Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Змеиная верность Анна Акимова Кабинетный детектив Лиза Мурашова, сотрудник Института фармакологии, – серьезная девушка, Царевна Несмеяна своего дружного коллектива. Она много работает, а по вечерам пьет чай со своей подружкой Людой, мечтающей о домашнем очаге, персидском коте и начальнике Павле Анатольевиче. Но внезапно в институте обнаруживают тело лаборантки Ленки. Оно найдено рядом с террариумом – девушка умерла от укуса змеи. Полиция списывает все на халатность, но никто не верит в вину молодого специалиста. По институту начинают ползти слухи, из углов слышны подозрительные разговоры, а в биографиях сотрудников всплывают странные и страшные факты. Несмотря на природную осторожность, Лиза начинает личное расследование. Она и не подозревает, что ставит под удар и свою жизнь, и жизнь своих друзей. Ведь в сердце этой истории – настоящая страсть. Страсть змеи, пригретой на груди. Анна Акимова Змеиная верность © Акимова А., 2019 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019 * * * Пролог Так решать проблему еще не приходилось. Это был новый способ, неопробованный. Были сомнения: получится ли? Были колебания: не выбрать ли что-нибудь более привычное? Но все получилось. Девица, хоть и крупная, мясистая, на деле оказалась неловкой, со слабой реакцией. Она бестолково дрыгала руками и ногами, пока не успокоилась. К тому же перед этим она получила деньги и поэтому расслабилась. Поверила, дурочка, что запугала… Жадность удивительно сочетается с глупостью. Позднее, правда, обнаружилось, что в кармане у нее был газовый баллончик. В том самом кармане, куда она спрятала полученные деньги. Да, не успела девушка воспользоваться ни тем, ни другим… Гораздо труднее было замести следы. Тащить тело было тяжело. Хоть и недалеко – до лифта, спустить в подвал, а там еще немного. Щербатый пол подвала цеплял простыню, в которую было завернуто тело, тормозил, удваивал тяжесть. По лицу, по спине тек пот. Но надо дотащить, надо. Осталось немного… Скоро все закончится, главное уже сделано. Никто ничего не узнает, никогда… Гудения лифта никто не услышит. Вахтер дрыхнет в своей каморке, как всегда пьяный, а больше в здании никого нет. В подвале сильно гудит вентиляция, это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что заглушает звуки волочащегося тела и тяжелого дыхания. Плохо, потому что вахтер все-таки может проснуться, спуститься в подвал, и его вовремя не услышишь. Пот заливает глаза. Остановиться, минуту отдохнуть, успокоить дыхание. Где-то в кармане был носовой платок… Что-то еле слышно звякнуло. Черт, что-то выпало из кармана! Что? Посмотреть внимательно, ничего не должно остаться, никаких следов. Вроде нигде ничего. Но что-то же звякнуло! Показалось? Еще раз внимательно все оглядеть. Нет, ничего. Видимо, показалось. Ну вот и все. Пусть лежит здесь. Простыню долой, все должно выглядеть так, будто девица сама пришла сюда. Теперь последний штрих. На руки – толстые резиновые перчатки. Дверь, за которой обитают эти твари, открывается кодом. Как же тут холодно! Холод проник под потную одежду, охватил тело. Вот она, тварь. Холодная, омерзительная. Взять ближе к голове. Спокойно, спокойно, в этом состоянии они безопасны… Ну все, можно уходить. Теперь дождаться, когда вахтер проснется, пойдет с обходом. Но это уже легче, легче… Все получится. Никто ничего не узнает. 1 В шесть утра запиликало радио, и Михалыч, вахтер Тайгинского Института фармакологии, проснулся в своей вахтерской каморке. Пора было вставать. Скоро пересменка. В восемь придет заступать на дежурство Вера Никитична, сменщица, со своей кошелкой, в которой вязание, банка брусничного варенья да затрепанная книжка, которую Верка читает, поди, уж полгода. На обложке грудастая белобрысая деваха обнимается с полуголым цыганистым мужиком. Срам, да и только. Сам Михалыч таких книг сроду не читал. Что уж там, он вообще, как вышел из школы после седьмого класса, ничего, кроме вывесок да ведомостей на зарплату, не читал. Ни к чему. Михалыч человек простой, всю жизнь проработал сцепщиком на железной дороге, а уж как оттяпало ему сцепкой ногу по пьяному делу, так пришлось уходить в вахтеры. Куда ж еще на протезе? Только вот в вахтеры. Михалыч пристегнул протез, одернул брючину и, кряхтя, поднялся на ноги. Да-а, скоро уж Верка пришкандыбает со своим фирменным брусничным. Варенье у Верки знаменитое, чего-то она в него кладет для особого вкусу. Чего – не говорит, секретится, ведьма старая. В могилу, видать, хочет унести секрет свой брусничный. Уж как институтские бабы к ней ни подкатывали, ни в какую! Молчит как партизан. Ну, ему-то, Михалычу, что? Его-то Верка чаем с вареньем всяко угостит. Хорошо, что его сменяет Верка, а не бирюк Онищенко. От него ни чаю, ни разговору душевного не дождешься. Вот придет Верка, сядут они, попьют чайку, а потом Верка останется на сутки, а он, Михалыч, побредет по утречку, по холодку домой. И кой-чего с собой прихватит. Михалыч открыл тумбочку. Вот он, родименький. Пузырек со спиртяшкой, чистой как слеза. Вчера выцыганил его у Сашки-инженера. Сашка в институте следит за приборами и спирт получает специально, для протирки каких-то там оптических осей. Так он сам говорит и всегда при этом ржет. Чего ржет – непонятно, да Михалыч и не разбирался. Какая ему разница? Важно то, что ему от тех осей порой перепадало добра. Оно и ладно. Поди, не заржавеют те оси, а Сашка и сам, вестимо, от них урывает. Ну а пока можно и чайку. До Веркиного, с брусничным, еще далеко, так что можно и своего. Чай – не щи, сколь хошь хлещи. Да и сушняк после вчерашнего мучает. Михалыч включил чайник, отмерил в кружку заварку, щедро сыпанул сахару. Залив в кружку кипяток и прикрыв ее блюдечком, чтобы настоялось, Михалыч решил отправиться в обход. Так полагалось. Последний обход он делал вечером, закрыв дверь за последним сотрудником. Полагалось и ночью пару раз обойти, да Михалыч не удержался вчера – хлебнул Сашкиного подарка и продрых всю ночь как убитый. Ничего, тут, в институте этом, сроду ничего не случалось. Место тихое, и народ спокойный. Тут Михалыч вспомнил, что надо спускаться в подвал, клятое место, и заколебался. Открыл тумбочку, поглядел на пузырь со спиртом. Нехорошо оно, с утра-то, вдруг унюхает кто… Но, поколебавшись, все-таки достал пузырек и, задержав дыхание, сделал большой глоток. Спирт опалил рот, огненным клубком скатился в желудок. Пирдуха! Так Федька всегда говорит, дружок Сашки-инженера. Выпьет и – пирдуха, мол! Срамное слово. Вслух его Михалыч никогда не говорит, а про себя – случается, прицепилось вот от Федьки. Михалыч еще покряхтел, потоптался, затем взял свою палку с отполированным набалдашником и медленно побрел по коридору первого этажа к лестнице, ведущей наверх. Как только его тяжелые шаркающие шаги затихли, чуть слышно скрипнула дверь тамбура черного хода. Бесшумная тень проскользнула через вестибюль в вахтерскую каморку. Звякнуло стекло, зашелестела бумага… Тень выскользнула из вахтерки, пометалась по вестибюлю, снова чуть слышно скрипнула дверь, и все затихло. На всех трех этажах был порядок. Нигде не журчала вода, не пахло дымом. В коридорах горел слабый свет, темнели щели под дверями. В кабинеты и лаборатории Михалыч не заходил, чего там смотреть, везде тихо. В подвал Михалыч спускался неохотно. В подвале был виварий. Там тошнотно пахло крысами и мышами, а самым неприятным, страшным для Михалыча местом был недавно оборудованный здесь террариум. Институт начинал разработку новой серии препаратов на основе змеиных ядов, и в террариум завезли среднеазиатских гадюк – гюрз. С тех пор как эти твари поселились в подвале, Михалыч даже спать на дежурстве без выпивки не мог: а вдруг вылезет какая гадина, она ж в любую щель проскользнет, и попробуй убеги от нее на деревянной-то ноге… Спустившись в подвал, Михалыч толкнул дверь вивария и сразу почувствовал тревогу. Что-то было не так. Обычно между кормежками и уборкой клеток в виварии было тихо, звери спали, сбившись в большие клубки. Сейчас же в виварии стоял монотонный, неумолчный шорох и писк. Михалыч включил свет и увидел, что во всех клетках панически мечутся звери. Крысы и мыши, отталкивая друг друга, лезли на решетки, грызли проволоку длинными желтыми зубами. Михалычу показалось, что животные сейчас вырвутся из клеток и набросятся на него. – Свят, свят! – пробормотал он, отступая и захлопывая дверь. – Чего ж это с ими? Нет, больше он сюда заглядывать не станет. В семь придут бабы-виварщицы, пускай разбираются сами. Переведя дух, Михалыч, тяжело стуча протезом, двинулся дальше, туда, где за изгибом коридора размещался проклятый змеюшник. Лиза Мурашова, младший научный сотрудник Института фармакологии, проснулась от такого же сигнала репродуктора, который разбудил вахтера Михалыча. Накануне она специально оставила радио включенным. Вспомнив, почему она это сделала, Лиза тяжело вздохнула, повернулась и посмотрела на соседнюю койку, где спала ее соседка по общежитской комнате и лучшая подруга Людмила Пчелкина. Та сладко сопела объемистым бревнышком под розовым стеганым одеялом. Ни громкая музыка из репродуктора, ни бодрые голоса дикторов не оказали на нее ни малейшего влияния. Все как Лиза и ожидала. Вчера вечером у них опять происходил Контрольный Завес – процедура, всегда вносившая нервозность и сумятицу в спокойное течение их жизни. Увидев, что Людмила снимает со шкафа напольные весы, Лиза уже заранее напряглась, и не напрасно. Людмила встала на весы, стрелка, конечно же, зашкалила, показав какую-то невыносимую цифру, и началось… – Жиросвин! Бегемотина! – зарыдала Людмила. – А-а-а! Ну как мне жить? Кто меня полюбит? Она соскочила с весов, бросилась на кровать и уткнулась в подушку. – И не говори мне, что надо меньше есть! – закричала она, повернув к Лизе зареванное лицо. – Потому что я не могу! Не могу, не могу и не могу! Ты можешь это понять? Лиза молча подняла весы и поставила их на шкаф. Она понимала. Она знала Людмилу очень давно. Людмила была Едок с Большой буквы. Садясь за стол, она сметала все, до чего могла дотянуться. Лиза частенько говорила, что если бы Людмила была знатной особой и имела герб, на нем был бы начертан девиз: «Лопнуть, но слопать! Треснуть, но стрескать!». Две сильные страсти – любовь к еде и ненависть к лишним килограммам – боролись в Людмиле Пчелкиной и не давали спокойно жить ни ей, ни Лизе. После очередного Контрольного Завеса и следующей за ним истерики Людмила садилась на диету. Утром ограничивалась стаканом кофе без сахара, в обед, когда все сослуживцы разбегались по кафешкам и столовкам, оставалась на работе и угрюмо жевала капустный салат без хлеба и пила пустой чай. Лиза из солидарности оставалась тоже. Для нее, худенькой, брезгливой малоежки, еда не имела такого большого значения. Заморить червя, а больше и не нужно. В эти «страдательно-голодательные» дни у Людмилы резко портился характер. Она становилась раздражительной и плаксивой, ей казалось, что ее никто не любит, не ценит, не понимает, что жизнь ее пуста, горька и бессмысленна. Раздражительность ее изливалась в первую очередь на Лизу, поэтому Лиза терпеть не могла Контрольные Завесы и мечтала выбросить Людмилины весы к чертовой бабушке. Останавливала ее только уверенность, что Людмила тут же купит новые, и это нанесет существенный урон их совместному бюджету. Поголодав два-три дня, Людмила теряла в весе полкило. Обнаружив это, она расцветала, преисполнялась радужных надежд и, увы, спешила вознаградить себя за героизм кусочком вкусненького. К ней возвращалась ее обычная солнечная улыбка и веселое настроение, за первым кусочком вкусного следовал второй, третий, и все входило в привычную колею до следующего Контрольного Завеса. Маниакальное стремление похудеть было вызвано одной-единственной причиной – с лишним весом Людмила связывала свои неудачи в личной жизни. У Людмилы была заветная мечта – завести, как она любила говорить, мужа, детей и персидского кота. Именно на этих трех китах собиралась она строить свое жизненное благополучие. Все остальное – работа, диссертации, научная карьера – было лишь привходящим и привносящим. Влюбчива она была неимоверно. В университете, где они с Лизой учились на биофаке, Людмила была влюблена непрерывно. Практически во всех окружающих мужчин, попеременно и разом. Начиная с хроменького, очкастенького парнишки-препаратора с кафедры физиологии растений и заканчивая деканом факультета профессором Обуховичем, которому уже перевалило за шестьдесят. Большинство мужчин так и оставалось в неведении о Людмилиных чувствах, а те, чьего внимания ей удавалось добиться, ограничивались двумя-тремя походами в кино-кафе и невинными поцелуями. Тем дело и кончалось. Людмила считала, это оттого, что она «жиросвин». Между тем была она очень хорошенькой, налитой, как яблочко, с прекрасной нежной кожей, с большими, круглыми, зелеными глазами. Светло-русые волосы, подстриженные стильным ежиком, тоже имели чуть заметный зеленоватый, русалочий отлив. Лиза считала, что Людмилина личная жизнь не клеится вовсе не из-за полноты. Просто Людмила была дитя дитем, слишком открытая, слишком непосредственная. Мужчины просто обходили «взрослыми» чувствами ее ребяческую влюбленность. Но когда Людмила начала работать в Институте фармакологии, все ее детские любови кончились. Вместо них возникла и заполыхала ярким пламенем одна Большая Любовь, и предметом этой любви стал заведующий их лабораторией Павел Анатольевич Петраков. Павлу Анатольевичу было сорок лет. Эту круглую дату лаборатория, без лишних суеверий, весело отпраздновала в начале декабря в ресторане «Тайга». Там Петраков был еще с женой Ольгой. Ольга от души веселилась и казалась очень влюбленной в мужа. Однако около месяца назад, где-то в конце апреля, Зоя Евгеньевна Болдина, старший научный сотрудник их лаборатории, правая рука Петракова и его негласный заместитель, рассказала по секрету, что Ольга сбежала от мужа. Воспользовалась тем, что Петраков улетел в командировку в Москву, собрала вещички и исчезла, не оставив адреса. В прощальной записке она объясняла, что ошиблась, любит другого и подает на развод. Всех это очень удивило. Петраков нравился женщинам. Он был симпатичным мужчиной – высоким, подтянутым, спортивным. Еще он был воспитанным и всегда галантным с дамами. С научной карьерой тоже все было в порядке. Петраков заканчивал докторскую диссертацию, а после защиты его ждало место заместителя директора института по науке, на котором досиживал последние годы пожилой и очень болезненный профессор Лукин. Все, кто наблюдал отношения Петракова с женой, были уверены, что Ольга души не чает в муже. Но, не прожив и года, она ушла. Вот уж верно, чужая душа – потемки… Пока Павел Анатольевич был женат, Людмила любила его издали, безнадежно и тихо. Но стоило Ольге уйти, в ней вспыхнула надежда. Теперь она вставала и ложилась с мыслью о «Пашечке», на работе не спускала с него влюбленных зеленых глаз. Для того чтобы обратить на себя его внимание, пекла и таскала к лабораторным кофепитиям разные печенья и пирожки. И уж конечно, вчерашние горестные вопли о том, что никто не полюбит «жиросвина», были тоже из-за него. Вчера Людмила, отрыдав, решила, что она займется утренним оздоровительным бегом. Встать на час раньше и пробежаться по свежему воздуху – что может быть лучше для здоровья и фигуры? И голодать не надо! Она заставила Лизу поклясться, что та будет бегать вместе с ней, любовно приготовила и выложила на видное место спортивные костюмы и кроссовки. Лиза наблюдала за этими приготовлениями скептически. Она-то знала: отказаться от целого часа утреннего сна для Людмилы так же мучительно, как и от лишнего кусочка вкусненького. А теперь она дрыхнет вовсю, и попробуй поднять ее на подвиг. Безнадежно вздохнув, Лиза встала, накинула халат и, подойдя к Людмиле, потянула с нее одеяло. – Люда, вставай! Побежали худеть! Люда, вставай! Люда! Людка!! Людмилища!!! Минут десять Лиза трясла и расталкивала Людмилу, но, кроме невнятного бормотания и мычания, ничего не добилась. Бесполезно. Дура она, Лиза, что поддалась вчера на Людмилины причитания и согласилась на эту безумную фитнес-идею. Вздохнув, Лиза убрала в шкаф спортивные костюмы и кроссовки и пошла варить себе кофе. Завернув за угол подвального коридора, Михалыч остановился как вкопанный. В тусклом подвальном свете было видно, что на полу перед террариумом что-то лежит. Что-то большое и непонятное. Дверь террариума была приоткрыта, и оттуда тянуло могильным холодом. Эту дверь с кодовым замком имел право открывать только Бахрам Магомедов, который отвечал в институте за содержание змей. И кода никому знать не полагалось. Правда, у Михалыча в каморке лежала бумажка с заветными цифрами, на всякий пожарный случай, но и об этом никому знать не полагалось. Что же это такое? Кто открыл змеюшник? И что это за странная штука на полу? Михалычу было плохо видно, что лежит перед террариумом, но подойти поближе он боялся. Все-таки, вспомнив свой вахтерский долг, он заставил себя сделать несколько тяжелых шагов и, наконец, разглядел странный предмет на полу. – Господи-Сусе-Христе!.. Царица небесная! – захрипел Михалыч, в ужасе взмахнул руками и выронил палку, которая с грохотом заскакала по бетонному полу. И, словно разбуженная этим грохотом, со страшного предмета на полу поднялась и застыла, трепеща раздвоенным язычком, жуткая змеиная головка. – Петр Лексеич! Савушкин ето, вахтер! – Голос Михалыча в трубке хрипел и прерывался. – Чего звоню-то… ето… Не знаю, как и сказать… Мертвяк у нас в подвале! Девка ета, Ленка. Курчавая, с третьего етажа. Лаборантша. Да тверезый я, Петр Лексеич, Христом-Богом клянусь, тверезый! Не ругайся, Петр Лексеич, в своем я уме. Правду говорю. Чего еще-то… А, змеюка на ей! Петр Лексеич, видать, она ее, Ленку-то… Я от ей еле убег. Не. Не, не зеленая, серая какая-то, черт ее там углядит! Петр Лексеич, мне милицию-то звать али как? Ага, ага, добро… Дождусь… Михалыч положил телефонную трубку и, обхватив руками гудящую голову, горестно замычал. Кучерявенькую Ленку с третьего этажа было жалко, но еще жальче было себя. Теперь все. Прощай, непыльная работа в тихом месте, с Сашкиным спиртяшкой, с Веркиным вареньицем… Теперь затаскают по следствиям, уволят. Упаси Бог, еще и на него все свалят. Вот влип так влип. В горле пересохло. Михалыч бросил тоскливый взгляд на тумбочку, но открыть не посмел. Нельзя. Сейчас начальство прибудет, начнется разбираловка. Не дай бог, кто унюхает свежак – греха не оберешься! Он вспомнил про чай. Чай уже остыл, был едва теплый, а Михалыч любил горячий. Но выбирать теперь не приходилось. Михалыч снял блюдечко с кружки и жадно, в несколько глотков, опрокинул в себя густо-коричневую сладкую жидкость. Внезапная мысль заставила Михалыча подскочить на табуретке. Что же это он забыл! Она, Ленка-то эта, не одна ведь оставалась! С начальством, а коли с начальством, то с него, с Михалыча, и спросу нет. Начальство за все в ответе!.. А он-то забыл с пьяных глаз, дурак старый, переполохался зазря. И бумага, бумага-то ведь выправлена по всем правилам, за всеми подписями. Сейчас он ее найдет, чтоб наготове была! Он вскочил и со всей возможной скоростью поковылял к столу. Вдруг сердце подпрыгнуло в груди и остановилось. В глазах стало темно, в голове загудело, его потянуло куда-то вверх, вверх, а потом вниз, в темную вращающуюся воронку. Он не испугался, только удивился: что это с ним? И это удивление так и осталось на его лице. – Герман Юрьевич, простите, если разбудил. Метельчук беспокоит. ЧП у нас, Герман Юрьевич. Вахтер звонил, Савушкин. Ох, язык не поворачивается… Говорит, труп у нас в подвале обнаружил. Да самому не верится! Может, и делириум, у нас все может быть. Уже еду, из машины звоню. Разберусь, разберусь… Говорит, лаборантка, из Петраковской лаборатории. Петракову уже звонил, но он не отвечает. И по мобильному тоже. Кто ж его знает, может, у дамы… Да, еще… Савушкин говорит, что змею там видел. Ох, да уж хоть бы зеленую. Но я на всякий случай за Магомедовым заеду. Да, да, на месте решу… Да, полицию, да, хорошо… Директор Института фармакологии Герман Юрьевич Полторацкий положил трубку и, болезненно морщась, стал выбираться из постели. Надо ехать. Сердце ныло от предчувствия крупных неприятностей. Надо же, труп… Немыслимо… Как это могло случиться? Ничего не понятно. Лаборантка… Когда все это произошло? Ночью? Или еще вчера? Что лаборантка могла делать в институте ночью? Ночные эксперименты? Это может пояснить только Петраков, а где он? Что-то неладно с Петраковым. Эти его истории с женами, а теперь вот лаборантка. Казалось бы, нормальный человек, молодой, талантливый, а вот ведь… Господи, хоть бы все оказалось неправдой, пьяным бредом вахтера Савушкина! Говорил он Аничкову, старому ослу: не дело держать в институте ядовитых змей! Да разве ему докажешь? С кристаллическим ядом он, видите ли, работать не может, подавай ему «живой», от живых гадюк! А спорить со старым ослом – себе дороже. С Аничковым в институте никто не спорит, характерец его сволочной всем известен. Сколько было мороки с этим террариумом, сколько инстанций пришлось обойти, скольких чиновников умаслить! А построить, а змей завезти, а герпетолога найти, а ставку ему выбить! И вот чем кончилось… Если это в самом деле несчастный случай со змеей, мало ему не покажется. А Аничков выйдет сухим из воды, как всегда, он непотопляемый. Господи, сделай так, чтобы все оказалось бредом старого алкоголика! Позвонив директору института, Петр Алексеевич Метельчук, заместитель по административно-хозяйственной части и непосредственный начальник вахтера Михалыча, вырулил на Университетский проспект. На душе было неспокойно. Что там произошло? Как петраковская лаборантка оказалась в подвале? Может, с вечера еще лежит? Баба молодая, но мало ли. Сердце или еще что… А этот алкоголик не заметил. Давно бы его уволил, да попробуй найди человека на такую зарплату. И Петраков этот еще, где его носит? Вечно у него что-то, как черт ему ворожит. Уж хоть бы дело кончилось Михалычевыми глюками – тогда уволить и забыть. А если нет? Подъехав к институту, Петр Алексеевич сразу понял – что-то все же случилось. На часах было около восьми. Около дверей института топтались две пожилые тетки – работницы вивария – и инженер-приборист Александр Грачев. Тетки, которые давно уже должны были кормить животных, устало колотили в дверь ногами, а Грачев стоял, зябко съежившись, пряча уши в поднятый воротник куртки – майское солнечное утро было по-сибирски холодным. Вахтер Михалыч дверь не открывал… 2 Саша Грачев пришел на работу ни свет ни заря не по своей воле. Он жил в трехкомнатной «хрущевке» с папой, мамой, двумя сестрами, зятем и двумя племянниками, один из которых был двухмесячным грудничком. Этот малыш, как только его привезли из роддома, поставил на уши весь дом. Все ночи напролет он кричал, не давая никому сомкнуть глаз. Утром младенец засыпал, а его полусонная родня расползалась по работам. Кое-как перемаявшись день, все приползали домой и валились в постель, чтобы урвать хотя бы пару часов предзакатного сна, пока крикун снова не заступал на ночную вахту. Сегодняшняя ночь показалась Саше особенно тяжелой, потому что накануне вечером ему не удалось поспать. Вчера после работы они с Федькой Макиным ходили на футбол. На стадионе «Авангард» местная команда «Тайга» играла очень ответственный матч, и Саша с Федькой, патриоты родного города и родной команды, никак не могли его пропустить. Промучившись ночь и еле дождавшись рассвета, Саша выскочил из дома и потопал пешком на работу, рассчитывая добрать пару часов на топчане в каморке вахтера Михалыча. Михалыч был вечный Сашин должник, поэтому отказать не мог. Вообще, прийти пораньше на работу было не вредно. Работы было много. Приборы в институте были старые, то и дело норовили выйти из строя, а денег на ремонт и замену деталей давали мало. Для того чтобы купить какой-нибудь паршивый электрод для иономера, приходилось обивать пороги у начальства. А уж если требовалась какая-нибудь дорогостоящая деталь… Поэтому Саша старался не допускать внезапных поломок, у него был жесткий график проверок и профилактики, каждый прибор в институте он знал до винтика и всегда заранее чувствовал, если какой-нибудь из них собирался забарахлить. Вчера Лиза Мурашова попросила его подъюстировать спектрофотометр, и Саша пообещал, что сделает все прямо с утра. Саше Грачеву очень нравилась Лиза Мурашова – худенькая серьезная девушка. Дома у Саши, в запираемом ящике письменного стола, подальше от любопытной родни, хранилась ее фотография, сделанная на новогоднем вечере. На ней Лиза смеялась, что случалось с ней довольно редко, и казалась Саше прекрасной. Ненаглядной. Это старинное слово очень точно отражало Сашино отношение к Лизе. Саша век бы смотрел на Лизу, и ему бы это никогда не надоело. Но пока он мог видеть ее только на работе. Он любил наблюдать, как Лиза работает, как обращается с приборами. Мягкие, точные движения… Не то что ее любимая подружка Пчелкина. Саша прямо за голову хватался и уходил от греха, когда видел, как толстенькие неловкие пальцы Пчелкиной рвут тумблеры или со всей дурьей мочи давят на кнопки! Если бы Пчелкина не подходила к приборам, Саша ничего бы против нее не имел: смешная толстушка, вечно влюблена в кого-то. Опять же, Лизина подруга. Лизину фотографию Саша тайком увел у своего друга-приятеля Федьки Макина, который всегда всех фотографировал на институтских «собирушках». Можно было, конечно, попросить, Федька бы с удовольствием дал, но Саша не хотел слышать его ехидные комментарии. Федька был неплохой мужик, но очень уж невоздержанный на язык. Мысли о Лизе Мурашовой прогнали сонливость и привели Сашу в хорошее настроение. Он весело прибавил шагу. Но, добежав до института, увидел работниц вивария, которые топтались перед дверью и раздраженно переговаривались, и понял – что-то случилось. К приезду замдиректора Петра Алексеевича виварщицы тетя Наташа и тетя Катя все ноги обколотили об институтскую дверь и теперь стояли, устало матеря «пьяную сволочь» Михалыча и время от времени безнадежно дергая дверную ручку. Саша Грачев несколько раз обежал институт по периметру, попрыгал, пытаясь заглянуть в окна, но безуспешно. Окна были расположены высоковато, зарешечены и еще не помыты после зимы. К тому времени, как дождались приезда полиции, отыскали слесаря и взломали дверь, как оказалось, запертую изнутри на щеколду, перед институтом уже стояла тревожно гудящая толпа сотрудников… – Лизочек! Ну почему ты меня не разбудила? – Людмила возмущенно таращила на Лизу круглые зеленые глаза. Лиза, уже совершенно одетая, лежала на кровати с книгой. Она мрачно глянула на Людмилу из-под темной челки. – Ну Людмилища! Ты лучше молчи, а то я тебя покусаю, придется прививки делать. От бешенства! – Ну Лизочек! – Давай, собирайся, – перебила Лиза. – Мне сегодня мышей взвешивать, мороки на весь день. Я хочу пораньше пойти. Или не ждать тебя? – Ждать, ждать! – Людмила вскочила с постели и понеслась умываться. Выходя из общежития, они увидели Валеру Николашина, с которым работали в одной лаборатории и жили по соседству. Валера уныло брел, как всегда ссутулившись и шаркая ногами. Валеру Николашина Лиза считала Большим Жизненным Парадоксом. Это был самый красивый мужчина из всех, кого она когда-либо встречала. Стройный, высокий синеглазый брюнет с красивым, умным, тонким лицом и густыми волосами. С такой внешностью следовало бы легко и победно шагать по жизни, благосклонно подбирая или высокомерно отбрасывая подстреленные женские сердца. Валера же влачил себя как черепаха, придавленная многопудовым панцирем, не успевая при этом уворачиваться от пинков судьбы. Валера был ужасающе невезуч. Об этом в их институте ходили легенды. Это именно на него лаборантка Диночка опрокинула однажды горячий «хромпик» – едкую смесь, применяемую для мытья лабораторной посуды. Хорошо еще, что сам Валера не пострадал, обошлось сожженными халатом, брюками и ботинками. Валере пришлось два часа сидеть в трусах, стыдливо кутаясь в чужой халат и пряча под столом голые ноги, пока сердобольная Людмила Пчелкина сбегала в общежитие, разыскала Валерину жену Свету и принесла целые штаны и обувь. Именно на Валеру упала невесть как сорвавшаяся с упора тяжеленная створка вытяжного шкафа и переломала ему руку. Но этим дело не кончилось. Завлаб Петраков, несмотря на то что слыл человеком гуманным и сострадательным, наотрез отказался оформить Валерин перелом как производственную травму. Дело было в том, что Валера курил у вытяжки, держа руку с сигаретой внутри, чтобы дым не шел в комнату. Как раз в тот момент, когда падала створка, злая судьба занесла в лабораторию Петракова, и он успел увидеть, как тлеющая сигарета, выпав от удара из Валериной руки, отлетела аккурат к бутыли с ацетоном. И это при том, что вытяжкой пользовались все курильщики лаборатории – и Федька Макин, и Ивануткин, и даже Зоя Евгеньевна. Лень было бегать в курилку. Но упала створка только на Валеру, и за нарушение техники безопасности наказали тоже только его. Оттого, наверное, что Валера так часто испытывал на себе тяжелую руку судьбы, его волновали вопросы кармы, рока, родовых проклятий и пророчеств. Сюда же примыкали темы загробной жизни, реинкарнаций, таинственных явлений и внеземных цивилизаций. Об этом Валера мог говорить часами и при этом оживал, распрямлялся и сверкал синими глазами. В лаборатории Валеру звали Николашин-Нидворашин, и это прозвище подчеркивало его жизненную несостоятельность. Действительно, ни кола ни двора. Уже больше десяти лет Валера ютился с женой и двумя детьми в пятнадцатиметровой комнате бывшего аспирантского общежития без всякой надежды когда-нибудь выбраться оттуда. Николашины жили у Лизы и Людмилы за стенкой, их семейная жизнь была у девушек на виду и на слуху. Лиза удивлялась, как могли пожениться и столько лет существовать вместе столь разные люди: рафинированный интеллигент Валера и выпускница торгового училища Света – неказистая, приземистая, грубоватая. Каждый вечер за стенкой звучал громкий, раздраженный голос Светы, временами срываясь на крик. «Лесопилка на дому», – цитировала Лиза старую комедию. Иногда там билась посуда, иногда хлопала дверь, и Валера надолго уходил курить на черную лестницу. Ходили слухи, что Света колотит Валеру всем, что попадет под руку. Правда это или нет, было неизвестно, но вот то, как Света надела Валере на голову детский горшок с жидким содержимым, Лиза и Людмила однажды видели сами. Лиза и Людмила, можно сказать, дружили с Николашиными «домами». Супруги частенько забегали к ним в гости, но всегда порознь. Валера заходил поговорить о «роковом-загробном-неземном», а Света любила посидеть, попить чайку, поделиться общежитскими сплетнями и поучить Лизу и Людмилу жизни. В последнее время Валера почти не заходил, «лесопилка на дому» работала громче, что-то не ладилось в Валериной жизни больше обычного. Видимо, поэтому в тот день бредущий впереди Валера выглядел особенно пришибленным. Лиза и Людмила переглянулись, неслышно догнали Валеру и хором громко заорали: – Ага-а, попался!!! Валера вздрогнул. Даже не вздрогнул, а содрогнулся всем телом и резко обернулся. Лиза увидела бледное до синевы лицо, страх, тающий в глазах, и подумала, что шутка не удалась. – Ты чего нервный такой? – преувеличенно весело спросила она. Разглядев свежие порезы на щеках, она стала уводить разговор в сторону: – Ты почему порезался? Мы же тебе электробритву подарили… Действительно, на последний день рождения Валера получил в подарок от лаборатории электробритву «Браун». – На нее Витька банку варенья пролил, – вяло махнул рукой Валера. – Пропала бритва. Бледность потихоньку сходила с его лица, страх в глазах исчез, осталось лишь привычное уныние. – Бритву надо Сашечке Грачеву отнести, – вмешалась Людмила. – Он ее разберет, помоет и снова соберет, будет работать как новая. Сашечка все может починить. – Отнесу, – так же вяло пообещал Валера. Да уж, если человек живет так, что у него банка варенья вынуждена соседствовать с электробритвой, не стоит спрашивать, отчего он «веселый такой». Обычно до института Лиза с Людмилой добегали за пятнадцать-двадцать минут, в компании же с Валерой плелись почти вдвое дольше, но Лиза не жалела. Утро, хоть и прохладное, было таким солнечным, молодая листва и трава на газонах были такими свежими, праздничными, птицы пели так весело, что под крышу совсем не хотелось. Идти бы так и идти через весь город и дальше, туда, где лес, река и много неба. А работа… ну, подождет. Когда они, свернув с проспекта, подходили к старинному трехэтажному зданию института, Людмила сказала: – Ой! Там у нас что-то случилось!.. Лиза и сама уже видела толпу сослуживцев, тревожно гомонящую перед входом в институт. Люди стояли группками, о чем-то переговаривались. В здание почему-то никто не заходил. Лиза поискала глазами своих. Федька Макин стоял в компании Саши Грачева и Бахрама Магомедова. Вертлявый Федька, размахивая руками, взблескивая очками, тряся пегими длинными волосами, что-то возбужденно говорил Саше. Бахрам угрюмо молчал. Здесь же была и молоденькая лаборантка Динара, миниатюрная татарочка, хорошенькая, как кукла. Задрав голову, она снизу-вверх смотрела на парней со жгучим любопытством и ужасом. Неподалеку от них маленький Ивануткин курил, уставившись в землю, как будто искал там что-то. Немного наособицу стояли директор института Герман Юрьевич, его заместитель Метельчук и Зоя Евгеньевна Болдина. Директор о чем-то расспрашивал Зою Евгеньевну, та пожимала плечами и отрицательно качала головой. Отдельно от всех стояла Ада Лещова, помощник ученого секретаря, странная девушка в длинном темном плаще, с распущенными прямыми волосами, падающими на лицо. Она чему-то затаенно улыбалась. – Пашечки нет, – испуганно пискнула рядом Людмила. – Может, это с ним что-то случилось? Лиза внимательнее оглядела толпу. Действительно, Петракова не было видно. – Не паникуй, – сказала она Людмиле. – Сейчас все узнаем, – и направилась к Федьке, Бахраму и Саше. – Привет, ребята, – сказала она. – Что тут у нас произошло? Федька оглянулся на нее и на подошедших следом Людмилу и Валеру Николашина, кивнул и указал на Сашу. – Вот, пусть Санек расскажет, из первых рук… Саша, старательно уводя глаза от Лизы, рассказал, что, судя по всему, что-то случилось с вахтером Михалычем. Дверь заперта изнутри, а Михалыч не открывает и не отзывается. А перед этим он позвонил Метельчуку и сообщил, что нашел в подвале мертвую Лену Кашеварову. – Ленку?! – хором ахнули Лиза и Людмила. Саша кивнул и добавил, что этому никто не верит, и непонятно, как Ленка ночью оказалась в подвале, и что ищут Петракова, но у того ни домашний, ни мобильный телефоны не отвечают. Людмила побледнела и вцепилась в Лизин рукав. – Еще говорят, что Михалыч в подвале змею видел, – снова подал голос Саша Грачев. – Вот Бахрама прямо с постели подняли, даже побриться не дали… Бахрам Магомедов, невысокий смуглый крепыш, был действительно сильно небрит и выглядел совсем несчастным. Он был герпетологом, то есть специалистом по змеям, и в институте отвечал за их содержание. Если по подвалу ползала змея и если эта змея была причиной смерти Кашеваровой, Бахрама ждали крупные неприятности. – А почему никто ничего не делает? – удивилась Лиза. – Надо, наверное, дверь ломать! – Полицию ждут, – объяснил Саша. – Без них нельзя… Быстрыми шагами, на ходу нажимая кнопки мобильного телефона, подошла Зоя Евгеньевна. – Господи, что творится… Здравствуйте, девочки! Кто-нибудь знает, как Кашеварова там оказалась? Дина? Динара испуганно затрясла головой: – Нет! Нет! Она мне ничего не говорила! Ничего! – Но вы же всегда вместе, целыми днями, – настаивала Зоя Евгеньевна. – Неужели она тебе ни слова не сказала? Вы уходили вчера вместе? Но Диночка все так же трясла головой: – Нет! Она сказала, что задержится на полчаса. Я ушла, а она осталась. Я ничего не знаю! Зоя Евгеньевна оставила ее в покое и повернулась к Ивануткину: – Иван Иваныч! Может быть, вы что-нибудь знаете? Ивануткин бросил окурок и носком элегантного башмака втер его в землю. Потом подошел поближе. – Нет, Зоя Евгеньевна, к сожалению, Ивануткин ничего не знает. Ивануткин может только предполагать… – И что же вы можете предположить? – спросила Зоя Евгеньевна, в упор глядя на Ивануткина. Ответ Ивануткина заглушил звук сирены. Во двор въехала «Газель» с синей полосой на борту и маячком на крыше. Толпа раздалась, пропуская машину. Несколько человек в форме и в штатском выбрались из «Газели», о чем-то переговорили с подошедшими директором и Метельчуком, и слесарь по знаку Петра Алексеевича начал взламывать дверь. Лиза старалась держать в поле зрения все, что делалось вокруг. Ей хотелось понять, что произошло. Неужели в их тихом институте могло случиться что-то страшное? Может быть, сейчас откроют дверь и окажется, что Ленка Кашеварова жива, просто стало плохо, это ведь бывает. А Михалыч просто мертвецки пьян. Может быть, ему вообще с пьяных глаз все померещилось. Белая горячка и… «девочки кровавые в глазах». Скорее бы все выяснилось. Зоя Евгеньевна продолжала безуспешно терзать телефон, досадливо морщась и зажимая ладонью свободное ухо – визг «болгарки» и гулкие удары кувалды заглушали все вокруг. Странная девушка Ада Лещук молча подошла и встала неподалеку, устремив взгляд больших темных глаз в спину Валеры Николашина. Тот неотрывно смотрел, как ломают дверь, но, как будто почувствовав взгляд, начал ежиться и подергивать плечами. Грохот смолк. Послышался скрежет, лязг, и входная дверь неохотно отворилась. Все невольно подались туда, но в дверях встал человек в форме полиции. Внутрь прошла опергруппа. Через некоторое время разрешили войти директору и его заместителю, а все остальные застыли в ожидании. Зоя Евгеньевна вдруг громко закричала в трубку: «Павел! Наконец-то! Ты где?» Она торопливо отошла в сторону и заговорила тише, но Лиза успела услышать: «Паша! Приезжай немедленно! Тут у нас такое творится!» Лиза покосилась на Людмилу, которая по-прежнему цеплялась за ее рукав. На Людмилиной физиономии проступило сложное чувство – смесь облегчения и ревности. Федька Макин ужом просочился сквозь толпу поближе к центру событий, и его голова с длинными патлами пегих волос маячила сейчас у самого входа. Ивануткин снова закурил, к нему присоединился Валера Николашин. Пряча в сумочку мобильный, вернулась Зоя Евгеньевна. Лиза впервые обратила внимание на то, как изменилось ее лицо. Обычно свежее, молодое, сейчас оно было покрыто неровными красными пятнами, красивые карие глаза болезненно щурились. Все Зоины тридцать пять лет проявились сейчас на ее лице. – Дозвонилась до шефа, – сказала она. – Сейчас приедет. Говорит, спал, звонков не слышал. Снотворное принял. Вот надо же, чтобы именно сегодня… – Зоя Евгеньевна, – осторожно спросила Лиза. – Вы думаете, Ленка в самом деле умерла? Может, Михалычу почудилось? – Чего гадать, – устало ответила Зоя Евгеньевна. – Скоро все узнаем. Но если правда, да еще если связано со змеями, нашему шефу мало не покажется. – Но ведь мы к змеям никакого отношения не имеем. – Ох, Лиза, как ты не понимаешь?.. – Зоя Евгеньевна достала из сумочки сигареты и зажигалку, закурила, отвернувшись от ветра, сильно затянулась и выпустила дым из ноздрей. – Если произошел несчастный случай со змеями, «змеиную» тему прикроют. Во всяком случае, могут прикрыть. А эту тему Аничков ведет, а он – председатель диссертационного совета. И он Петракову ни за что защититься не даст, он его даже на защиту не выпустит, сгрызет на дальних подступах! – Но при чем здесь Павел Анатольевич? – возразила Лиза. – Его же здесь и близко не было! Зоя Евгеньевна только вздохнула над Лизиной наивностью. – Кашеварова сотрудница его лаборатории. Петраков в любом случае «при чем». Ты же знаешь, какой у Аничкова характер. Лиза кивнула. О том, что у профессора Аничкова характер совершенно стервозный, знали все. Владлен Игоревич Аничков считал, что знает все: что, где, когда, откуда, почему, зачем и почем. И знает лучше всех. По любому вопросу существовало всего два мнения – его собственное, абсолютно правильное, и мнение всех остальных дураков. Разумеется, дурацкое. Кто в этом сомневался, становился злейшим врагом и мог быть уверен – месть не заставит себя ждать. Поэтому с ним предпочитали не связываться. На институтских семинарах, где сотрудники выступали с докладами, профессор Аничков, развалившись, сидел в первом ряду и время от времени громко прерывал докладчика: – Полная чепуха (варианты: «несусветный вздор», «немыслимая ерунда»)! Еще в одна тысяча таком-то году доктор Джонс (или «Питерс», «Сиддерс») показал, что… Наивные попытки докладчика возразить, что «А вот в две тысяча таком-то году доктор Джонсон (Питерсон, Сиддерсон), напротив, показал, что…» приводили к тому, что профессор в гневе выбегал к трибуне и буквально затаптывал оппонента, а заодно и Джонсона (Питерсона, Сиддерсона). Едва только оппонент открывал рот, чтобы возразить, как профессор возвышал голос и закрикивал несчастного. После нескольких таких пассажей профессор победно сходил с трибуны и вновь разваливался в кресле в первом ряду, а его заклеванный оппонент оставался стоять с открытым ртом. Кое-как собравшись с силами, он поспешно, комкая, заканчивал доклад, не подозревая, что его несчастья на этом не заканчивались. Посмевший возражать, моментально зачисленный в злейшие враги, начинал спотыкаться на каждом шагу своей научной карьеры. Редакции научных журналов возвращали его статьи с убедительными просьбами «доработать», «исправить», «внести изменения». Ученый совет не принимал к защите его диссертацию с теми же требованиями «доработать», «исправить», «внести изменения». Если непокорный был уже «остепенен», доставалось его ученикам и аспирантам. Поэтому чаще всего докладчик согласно кивал, благодарил уважаемого Владлена Игоревича за ценные замечания и обещал «учесть», «пересмотреть» и «доработать». Разумеется, «учитывать» и «пересматривать» никто не собирался. Все понимали, что демарши профессора – просто «показательные выступления» и тест на «прогиб». Следовало прогнуться и спокойно жить дальше. Большинство так и делало. Кроме работы в институте фармакологии профессор Аничков читал лекции в медуниверситете. И, естественно, принимал экзамены. У Лизы с Людмилой было много знакомых студентов из меда, и историй из студенческого эпоса «Аничкиада» они наслушались вдоволь. На экзаменах профессор был капризен и вспыльчив, требовал почти дословного воспроизведения своих лекций, не терпел ни малейших возражений и щедро ставил «неуды». Пересдавать ему ходили по десять и даже более раз. Кроме того, он умело превращал экзамен в моральную пытку. Ему ничего не стоило сказать студенту, мучающемуся над экзаменационным билетом: – Если на плечах вместо головы задница, то понятно, какая субстанция там внутри вместо мозгов. Или: – Вы, молодой человек, очевидно, привыкли работать не головой, а головкой. А от неработающего органа кровь, знаете ли, оттекает. Туда, где нужнее, хе-хе! И орган неработающий атрофируется, да-с. Я вам советую стоять по утрам на голове, авось что-то и стечет обратно… Женщин профессор считал существами низшими, студенток поедом ел и любил приговаривать с веселой брезгливостью: – Папильотки, шпильки, менструальные психозы! Нет, им еще и высшее образование подавай! Таких образчиков анально-генитального юмора у него было множество, и он щедро осыпал ими студентов. Парни выходили после экзамена с пылающими ушами, девчонки в слезах. Одна знакомая Лизы и Людмилы признавалась: – Я как только захожу в аудиторию, как только вижу этого осьминога, так у меня сразу паралич мозга. И головного, и спинного. Буквально коленки подкашиваются и зачетка из рук валится. Кажется, сейчас сцапает меня щупальцами своими и сожрет! А в брюхе у него холодно и скользко! Неизвестно почему, но у Лизы при виде костлявой фигуры профессора, его маленького тонкогубого рта, холодных, безразличных глаз навыкате, жидких желто-седых волос до плеч тоже возникала эта ассоциация – осьминог! И в животе у него холодная слизь. Бр-р-р… Начитавшиеся Булгакова студенты перед сессией горько шутили: «Аничка», мол, уже пролила масло… А срезавшихся на экзамене у профессора называли «берлиозами». И не одному «берлиозу» по воле профессора пришлось распрощаться с мечтой о дипломе. Очевидно, кто-то из отчаявшихся «берлиозов» и решился на страшную месть. В одно прекрасное утро в мужском туалете института обнаружилась фотография профессора, намертво приклеенная к внутренней поверхности унитаза. Сверху фотография была залита прозрачным лаком, так что влага не причиняла ей ни малейшего вреда. Возник невероятный ажиотаж. Народ толпился в очереди. Пропускная способность туалета выросла в десять раз, унитаз с портретом профессора работал с предельной нагрузкой. Наконец, новость дошла до кого-то из преподавателей, студентов выгнали из туалета и вызвали завхоза. Тот притащил с собой двух уборщиц и некоторое время задумчиво наблюдал за их тщетными попытками содрать фотографию. Но ни механические, ни химические средства не помогли, клей держался намертво. Завхоз так же задумчиво сплюнул в унитаз, поспешно спустил воду и распорядился унитаз снять и заменить новым. Самое интересное, что сам Аничков о произошедшем так и не узнал. Никто не решился донести. Каждый понимал, что свидетеля своего унижения Аничков не простит никогда. Людмила дернула Лизу за рукав, возвращая к действительности. – Смотри, Лизочек! У входа произошло какое-то движение. Дверь отворилась, выпустила Петра Алексеевича Метельчука и вновь закрылась. Люди зашумели, потянулись к Метельчуку, но он, отвечая отрывисто и односложно, прошел прямо к той группе, где стояла Лиза. – Петр Алексеевич, ну что там? – беспокойно воскликнула Зоя Евгеньевна. Но по лицу Метельчука уже можно было понять, что ничего хорошего ожидать не приходится. Он безнадежно махнул рукой. – Мертвые оба. Старик тоже… – И, неприязненно глянув на Бахрама, кивнул ему: – Магомедов, пойдемте, там змею нужно отловить. Бахрам опустил голову и тоскливо побрел за Метельчуком. Лиза обвела глазами своих товарищей по работе. Ужас и непоправимость случившегося проступали на их лицах в разных оттенках выражений. В круглых зеленых глазах Людмилы стояли растерянность и жалость. Зоя Евгеньевна скорбно поджала губы и опустила глаза. Хмурая грусть застыла в черных глазах Саши Грачева. Лицо Ивануткина горело гневным напряжением. И… Лиза словно споткнулась. Показалось ей или нет? Нет, не показалось. На один краткий, но отчетливый миг выражение жестокой радости мелькнуло на бледном лице Валеры Николашина… Следственная группа работала в институте почти до вечера, и все это время перед институтом толпился народ. Люди переговаривались или молчали, переходили от группы к группе, привставали на цыпочки, пытаясь заглянуть в изредка открывающиеся двери, провожали глазами входящих и выходящих. Метельчук появился снова, на этот раз он пришел за тетей Наташей и тетей Катей – работницами вивария. Нужно было покормить животных. Виварщицы не сразу решились войти. Они испытывали двойственные чувства. С одной стороны, было лестно, что никого не пускают, а их вот зовут, и жутко любопытно посмотреть что там и как. С другой стороны, было боязно глядеть на покойников. И еще страшнее было идти в подвал, где, может быть, кишмя кишели ядовитые змеи. Только после клятвенных заверений Петра Алексеевича, что змеи тщательно пересчитаны и тщательно заперты и что он сам пойдет с ними в виварий, женщины гуськом пошли за начальником. Петраков приехал только к десяти часам, хмурый и обеспокоенный. Он быстро прошел ко входу, не остановившись около своих, только кивнув головой. После недолгих переговоров его пропустили внутрь. Еще через час из института выполз совершенно деморализованный Бахрам Магомедов. Его сразу же плотно окружили и жадно забросали вопросами, но он, хмуро и коротко подтвердив то, что уже сказал Метельчук, снова вернулся туда, где стоял Саша Грачев. Бахрам работал в институте недавно и не успел еще ни с кем подружиться, кроме Саши. Их сближало то, что они не принадлежали ни к одной из лабораторий, а относились к общеинститутским службам. Кроме того, они сидели в одной комнате и оба увлекались шахматами. С Сашей и теми, кто стоял рядом с ним, Бахрам был более словоохотлив. Он рассказал, что мертвый Михалыч лежит в вестибюле – похоже, как шел куда-то, так и упал. А труп Кашеваровой – в подвале, возле террариума. Террариум открыт, и одна змея действительно ползала по подвалу. Бахрам ее поймал и водворил на место, а потом его допрашивали. Бахраму пришлось рассказывать, кем, как и когда открывается и закрывается террариум, кому известен код замка, когда он сам в последний раз открывал террариум, могла ли змея сама вылезти, и так далее, и тому подобное. – Спрашивают: где был ночью? С кем спал? Кто тебя видел? А кто, слушай, меня видел, когда я спал? Бахрам мрачно водил черными глазами, топорщился щетиной, в его обычно правильной русской речи от волнения впервые появились «восточные» интонации. Федька Макин, прискакавший вслед за Бахрамом, торчал за его плечом, блестя очками. – Бахрамыч, а правда, могла змея сама вылезти, а? – спросил он с жадным любопытством. Бахрам резко обернулся. – Нет! – закричал он. – Не могло такого быть! Не могло! Матерью клянусь! Не могла гюрза сама вылезать! Эта женщина… она сама гюрзу брала! Шайтан! А мне теперь тюрьма, да? Во двор института въехала машина-фургон, развернулась, стала подавать задом к подъезду. Люди расступились, назначение фургона поняли все. «Труповозка, труповозка…» зашелестело в толпе. Всех как магнитом стянуло ближе к машине. Под тяжелое молчание толпы из института вынесли и погрузили в фургон два упакованных в пластиковые мешки тела. Вахтер Егор Михайлович Савушкин и лаборантка Елена Кашеварова навсегда покинули место своей работы. 3 Часам к четырем народ все-таки начал расходиться. Люди устали, проголодались, восприятие притупилось. К тому же погода после полудня начала стремительно портиться. Небо затянуло тучами, несколько раз начинал накрапывать дождь. Однако сотрудники лаборатории фитопрепаратов по-прежнему стояли группкой у института, ждали, когда выйдет их заведующий Павел Анатольевич. Петракова отпустили только в пятом часу. Выйдя из института, он, в уже поредевшей толпе сотрудников, сразу встретился глазами с Зоей. Увидев Павла, она бросилась к нему, схватила под руку, и они быстро пошли прочь. Кое-кто кинулся было к Петракову с расспросами, но они с Зоей только отмахнулись, Павел пробормотал: «Потом, потом…». Никаких сил на разговоры не было. Больше всего хотелось чего-нибудь выпить и хоть на минуту все забыть. Уходя, Павел отыскал глазами своих сотрудников. Они стояли все вместе, кучкой – серьезная Лиза Мурашова, забавная толстушка Людочка Пчелкина с круглыми зелеными глазами, меланхоличный Николашин, хипповатый очкарик Федор Макин и впереди всех маленький Ивануткин, смотревший на Павла пристально и враждебно. Как будто точно знавший, что это он виноват в смерти тех, кого сегодня вынесли из института в пластиковых мешках. Ладно, это потом, завтра – все разговоры, все разборки… А сейчас быстрее уйти подальше от этого кошмара… В кафе на Университетском проспекте они с Зоей нашли свободный столик у окна. Заказали коньяк, какую-то еду и кофе. Выпили молча, не чокаясь, как за помин души. Закурили. – Паша, что там было? – Зоя смотрела на него напряженно и устало. Сегодняшний день, видно, и ей дался нелегко. Зоино лицо горело нездоровым румянцем, веки припухли. Конечно, весь день стояла на холоде, волновалась за него и за них за всех… – Пока неясно. То есть черт-те как неясно! – Павел неожиданно взорвался, стукнул кулаком по столу. Звякнув, подпрыгнули рюмки и пепельница, оглянулись официанты. Он с трудом взял себя в руки, заговорил спокойнее: – У вахтера, скорее всего, сердечный приступ. По крайней мере, внешние признаки похожи. Видимо, сердце у него давно болело. Блистер, кстати, там валялся с таблетками… Ну увидел труп, змею, перепугался – и все. Говорят, он змей до смерти боялся. – Павел угрюмо усмехнулся. – Правда, что до смерти… Да и пьян был, конечно, как обычно. С ним-то более-менее понятно. Но Кашеварова! Как она-то там оказалась? Зачем в террариум полезла ночью? Они мне всю душу вымотали: «Почему ваша сотрудница оказалась ночью в подвале?» – А ты? – А я как Каин: не сторож, мол, я сотрудницам своим… – Что, так и сказал? – Почти так. Сказал, что ничего не знаю, что ночных работ в лаборатории не велось и в ближайшее время не планировалось. Еще сказал, что если бы шли ночные эксперименты, лаборантка в любом случае была бы не одна, а с кем-то из сотрудников. Сказал, что лаборанты участвуют в экспериментах только как помощники, самостоятельных работ они не ведут. И еще, что на ночные эксперименты требуется специальное разрешение, которое подписываю я, так что не знать об этом я не мог. Они спросили, где это разрешение хранится, если оно есть. Я сказал, что передается на вахту, чтобы вахтер был в курсе, если кто-то остается в институте на ночь. Они обыскали все на вахте и, конечно же, ничего не нашли… Зоя сильно затянулась и выпустила дым сквозь сжатые губы. – Паша, а может, она там с вечера лежала? Мне Динка сказала, что она собиралась в тот вечер задержаться, но всего на полчаса. – Не знаю. – Павел плеснул себе коньяку и стал катать бокал в ладонях. – Эксперт определил время смерти, она умерла примерно в три часа ночи… – Значит, все-таки ночью… – Зоя докурила сигарету до половины, затушила ее в пепельнице и тут же вытащила из пачки новую. Стало слышно, как в зашторенное окно, возле которого они сидели, забарабанил дождь. – Ну а причина смерти? Неужели все-таки змея? – Вне всяких сомнений. – Павел отхлебнул из бокала, поковырял вилкой салат, тут же бросил вилку и снова закурил. – Ранка на шее, характерная такая… Рядом магистральные сосуды, так что яд всосался быстро… Но как, как она там оказалась? Зачем она трогала эту змею? Чертовщина какая-то! Что ты обо всем этом думаешь, Зоя? – Что я думаю? – Зоя, болезненно морщась, потерла виски. – Господи, голова как болит… Сейчас, с мыслями соберусь… – Ты очень много куришь. И, наверное, ничего сегодня не ела. Поешь и кофе выпей. – Павел подвинул к ней тарелку. Зоя попробовала есть, но видно было, что кусок не лезет ей в горло. Она отпила глоток кофе и снова потянулась за сигаретами, но Павел решительно накрыл пачку ладонью и подвинул к себе. Зоя послушно кивнула. – Так вот, Паша… – Она снова сильно потерла пальцами виски. – Я думаю, Ленка осталась в институте, конечно же, не для работы. А… сам догадайся для чего. Она, прости господи, что о мертвой плохо говорю, редкостная шалава была. Я слышала краем уха, не помню уж, от кого, что у нас некоторые парочки в институте ночуют, когда деваться больше некуда. Дело, как говорится, молодое… С Михалычем, вахтером, договариваются просто. Пятьдесят миллилитров ректификата – твердая, то бишь жидкая, валюта… – Ну и дела, – поразился Павел. – Прямо в институте? И Кашеварова этим пользовалась? – Она-то в первую очередь! Она комнату снимала, хозяйка ей запрещала мужиков водить, а она без них не могла. Она в нашем институте, по-моему, почти со всеми мужиками переспала. Во всяком случае, в нашей лаборатории ты – единственное исключение. – Не знал… – Павел помолчал, переваривая информацию – Что, и… Иван? – И Иван, и Макин, и даже Николашин. – подтвердила Зоя. – Ну дела-а-а, – повторил Павел. И задумался, ушел в себя, уставившись глазами в стол. Зоя воспользовалась моментом – утащила из-под его руки свои сигареты и жадно закурила. Павел не обратил на это внимания. Вот и все, грустно подумала Зоя, лимит заботливости исчерпан. И так всегда. Она думает о Павле каждую минуту, ловит мимолетные знаки внимания… Надо бы еще записывать их, как Золушкина мачеха… А он вспоминает о ней, лишь когда ему плохо или когда она ему зачем-либо нужна. И так все пятнадцать лет, что они знакомы. Нет, тут же возразила себе Зоя. Нет, нет. В последнее время все по-другому. Павел стал ближе, гораздо ближе. После того как из его жизни исчезла Ольга, он словно повернулся к ней, Зое, лицом. Как будто, наконец, ее заметил. Они и раньше не были просто сослуживцами, их связывало гораздо большее. С тех пор как они стали работать вместе, Зоя была правой рукой Павла. Он всегда ценил ее ум и организаторские способности. Фактически Зоя вела все хозяйственные дела лаборатории, всю отчетность, всю бумажную работу, оставляя Павлу чистую науку. Они уйму времени проводили вместе, были очень близки, но… Но не так, как хотелось Зое. Лишь чуточка пикантности в отношениях, только намек, легкое касание. Только потому, что она красивая женщина, а он галантный мужчина. Только поэтому и только лишь чуточка. Павел всегда знал границы. Вечно эти чертовы границы, только потому, что он, видите ли, женат, а она замужем. Вечно между ними кто-нибудь стоял. Три его жены, два ее мужа. Лично Зое на эти границы было наплевать, но Павел из другого теста. Но теперь-то, теперь они оба свободны, и все просто не может не измениться. Они обязательно будут вместе. По-иному просто не может быть. Она нужна Павлу. Без нее он пропадет. Даже из этой истории с Кашеваровой он не сможет без потерь выбраться один – слишком он прямолинейный и бесхитростный. Ничего, уж она-то сумеет контролировать ситуацию. Павел вдруг вскинул голову и уперся в Зою напряженным взглядом. – Все равно не понимаю! Ладно, осталась она в институте с любовником, но зачем к змеям-то полезла? Что ее туда понесло? Зоя мягким, успокаивающим движением погладила Павла по руке. – Что понесло? Может, правильнее спросить – кто? Я, Паша, сегодня над этим целый день голову ломала. Пока стояла там, возле института, все думала – как, ну как такое могло случиться? И вот что я думаю… я думаю, что Ленка была с Бахрамом Магомедовым. – С Магомедовым? Герпетологом этим? – Ну да. Красивый, между прочим, парень… Ленка в последнее время на него вешалась, проходу не давала. Вот если она была с ним, тогда все понятно. Он-то и мог ее в террариум затащить. Покрасоваться хотел: вот я какой крутой, со змеями запросто… Ну и могло что-то случиться, неосторожность, несчастный случай. Я за Магомедовым понаблюдала сегодня – на нем лица не было, явно не в себе… – Ты думаешь? – с сомнением произнес Павел. – Вообще-то, Метельчук говорил, что он Магомедова сам сегодня утром в институт из дома привез. Зоя досадливо поморщилась. – Я ведь ничего не утверждаю, Паша. Но, на мой взгляд, это единственная правдоподобная версия. Открыть террариум и выпустить змею мог только Магомедов. А домой он сто раз успел бы вернуться. Она помолчала и добавила: – Ладно, поживем – увидим. Может, Бахрам и ни при чем… А что полиция-то говорит? – А ничего она не говорит. – Павел тоже достал сигарету и закурил. – Она только спрашивает. Где был, что делал? Кто может подтвердить, что ночевал дома? Почему не отвечал на звонки? Я говорю, спал, не слышал, но чувствую, они не верят. И что теперь будет?.. Несколько минут они сидели молча. Павел опять угрюмо задумался. Глаза его смотрели куда-то в себя, сжатые губы напряженно кривились. В окно уже безостановочно молотил дождь, наводя тоску. Кафе быстро заполнялось народом, в основном молодым, изгнанным с улицы непогодой. Люди стояли в дверях, стряхивая зонты и оглядывая зал в поисках свободного места. Официанты косо поглядывали на Павла и Зою, с нетерпением ожидая, когда же они, наконец, освободят столик. Павел поднял голову. – Зоя, ну за что мне все это? – Серые глаза смотрели на Зою с отчаянием. – За что мне еще и это? После всего… Ты можешь мне сказать, когда все это кончится? И чем? Зоя вздохнула. Да, Павел не боец. Вместо того чтобы собраться, оценить ситуацию, просчитать пути выхода, он теряется, комплексует и ищет поддержки у нее, женщины. Кто бы ей сказал, почему из всех мужчин, среди которых немало волевых и мужественных, ей нужен именно он? И кто бы объяснил ей, почему она, которая на раз может покорить любого из этих волевых и мужественных, так упорно и мучительно долго ищет ключик к этой единственной, непонятной ей душе? Он ждал ее ответа, и она ответила: – Паша, надо смотреть правде в глаза: это может закончиться плохо. Как ни крути, а это твоя сотрудница нарушила все правила, невесть что делала ночью в институте, полезла в террариум и умерла от укуса змеи. На тебя обрушится и полиция, и наша дирекция, и, конечно, Аничков, у которого будут неприятности с его темой. Тебе потреплют нервы. И нам с тобой нужно приложить все усилия, чтобы вину не свалили на тебя, не сделали тебя крайним. Надо хорошо продумать как себя вести, что говорить. И… Паша, что бы ни случилось, я с тобой. Ты можешь на меня положиться. Они посмотрели друг другу в глаза. Павел опять отметил, какой усталый и больной у Зои вид… Зоя, верный друг… Они знакомы много лет, последние пять лет работают вместе, и более толкового, надежного помощника, более преданного друга у него никогда не было и не будет. За него она переживает больше, чем за себя, а ведь у нее куча своих проблем. Она не очень счастлива в личной жизни, не так давно развелась со вторым мужем… Слава богу, что она у него есть – верное плечо, умный советчик, друг. Павел взял Зоину руку, вынул из тонких пальцев дымящуюся сигарету и молча поцеловал в запястье. – Пир духа! – провозгласил Федька Макин, со стуком ставя стакан на стол. И тут же осекся, вспомнил, по какому поводу пьет. Они сидели с Сашей Грачевым на кухне Федькиной квартиры и приканчивали четвертинку дешевой водки. Только на нее они и сумели наскрести денег, до зарплаты у обоих остались копейки. Федькина мать, врач «Скорой помощи», сегодня была на суточном дежурстве. Поэтому с утра Федька, имея в распоряжении квартиру, запланировал романтическое свидание со своей подружкой и бывшей однокурсницей Сонькой Прощановой. Но сегодняшние события как-то развеяли его романтические настроения, и он не стал звонить Соньке. Вообще-то, с Сонькой было бы неплохо поболтать. Она, как, между прочим, и сам Федька, была дипломированным биохимиком, но работала, в отличие от него, в криминалистической лаборатории. В свое время Федора тоже звали на эту работу, сулили неплохую зарплату, погоны и всяческие льготы по выслуге лет, но он не решился. Как представил себе, что придется иметь дело с трупами, а также с блевотиной, харкотиной, мочой, фекалиями и прочими тошнотворными вещами, так и отказался. Знаем, что это такое, смотрим по телику сериал «Си Эс Ай». А вот Сонька согласилась – и ничего, работала и зарплату, кстати, получала побольше Федькиной. Сонькина лаборатория, конечно, будет проводить всякие экспертизы по происшествию в их институте, поэтому Сонька будет в курсе расследования. Мало ли, что она обязана хранить в тайне служебную информацию, уж с Федькой-то она поделится! И вообще, бабы ничего не могут держать в секрете. Федор Макин был очень любопытен и обойти вниманием это событие никак не мог. Ведь такое творится! Вдруг это вовсе и не несчастный случай, а жуткое преступление? Убийство? Нет, он должен все узнать! Но, во-первых, разговоры с Сонькой могут подождать. Сегодня у нее еще никакой информации быть не может, ведь следствие только началось. А во-вторых, очень хотелось пообсуждать случившееся с друзьями-приятелями, с теми, кто знал и Ленку и Михалыча. Поэтому Федор отменил свидание, и они с Сашей Грачевым и Бахрамом Магомедовым зарулили в пивбар возле гостиницы «Сибирь». Бахрам был мрачен и полон недобрых предчувствий. Федька и Саша как могли его подбадривали, но, видимо, недостаточно убедительно. Бахрам остался безутешен и, не просидев получаса, ушел. Федька с Сашей тоже поплелись домой. По дороге Саша напросился к Федьке ночевать, и Федька с радостью согласился. Не хотелось оставаться одному, а с Сашкой можно всласть потрепаться. Они зашли в магазин за чекушкой и теперь «поправляли нервы» под неслабую закуску – винегрет и котлеты с макаронами, оставленные Федькиной мамой сыночку на ужин. – Михалыча жалко! – уныло тянул Саша. – Не надо было ему вчера спирт наливать, может, жив бы остался… – Да не угрызайся ты, Санек, – утешал Федька, – ты один ему, что ли, наливал? Да он пол-института доил! – Спирт-то гидролизный был, понимаешь? Не было у меня вчера ректификата. Он обещал, что пить не будет, на компресс просил, для ноги. Выпил, конечно… Траванулся старик… – Не выдумывай, Санча! – Федька старательно накалывал на вилку стопочку макарон. – Гидрашкой не отравишься. Я наш спирт Соньке Прощановой давал, она его на хроматографе прогоняла. Ничего там ядовитого нету… Ну сивушных масел перебор, но это мелочи… Словом, пей – не хочу! Я его сам сколько раз пил. – У тебя, может, печенка луженая, а он… – А его, между прочим, никто не заставлял! – У него нога постоянно болела, протез неудобный. Только алкоголем и спасался. – Вот и доспасался! Слушай, хватит скулить! Ему сто лет в обед было, твоему деду, он бы и сам скоро помер, без всякого спирта и без змей. А вот Ленка совсем молодая была. Ее тебе не жалко? Эх, как-кая баба была! Шарон Стоун! В голосе Федьки так явно читались сладостные воспоминания, что Саша подозрительно спросил: – У тебя что, было с ней что-нибудь? – А то! – Федька хвастливо гоготнул. – У Ленки, считай, со всеми было, даже с Ивануткиным! – И он громко заржал, тряся длинными пегими патлами и взблескивая очками. Саша тоже невольно засмеялся. Маленький Ивануткин был крупной Кашеваровой, что называется, «по колено». Федька вытряс в стаканы остатки водки, конспиративно завернул бутылек в газету, чтобы не травмировать мать, которая нервно реагировала на вино-водочную тару, и засунул в мусорное ведро. Они молча допили водку, и Саша спросил: – Это что, у вас так принято в лаборатории, коллективная любовь? Федька остро глянул на него. – А тебе че, в лом? Тебе «чуйства» подавай, высокие отношения, царевну Несмеяну? Не понимаю я тебя, Санек. Да на твою Несмеяну без слез не глянешь. Ни рожи, ни кожи, ни титек. – Федя, – задумчиво спросил Саша, – хочешь в морду? – А че, давай, – не испугался Федька. – Закон джунглей – поел, попил, хозяину морду набил… – За «поел-попил» спасибо, а за язык свой поганый схлопочешь. – Очкариков не бьют! – пафосно воскликнул Федька. И, проникновенно глядя Саше в глаза, заговорил тоном заботливого папаши: – Я, Саня, за тебя беспокоюсь. Пойми, на баб нельзя смотреть снизу вверх. Они, если это почуют, на шею сядут и всю кровь из тебя выпьют. Как говорится, не сотвори себе вампира! Саша молча, в упор смотрел на Федьку, и Федька под этим взглядом быстренько свернул с опасной темы. – Как думаешь, Саня, чего Ленку к змеям понесло? Саша подумал, что эту… «Шарон Стоун» без царя в голове могло занести куда угодно. Но говорить ничего не стал, только пожал плечами. – Не-ет, Саня. – Федька поднялся и стал составлять грязную посуду в раковину. – Не-ет, что-то тут не то! Я тебе так скажу: Ленка к змеям не полезла бы даже под пистолетом. Она о них даже слышать не могла спокойно, прямо писалась от страха… В окно хлестанул дождь. Порывом ветра капли дождя занесло в открытую форточку, и они густо окропили подоконник. Федька подошел к окну, захлопнул форточку и некоторое время стоял, вглядываясь в слепую темень. Потом задернул занавеску, вернулся к столу и, опершись руками о столешницу, навис над Сашей. – Знаешь, Саня, – сказал он зловещим шепотом, – мне почему-то кажется, что Ленку кто-то убил!.. Лиза Мурашова и Людмила Пчелкина вернулись в этот день домой продрогшие и промокшие. Утром, собираясь на работу, оптимистка Людмила выложила из сумки зонтик, не захотела таскать лишнюю тяжесть по хорошей погоде. Поэтому возвращались они под Лизиным зонтом, под которым вдвоем было тесновато, и их изрядно похлестало дождем. Подбегая к общежитию, они мечтали только об одном: сейчас они бросят сумки, схватят полотенца, халаты и побегут в душ, под горячую воду. Но их ждало жестокое разочарование. В общаге стоял промозглый холод, казалось даже, что здесь холоднее, чем на улице, отопление давно отключили. Внизу вахтерша тетя Дуся сказала им, что горячую воду отключили тоже, и душевые не работают. А поднявшись в свою комнату, они совсем пали духом. Здесь было еще холоднее, чем в коридорах. В окно, опрометчиво расклеенное и помытое в один из тех теплых дней, когда кажется, что холода уже не вернутся, дуло так, что отлетала занавеска. Словом, все было плохо. Людмила предложила сбегать в баню на соседней улице и хорошенько отогреться в парилке. Идея была хорошая, но, поразмыслив, они от нее отказались. Денег до зарплаты оставалось немного, а баня была непростая, с «наворотами» – сауной, бассейном, фитобаром, и билеты туда были дороговаты. Поэтому поступили проще – достали бутылку коньяка, купленную для «красивой жизни». Красивая жизнь у них происходила в субботу вечером, после всех домашних дел: уборки, стирки, глажки и приведения себя в порядок. Тогда на ужин готовилось что-нибудь повкуснее, варился настоящий, а не растворимый кофе, куда и добавляли коньяк, а из морозилки извлекали «полено» пломбира. Под это получались классные задушевные посиделки с разговорами обо всем. Правда, в последнее время Людмила все разговоры сводила к одному – к «Пашечке». Это тяготило Лизу. Она считала Людмилину любовь безнадежной. Слишком взрослым, слишком опытным и значительным человеком был Павел Анатольевич Петраков для наивной Людмилы. Ну чем она могла его заинтересовать? Правда, недавно сбежавшая от Петракова жена Ольга была ненамного старше, но Лиза все-таки считала, что у Людмилы нет шансов. К тому же наблюдательная Лиза заметила, что в последнее время Петраков все больше сближается с Зоей. Поэтому разговоры о «Пашечке» она поддерживала неохотно и очень радовалась, когда к ним на огонек забредали Валера или Света Николашины и разговор сворачивал на тайны мироздания или общежитские сплетни. Но сегодня была не суббота, на ужин был гороховый суп, в окно барабанил нескончаемый дождь, а перед глазами так и стояли два черных пластиковых мешка. Надо было как-то налаживать жизнь. Кастрюльку с супом поставили на плитку, и пока суп грелся, Лиза и Людмила быстро переоделись в шерстяные спортивные костюмы, которые так и не понадобились сегодня утром, натянули толстые шерстяные носки и свитера, отодвинули стол подальше от сквозящего окна, расставили тарелки и чашки, порезали хлеб. Людмила разлила дымящийся гороховый суп, и под эту сомнительную закуску они выпили по полчашки коньяка. Коньяк был хорошим. Он мягко стек в желудок, проник в сосуды и по ним добрался до каждой клеточки тела, наполнив ее блаженным теплом. Иззябшие щеки и носы заалели клюквой, все стало казаться не таким ужасным, а то, что произошло в институте – совершенно нереальным, будто приснившимся в дурном сне. За окном совсем стемнело, а они все сидели за столом. Задернули занавески, включили свет, в десятый, наверное, раз включили чайник. Хмель схлынул, и вновь перед глазами замаячили два черных пластиковых мешка. Они уже все обсудили вдоль и поперек, припомнили в деталях все, что видели и слышали сегодня, и чем дальше, тем больше убеждались: то, что произошло сегодня, произойти просто не могло. – Лизочек, я тебе чем хочешь поклянусь, не могла Ленка в террариум залезть! – гудела Людмила, доставая из холодильника остатки колбасы, предназначенной, между прочим, для утренних бутербродов. Людмила «на нервной почве» все никак не могла наесться и дочищала холодильник от последних крох еды. – Она к этим змеюкам на пушечный выстрел не подошла бы! Взяв нож, Людмила стала поспешно сооружать бутерброд. Лиза сидела, нахохлившись, поджав под себя ноги и засунув подбородок в высокий воротник свитера. – Но все-таки как-то она туда попала, – сказала она, утаскивая из-под руки Людмилы кусочек колбасы. Та с сожалением проводила колбасу глазами и откусила от бутерброда. – Шушай, – с набитым ртом пробурчала она, – а вшуш шето шамошштво? – Что? – не поняла Лиза. – Проглоти и скажи снова. На миг она почувствовала себя воспитательницей детского сада. Людмила с трудом сглотнула и внимательно оглядела бутерброд со всех сторон, прикидывая, откуда бы откусить снова. – Я говорю, вдруг это самоубийство? Может, Ленка нарочно туда пошла, чтобы змеи ее закусали? – Людмилища! – возмутилась Лиза. – Что ты несешь? Люди погибли, а тебе шуточки! – Какие шуточки, Лизочек! – Людмила уже любовно мазала маслом следующий кусок хлеба. – Вот ты знаешь, что Клеопатра, например, искала способ самоубийства и выбрала змеекусание как самый эстетный? – Змеекусание! – передразнила Лиза. – Клеопатра! Ну ты сравнила! Это Ленка-то у нас эстетка? Нашла тонкую натуру! Людмила некоторое время посидела, задумчиво разглядывая бутерброд, как будто представляя на его месте Ленку Кашеварову. – Да, – наконец призналась она, – не выходит… Для Ленки это слишком эстетно. – Эй, вы чего тут сидите?! – К ним без стука ворвалась жена Валеры Николашина Света. – Вас там по телику показывают! – Нас?! – ужаснулась Лиза. Она успела представить их с Людмилой глупые физиономии с клюквенными носами на экране телевизора. Она даже скосила глаза на свой нос, с облегчением убедилась, что он уже успел принять нормальную окраску, и только потом сообразила, что этого не может быть. – Институт ваш…ный! – грубо ответила Света, схватила пульт и включила телевизор. – Гипсокартон Кнауф! – заорал телевизор нечеловеческим голосом. Света нажала кнопку и экран погас. – Все, проехали, надо следующих новостей ждать. А вы чего не смотрите-то? До Лизы дошло, что о происшествии в их институте рассказали в местном выпуске теленовостей, и ей стало стыдно за свои идиотские мысли. Надо меньше пить, выругала она себя. – У вас там че делается-то?! – продолжала выкрикивать Света. – Я на работе увидела, у нас весь магазин на ушах стоял! Давайте, рассказывайте!.. Света работала кассиршей в соседнем супермаркете. Там у них, в отделе видеотехники весь день работали телевизоры. – А тебе Валера разве не рассказал? – полюбопытствовала Людмила. – А-а! – с досадой махнула рукой Света. – Дождешься от него! Лежит на диване и еле рот разевает. «Тебе это неинтересно…» Как это мне неинтересно? Я такой человек – мне все интересно! – И что это он так? – удивилась Лиза. – Трехнутый! И всегда-то такой, а в последнее время ваще чоканулся. Прикинь, сегодня ночью просыпаюсь – нет его! Ждала, ждала, заснула, опять проснулась – нет! Я уж было подхватилась искать – является! Курить, мол, ходил! Нашел дуру! Я ему говорю: найду ту пепельницу, куда ты окурок свой поганый суешь – мало не покажется ни тебе, ни ей. Убью обоих! – Ты что, думаешь, Валера тебе изменяет? – удивилась Лиза. – Все они кобели, – убежденно сказала Света, усаживаясь за стол и кивая Людмиле, чтобы та налила ей чаю. – Валерочка не кобель! – заступилась Людмила, подвигая Свете кружку. – Еще какой кобель! – Света сноровисто мазала последний кусок хлеба последним маслом. – Правда, пугливый. Блудит, но с испугом. Зна-а-ет меня… Конечно, не пойман – не вор, но уж если поймаю… – И Света скорчила такую зверскую гримасу, что Лиза сильно посочувствовала «пугливому кобелю» и его предполагаемой «пепельнице». Света жадно куснула бутерброд и запила чаем. – А чего у вас там, в кастрюльке? Суп? Остался? Давайте сюда, доем, а то скиснет. Гороховый долго не стоит… Голодная, как собака, а дома шаром покати… Когда уже в вашем…ном институте деньги давать начнут… Зарплата через неделю, хотела напомнить Лиза и удивилась – уж Свете ли не знать, когда у мужа зарплата… Но Света не требовала ответа. Шумно дохлебав суп, она отодвинула пустую кастрюльку и снова взялась за чай. – Ну давайте, девки, рассказывайте… Спала Лиза плохо. То и дело просыпалась, слушала шум дождя, тоскливо ворочалась и старалась понять, почему у нее так муторно на душе. Те ужас и жалость, которые она почувствовала, когда Метельчук сказал, что Ленка и Михалыч мертвы, не имели ничего общего с этой душевной мутью. Что-то тут было еще. Лиза мысленно перебирала все события вчерашнего дня, искала «болевую точку». И в какой-то момент поняла: вот оно. Валера Николашин – вот что ее мучило. Тот его взгляд, который она поймала там, у института… Света сказала, что ночью Валера надолго отлучался из супружеской постели. Курил? Бегал к любовнице? Что-то плохо верится… Вот так нагло, прямо из-под носа жены?. А вдруг в это время Николашин успел добраться до института и… Что «и»? Убил Ленку? Окстись, Лизавета, сказала она сама себе, Ленка погибла от укуса змеи. Вот тут-то и начинались странности… Конечно, Лиза не была большим специалистом в герпетологии, но она все-таки знала, что от яда гюрзы сразу не погибают. Какое-то время человек способен и двигаться, и говорить… Хорошо, пусть Кашеварова зачем-то осталась ночью в институте, зачем-то полезла в террариум, каким-то образом дала себя укусить змее… Но почему она не позвала на помощь? Ведь вахтер Михалыч был совсем рядом, а он ведь ничего не знал, пока не наткнулся утром на мертвую Ленку… Хорошо, допустим, Михалыч был мертвецки пьян и не мог помочь, но ведь есть телефоны… Что это, действительно самоубийство? Как сказала Людмила, путем «змеекусания»? Да нет, глупость. Перед глазами Лизы как живая встала Ленка Кашеварова. Крупная, полнотелая, с гривой белых мелкозавитых волос, вся обтянутая одеждой. Даже белый халат у нее был всегда ушит и укорочен так, чтобы не скрывать пышного бюста и мощных бедер. В институте Ленка славилась своим ненасытным и нисколько не скрываемым сексуальным аппетитом. От нее так и веяло какой-то первобытной, ничем не облагороженной чувственностью. К мужчинам Ленка липла как осенняя муха. Толкала бедрами, теснила вываливающимся из декольте бюстом и буравила, в подражание рекламным красоткам, тяжелым вурдалачьим взглядом искоса-исподлобья. Лизе всегда становилось неловко при виде этих эротических ужимок. Да, при жизни Ленка Кашеварова не нравилась Лизе, и теперь Лиза чувствовала себя виноватой, как будто своей неприязнью подтолкнула Ленку к гибели. Вчера в конце дня Лиза заходила в лаборантскую, ей нужна была марля. Ленка с Диночкой пили чай, на столе дымились кружки, лежала растерзанная пачка печенья, скрученные фантики конфет. Ленка и выглядела, и вела себя как обычно. Лениво и небрежно откромсала от рулона кусок марли, сунула Лизе, не глядя. Наверное, она чувствовала Лизину неприязнь и отвечала ей тем же. Подумать только, ведь это же было за несколько часов до смерти… Нет, самоубийства, да еще такого странного, не было и быть не могло! Но если не самоубийство, тогда что? Убийство? Кто-то не позволил Ленке позвать на помощь, убежать, спастись. Кто? Перед Лизиным мысленным взором замелькали жуткие картины. Вот кто-то связывает Ленку по рукам и ногам… Это должен быть кто-то сильный, Ленка девушка крупная. Или этот кто-то оглушает Ленку ударом по голове… Тогда должен остаться след от удара. И наконец, этот кто-то подносит к Ленке разъяренную змею… Интересно, можно разъярить змею? Надо завтра спросить у Бахрама. И кем же может быть этот «кто-то»? Неужели Валера Николашин? Хронический неудачник, унылый подкаблучник, пугливый кобель? Бред… Или не бред? Проворочавшись почти до утра, Лиза, наконец, заснула. Последней ее мыслью было: не забыть поговорить с Бахрамом… 4 Утро было ужасным. Просыпаться и вылезать из-под одеяла в промозглый холод было мучительно. Горячую воду так и не включили, пришлось мыться ледяной. Еды не было никакой, все вчера кануло в Людмилину «нервную почву». И апофеозом жизненных неурядиц на столе красовались кастрюлька и две тарелки со струпьями засохшего горохового супа. Вчера ни одна из них не нашла в себе сил сбегать на общежитскую кухню и помыть посуду. Лиза всегда знала, что несделанные дела мстят за себя. На экзаменах почти всегда достается невыученный билет, а нежданные гости являются как раз тогда, когда поленишься сделать уборку. Особенно мстительна немытая посуда. Какими только нелестными эпитетами не награждала себя Лиза, когда приходилось отскребать от тарелок и кастрюль присохшие пищевые остатки! Вот и сейчас она все их себе повторила, стоя над немытой посудой, да что толку? Наскоро выпив горячего пустого чаю, Лиза и Людмила малодушно бежали из дома, оставив решение всех проблем на вечер. На улице все так же шел дождь, правда, уже не ливень, а нудная, непрерывная морось. Они мигом продрогли и, решив, что сегодня не время для пеших прогулок, свернули на остановку и очень удачно втиснулись в маршрутку, полную не выспавшихся людей и мокрых зонтов. Минут через семь, проехав две остановки, они были уже у института. Лизу подгоняла мысль о работе. Вчера она так и не сумела взвесить мышей, а контроль за весом подопытных животных производился по графику и был очень важен. Кроме того, в термостате у нее дозревал экстракт, который сегодня надо было вынуть, прогнать на спектрофотометре и обрабатывать дальше. Спектрофотометр барахлил, а Саша Грачев, который обещал все наладить, тоже не смог вчера попасть в институт. Так что сегодня придется покрутиться, чтобы все успеть… Лиза корила себя за черствость – в институте такое произошло, а у нее все мысли о мышах и экстрактах, но иначе она не могла. В вестибюле института все было как обычно, разве что плиточный пол вымыт особенно тщательно. За вахтерским столом сидел Онищенко, третий вахтер. Вчера Вера Никитична, сменщица покойного Михалыча, наотрез отказалась оставаться на ночь, и Метельчуку пришлось вызывать Онищенко на внеочередное дежурство. Отставной военный, еще не старый Онищенко, в отличие от добродушного Михалыча, был всегда неприветлив, хмур и неразговорчив. – Ой, здрасти, дядя Гриша, – подхалимски заверещала Людмила. – Вам тут ночью не страшно было? Покойный Михалыч, вечно пьяненький, обычно охотно балагурил с девчатами, но Онищенко был из другого теста. Он не удостоил Людмилу ответом и цепким взглядом надзирателя проследил, чтобы они расписались за все взятые ключи. Сегодня они пришли первыми, все ключи от их лаборатории еще висели на доске. Лиза взяла ключи от общей и рабочей комнат и от лаборантской. В лаборантской хранились специальные весы для взвешивания животных, а лаборантка Диночка придет еще не скоро. Диночка жила далеко, в городке-спутнике, и к ее опозданиям все давно привыкли. Лаборатория фитопрепаратов размещалась на третьем этаже. Она состояла из двух больших комнат, которые условно назывались «общей» и «рабочей», небольшого кабинета заведующего и совсем крохотной лаборантской. В общей комнате стояли столы сотрудников, общий «чайный» стол, компьютеры, весы и приборы. В рабочей размещались холодильники, центрифуги, термостаты, шкафы с реактивами и лабораторные столы. Залетев в общую комнату, Лиза бросила сумку и зонт на свой стол и стала поспешно натягивать черный «виварский» халат. Людмила между тем прямиком кинулась к тумбочке, где хранились припасы к чаю. – Ура, печенье есть! – завопила она. – Лизочек, я чай поставлю, а то умру! Сто лет не емши! – Давай, – одобрила Лиза. – Оставь там мне парочку, я вернусь и тоже попью. – Давай сейчас попьем! – Людмила, видимо, сомневалась, сможет ли она оставить хоть крошку. – Никуда не денутся твои мыши. – Нет, я сначала взвешу, – не сдалась Лиза. – Я быстро… То, что она не взвесила вчера мышей, выбилась из графика, тяготило ее. В некоторых вопросах Лиза была педантична до занудства. Схватив ключ от лаборантской, она выскочила из комнаты. Лиза открыла дверь лаборантской и замерла на пороге. Ей показалось, что в комнате кто-то есть. Она внимательно оглядела крохотное пространство. Комнатушка была как на ладони, Лиза явственно видела, что она пуста, но ощущение чьего-то присутствия было так отчетливо, что ей стало не по себе. Здесь никого нет, сказала она себе, привидений не бывает. Все это расстроенные нервы, бессонная ночь и пустой чай вместо завтрака… Что-то вроде тени прошло у нее за спиной, Лиза ясно увидела это краем глаза. Она взвизгнула и резко обернулась. Никого, пустой коридор… Холодок ужаса сполз по позвоночнику к ногам, колени ослабли, и Лиза осела на корточки, прижимаясь спиной к дверному косяку. Она сидела, водя испуганными глазами по сторонам, стараясь держать в поле зрения и коридор и комнату. Было тихо… Как-то особенно, неестественно тихо… Где-то этажом ниже хлопнула дверь, послышались голоса, и наваждение исчезло… Обычный коридор, обычная комната, все давно знакомое и привычное. Что это на нее нашло? Лиза заставила себя встать и зайти в лаборантскую. Больше всего ей хотелось схватить весы и убежать, но что-то словно держало ее здесь. Она внимательно огляделась. Здесь, конечно, побывала полиция. Дверцы шкафов распахнуты, ящики стола выдвинуты, стулья составлены в ряд у стены. Но на столе по-прежнему валялись фантики конфет и растерзанная пачка печенья. Здесь же лежала расческа с пучками застрявших белых волос, стоял баллон дезодоранта. Да, Ленку Кашеварову нельзя было назвать чистюлей и аккуратисткой. И еще здесь стоял слабый сладковатый химический запах… Что-то знакомое, но Лиза не могла вспомнить, что. Немного подумав, Лиза придвинула к окну стул и полезла открывать форточку. Сзади скрипнула дверь. Лиза дернулась, едва не свалилась со стула и успела облиться холодным потом, прежде чем поняла, что в лаборантскую заглядывает Зоя Евгеньевна Болдина. – Лизавета, это ты здесь? Что ты тут делаешь с утра пораньше? А Динка опять опаздывает? – Зоя Евгеньевна, как всегда подтянутая и свежая, вошла, держа на отлете мокрый зонт. На ее коротких волосах посверкивали капли дождя. – Ты чего на окно полезла? Лиза облегченно вздохнула. – Проветрить хочу, – объяснила она. – Воняет здесь чем-то. – Ап-чхи! – Зоя потянула носом и звонко чихнула. – Правда, ну и вонища! Все-таки какая Ленка неряха! – И сразу же спохватилась, хлопнула себя ладошкой по губам. – Ох, господи, что же я, дура, говорю! – Да нет, это химическое что-то. – Лиза дотянулась до форточки и распахнула ее. Сразу сильно потянуло сырым холодным воздухом, мерзкий запах стал быстро улетучиваться. Зоя Евгеньевна еще раз чихнула, достала носовой платок и аккуратно промокнула нос. – Ты молодец, Лиза, что сразу принялась за работу. Ситуация у нас, конечно, тяжелая, но жизнь-то продолжается. Надо стараться, чтобы все вернулось в свою колею. Павел Анатольевич сегодня задержится, ему с утра к следователю, а нам нужно приложить все усилия, чтобы работа шла как прежде. Лады? – Лады, – согласилась Лиза, слезая со стула. – А он… Павел Анатольевич… ничего не рассказывал? В смысле, полиции удалось что-нибудь выяснить? – Нет, пока ничего не ясно, скорее всего несчастный случай. – Зоя Евгеньевна опять расчихалась, уткнулась носом в платок и, кивнув на Лизин черный халат, невнятно спросила: – Ты сейчас в виварий? Лиза кивнула, взяла весы, и они вместе вышли из лаборантской. Зоя Евгеньевна помахала Лизе рукой с зажатым в ней носовым платком и пошла в лабораторию. Лиза свернула на лестницу. Виварщицы тетя Наташа и тетя Катя уже успели покормить животных, почистить клетки, насыпать в них свежих опилок и теперь пили чай за маленьким ободранным столом в самом дальнем углу вивария, за стеллажами с клетками. Виварские запахи их нисколько не смущали. Лиза установила весы на большом металлическом столе неподалеку от входа и приступила к работе. Она вытаскивала из стеллажа клетку, переносила на стол, по очереди вылавливала из клетки мышек, сажала в специальную высокую чашку весов, записывала цифры в блокнот. Взвесив население одной клетки, Лиза задвигала ее обратно в стеллаж и вытаскивала другую… Белые увертливые зверьки с красными бусинами глаз метались по клетке, сквозь прутья сыпались опилки. У Лизы свербило в носу от опилочной пыли, чесались глаза, и скоро заныла спина. Словом, это была нудная, неинтересная работа. Лиза надеялась, что Людмила, попив чаю, придет помогать. Обычно они делали эту работу вместе, тогда она двигалась гораздо быстрее. Но Людмила что-то не спешила… Дверь вивария была открыта настежь, видимо, для того, чтобы побыстрее выверился запах мышиного и крысиного помета, сгустившийся за ночь. Лизе было видно, как в подвал по одному, по два, а то и целыми группами, возбужденно переговариваясь, спускались сотрудники, а потом, уже притихшие, шли обратно. Народ ходил смотреть на место гибели Лены Кашеваровой. Лиза решила, что она закончит работу и тоже пойдет глянет. Мысли Лизы текли своим чередом, и они, увы, никак не касались работы. Что на нее нашло там, в лаборантской? Глюки какие-то… Хорошо хоть, никто не видел, как она сидела там под дверью, трясясь от страха. Поменьше надо трепаться с Валерой Николашиным на «потусторонние» темы, а то и правда начнешь разговаривать с призраками… Что-то еще в лаборантской зацепило ее и не давало покоя… Запах, запах. Чем там пахло? Позавчера, когда она заходила в лаборантскую, этого запаха не было. А сегодня она заглянула туда первая. И что это значит? Что он появился в ту ночь, когда умерла Ленка. А вдруг это след работы криминалистов? Эксперты, например, применяли какой-то реактив. Но чем же там пахло? Чем-то знакомым… Нет, не вспомнить. Что делать с Валерой Николашиным? Ведь что-то неладно с ним, что-то связывает его с Ленкой… или с Ленкиной смертью. Расспросить Свету? Последить за Валерой? Посмотреть, как он будет себя вести? Лиза представила себе, как они с Людмилой крадутся за Валерой, подглядывают из-за угла, выведывают что-то у ничего не подозревающей Светы… Ей стало резко противно. Ну уж нет! Не будет она выслеживать Валерку!.. Виварщицы допили чай и, подхватив свои котомки, двинулись на выход. Проходя мимо Лизы, маленькая, юркая тетя Катя сварливо заметила: – Ты это че ж, девка, опилками на полу набрыляла? Токо помыли… Замети, когда пойдешь! – Замету, – пообещала Лиза. Тетя Катя, большая любительница громких разборок, была явно разочарована Лизиной покладистостью и, уходя, продолжала недовольно ворчать: – А то ишь ты! Кажный будет брылять на мытые полы!.. Пышная, добродушная тетя Наташа, неспешно плывущая в кильватере у тети Кати, подсказала: – Совочек с веничком возьми там, за ящиком. Лиза кивнула. Задвинув в стеллаж последнюю клетку, она сунула блокнот и карандаш в верхний кармашек халата и пошла за «веничком» и «совочком», которые хранились у большого ларя с кормовым зерном. Ларь стоял рядом с шахтой грузового лифта, чтобы удобнее было сгружать зерно, овощи, опилки и большие клетки с животными, которых привозили из питомника. Обычного лифта в институте не было, а грузовой ходил от верхнего этажа до подвала. Кроме кормов и животных в нем возили мебель и тяжелое оборудование. Нагибаясь за веником, Лиза выронила из кармана карандаш, который отскочил к лифту и, конечно, по закону подлости закатился в узкую и довольно глубокую щель между плитками пола и порожком лифта. Лиза, чертыхаясь, попыталась добыть его оттуда, но не получалось. Оставлять карандаш было жалко, надо было его чем-то подцепить. Лиза отломила прутик от веника и с трудом выковыряла карандаш из щели. Вместе с карандашом выковырялось что-то еще непонятное – маленький кругляшок, серебристо сверкнувший на свету. Лиза подняла непонятный предмет и поднесла поближе к свету… Камешек цвета морской воды в серебристой металлической оправе, не круглый и не овальный, скорее сердцевидной формы. В основании сердечка было совсем крохотное серебристое колечко. Скорее всего, это была часть какого-то украшения, подвеска. Насколько Лиза могла судить, из бирюзы с серебром. Колечко, которым подвеска крепилась к чему-то, было разогнуто. На металлическом ободке Лиза увидела выгравированные буковки: «О.Р.». Лиза сунула находку в карман – надо поспрашивать народ, может, найдется хозяйка. Аккуратно подмела опилки, вышла из вивария и пошла в сторону террариума. Подвальный коридор был пуст, видимо, все любопытствующие уже посетили место трагедии и разошлись. Лиза прошла мимо слесарки, миновала комнату, где сидели электрики, ткнулась в дверь каморки, где обитали инженер-приборист Саша Грачев и герпетолог Бахрам Магомедов. Дверь была заперта. Лиза вздохнула и пошла дальше. На полу перед террариумом виднелось затертое меловое очертание тела. Лиза остановилась над ним. Так вот где это произошло… Почему же она все-таки не убежала, не закричала?.. Интересно, если громко закричать, на вахте слышно? Надо бы проверить… Хотя что толку, если Михалыч спал мертвым сном! Этого уже никогда не проверишь. Стоя над меловым контуром тела, Лиза постаралась представить, как все могло произойти. А может быть, Ленка сразу потеряла сознание от ужаса, ведь она так боялась змей! Может, у нее вообще остановилось сердце, и она умерла еще до того, как подействовал яд. Вдруг что-то шевельнулось у нее за спиной, по стене метнулась черная тень, и Лиза, в который уже раз за сегодняшний день, почувствовала, как оборвалось и куда-то рухнуло сердце, а волосы на голове зашевелились от ужаса. Она обернулась… Позади нее стояла странная девушка Ада Лещова. Аду Лещову в институте сторонились и даже побаивались. Она ни с кем не дружила, общение сводила к минимуму. Молча, не здороваясь, проходила мимо, на приветствия не отвечала, как будто не слышала. Федька Макин частенько, глядя Аде вслед, задумчиво напевал на мотив известной пугачевской песни: «До свиданья, крыша, до свидания…» Девочки-секретарши, работающие рядом с Адой, уверяли, что Ада – сектантка. В обеденный перерыв она никуда не ходила, доставала принесенную из дома еду и книгу. Книги, которые она читала, тоже были странными: оккультизм, эзотерика, хиромантия, еще какая-то заумь… Валера Николашин, со своим интересом к «потустороннему», попробовал было общаться с Адой, но быстро отступился. Лизе он потом признался, что после общения с Адой у него мозги «свернулись в лист Мебиуса». Ада же с тех пор стала как-то отличать Валеру от других, что-то мелькало у нее в глазах при виде Валеры. Между тем Ада была из очень приличной и очень нормальной семьи. Единственная дочь известного в городе профессора-офтальмолога Михаила Яковлевича Лещова, она на корню зарубила папины надежды на продолжение врачебной династии и наотрез отказалась поступать как в медицинский, так и в какой-либо другой институт. Она жила в своем мире, и все, что не касалось этого мира, ее не интересовало. Врачи осторожно намекали папе на психическое расстройство дочери, заводили речь об аутизме, но Михаил Яковлевич ничего слышать не хотел и настойчиво тянул дочь в нормальную жизнь. По его просьбе директор института фармакологии, давнишний друг Михаила Яковлевича, принял Аду на работу и придумал ей должность помощника ученого секретаря. Ада отстукивала на компьютере разные деловые бумаги и выполняла другие несложные поручения. И вот теперь Ада стояла перед Лизой. Как всегда, в чем-то длинном, темном и балахонистом. Прямые волосы наползали на впалые щеки, глаза, полуприкрытые крупными веками, смотрели непонятно куда. Неслышно ступая, Ада обошла Лизу и, подойдя к меловому силуэту на полу, застыла над ним. – Они забрали ее, – сказала она, слегка кивнув на меловой контур. Если бы с ней заговорила статуя Святой Татьяны, покровительницы студентов, поставленная недавно на Университетском проспекте, Лиза удивилась бы меньше. Она, пожалуй, впервые слышала голос Ады, монотонный и тоже какой-то странноватый. – Кто забрал, полиция? – осторожно переспросила Лиза. Конечно забрали, не оставлять же здесь труп. – Посланцы, – пояснила Ада. – Все думают, что это несчастный случай, но это они. Она нарушала гармонию. Порок, разврат, зло… Она вовлекала во все это очень достойных людей. Это должно быть наказано. Вот это да, изумилась Лиза. Оказывается, Ада способна разговаривать вполне связно. Хоть и не очень понятно. И оказывается, она – моралистка! А Лиза-то думала, что она ничего не замечает и ничто ее не трогает. А оказывается, очень даже замечает, и очень даже трогает. И, похоже, она сильно недолюбливала Ленку. Интересно… – Вы что-нибудь знаете об этом? – осторожно спросила Лиза. – Творящий знает, а знающий творит. – Ада чуть подвинулась и повернулась к Лизе лицом. – Это одно и то же. Только в грубом мире мысль и деяние разобщены, а в тонком мире это одно и то же. О чем это она? Лиза во все глаза смотрела на Аду, пытаясь хоть что-нибудь понять. Ада по-прежнему стояла, не поднимая глаз, но теперь она слегка вытянула руку над нарисованной на полу фигурой, словно ощупывая ее. Тонкие растопыренные пальцы слегка подрагивали. – А… посланцы – это кто? – Кто угодно. – Ада пошевелила пальцами. – Змея или камень, или огонь. Змея жалит, камень падает, огонь сжигает… Кто угодно. Зовущий может не знать. Лиза изо всех сил пыталась нащупать смысл этих странных речей. Значит, змея – это посланник. Кого или чего? Тонкого мира, где мысль и деяние – одно и то же? И она куда-то забрала Ленку. Куда? В тот же тонкий мир? Бред… Вот зачем она стоит тут и слушает ненормальную Аду Лещову? У нее полно работы! – А зовущий – это кто? – уже почти раздраженно спросила Лиза. – Это я, – спокойно сказала Ада и подняла на Лизу глаза. Лизе стало не по себе, когда она увидела эти глаза. Большие, выпуклые, темные радужки и сверху, и снизу отделены от век полосками белков, черные зрачки расширены в тусклом свете подвала. Странное выражение было у этих глаз. Они не «читались». Как будто были глазами не человека, а существа иной природы. Ада в упор смотрела на Лизу, и Лиза почему-то не могла отвести взгляд. Непонятная сила сковала ее и, как в воронку, затягивала в глубину этих странных глаз. Ноги отяжелели. Захоти она сейчас убежать, ничего бы не получилось. Но даже и желания убежать не возникало. Тяжелое, тягучее оцепенение сковало ее как саваном. – Не делайте этого, – вдруг негромко сказала Ада и отвела глаза. Лиза почувствовала облегчение, оцепенение отпустило ее. – Чего «этого»? – с трудом ворочая языком, спросила она. – Не потворствуйте праздному любопытству, – медленно и монотонно произнесла Ада. – Это может кончиться плохо. Вдалеке лязгнула входная дверь подвала, послышались голоса. Ада отвернулась и неслышно скользнула прочь. Лиза, переведя дух и еле оторвав тяжелые ноги от пола, тоже двинулась к выходу. За поворотом подвального коридора Лиза увидела идущего ей навстречу замдиректора Петра Алексеевича Метельчука. За ним шли еще двое. В первом Лиза узнала одного из полицейских, которых видела вчера, а вот второй… Вторым был профессор Обухович. Вообще, профессор был в институте, и в частности в их лаборатории, нередким гостем, но встретить его здесь, в подвале, Лиза никак не ожидала. – Здравствуйте… – поздоровалась она и отдельно кивнула профессору: – Здравствуйте, Андрей Степанович!.. Больше всего профессор Обухович походил на огромную, добродушную и очень элегантно одетую гориллу. Очень высокий, с массивной лысой головой, тяжелой челюстью и добрыми маленькими глазками под мохнатыми бровями. Узнав Лизу, он приветственно вскинул над головой обе руки. – Лиза, здравствуйте! – громыхнул он звучным баритоном. – После к вам зайду, поговорим! – И вся троица двинулась дальше, по направлению к террариуму. Лиза проводила их глазами и пошла к выходу. По пути она снова толкнула дверь, за которой надеялась увидеть Бахрама Магомедова, но дверь по-прежнему была заперта. В лаборатории было шумно и очень светло. Поскольку за окном стояла темень от обложного дождя, в большой общей комнате зажгли все лампы. Тарахтела кофемолка, стоял густой запах кофе, в большой круглой колбе на плите закипала вода. Людмила Пчелкина занималась любимым делом – накрывала стол для кофе. Утренний кофе в лаборатории фитопрепаратов был священной традицией, вроде английского файв-о-клока. Мужчины шумели, сгрудившись у стола Николашина. Слышался хрипловатый баритон Ивануткина: «Ивануткин так и знал!». Лиза прислушалась и удивилась – обсуждали не вчерашнее происшествие, а какой-то футбольный матч. Среди общего безделья работали только трое – Зоя Евгеньевна за своим столом, Саша Грачев, ковырявшийся в спектрофотометре, да маленькая лаборантка Диночка, старательно драившая раковину в огромных, ярко-желтых резиновых перчатках. Приглядевшись к несчастному испуганному лицу Диночки, Лиза поняла, что та сама придумала себе эту скучную и не такую уж срочную работу – только бы не сидеть в лаборантской наедине с призраком Ленки Кашеваровой. Зоя Евгеньевна, не обращая внимания на шум, что-то считала на калькуляторе и быстро записывала в тетрадь. Правой рукой, не выпуская шариковой ручки, она считала на калькуляторе, левой прижимала к носу платок. Глаза у нее были красными и больными. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=41988724&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 99.90 руб.