетки в сморщенные микроскопические тряпочки. – Да не сто… – продолжает настаивать мужчина, проверяя вельветовые брюки на наличие прежде не замеченных пятен. Но Лев перебивает его на середине предложения: – Подождите, это сегодняшняя? Под растекающейся в стороны кофейной пленкой проявляется заголовок «“Айзмос” пошел на износ?!», и пускай в нем не хватает половины букв и всех знаков препинания, смысл все равно легко угадывается. – Ну да, такая же свежая, как и кофе на ней. – Расстроенный усач оборачивается в поисках виновницы событий, но той уже и след простыл. Наверняка успела выбежать на улицу, когда подошел Лев. Молодой мужчина начинает торопливо листать страницы в поисках той самой заветной статьи, но, похоже, газета уже испорчена окончательно. – Вы имеете к этому какое-то отношение? – удивляется мужчина неожиданной перемене в поведении нового знакомого. – В какой-то степени, – Лев пожимает плечами, не оставляя попыток вчитаться в плывущий перед глазами текст. – Я там работаю. – Я вам так перескажу. Я это место уже прочитал. Поняв, как глупо себя ведет, Лев останавливается и пытается выжать из себя вежливую улыбку. – Очередной скандал, ничего удивительного. Каземирова сфотографировали в ночном клубе с конкурентом за рюмкой «Маргариты», вот теперь все думают, что они там собрались мухлевать с акциями. Фотографию еще можно разглядеть. Лицо Каземирова – бледное, с редкими русыми бровями и выпученными, как при базедовой болезни, голубыми глазами, узнается сразу, а вот собеседника опознать не удается. Кто это – в черном с головы до пят с плотной тенью от торшера на лице? Лев понимающе кивает. От Андрея Павловича можно ожидать чего угодно. В компании даже ходил слушок, что некоторые из «инцидентов» он устраивает специально, чтобы поддерживать внимание прессы. – Когда, говорите?.. – Так вчера. Мужчина понимает, что утро безнадежно испорчено, поэтому начинает торопливо собираться: плащ на плечи, портмоне в руки, газета же остается на столе. Лев выбегает из кофейни вместе с обиженным на невоспитанную незнакомку мужчиной, но поворачивает в противоположную сторону. У перекрестка он натыкается на Лизу, бормочет извинения и мчится дальше. Сейчас главное – как можно быстрее оказаться на работе. Охранник пропускает Льва без всяких вопросов: видит, что тот торопится. В полупустом лифте мужчина поднимается на свой этаж и пулей вылетает из кабины. В опен-спейсе творится такая вакханалия, что создается впечатление, что сегодня не рабочий день, а какой-нибудь предновогодний. Смех, кто-то включил радио, удивленные возгласы, шелестят страницы уже знакомой Льву газеты. – Привет. – Он кидает портфель под стол и садится за свое рабочее место, кивая Ване, работающему за соседним столом. – Привет-привет! – отвечает молодой человек, машинально прикладывая два пальца к виску. Ваня, что называется, молодой и перспективный. Круглое мальчишеское лицо делает его, двадцатидвухлетнего, вовсе похожим на подростка, удачно пережившего гормональные скачки. Ваня не очень любит работать, чаще всех бегает «за кофе» и «на перекур», но как-то умудряется сдавать все бумаги вовремя. Неуемная энергия и вечный ветер в волосах – вот что помогает парнишке каждый раз выходить сухим из воды, а иногда еще получать похвалу и премии. – Что, приятель, слышал новости? Лев, не поворачивая головы, принимается уверенно стучать по клавиатуре. За год, что Ваня работает в «Айзмосе», более старшие коллеги приучились пропускать половину того, что он говорит, мимо ушей, иначе невозможно сосредоточиться на работе. Так и на этот раз: только предложении на пятом Лев краем уха улавливает что-то важное. Он замирает. В стеклах очков поблескивает беспокойное отражение монитора компьютера. – Что ты сказал? – Новости, говорю. Ты меня вообще слушаешь? – Но Ваня не обижается; по голосу слышно. – О Каземире? – Да нет же, это уже три часа как не новость! – Молодой человек довольно откидывается на спинку стула и складывает ладони в замок на затылке. – Это про Алекса. Бессознательным движением Лев хватает лежащую на столе ручку-карандаш и принимается щелкать колпачком. – Что-то не так с проектом, который я помог ему сдать на той неделе? Ваня присвистывает: – Да нет же, Левушка, с проектом как раз все так, но вот его внезапное повышение – это уже магия. – Мало ли, – пожимает плечами мужчина, – меня это не касается. И тогда Ваня разыгрывает свой последний козырь: – А что, если я тебе скажу, что своим повышением наш дорогой Александр обязан именно тому самому проекту, с которым ты так много ему помогал? Невидимый дротик попадает в десятку. Лев напряжен; в горле становится сухо. Воды. Надо купить в автомате воды. – И конечно же, он не сказал об этом Дмитрию. Это утверждение, не вопрос. Все-таки Лев не идиот, за которого Алекс так упорно пытается его держать. Сначала все эти необязывающие разговоры в курилке, затем мелкие рабочие просьбы – и вот теперь большие расчеты, с которыми Алекс сам бы точно не справился. Лев решил, что это правильно и по-дружески. В конце концов, он всегда мог попросить Алекса об ответной услуге, но теперь понимает – уже не попросит. Его обвели вокруг пальца, как мальчишку. А еще ведь только на работе он может нормально общаться с людьми: разговаривать, шутить, вместе обедать. Там, за пределами подковы, у него как будто и вовсе нет никакой жизни. – Бинго, мой друг! – улыбается Ваня, не скрывая получаемого от происходящего удовольствия. Ручка падает на пол, и Лев нагибается, чтобы ее поднять. Именно в этот момент в офисе чудесным образом сгущается замогильная тишина. «Наверное, Дмитрий вышел из “аквариума”», – проносится у Льва в голове, и он понимает, что прав, когда слышит знакомый голос: – Зайдешь ко мне? Когда Лев выпрямляется на стуле, Дмитрий снова исчезает, и на его место возвращается привычная какофония голосов. – Я сейчас, – бросает Лев, встает и на негнущихся ногах направляется в другой конец офиса, туда, где работает Алекс. Но тот слишком занят, чтобы встречать «гостей»: говорит по телефону уверенно и серьезно. Совсем как в детском саду, когда дети так сильно увлекаются игрой, что даже не слышат, как их зовут обедать. Алекс – полная противоположность тому же Ване. Короткая стрижка с выбритыми висками, со вкусом подобранный костюм, имя – и то – не привычное слуху «Саша», а такой вот «загранизм». – Абсолютно. Мы готовы пойти на некоторые уступки, но, вы знаете, для «Айзмоса» некоторые вопросы принципиальны. Да. Я жду от вас е-мейла со всеми деталями. Все это время Лев стоит над Алексом и терпеливо ждет, пока тот закончит разговор. Если Лев и обладает какими-то значительными достоинствами, то терпение – одно из них. Он мог бы вытерпеть колючий горный ветер при восхождении на Эверест или целую ораву детей, просящих поиграть с ними. Он вытерпел бы, даже если бы Алекс целую вечность провисел на этом чертовом телефоне за разговором с клиентом. К счастью, вечность продолжалась недолго. – Что-то хотел? – Смотрит с вызовом, как хищник смотрел бы на раненую газель. Шансов нет. – Да, есть разговор. Чертова наследственность. Каждый раз, когда Лев волнуется, уши и щеки ужасно краснеют. В данном случае это все равно что повесить на шею табличку о проигрыше. – Подождешь две минуты? – Алекс поворачивается к компьютеру, начинает сосредоточенно щелкать мышью. – Я только проверю почту, это не займет много времени. Минута, другая. Часы тикают громко, и каждый удар превращается в маленькую бесконечность. Вот бы сейчас ударить его, этого прохвоста. Сидит тут такой – молодой, успешный щеголь. Последний айфон, хорошая квартира. Взять бы и вмазать по этой смазливой роже. Со всей силы, смачно. Так, чтобы что-нибудь хрустнуло или сломалось. Чтобы кровь брызнула во все стороны, как в плохом фильме ужасов. Чтобы он плакал, как ребенок. Прямо здесь, на полу, цепляясь остатками сил за штаны своего обидчика. Это же так просто, так быстро. Всего одно движение остудит пыл нахального мальца и покажет ему, как на самом деле работают взаимоотношения в этом мире. Сам того не замечая, Лев заносит руку для удара. · 4 · Баба-Яга, вилами нога Он ударяет неожиданно. Бьет со всей силы и наотмашь. Не жалеет ни кулаков, ни голоса. Кричит-кричит-кричит на высшей ноте, совсем как девчонка. Только вот сам – сплошная груда мышц и густая борода. Инопланетянин только едва заметно отклоняется и скалит свои зубы-ножи. Если прищурится, выражение лица – лица ли? – даже похоже на дружелюбную ухмылку. – Ой, ну все, касатик, сейчас тебя сожрут. – Нина не глядя опускает овсяное печенье в чай и смачно причмокивает челюстью. – Ничему жизнь не учит. Молодежь! «Молодежь» тем временем понимает: ей и правда кранты, баста и аста ла виста, бейби. Патроны, по закону жанра, кончились, нож чудище еще в прошлом раунде отшвырнуло куда-то в угол заброшенной шахты. Крупным планом показывают глаза героя. От ужаса они расширяются, и в зрачках появляется отражение заклятого врага. Тот скалой возвышается над теперь таким маленьким актером и выжидательно смотрит. Хищнику спешить некуда. – Во дурачье, делай ноги скорее! – Нина совсем забыла про печенье: оно тает на дне сладкого крепкого чая. Старушка вся там, в экране телевизора, вместе с персонажами малобюджетного хоррора. – Так и знала, сожрут. Говорила же! В комнату заходит другая пожилая женщина. О ее приходе извещает звон стеклянных бусин, плотными рядами свисающих над дверным проемом. Гостья совсем не похожа на обитательницу комнаты: изгибы ее тела мягче, а само тело полнее. Тонкие бледные губы недовольно сжимаются в одну сплошную линию. Снова-здорово. – Опять смотришь свои страсти, – ворчит крупная женщина, но Нина ее не замечает, даже когда та проходит прямо у нее под носом и принимается собирать разбросанные по столу конфетные фантики. Нина лишь неопределенно машет рукой, будто хочет избавиться от надоедливого насекомого. – Куда тебе столько сладкого, – не унимается толстуха. «Завидует», – пролетает в голове Нины мысль-молния. Лера, сколько в своей жизни перепробовала диет, так похудеть и не смогла. Ответа не следует, поэтому бабища продолжает: – Сумку-то хоть собрала? Понятия не имею, зачем ты в Москву намылилась. Хочешь с внуком повидаться, так пускай он к тебе сам ездит. Чай, не маленький. Работает, квартиру снимает. Девушка у него, небось, столичная штучка. «Нет у него никакой девушки», – также мысленно продолжает отвечать Нина. Была бы – знала. В углу комнаты Лера замечает раскрытую сумку, абсолютно пустую и словно разинувшую свой огромный черный рот. Женщина по-хозяйски подбирает несчастную и несколько раз встряхивает. На пол летят сбившиеся комья пыли и мелкие крошки. Она хочет что-то сказать Нине, но в последний момент разочарованно машет рукой. – Пойду хоть еды тебе в дорогу положу. В этих ваших самолетах не кормят, поди помрешь там с голодухи. – И женщина вместе с сумкой выходит из комнаты. Только тогда Нина оживает: несколько раз быстро моргает, ставит чашку с почти не тронутым чаем на стол и тяжело вздыхает. Возможно, Лера в чем-то права, и это путешествие действительно станет для нее последним. Изящным движением руки она подзывает к себе бармена. Наклоняется, шепчет на ушко приятности, которые останутся только между ними. Короткая юбка в серебристых блестках задирается так высоко, что еще чуть-чуть – и можно будет увидеть белье, если оно сегодня на ней вообще есть. Увидели бы ее такой на работе – распущенной, расслабленной, свободной, – то точно бы не узнали. Не смогли бы соотнести мягкие игривые кудри с грустным конским хвостом или облегающий топ с сидящим не по размеру пиджаком. Громкая музыка ей под стать, равно как и приглушенный свет; томная, ленивая атмосфера бара обволакивает девушку, черты лица которой кажутся знакомыми. Да, определенно мы видели ее где-то прежде. – Пиво, пожалуйста, – наконец говорит красавица чуть громче и садится на барный стул. Ножка на ножку, острые локотки опускает на стол; ладонями подпирает лицо. Пока бармен наполняет прозрачную кружку из толстого матового стекла, девушка со скучающим видом рассматривает зал. Она или совсем слепая, или и вправду настолько наивная, что не замечает, по меньшей мере, десятка взоров, направленных на нее. Какие-то – прямые и с вызовом, другие – исподтишка, из-под кустистых бровей, от обладателей шакальих морд. Но всех смотрящих объединяет одно – откровенная похоть, восхищение загадочным женским телом, которое, оказывается, можно вот так, без зазрения совести или стеснения, выставлять на показ. Можно выгибать спину, как в порнофильмах, задумчиво кусать припухшие губы и не замечать, как далеко уехала синтетическая ткань едва присутствующего наряда. Хорошо, что здесь нет женщин, иначе они бы девушку с потрохами сожрали. И если местные самцы предпочитают оценивать образ целиком – вызывающий, соблазнительный, то дамы бы точно обратились к деталям. Как из чуть примятого черного топика торчит брендовый ярлычок или как аккуратно подпилены ногти. Им было бы плевать на голую кожу: им важно, что находится там, где эта самая кожа прикрыта. Золотые часы, черная сумочка «Шанель», колечко, сережки и, конечно же, подвеска с маленьким бриллиантовым кулоном. – Не скучала? За спиной девушки появляется мужчина. Он сильно старше своей подруги, но вместе они смотрятся донельзя очаровательно. Он – с широкими плечами, такой весь из себя успешный в своем деловом костюме, и она – само воплощение женственности. Денис жестом обращается к бармену, и бородач все понимает без слов. Верные клиенты предпочитают классику и постоянство. Не всегда в женщинах, но хотя бы в напитках. – Пока не успела, – лениво, чуть растягивая слова на манер красивых глупышек, отвечает Лиза. Она выводит невидимые круги на мраморной поверхности барной стойки и мечтательно смотрит куда-то в бесконечность. – Прости, вырвался, как смог. – Он мягко целует ее в шею, и кожа, где ее касались его губы, покрывается мурашками. Ничто другое не доставило бы Денису такого удовольствия, как реакция Лизы на его прикосновения. Ей так и хочется спросить: «Как жена? Как дети?» – но у них негласный договор. Наедине – никаких разговоров о семье. Денис говорил: «Зачем беспокоиться из-за того, что не имеет значения?» Только вот Лиза не уверена, что эта сторона его жизни действительно такая незначительная, как он утверждает. Нет, не стоит понимать неправильно, Лиза не из тех девушек, кто только и ждет, пока любимый мужчина уйдет от ненавистной жены. Более того, сейчас ее все более чем устраивает. Она же не хочет, чтобы ее собственные маленькие секретики стали проблемой в их отношениях. Они в окружении множества людей, играет музыка, но им обоим кажется, что нет более уединенного места на всем белом свете. Он шепчет ей на ухо: – Видел тебя сегодня в столовой. Так бы и съел на десерт. В ответ девушка смеется, искренне, как ребенок. В такие моменты ей больше всего нравится, что все сложилось именно так и никак иначе. – Денис. – Воздух вырывается из груди. Поцелуй. – Прекрати. – Еще один. – Пожалуйста. – Еще. – Эй, вы, двое! Снимите комнату! К ним обращается заросший волосами, расплывшийся, как мороженое на солнце, мужчина неопределенного возраста. Ему с одинаковой легкостью может быть и «чуть за двадцать», и «чуть за пятьдесят». Непричесанные кудрявые волосы в сочетании с густой бородой, прикрывающей лицо, как лыжная маска, делали его похожим на только что спустившегося с горных вершин йети, только брюнета. – Что, завидуешь? – быстро находится с ответом Денис, лишь на мгновение отлепившись от своей партнерши. Бородач хотел было ответить, но его рот через секунду закрывается, выпустив на волю воздух вместо слов. «Почему бы и нет, – думает он про себя. – С этой крошкой – хоть на край света». И снова пригубил свое темное пиво со сдувшейся, как проколотая шина, пеной. На месте этого рослого мужчины хотят быть все, а некоторые – и на месте этой обворожительной маленькой феечки. Кто-то обращается к своим грязным фантазиям, кто-то – к романтике момента, но все сходятся в одном: такое бывает только в кино, чтобы ни неловкости, ни сомнений, ни нелепых смешков или странных поз. Чистая фантазия озабоченной авторши любовных романов, где все – как оно должно было бы быть, а не есть на самом деле. Где нет слюны, пота, жира, волос и размазанной по лицу косметики. Ни дать ни взять кадр из мелодрамы. Конечно же, такому не позавидует только полнейший идиот. Вот другой парень, примерно ровесник Лизы, вжимается в свой холодный стул, старается смотреть не на страстную парочку, а на мелькающие за полуподвальным окном ноги случайных прохожих. Его дружки – стая злобных гиен – ржут над его неудачной попыткой подкатить к даме, которую тот предпринял всего каких-то десять минут назад. К его чести, девушка была вроде бы и рада познакомиться, но в ответ лишь загадочно улыбнулась: – Я кое-кого жду, он совсем скоро придет. Как будто знала, что в этот самый момент Денис паркует свою машину на заднем дворе соседнего дома. Иногда Лизе хотелось, чтобы и Дарья знала, где по вечерам (и главное, с кем) развлекается ее любимый муженек. Она желала не нарушить «статус-кво», а лишь посмотреть на это перекошенное от злобы красивое личико. Они встречались только однажды. На новогоднем корпоративе многие появляются со своими спутниками, и вот в прошлом году он ее притащил. В мехах, как царица земли русской, и в остроносых туфельках на тонких шпильках, будто за окном было не минус десять. Все в этой лисице выводило Лизу из себя. Руки так и чесались содрать с соперницы искусственную бледную кожу, чтобы показать окружающим, какая она на самом деле: жалкая, уродливая и совсем беспомощная без денег и поддержки Дениса. Так и хотелось руками, как дантист, раздвинуть улыбчивую челюсть и разорвать ее к чертовой бабушке. Тянуло выцарапать ей глаза, с мясом вырвать руки из тела и оставить ее истекать кровью там, на дорогом паркете, купленном за счет компании. Какая-то часть Лизы знала: это в ней говорят инстинкты. Когда так долго живешь добропорядочной жизнью, подобные картины становятся частыми гостями в твоей голове. В каком-то смысле их присутствие было даже приятным, сродни физическому наслаждению, самой душевной близости. Только вот телу все это не нравилось. Оно изрыгало из себя инородные желания, боролось всеми доступными ему методами, но – вы никогда не задумывались? – тело – это всего лишь огромный кусок мяса и костей, которыми управляет разум. Так что демократия в этом государстве была возможна только в случае военного переворота, которого не ожидалось в течение еще нескольких сотен лет. – Ты меня любишь? – спрашивает Лиза уже в постели гостиничного номера, придавленная весом своего любовника. Так всегда: никогда у нее, никогда у него. Только на независимой территории, в шикарном номере в центре города с видом на церковь. Лизе этот вид никогда не нравился, но Денис всегда настаивает именно на нем. Что это вообще за извращение такое – грешить на виду у Бога? Он в последний раз целует ее в щеку, ближе к ушку, и откидывается на спину, совершенно изможденный прошедшим вечером. – Я даже себя не люблю, – отвечает он после затянувшейся паузы, и что-то в этом ответе дает девушке понять: это один из тех редких, занесенных в Красную книгу моментов, когда он говорит правду. Ей хочется разузнать почему. Спросить, любил ли он когда-нибудь свою мать или, на худой конец, своих сыновей. Про жену, эту остроклювую курицу, и говорить нечего. Конечно, это не она. Если и была когда-нибудь в его жизни женщина, которую стоило бы любить, то это точно не Дарья. Вместо того чтобы высказать все это, вывалить на него сплошным потоком, Лиза молчит. Жует нижнюю губу, смотрит в белый потолок. – А я сразу тебя полюбила, – задумчиво произносит она. В этой фразе нет обиды или подтекста: девушка просто констатирует. – Как увидела тебя, такого печального, одинокого, поняла: всегда буду твоей. Денис рад бы пожалеть эту девушку, но, как ни старается, не может. Как это делают нормальные люди? Что надо напрячь, чтобы испытать такую эмоцию? Вот слезы легко можно вызвать луковицей, там, или сильной физической болью. А сочувствие откуда берется? Из печени, почек или спинного мозга? Внутри только пустота. Бесцветная, непроглядная, засасывающая в себя все живое. Хорошо, хоть с этой девицей не нужно притворяться, иначе бы он точно свихнулся. За столько-то лет. – Я звонила ей, – продолжает откровенничать Лиза. Мужчина не смотрит на нее. – Знаю. Она ни капельки не удивлена. – Точнее, я тебе звонила. Я не специально. Просто она трубку взяла. И это он тоже знал. Не слышал, но чувствовал, как на мгновение остановилось сердце жены, а затем резко заскакало, как галопирующая лошадь. «Денис?» «Это не Денис. Его нет дома. Это его жена. Что передать?» «Ничего не передавайте. Он что, не взял мобильный?» «Забыл». Конечно, он никогда ничего не забывает. Забывают слабые, ленивые. Те, чьи мысли заняты тем, как набить себе брюхо и при этом ненароком не обрюхатить подружку. У него же случайно никогда ничего не бывает. Что бы там Лиза про нее ни думала, Дарья очень умная женщина. Наверное, именно поэтому в свое время он на ней и женился, потому что знал, что в случае чего она поймет его, как никто другой. В другую эпоху Дарья стала бы прекрасной императрицей: мудрой, решительной, не боящейся трудностей. Она бы справедливо карала провинившихся и вознаграждала тех, кто этого достоин. Это не значит, что она была бы доброй или щедрой – это те качества, которые бы только мешали оставаться на троне. На самом деле, если бы мог, Денис любил бы Дарью, а вовсе не это жалкое подобие модели «Викториас сикретс». – Просто я не хочу, чтобы ты подумал, будто я что-то пытаюсь испортить, – беззаботно продолжает девушка. – Для меня самое важное – доверие, ты же знаешь. А вот этого он не знает. Такие, как эта девчонка, они скрытные, лживые, физически не способны создавать настоящих привязанностей. Иллюзию – пожалуйста, но не реальность. Когда Денис без предупреждения, резким движением встает с постели, Лиза все еще нежится на ворохе подушек. Такая странная картина: голое тело, гладкая кожа, а на ключицах, как морская волна, изгибается та самая злополучная цепочка, которую девушка так любила и ненавидела одновременно. С одной стороны, она давала ей настоящую уверенность в собственном теле, с другой – после каждого ношения украшения Лиза все меньше и меньше могла сопротивляться непреодолимому желанию снова его надеть. У них правило: вместе они не ночуют. Так что все происходит как обычно, ничего нового. Денис машинально натягивает брюки, ловкими пальцами застегивает крохотные пуговицы на едва примявшейся рубашке. Ему необходимо быть дома, пока Дарья не заподозрит в его отсутствии что-то кроме «в баре с друзьями». На прощание никто никого не целует. Строго говоря, никто даже не прощается. Дарья дергается в сторону, словно пьянчуга, которая не может устоять на ногах, но ничего не меняется. Тень по-прежнему остается на месте, только чуть сдвигается вместе со своей владелицей. Когда Дарья была подростком, она периодически посматривала фильмы ужасов, так, чтобы пощекотать себе нервишки. Специально выключала свет, оставляла дверь в комнату приоткрытой и забиралась с ногами на раскладной диван в гостиной с полной миской разогретого в микроволновке попкорна. Поначалу девушка вздрагивала от каждого шороха, вжималась в спинку дивана и порой забывала о наличии соленого лакомства под рукой. Но фильм за фильмом – и Дарья выработала на них иммунитет, словно на какую-то ветрянку. Мозг постепенно понял, что все это ненастоящее, что никаких монстров, никаких психов с бензопилой на самом деле в комнате нет, поэтому спустя некоторое время успокоился. Только вот то, что видит Дарья в своем отражении сейчас, вовсе не игра воображения. Это не сон, не чья-то злая шутка, а самая что ни на есть реальность. У ее тени есть хвост. Самый такой обыкновенный, длинный, как у мартышки, чтобы удобней хвататься за ветки деревьев, и с аккуратной кисточкой на конце. Хвост покачивается из стороны в сторону, живет своей, теневой, жизнью и, кажется, переживает о случившемся куда меньше своей владелицы. Дарья хочет закричать, но вспоминает о детях, спящих в соседней комнате. На кухне и так горит свет – они в любой момент могут проснуться и слететься сюда, как светлячки на огонек. Поэтому женщина зажимает себе рот руками и кричит беззвучно, зажмурив глаза, из которых Ниагарским водопадом текут непрошеные слезы. Значит, мало неудавшегося ужина? Мало того, что Дарья, всегда отличавшаяся богатырским сном без пробуждений, вдруг не могла заснуть, а затем услышала, как муж тихо встал, оделся и вышел из комнаты, а затем и из квартиры? Нужно еще и этот хвост, черт возьми откуда взявшийся, присобачить ей к самой заднице, когда она наконец решит выйти на кухню попить водички. Этот кобель… Последняя мразь. Как давно он ей изменяет? Судя по голосу этой молоденькой сучки, вряд ли все десять лет брака. Но вдруг до этого были и другие? Правда, теперь-то какая разница. Дарья открывает глаза, тяжело дышит, и взгляд волей-неволей снова обращается к ее длинной, четкой тени на светлой стене. Рука нащупывает какой-то предмет – тарелку с сушки – и сжимает его как последнюю спасительную ниточку. За десять лет брака Дарья не разбила ни единой тарелки. Ни из-за неуклюжего движения, ни во время семейных ссор, которых у них с Денисом практически не было. Только разговоры. В какую школу отдать близнецов, в какой валюте хранить сбережения и стоит ли Дарье – натуральной блондинке – перекраситься во что-нибудь потемнее. Правда, сейчас ее прям тянет что-нибудь такое расколошматить. Не обязательно тарелку – можно окно, винные фужеры или дорогущий кухонный комбайн, очередной подарок мужа, кажется, на День рождения. Чтобы звон в ушах стоял, чтобы дойти до такой точки кипения, что собственного крика не услышишь. Чтобы выплеснуть все накопившиеся эмоции и забыть, как страшный сон или очередной ужастик. Уже занеся руку, женщина ловит отрывок какой-то сложной мысли и вспоминает: мальчики-то не дома, остались у Маруськи. Но на самом деле воспоминание о прошедшем дне приходит гораздо позже, чем широкая тарелка пастельно-синего цвета касается пола и разбивается на несколько крупных осколков. Сейчас отчего-то все равно. Пускай оно горит все синим пламенем, ведь мама была права! Среди всего этого ужасного хаоса, полнейшей катастрофы, еще эта вишенка на торте – так отчаянно желанное матерью и звучавшее теперь в голове ее голосом «я же говорила!». Как вообще можно с утра иметь все на свете: заботливого, любящего мужа, прекрасных детей, квартиру в пределах «кольца», несколько автомобилей, живых (и что не менее важно, неблизко живущих) родственников, а к вечеру в одиночестве бить посуду и шугаться собственного отражения? Что пугает больше – этот хвост, который вроде бы и ненастоящий, а вроде бы и реальный, уже не ясно. Сейчас одно накладывается на другое, как пирог из слоеного теста, где каждый тонюсенький слой – это очередной секрет прошлого, всплывающий наружу. Как говорится… не тонет. А хотелось бы. После десятой или около того тарелки женщина останавливается. Тяжело дыша, как астматик, она всем своим весом наваливается на холодную поверхность столешницы. Тело сотрясает крупная дрожь, а глаза крепко зажмурены, чтобы, не дай бог, не увидеть чего лишнего. Скажем, появившихся из ниоткуда рогов, ведь это более логично, чем получить в награду за измену партнера этот «очаровательный» звериный аксессуар. Или это мужчины получают рога, а женщины, так, хвостик в собственной тени? – Надо позвонить Ринату, – сама себе шепчет Дарья. Ринат Ильдусович – это их семейный врач, можно даже сказать, друг семьи. Ему можно позвонить в любое время дня и ночи, он приедет, лично проведет осмотр, а затем пошлет кого-нибудь из здоровых Озерковых в круглосуточную аптеку. После его визитов редко нужна была помощь узкопрофильных специалистов, но если Ринат чего и не знал, то говорил об этом сразу, потому что, как он сам любил повторять, он хоть и врач, но не всесилен. Внешне это круглолицый мужчинка среднего роста с небольшими залысинами и сумасшедшими вихрами темно-русых волос на контрасте. Маленький животик не портит внешность врача, а скорее даже украшает его в каком-то смысле, делает более человечным – не бездушной машиной по выписке предписаний о том, как себя вести и чем питаться. Телефон находится не сразу. Маленькая сумочка-клатч, с которой Дарья накануне ходила в ресторан, дожидается ее в коридоре на тумбочке; только вот добраться туда в таком состоянии не самая простая задача. Память то подбрасывает невероятные сцены из существующей реальности (около кровати? в ванной? у близнецов в комнате?), то превращается в плотный сгусток тумана, где нет ни мыслей, ни человечности. На мгновение Дарья ловит свое отражение в зеркале и чуть слышно выдыхает. Нет хвоста. Конечно же, нет. Да и откуда он может взяться? Это же не фантастический фильм, где Дарья – избранная, которая должна спасти планету или даже лучше – вселенную. Избранные, они всегда молодые, незамужние, без довеска в виде двух детей и этих идиотских галлюцинаций. Если судить по многочисленным книгам и фильмам, то Дарья скорее похожа на главную злодейку или, на худой конец, на про?клятую неудачницу, которую постигнет смерть еще задолго до того, как запахнет кульминацией. – Алло, Дарья, ты? – Три часа ночи, а голос бодрый, позитивный. Это на случай, если все совсем плохо, кто-то при смерти и лишние волнения только усугубят ситуацию. – Дарья? Дарья не может ничего сказать – она лишь хрипло дышит, самой себе напоминая забитое до полусмерти животное. Телефон мылом выскальзывает из вспотевших ладоней и приземляется на белый пушистый ковер. Глухим шебуршанием с пола доносится взволнованное «Алло?!», помноженное на несколько десятков раз. Но этому разговору не суждено состояться – он так и останется одной из многочисленных попыток Дарьи попросить о помощи. Остается только один выход – уходить, бежать из квартиры, где стены напоминают о свежем предательстве, а тени на стенах заставляют усомниться в собственном рассудке. Лифт вызвать не получается. Палец никак не может попасть по здоровенной выпуклой кнопке бледно-красного мармеладного цвета. – Да что же, черт возьми, такое?! – шипит женщина раненым зверем. Это ведь не по-настоящему, правда? Это просто сон. Она всегда хорошо спала, даже когда близнецы были маленькие и к ним нужно было вставать каждые полчаса. Тогда это делал Денис, предоставляя жене еще один повод гордиться своим заботливым мужем. Таких днем с огнем не сыщешь, это так раньше Дарья считала. Мало того что привлекательный внешне, так еще и с потрясающим характером – жесткий в делах, однако мягкий и щедрый с семьей. Больше всего она любила в нем руки. Крупные, шершавые ладони, такие больше бы подошли рабочему на заводе, только вот в реальности Денис редко выполнял тяжелую работу, разве что дрова на даче порубить или помочь с покупками. – Почему у тебя такие руки? – как-то спросила она у него в один из выходных, когда они по негласному соглашению решили нежиться в кровати до полудня, не меньше. В мозолистых ладонях Дениса ее маленькие аккуратные ручки выглядели правильно, подходяще. Контраст подчеркивал и цвет кожи. Его, чуть смуглый, и ее, бледный, с ручейками виднеющихся вен. Муж тогда посмотрел на руки, как будто видел их впервые, и пожал плечами. – Это для того, чтобы крепче держать тебя, – с хитрой улыбкой ответил он тоном, которым обычно детям читают финальные строки «Красной шапочки». Дарью такой ответ устроил, и она заливисто смеялась, когда Денис навис над ее шеей, щелчком зубов изображая злого волка. Больше они к этой теме не возвращались. Ну, руки и руки. Тогда это казалось пустяком… Даже не так, тогда это казалось правильным, естественным. Сейчас же воспоминание об этих самых руках внушает Дарье отвращение, потому что ей хочется задушить мужа. А как можно душить человека, чьи собственные руки справились бы с этим лучше? Вселенская несправедливость. Дарья со всей силы ударяет по створкам лифта, но чуда не случается. Кабинка прохлаждается между шестнадцатым и семнадцатым этажами, даже не думая спускаться по первому же зову. «Сейчас три часа ночи, – словно говорит она, – иди спать. А я пока продолжу потягивать свой мартини из машинного масла». Кого он сейчас трогает этими самыми руками, которые ее в нем так будоражили? Ее, из телефона? Или другую, тоже молодую и красивую? Потому что жизнь так устроена: достигаешь определенного возраста – и все, гарантийный срок закончился, в ремонт не примут. Да и зачем ремонт, когда вот оно, рядом, бесплатно, все такое новое и блестящее. С другой стороны, Дарья ведь из тех женщин, которые всегда думали: «Я смогу пережить все». Ну, вот реально все: от потери конечности до смерти близкого человека. Потому что как бы сильно и глубоко случившееся ни задевало где-то на уровне сердца, жить дальше все равно придется. Сначала тяжело; нужно пройти через знаменитые «отрицание-гнев-депрессия…», пока наконец не наступит принятие. Предупрежден – вооружен. Правда ведь? Приходится идти по лестнице, шаткой, где каждая ступенька проворным плотом ускользает из поля зрения в темноту. Было бы чудесно не разбить голову. Только вот зачем Дарья спускается? Она уже и не помнит. Разбитая губа саднит, не давая забыть о случившемся. Лев машинально касается только начавшей заживать ранки, но тут же отдергивает руку – больно. Остается надеяться, что этому придурку Алексу досталось больше. Порой Лев ненавидит свою безотказность, но ничего не может поделать. Это сильнее него; не просто в его натуре – в крови его предков. Он как джинн из бутылки: что не попросишь – исполнит любое желание. Раб своей природы; дерево с корнями, вросшими глубоко в землю. – Расстоялись тут… Пройти не дают! – Голос врывается в сознание Льва нежданным гостем. Тяжелая женщина, но при этом, что называется, «метр с кепкой», задевает его твердым как камень локтем. Обесцвеченные до провинциального блонда волосы, накрученные в упругие кудряшки на бигуди, неодобрительно подпрыгивают с каждым шагом. Лев рассеянно оборачивается и обнаруживает, что стоит на абсолютно пустом тротуаре. Тускло-желтый свет фонаря лениво, будто нехотя, ползет по асфальту, и крохотные белые блики зависают над землей волшебными феями. Через несколько секунд – минут? – молодой мужчина вновь оборачивается, резко, как если бы его кто-то со всей силы дернул за рукав пиджака. Но грубой женщины уже и след простыл. Не известно, была ли она здесь вообще. Пустая улица выглядит мертвой. – Не вздумай плакать, – приказывает себе Лев, но сказать проще, чем сделать. Дело вовсе не в том, что пускать слезу – дело не мужское. Дело в приметах. Так как его бабушка выросла в глухой сибирской деревне, Лев за долгие годы, проведенные в ее компании на летних каникулах, успел многому от нее нахвататься. Можно не верить в то, что разбитое зеркало к несчастью, только вот на осколки можно и напороться. Ни в коем случае не говорить с банником; как выходишь за порог – три раза плюнуть через левое плечо, чтобы черта спугнуть; а самое главное – ни при каких обстоятельствах не плакать, как бы больно или тоскливо ни было, – смерть накличешь. Только как тут удержаться, когда не важно, мужчина ты или женщина, но выплакаться порой все равно тянет. Сегодня его почти уволили. Дмитрий, конечно, грозился после того, что увидел: как Лев, не жалея кулаков, бьет коллегу по, так сказать, «морде» на глазах у всего офиса. Минут тридцать или сорок (на часы посмотреть не получилось) начальник держал его в «аквариуме», говоря много важных слов. И об имидже, и о профессиональной этике, и о какой-то мистической зависти. Лев особо не слушал: слова клиньями пролетали мимо ушей подальше от здания-подковы, куда-нибудь в Центральную Африку, где местные племена небоскребы и смартфоны не видели даже на картинках. Сейчас же Лев снова ощущает себя мальчишкой. Странно, но он едва помнит себя в этом возрасте: все какие-то отрывистые воспоминания, смутные образы. Родители – и те все время предстают перед глазами не реальными людьми, а вырезкой из газетной статьи, фотографией в обрамлении спутанного текста. Бабушка говорила, они очень заняты. Работают. Только вот Лев никогда не мог взять в толк: что это за работа такая, когда на единственного сына не остается и двух дней в году. Кроме лета, все остальное время маленький Лев проводил в Обдорске у дальних родственников. Тетка Павла была не то троюродной, не то четвеюродной по линии матери. В общем, считай, почти сирота, только при живых родителях и куче родственников. Павла и ее муж Василий были среднестатистическими людьми. Не очень ругали, не очень хвалили, не очень обращали внимания и уж тем более не очень давали денег на карманные расходы. Ну был Лев и был – как какая подушечка декоративная или кот уличный, который два раза в день ест у них на кухне. Почему были? Потому что умерли. И Павла, и Василий. Оба как-то по-романтичному это сделали – в один день и без особой причины. Похороны Лев почти не помнит. Правда, последующее за этим печальным событием лето, проведенное у бабушки, отложилось у него хорошо. Наверное, Нина – самое четкое воспоминание за всю его жизнь. Он может описать ее с закрытыми глазами: вечно старую, седую, с небольшим горбом и желтыми, как пенка на кипяченом с маслом молоке, зубами. В тот вечер Нина ему сказала: – Езжай в Москву. Зачем, почему, непонятно. Езжай – и все тут. На вопрос, как же он ее тут одну оставит, старуха тяжело вздохнула и еле слышно ответила: – Я уже много лет одна живу – и ничего. До этого как-то жила и с высшей помощью еще проживу. Про деда Льва она никогда не упоминала. В доме не было ни его фотографий, ни вещей. Может, и не было вообще никакого деда – Лев об этом никогда не спрашивал. Только однажды, на его День рождения, бабушка посмеялась: – Смотрю на тебя, смотрю… Ну прямо вылитый леший! Он только очень надеялся, что это не прозвище ее бывшего любовника. Хотя, глядя на старую женщину сейчас, трудно представить, что у нее когда-то были ухажеры. Старики для нас порой как консервы – как их закрутили в банку с рассолом пятьдесят лет назад, так они и сохранились: сморщенные, с дряблой кожицей и рыхлой мякотью. Теперь, столько лет спустя, Нина зачем-то собирается навестить внука. Сама, на самолете. Лев с трудом может представить, как она пользуется редким в их местности престарелым автобусом с хрипящим на последнем издыхании мотором, не то что летящим на десятикилометровой высоте самолетом. С одной стороны, нужно ее встретить; в последний раз щекой прикоснуться к ее холодному костлявому плечу. С другой – нет уже сил. Ни на что. Ни на то, чтобы греть чужие попы в «Айзмосе», ни на то, чтобы просто засыпать и просыпаться в своей кровати. Мягкий, нежный шепот воды тянет Льва к себе, обволакивает своей немузыкальной симфонией. Поднявшись по широким бетонным ступенькам, парень, как завороженный, тянется в сторону витиеватого поручня. Руки впиваются в шершавую поверхность с пузырчатыми всполохами краски. Могу поспорить, вам это знакомо. Можете отпираться, сколько хотите; делать вид, что уж вы-то нормальный в отличие от всех этих сумасшедших. Что они – больные, их лечить надо было, а уж в вас-то хватает самообладания, чтобы удержаться в горизонтальной плоскости. Но… скажем, что насчет вашего любимого торгового центра с прозрачными стеклянными оградками? Неужели ни разу не представляли, что будет – чисто теоретически, – если взять, перегнуться, отпустить руки. Воображали ли себе короткий полет, чувство бесконечной свободы? И думали ли о том, что будет после? Резкий удар, кости в порошок, мозги эротичной струйкой текут по начищенному заботливыми руками приезжего полу. В этом смысле такая ненормальность почти нормальна. Думать о смерти, представлять ее в самых разных вариациях. Стоять на платформе в ожидании поезда и разглядывать контактные рельсы, мечтая коснуться их хотя бы на мгновение. – Эй! Не вернулась ли это базарная тетка, думает Лев. Не оборачивается, чтобы не потерять равновесие. Он не помнит момента, когда взобрался на парапет, выпрямился и грузной тенью навис над водой. «Интересно, сколько людей тут вот так стояли до меня?» – спрашивает себя. А сколько не удержались? – ЭЙ, ТЫ, ПРИДУРОК, А НУ СЛЕЗАЙ!!! – вновь доносится из-за спины. Забавно, как она не боится, что своим криком спугнет его. Такая напористость была бы достойна настоящей похвалы, если бы не обстоятельства. Телом Лев не оборачивается, но голову склоняет чуть вбок, чтобы лучше слышать продолжение маленького персонального спектакля. – Да-да, я к тебе обращаюсь! Она совсем рядом. Движением, не терпящим возражений, женщина хватает его за правую ногу и с нечеловеческой силой тянет обратно на асфальт. Такого напора нельзя было ни ожидать, ни предсказать. В тотализаторе Лев проиграл бы состояние с полнейшей уверенностью, что в мире не найдется ни одного слабоумного, кто бы попытался повторить этот трюк. – Ты кто такая?! – орет сотрудник «Айзмоса», осознав, что это вовсе не та толстая низкая тетка, а вполне себе привлекательная женщина, правда, тоже «за тридцать». – А ну, пусти! Только затем он видит ее глаза. Зрачки слились с белками, превратившись в сплошную серую пленку, и их обладательница смотрит прямо на него, но как будто сквозь. Животный страх волной проходит по телу. Казалось бы, такое зрелище отрезвит любого, но для Льва это очередное подтверждение, что ничто из происходящего не реально. – Ты хочешь прыгать? – явно не своим голосом, больше близким к электронному, чем к человеческому, шипит женщина. Если бы не этот пугающий взгляд, ее можно было бы назвать красивой. Мягкие светлые волосы, правильные черты лица, точеная фигурка. – Так я тебе помогу! – зло плюет она ему прямо в лицо и толкает навстречу холодной Москве-реке. · 5 · В лесу родился, а в доме хозяйничает Помочь некому. Пастырь сопротивляется изо всех своих нечеловеческих сил, но рассудок его вполне человеческого тела уже начинает мутнеть от недостатка кислорода. «Вот отец-то будет рад, какую добычу я ему принесла», – доносятся до него мысли берегини. Здесь, под водой, он в ее власти, в ее царстве. Казалось бы, такая ирония: вся остальная нечисть на земле сжимается от страха при его появлении, – только вот в руках зеленоволосой обитательницы реки он слаб и немощен, как настоящий смертный мужчина. А она все тащит и тащит его прямиком к илистому дну, где за ворохом сплетенной в объятиях растительности лежат ее сокровища, которые она бережно копила здесь год за годом. И ведь спроси, зачем она это делает, Драгомира не ответит. Возможно, призадумается на какое-то мгновение – и нырнет обратно в воду. В последние годы у реки мало кто появлялся. Местные мужики боятся: слухи слухами, а исчезновения односельчан вполне реальны. Раз в несколько месяцев появится на берегу какая забывчивая баба, которая не пойми почему пришла сюда белье полоскать. А так – скука смертная. Даже поговорить не с кем. Только вот Волчий пастырь, слава богам, не так-то сильно полагался на слухи и присказки. Подсторожить его у самой кромки воды оказалось проще простого. Откинув капюшон черной накидки, он сидел прямиком на траве, глядел в зарождающийся рассвет и думал о своих важных делах по сохранению мирового равновесия. Так, по крайней мере, предполагала Драгомира. Она наблюдала за пастырем, притаившись за плотными зарослями осоки, где сквозь просветы было видно, как давно не стриженные русые волосы падают призадумавшемуся мужчине на глаза. – Что печалит тебя, жених ненаглядный? – низким завлекающим голосом прошептала берегиня. Пастырь даже головы не поднял. Только в глазах на мгновение мелькнуло плохо скрываемое раздражение. – Возвращайся на дно. Обрадовавшись ответу, Драгомира расправила плечи и сладко улыбнулась, обнажив острые жемчужные зубки. Когда она наконец выплыла из-за осоки, то стало возможным разглядеть ее бледное обнаженное тело. Девушка совершенно не стеснялась наготы и даже не пыталась прикрыться длинными темно-зелеными волосами, солнечными лучами рассыпавшимися позади нее на поверхности воды. – Вижу, голову повесил… – Берегиня ступила на песчаное дно и медленно, но неотвратимо, словно черная туча, двинулась в сторону жертвы. – Ты не бойся. Я тебя приласкаю, одарю несметными сокровищами. Ты только доверься, позволь одинокой девушке тебя утешить… Пастырь отмахнулся от протянутой руки, как от назойливой мухи. – Возвращайся на дно, Драгомира, – терпеливо повторил он, хотя и слепому было понятно, что пастырь находился на грани того, чтобы сорваться. – О! – еще больше воодушевилась речная обитательница. – Еще и имя мое знаешь! – Я пастырь, я всех знаю. – И Богдана знаешь? – И этого собачьего сына знаю, – нехотя подтвердил страж смерти. Драгомиру всю буквально трясло от возбуждения. Глаза выкатились из орбит, налились кровью; она уже не могла и не пыталась контролировать постоянно подергивающиеся мышцы лица. В эти моменты ее небесная красота терялась, растворялась в уродливой, страшной картине пожирательницы мужских сердец. Если бы пастырь взглянул на нее сейчас, хотя бы мельком, то не позволил бы себя одурачить. Но мысли его были далеки. Оказавшись рядом с мужчиной на холодном речном песке, берегиня уселась рядом – голая, мокрая, пахнущая рыбой и камышами. Она бесцеремонно схватила его за запястье и улыбнулась еще шире: – Горе у тебя, ненаглядный мой. Пастырь рывком выдернул руку из ее цепкого захвата. Отвернулся, чтобы не видеть надоедливую дочь Перуна. – Ты от нее по ту сторону реки, – как ни в чем не бывало продолжила Драгомира, – а она только на середине моста. Ни у живых, ни у мертвых. И идти за тобой не хочет, и противостоять тебе не может. «Как будто сам не знаю», – мысленно прорычал пастырь у нее в голове. – Тебе нужно забыть ее. Не невеста она тебе давно. Другому она была отдана и в другом царствии будет его женой, а не твоей. – Девушка успокаивающе провела рукой по мужскому плечу. Пастырь даже не дернулся – это был добрый знак. Пора переходить к более решительным действиям. – Чернобог говорил тебе уже, забудь. Коли не слушаешь меня, хоть его послушай. Но пастырь был уперт при жизни – остался таким и на службе у смерти. К тому же что она знает о любви, эта необвенчанная утопленница, чей суженый предал ее, еще не успев забрать к себе в дом. Только вот эмоции услужили ему в тот раз хуже Теней, его прислужников. Он настолько сильно был занят собой, своим горем, что не заметил, как цепкие пальчики Драгомиры вцепились в его резной деревянный посох. Не успел он поймать воровку за руку, как та уже хохоча прыгала обратно в речку. – Хочешь обратно? Отними! – веселилась девушка, вновь превращаясь в обворожительную, соблазнительную версию себя. Ничего не оставалось делать, как поспешно скинуть с себя одежду и ринуться в заботливо расставленные сети. Берегиня даже под водой умудрялась смеяться и пускать пузыри, проворно уворачиваясь от Волчьего пастыря, которого никто никогда еще не видел таким злым. «Она родила дочь. – Он не знал, зачем пустил ее себе в голову, но просто так ее оттуда уже не выманить. – Не твою, так еще и мертвую. Ладно бы оставила после себя хоть какое-нибудь воспоминание. – Драгомира дернулась в сторону, и следом за ней пронесся ворох белых искорок. – Но нет. Ушла на тот свет, не доставшись ни тебе, ни ему». «Зачем ты мне все это говоришь?!» Рывок, другой. Под водой не было никого сильнее и быстрее берегини. «Чтобы заполучить твое сердце, милый мой, – улыбнулась она. – Не обещаниями, так угрозами. Коли ты такой необычный мужчина, и сердце у тебя наверняка необыкновенно вкусное!» В самый последний момент он увернулся от ее щучьих зубов, только вот берегиня все это время играла с ним, не пыталась ранить по-настоящему. Правда, как и любой другой юной девице, многое ей очень быстро надоедало. Так и жалкие потуги пастыря вскоре утомили Драгомиру, и она равнодушно выпустила его посох из рук. Тот покорно устремился ко дну, туда, где томился здоровенный узорчатый сундук, окованный широкими полосами блестящего железа. В том сундуке и хранился весь скарб берегини: чья-то рубашка, пустая курительная трубка, кроличья шапка да и прочая ерунда, что для обычного человека, может, и стоила каких-то денег, но точно не могла называться «сокровищем». Все эти вещи оставляли после себя предыдущие несчастные, кому не повезло оказаться на этом берегу. Вот и от пастыря замечательный сувенир останется – такая красивая палка! В тот момент, когда страж рывком направился вниз, рассекая мутную воду вопреки всем природным и физическим законам, довольная берегиня схватила его за его пятку. Из нормальных рук выскользнула бы, но тут нечистая сила замешана, оттого так легко, как нож в масло, ее острые когти вошли в его толстую кожу. И вот теперь, когда он полностью в ее власти, довольная дочь Перуна не жалеет сил и тянет-тянет жертву к песочной простыне, чтобы укрыть его каменным одеялом. «Пусти, окаянная», – вопреки ожиданиям не просит – требует – Волчий пастырь. Девица же только хохочет. Не раскрывая рта, даже не прищурив глаза в немом задоре. У него в голове, куда он по глупости пустил ее, она торжествует тем самым звонким, оглушающим смехом, от которого вся рыба в реке передохла, если бы могла его услышать. Сильнее течения… В каком-то смысле в этот момент Драгомира оказывается и сильнее самой смерти. Ей-то уже все равно, что станет с тем, старым миром, который для нее перестал существовать уже много лет назад. С каждым днем воспоминания о человеческой ипостаси становятся все менее четкими, уплывают, растворяются, становятся неважными и ненужными. Только имя одно остается – Богдан. Как напоминание о том, из-за чего она, собственно, и переродилась. Были ли у него густые щегольские усы, Драгомира уже не помнит. Подпоясывался ли он кушаком, кушал ли сметану ложками, подмигивал ли проходящим мимо двора девчонкам? Каждое такое предположение девушка примеряла к бывшему жениху только со знаком вопроса, словно какую одежку на любимую куклу. Подходит? А так? А если с синими лентами? Что берегиня знает точно, на этом берегу он еще ни разу не появлялся. Появился – узнала бы сразу. Без заигрываний и умасливаний схватила бы за обе ноги и часами топила бы неверного в воде, не давая ему до конца задохнуться. Он бы немощно булькал и просил прощения, только вот такие, как она, уже не прощают. «Давай сделку», – как гром посреди ясного неба раздается голос у нее в голове. Драгомира так увлеклась фантазиями и остатками воспоминаний, что едва не забывает, что сию минуту все еще сжимает крепкую жилистую шею незваного гостя. Девушка равнодушно кивает. Что он может ей предложить? Разве что Богдана приведет сюда, чтобы она наконец смогла утолить свою жажду крови. Только вот что потом? Будет куковать в реке до конца времен или пока река не высохнет, а берегиня вместе с ней. Поэтому она так сильно удивляется, когда он предлагает ей: «Я сделаю тебя человеком, дам еще одну жизнь». Она резко отстраняется, озадаченно склоняет голову в коротком раздумье. Только вот все уже решено заранее, и Волчий пастырь знает об этом, потому что кто как не он решает, кому остаться, а кому уйти. «В чем подвох?» – спрашивает Драгомира. Не такая уж она и деревенская дурочка, какой обычно бывают представительницы ее рода. Возможно, с ней что-то и получится. Жизнь не твоя будет, вот в чем подвох. Но Драгомире пастырь мысленно отвечает: «Ни в чем, самая что ни на есть честная сделка». – Что, отплевался? – Дарья брезгливо смотрит на незнакомца, но все же подбадривающе касается его мокрого плеча. Лев промок не то что насквозь или, как говорят, «до нитки». Вонючая речная вода – в унитазе и то чище – забилась в каждую его клеточку, вытеснила мысли, мечты, желания. – Зачем вы меня толкнули? – кашляет парень. Руками упирается в холодную землю на берегу; волосы слипшимися сосульками свисают по обе стороны от лица. Вряд ли можно выглядеть еще более жалко, еще менее по-мужски. Дарья сидит тут же, всего в паре десятков сантиметров. Дорогую шелковую пижаму из двух предметов легко можно принять за изысканный костюм для ночных прогулок, только вот теперь ткань противно липнет к телу, призывая холодный колючий ветер залезть за воротник. И ничего изысканного в сидении на грязном берегу городской речки, к сожалению, нет. Женщина обхватывает подтянутые к груди колени руками и смотрит вперед, в пустоту и ночь полупустой московской улицы, где вдалеке время от времени раздается мурчание автомобильных моторов, где вспыхивает на долю секунды свет – и тут же затихает. – Не такая уж я и взрослая, можно на ты. – Мне не до знакомств сейчас. – У Льва зубы стучат друг о друга, как бусины межкомнатной занавески при малейшем порыве ветра. Некоторое время оба молчат; каждый пытается отдышаться. Только вот нет такого промежутка времени, который позволил бы обоим вернуться в свое спокойное, нормальное прошлое. Туда, где нет драки с Алексом, нет Дениса и его треклятой любовницы. Нет подарка на юбилей, в конце концов. Дарья тянется к мочкам ушей, но едва касается металла, как по коже проходит электрический разряд. – Ауч! – Что такое? – Несмотря на то что Лев сейчас больше похож на мокрого котенка, чем на человека, против добродушной природы не пойдешь. – Холодно? Я бы предложил куртку, но моей сейчас только покойников согревать. Тяжелая, мокрая верхняя одежда и правда не оставляла сомнений, что согреть в таком состоянии сможет разве что только в аду. Дарья задумчиво трясет головой. – Да нет, – говорит она, – так, ерунда. – А что у вас… у тебя, – тут же поправляется парень, – с глазами? Вы нечистая сила какая, или что? Говорит он все это скорее в шутку, но в глубине души, равно как и Дарья, знает: шутить здесь не над чем. Склизкое, тяжелое предчувствие тонкой лентой струится по телам обоих. Если бы не ночная прохлада и ледяная вода Москвы-реки, оба замерзли бы только от одной мысли об этих сверхъестественных ужасах. Спустя несколько секунд молчания – не неловкого, вполне себе естественного – Дарья поджимает губы и произносит: – Не знаю, сама бы не прочь узнать. Помню только, как долго не могла заснуть. А может, заснула?.. Не вспомню уже. Может, у меня лунатизм? А что, вполне простое, земное объяснение всепоглощающего ужаса, который женщина ощущала все это время где-то в районе живота. Там как будто поселился кто-то маленький и властный. Он командовал ее телом; словно у марионетки, заставлял руки и ноги двигаться в пространстве; временами даже говорил своим хриплым, скрипучим голосом через ее уста. – Может быть. У меня вот бабушка по этой части. Верит во все приметы, гадания и прочую чепуху. Она из деревни глухой, так у нее вокруг дома на заборе развешаны горшки кверху дном. Мне порой эти горшки человеческие головы напоминают. Дарья не удерживается от легкого – нервного – смешка. – Классная у тебя бабушка. Я свою помню плохо. Сейчас не отказалась бы от любого живого родственника, кроме родителей. С подругами о таких вещах не поговоришь. – О лунатизме? «Как же, – с грустью думает про себя женщина, – о лунатизме». Им больше не о чем говорить. Между ними не только разница в возрасте, семейное положение, пол и даже сферы деятельности. Только вот ни один не торопится покинуть место неудавшегося самоубийства, потому что чувствует – этой ночью у них больше общего, чем у близнецов в утробе матери. – Так зачем ты хотел прыгать? Лев опустошенно смотрит в черную почву у того места, где он сидит. – Я не знаю, как объяснить… Мне казалось, это не я. Все мое существо сопротивлялось тому, что я сделал сегодня. Не бог весть какой ужасный проступок – подрался с коллегой по работе, – объясняет мужчина, наткнувшись на непонимающий взгляд собеседницы. – Только вот у меня после этого внутри как будто что-то сорвалось. Я словно нажал красную кнопку, знаешь, на таких обычно написано «не нажимать». Плохо помню, что было потом. – Может, у тебя тоже лунатизм? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=42150467&lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.