Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Путь смертных Амброуз Перри Город врачей, денег и смерти Масштабное полотно уровня сериалов «Больница “Никербокер”» и «Вызовите акушерку». Детектив-триллер на улицах, в подворотнях и пабах изящной и гибельной шотландской столицы. Здесь средневековье причудливо переплетается с достижениями прогресса. Здесь в кровавых муках рождается современная медицина. Здесь женщины смело бросают вызов миру мужчин. Мрачное детище Амброуза Перри – союза успешного писателя-мужчины и женщины-врача с двадцатилетним стажем. В беспощадном городе никого не заботят мучительные смерти нескольких девушек. Никого, кроме молодого врача Уилла Рейвена и горничной Сары Фишер. Уилл участвует в грандиозном врачебном открытии. Сара одержима жаждой знаний и вполне способна заткнуть за пояс начинающего медика. Они не любят друг друга. Он ее – за буйный нрав и чистую совесть, которой сам похвастаться не может. Она его – за то, что мужчинам открыты все пути, а ей суждено остаться нереализованной талантливой самоучкой. У каждого своя сокровенная причина раскрыть тайну этих жестоких смертей… Амброуз Перри Путь смертных Ambrose Parry THE WAY OF ALL FLESH Copyright © Christopher Brookmyre and Marisa Haetzman, 2018 В оформлении суперобложки использована иллюстрация: Classic Image / Alamy Stock Photo / Legion-Media. Cover design by Rafaela Romaya, Canongate Books Ltd.; Photo © Alan Trotter; Cover design by Rafaela Romaya; Caduceus © Private Collection / Photo © Ken Welsh / Bridgeman Images Author photo by Alan Trotter © Екатерина Ильина, перевод на русский язык, 2018 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019 Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность. *** «Выдающаяся вещь». Ирвин Уэлш «Увлекательнейшая история злоключений и убийств». Sunday Times «Исключительно хороший роман». Guardian «Захватывает до невозможности». Sunday Mirror *** Амброуз Перри – коллективный псевдоним Криса Брукмайра и доктора Марисы Хэтцман. Муж и жена живут в Глазго. Крис – автор более двадцати романов, многие из которых стали международными бестселлерами. Он лауреат самых значительных британских и шотландских премий в области остросюжетной литературы – Theakston’s Old Peculier Crime Novel of the Year Award и McIlvanney Prize foe Scottish Crime of the Year Award. Мариса – врач-анастезиолог с двумя десятками лет стажа. Именно ее магистерское исследование по истории медицины открыло богатейшие залежи материала для данной книги. ©ambroseparry *** Посвящается Натали Глава 1 Ни одна уважающая себя история не должна начинаться со смерти продажной женщины, и за это следует принести извинения – вполне естественно, что это не та тема, на которой хотелось бы заострять внимание порядочному человеку. Однако именно уверенность, что приличное общество Эдинбурга чурается подобных вещей, и подтолкнула Уилла Рейвена к судьбоносному решению той зимой 1847 года. Рейвену вряд ли пришлось бы по душе, начни кто его собственную историю с тела несчастной Иви Лоусон. Но им в первую очередь двигала решимость не допустить, чтобы история самой Иви на этом закончилась. Обнаружил он ее в Кэнонгейте, на четвертом этаже, в крохотной мансарде с покосившимися стенами. В комнатке стоял застарелый запах пота и выпивки, смягченный некой более ароматной ноткой: женские духи, конечно, пускай и дешевые, какие носят лишь продажные женщины. Закрой он глаза, вдохни – и можно было бы представить себе, что она еще здесь, готовится выйти на улицу вот уже в третий или четвертый раз за последние часы. Но глаза были открыты, и не нужно было щупать ей пульс, чтобы понять: это не так. Рейвену довелось повидать достаточно смертей, чтобы понять: ее переход в мир иной легким не был. Перекрученные простыни обвивали тело, свидетельствуя о том, что перед смертью она извивалась куда сильнее, чем когда изображала страсть в этой самой постели, и – опасался он – гораздо дольше, чем мог бы потребовать любой из ее клиентов. Поза имела мало общего с вечным покоем: все члены были сведены судорогой, будто боль, оборвавшая ее существование, все еще была с ней, не оставив даже в смерти. Брови были сдвинуты, на губах – страдальческий оскал, в уголках рта собралась пена. Уилл положил ладонь на руку Иви – и резко отдернул. Она была совершенно холодной на ощупь, и это ошеломило его, хотя и не должно было. Прикосновение к трупу не являлось для Рейвена чем-то непривычным, хотя он редко имел дело с теми, кого знал при жизни. В тот момент, когда Уилл притронулся к ней, в нем что-то дрогнуло – что-то очень древнее: его поразило, как она вдруг превратилась из человека в вещь. Многие до него в этой комнате наблюдали ее превращение: из средоточия вожделений – в жалкий сосуд с пролитым семенем. Предмет обожания, в одну секунду сменяющегося отвращением. Но не в его случае. Всякий раз, когда они были вместе, он желал лишь одного: вытащить ее отсюда. Для нее он не был лишь очередным клиентом. Они были друзьями. Разве нет? Ведь именно поэтому Иви делилась с ним надеждами найти место горничной в хорошем доме, поэтому Уилл обещал навести справки – как только начнет вращаться в нужных кругах. Поэтому пришла к нему за помощью. Иви так и не сказала ему, зачем ей нужны были деньги; только то, что нужны срочно. По догадкам Рейвена, она запуталась в долгах, но расспрашивать дальше было бессмысленно. Иви была слишком привычна ко лжи. Но когда он добыл-таки деньги, она, казалось, испытала огромное облегчение и благодарила его со слезами на глазах. Уилл не стал говорить ей, где достал их, из опасения, что попал в кабалу к тому же самому ростовщику, что и она, попросту переложив на себя ее долг. Две гинеи. На эту сумму он мог бы прожить несколько недель, и, конечно, возможности выплатить ее немедленно у него не было. Но ему это было безразлично. Он хотел помочь. Рейвен знал, что многие нашли бы это смешным, но если Иви верила, что сможет начать новую жизнь в качестве горничной, он готов был верить в это в два раза жарче – ради нее. Но деньги ее не спасли, и никакой новой жизни теперь не будет. Рейвен огляделся. Два огарка оплывали, воткнутые в пустые бутылки из-под джина, третий давно уже догорел. Угли в крошечной жаровне еле тлели – она давно уже подсыпала бы немного из ящика рядом. У кровати стоял тазик с водой; на бортике мокрые тряпицы, рядом – кувшин. Здесь она обмывалась всякий раз после клиента. Возле кувшина, на полу, валялась опрокинутая бутылка из-под джина – по растекшейся рядом жалкой лужице было понятно, что, когда бутылка упала, внутри оставалось уже совсем немного. Этикетка на бутылке отсутствовала, происхождение сосуда было неясным и, стало быть, подозрительным. Не в первый и не в последний раз сомнительное дешевое пойло отправило кого-то на тот свет. Это предположение осложняла вторая бутылка, с бренди, стоявшая на подоконнике. Она была наполовину пуста. Наверное, принес клиент. Рейвен задумался, не этот ли самый клиент стал свидетелем агонии Иви и поспешил скрыться. Если так, почему он не позвал на помощь? Вероятно, потому, что для некоторых быть обнаруженным в обществе недужной шлюхи ничем не лучше, чем в обществе мертвой; так зачем привлекать к себе внимание? Как это похоже на Эдинбург: благопристойный фасад, за которым прячутся тайные грешки. Город тысячи потайных личин. Да. Иногда им не нужно было даже проливать свое семя, чтобы сосуд потерял в их глазах всякую ценность. Уилл еще раз взглянул в лицо Иви: пустые, стеклянные глаза, растянутые, словно в усмешке, губы – будто маска, будто насмешка над ее милыми чертами. Рейвен сглотнул ком в горле. Впервые он увидел ее четыре года назад, будучи еще мальчишкой, школяром в пансионе Джорджа Хэрриота. Ему вспомнилось, как перешептывались у нее за спиной ребята постарше – они-то знали, кого видят, когда наблюдали, как она ходит туда-сюда по Каугейт[1 - Улица в Старом городе в Эдинбурге; в описываемое время была частью трущоб.]. В головах у них была причудливая смесь похотливого любопытства и опасливого презрения; их пугали те чувства, которые пробуждали в них собственные инстинкты. Они желали ее и ненавидели одновременно, уже тогда. Ничего не изменилось. В те годы будущее казалось ему чем-то недоступным, хотя он и мчался к нему на всех парах. Иви казалась Рейвену посланцем того мира, в который ему пока не было дозволено войти. Она казалась такой искушенной, такой взрослой, пока наконец Уилл не понял, что ей довелось повидать только очень маленькую – и очень мрачную – часть этого мира; и все же гораздо большую, чем пристало женщине. Женщине? Ребенку. Лишь после он узнал, что она младше почти на год. Ей, наверное, было всего четырнадцать, когда он впервые заметил ее на Каугейт. Как она успела вырасти в его глазах со времени первого взгляда до того раза, как он впервые овладел ею! Воплощение истинной женственности и всего того, что он связывал с женственностью в своих мечтах. Каким тесным, каким убогим был ее мир, а ведь она заслуживала гораздо лучшего! Потому-то он и дал ей деньги. А теперь денег не было и ее тоже, а Рейвен так и не узнал, из-за чего ему пришлось влезть в долги. В какую-то секунду ему показалось, что он вот-вот расплачется, но инстинкт подсказывал, что отсюда нужно убираться, и как можно скорее, прежде чем его увидят. Уилл тихо вышел из каморки, прикрыв за собой дверь. Крадучись он пробирался по лестнице, чувствуя себя вором и трусом: бросил ее ради того, чтобы сберечь свою репутацию. Отовсюду доносились звуки, издаваемые совокупляющимися парами, деланые крики восторга: женщины усердно изображали экстаз, чтобы поскорее покончить с клиентом. Рейвен задумался, кто теперь обнаружит Иви. Скорее всего, хозяйка дома по имени Эффи Пик, обладавшая отвратительно заискивающими манерами. Она предпочитала изображать неведение, когда ей было удобно, но на деле мало что пропускала из происходящего под ее крышей – пока не удалялась на ночь с бутылочкой джина. Рейвен был почти уверен, что для этого еще слишком рано, поэтому и старался ступать как можно тише. Он вышел через заднюю дверь, миновал помойную кучу и вынырнул на Кэнонгейт из переулка чуть ли не в сорока футах[2 - Фут – ок. 30,5 см.] от тупичка, где жила Иви. Стемнело; воздух был холодным, но никак не свежим. Некуда было деваться от запаха отбросов. Множество живых существ жили буквально друг у друга на головах в вонючем лабиринте Старого города, будто сошедшем с «Вавилонской башни» Брейгеля или «Карты Ада» Боттичелли. Рейвен знал, что ему стоило вернуться в свою холодную унылую комнату на Бейкхаус-Клоуз на одну последнюю ночь. Назавтра его ждало начало новой жизни, и нужно было встретить этот день отдохнувшим. Но он также знал, что вряд ли сможет заснуть после того, что только что пережил. Эта ночь мало подходила для одиночества. Или для трезвости. Ему было известно единственное лекарство от столкновения со смертью: теплые объятия жизни, пусть даже объятия эти будут грубыми, потными и вонючими. Глава 2 Таверна Эйткена представляла собой колышущееся море тел; кругом стоял оглушительный гул мужских голосов, старающихся перекричать друг друга. И все это тонуло в густом дыму, поднимавшемся из множества трубок. Рейвен так и не обзавелся подобной привычкой, но ему был приятен сладкий запах табака: еще одна вещь среди тех, за кои он ценил это заведение. Он стоял у стойки, потягивая эль, ни с кем особенно не разговаривая – один, но не в одиночестве. Здесь, в тепле и давке, легко было забыться, и Уилл предпочитал стоявший кругом шум ледяному молчанию на задворках сознания. Кроме того, он получал удовольствие, вслушиваясь в отдельные разговоры, будто каждый из них был небольшой репризой, сыгранной ради его развлечения. Вокруг шли толки о новой станции Каледонской железной дороги, которую начали строить в конце Принсес-стрит. Высказывались опасения, что теперь из Глазго по путям повалят орды голодающих ирландцев. Всякий раз, как он поворачивал голову, его взгляд натыкался на знакомые лица; иные он знал еще с тех пор, когда его не пускали в подобные заведения. Старый город кишел людьми, что раз появлялись на улицах и пропадали навсегда, – и все же порой казалось, будто это большая деревня. Куда бы ты ни посмотрел, всегда замечал знакомое лицо – или ловил на себе знакомый взгляд. Рейвен вдруг заметил, что какой-то человек в старой потрепанной шляпе поглядывает в его сторону. Уиллу он был незнаком, но, похоже, знал его, и, судя по взгляду, не с лучшей стороны. Наверняка кто-то, с кем он имел несчастье подраться: тот же напиток, что побудил вступить в драку, затуманил память. Судя по кислому выражению лица, в той заварушке Шляпа взял второе место. На самом деле алкоголь не всегда был единственной причиной влипнуть в неприятности – по крайней мере, не для Рейвена. В нем жила некая темная жажда, временами дававшая о себе знать, и он приучил себя к осторожности, хотя и не добился пока полного контроля над этой своей чертой. Сегодня в мансарде он ощутил, как чувство это шевелится у него в груди, и он сам не мог бы сказать, зачем сюда пришел: утопить его или насытить. Уилл опять встретился взглядом со Шляпой, после чего тот принялся пробираться к выходу. Двигался он с куда большей целеустремленностью, чем свойственно людям, покидающим таверну, и, бросив на Рейвена последний взгляд, исчез в ночи. Уилл вернулся к своему элю и выкинул Шляпу из головы. Не успел он поднять кружку, как кто-то хлопнул его по спине и, не отводя руку, схватил за плечо. Не раздумывая, он резко развернулся, сжав кулак и отведя локоть для удара. – Потише, Рейвен. Разве так приветствуют коллегу? По крайней мере такого, у кого в кармане водятся деньжата, чтобы утолить жажду. Это был его друг Генри – Уилл, должно быть, не заметил его в толпе. – Прошу прощения. Теперь у Эйткена приходится быть всегда настороже. Тут настолько опустились, что пускают хирургов. – Не думал, что застану молодого человека со столь блестящими перспективами здесь, в Старом городе, в каком-то кабаке… Ты разве не собирался перебраться туда, где травка позеленее? Не слишком-то хорошее начало – явиться к своему нанимателю с полным брюхом вчерашнего эля. Понятно было, что Генри дурачится, и все же Рейвен счел это своевременным напоминанием о том, что с выпивкой стоит быть поосторожнее. Пара кружек помогла бы ему заснуть, но теперь, когда появилась компания, дело вряд ли ими ограничится. – А что насчет тебя? – парировал Уилл. – Тебя разве не ждут с утра обязанности? – И в самом деле ждут. Но я предвидел, что у старого моего друга Рейвена будет дурное настроение, и призвал на помощь коллегу, мистера Джона Ячменное Зерно[3 - Джон Ячменное Зерно – герой английской народной песни, где в аллегорической форме изображается изготовление спиртных напитков из ячменя.], дабы облегчить тяготы службы. Генри расплатился, и они вновь наполнили кружки. Уилл поблагодарил друга, и тот сделал первый жадный глоток. – Что, непростое было дежурство? – спросил он. – Разбитые головы, пара сломанных костей и очередная смерть от перитонита. Еще одна молодая женщина, бедняжка. Мы ничем не могли помочь. Профессор Сайм так и не преуспел в установлении причины, что взбесило его до крайности, и, конечно, виноваты в этом оказались все остальные. – Так значит, будет вскрытие. – Да. Жаль, что не сможешь присутствовать. Уверен, ты справился бы получше, чем нынешний прозектор. Тот проспиртован не хуже, чем образцы в его лаборатории. – Говоришь, молодая женщина? – спросил Рейвен, думая о той, которую он только что оставил. Когда Иви найдут, ее вряд ли удостоят подобным вниманием. – Да, а что? – Да так, ничего. Генри сделал еще один большой глоток и задумчиво поглядел на Уилла. Он пытался понять, что происходит. Генри был неплохим диагностом, и не только в том, что касалось телесных хворей. – С тобой все в порядке, Рейвен? – спросил друг, на этот раз явно всерьез. – Будет, как только я выпью вот это, – ответил Уилл, стараясь, чтобы его голос звучал пободрее. Но Генри было не так-то просто провести. – Понимаешь, просто… У тебя сейчас до боли знакомое мне выражение лица, не сулящее ничего хорошего. Я не разделяю твоей нездоровой страсти влипать в истории и не имею желания штопать твои раны, вместо того чтобы наслаждаться заслуженным отдыхом. Рейвен понимал, что возразить нечего. Слова Генри были справедливы от начала и до конца – в нем действительно разгорался огонек темного чувства, что пугало его. Но ему казалось, что – спасибо обществу Генри – сегодня эль должен затушить этот огонь. «В тебе дьявол сидит», – говорила ему, бывало, мать. Иногда в виде шутки, а иногда – нет. – Я теперь человек с перспективами, – ответил он Генри, передавая деньги за выпивку и жестом показывая, чтобы им налили еще. – И у меня нет желания подвергать эти перспективы риску. – Действительно перспективы, – сказал Генри. – Хотя для меня остается загадкой, зачем почтенному профессору акушерства вздумалось взять на столь завидную должность такого лоботряса, как ты. Вопрос этот заставил Рейвена задуматься – как ему ни претила эта мысль, положенная в его основу. Он усердно работал, чтобы добиться признания профессора, но на позицию его ученика претендовало несколько в равной степени прилежных и достойных кандидатов. Уилл понятия не имел, с чего именно ему оказали предпочтение, и ему не хотелось думать, будто это был мимолетный каприз. – Профессор – человек скромного происхождения, – только и мог сказать он: ответ, который даже ему показался неубедительным. – Быть может, считает, что подобные возможности не должны быть прерогативой богатеньких сынков… – Или он просто проиграл пари и его проигрыш – это ты. Эль продолжал литься рекой, а с ним – и старые добрые истории. Это помогало. Образ Иви то вспыхивал, то гас перед глазами, точно оплывшие огарки в мансарде. Но, слушая Генри, Рейвен все думал о том мире, который ей так и не довелось увидеть, о том мире, который ждал его по ту сторону Северного моста. То немногое, что оставалось еще от его привязанности к этому месту и Старому городу в целом, умерло сегодня вечером. Настало время оставить все это позади, и мало кто верил в новые начинания так, как Уилл: ему уже приходилось начинать жизнь с чистого листа, и теперь он собирался сделать это опять. Еще несколько кружек спустя они стояли снаружи, у дверей Эйткена, и холодный ночной воздух обращал их дыхание в облачка пара. – Рад был тебя повидать, – сказал Генри. – И все же мне пора на боковую. Сайм завтра оперирует, и если учует, что от ассистента пахнет вчерашним пивом и табаком, будет цепляться больше обычного. – Да уж, это он умеет, – ответил Рейвен. – Кому и знать, как не мне. А я отправлюсь к миссис Черри – на одну последнюю ночь. – Держу пари, ты будешь скучать по ее тощей овсянке! – крикнул Генри, уже удаляясь по Южному мосту в направлении Лечебницы. – Не говоря уж о ее обаятельных манерах. – Уверен, они с Саймом составят прекрасную пару! – крикнул в ответ Уилл, пересекая улицу и направляясь на восток, к своему временному обиталищу. Рейвен понимал, что в нынешней жизни были вещи, которые ему предстояло вспоминать с ностальгической теплотой, но жилье к ним точно не относилось. Ма Черри была старой сварливой каргой и имя свое[4 - Cherry (англ.) – вишня, черешня.] напоминала только шарообразной формой и краснотою лица, а сладости в ней не было ни на грош. Характер у нее был едкий, как ушная сера, и сухой, как труп, брошенный в пустыне. Но она держала самые дешевые комнаты в городе, пусть по чистоте и удобству они лишь немногим превосходили работный дом. Ветер швырял Уиллу в лицо холодную морось, пока он двигался по Хай-стрит по направлению к Низербоу. С тех пор как он зашел к Эйткену, небо успело затянуть тучами и луна исчезла. Рейвен заметил, что часть фонарей так и не зажгли, и разглядеть кучи нечистот под ногами сделалось практически невозможно. Он мысленно проклял фонарщика, который явно не справился с несложной, по его мнению, работой. Будь он сам настолько некомпетентен, это могло стоить кому-то жизни. Городское освещение было ответственностью полиции, как и состояние сточных канав. Но главным их долгом, конечно, было расследование краж и возвращение хозяевам их утраченной собственности. И если они относились к этому с таким же усердием, как и к прочим своим обязанностям, подумал Рейвен, воры всех Лотианов[5 - Лотиан – историческая область Шотландии, на территории которой находится Эдинбург; делится на Западный, Средний и Восточный Лотиан.] могли спать спокойно. Невдалеке от Бейкхаус-Клоуз он наступил на что-то мягкое, и в его левый ботинок просочилась вода; по крайней мере, Уилл надеялся, что это была она. Пару ярдов[6 - Ярд – ок. 91,5 см.] он проскакал на одной ноге, стараясь стряхнуть то, что прилипло к подошве. И тут заметил фигуру, которая появилась из дверного проема и теперь маячила у него на пути. Он мимоходом подивился, зачем незнакомцу понадобилось торчать на улице посреди дороги – дождь становился все сильнее. А потом Уилл подошел настолько близко, чтобы разглядеть лицо, – а это, учитывая освещение, было достаточно близко, чтобы ощутить гнилостный запах, исходящий от кариозных зубов незнакомца. Имени человека Рейвен не знал, но его самого ему точно доводилось видеть: это был один из приспешников Флинта. Уилл про себя окрестил его Хорьком за пронырливые манеры и мелкие хищные черты лица. Хорек явно не был фигурой, способной противостоять ему в одиночку, – следовательно, где-то поблизости болтался сообщник. Скорее всего, тот слабоумный тип, с которым Рейвен видел его в тот раз и мысленно прозвал Колом из-за единственного зуба, торчавшего среди руин во рту. Уилл, должно быть, миновал его, не заметив, пару секунд назад. Он, конечно же, прячется в еще одном дверном проеме, готовый к перехвату в случае побега. И встреча эта не была случайностью, понял он. Ему вспомнился тот, что пялился на него в таверне, а потом вдруг вышел с таким целеустремленным видом. – Мистер Рейвен, вы ведь не пытаетесь меня избегать? – Поскольку мне в голову не приходит ничего, что могло бы рекомендовать ваше общество, я по возможности буду его избегать. Но я не знал, что меня ищут. – Искать будут каждого, кто ходит в должниках у мистера Флинта. Но вы можете избавиться от меня, стоит только вернуть долг. – Вернуть долг? Да еще и двух недель не прошло. Так может, сделаете мне одолжение и уберетесь с дороги? – Рейвен отодвинул его в сторону и двинулся дальше. Хорек даже не попытался его задержать и преследовать не стал. Значит, решил подождать сообщника. Для них с Колом было привычным делом ломать кости сломленным людям, и некий благоприобретенный инстинкт, должно быть, подсказал им, что кишка у противника не особенно тонка. Может, эль и притушил тлевшее пламя, но один вид гнойного подонка разбудил его вновь. Уилл шел не спеша, вслушиваясь в шаги за спиной и вглядывался в стоявшую кругом темень в поисках чего-то, что могло бы сойти за оружие. Сгодилось бы что угодно: надо просто знать, как применить. Он наткнулся ногой на какую-то деревяшку, наклонился и поднял. Это был измочаленный обломок доски; впрочем, довольно прочный. Одним движением Рейвен выпрямился, разворачиваясь, и замахнулся обломком – и тут в голове что-то взорвалось. Перед глазами все вспыхнуло – и поплыло, будто тело, ставшее вдруг вялым, куда-то падало, увлекаемое весом головы, внезапно оказавшейся неимоверно тяжелой. Он грохнулся на мокрые булыжники так, что кости затрещали, – столь быстро, что даже не успел смягчить падение… Уилл открыл глаза и попытался сосредоточить взгляд. Ему пришло в голову, что удар, должно быть, лишил его сознания, потому что он явно галлюцинировал. Над ним нависло какое-то чудовище. Великан. Некое существо футов семи ростом тащило Рейвена волоком с улицы в какой-то темный переулок. Одна только голова у него была в два раза больше, чем у обычного человека, и лоб был каким-то неестественно выпуклым, будто валун, нависший над обрывом. Парализованный болью и шоком, Уилл смотрел, как воздвигшийся над ним великан поднимает ногу и со всей силы пинает его каблуком. Услышал, как его собственный крик отразился от стен домов; внутри взорвалась новая боль. Рефлекторно дернулся, сжавшись в комок, и почувствовал, как его пронзает болью еще один чудовищный удар, нанесенный слоновьей пятой обидчика. Гаргантюа[7 - Гаргантюа – великан из романа французского писателя XVI в. Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».] пригнулся и сел на него верхом, пришпилив руки к земле своими чудовищными коленями. Все в этом уродливом создании было непропорциональным, нелепым, будто какие-то части просто продолжали расти еще долго после того, как все остальные остановились. Когда оно разинуло рот, стало видно, какие у него широкие прогалы между зубами, точно челюсти были для них слишком велики. Боль была неописуемая, и ее ухудшало то обстоятельство, что в любой момент кулаки Гаргантюа могли причинить ему еще большие страдания. Никакое количество алкоголя не смогло бы в достаточной мере притупить подобные ощущения, иначе виски в операционных лился бы рекой – куда там заведению Эйткена. В голове Уилла лихорадочно метались мысли, и, хотя смятение и боль практически не давали ему возможности соображать, ясно было одно: сопротивляться бесполезно. Если этот монстр собирался убить его, то он умрет – прямо здесь, в этом переулке. Лицо Гаргантюа было гротескной маской, точно у гаргулий[8 - Гаргульи (горгульи) – гротескные фигуры, завершающие водосточный желоб здания; наиболее известны гаргульи готических соборов.], скорчившихся на церковных стенах, и поневоле притягивало взгляд, но Рейвен не мог оторвать глаз от пальцев, толстых, как сосиски. Своими он не мог даже пошевелить, и чудовищные отростки могли сотворить с ним что угодно. Уилл ощутил облегчение, когда эти пальцы принялись обшаривать его карманы, но ненадолго: он знал, как ничтожна будет их добыча. Гаргантюа положил те несколько жалких монет, что еще оставались у Рейвена, себе на ладонь, когда из темноты наконец вынырнул Хорек, цапнул деньги и присел на корточки рядом с чудовищем. – Ну что, теперь вы не так остры на язык, а, мистер Рейвен? Хорек вытащил из кармана нож и продемонстрировал его Уиллу так, чтобы тот мог видеть клинок даже в том скудном свете, который проникал в переулок. Нож был около четырех дюймов[9 - Дюйм – ок. 2,5 см.] длиной, с тонким лезвием; деревянная рукоятка обмотана какой-то тряпкой, чтобы рука не скользила. Тряпку покрывали темные пятна. Рейвен молча молился, чтобы конец был быстрым: удар снизу вверх, под ребра. Сердечная сумка сразу заполнится кровью, сердце перестанет биться, и все будет кончено. – Что ж, теперь вы слушаете меня внимательно, так что мы можем вернуться к обсуждению вопроса о вашем долге мистеру Флинту. Уилл попытался заговорить, но у него не получалось набрать в грудь достаточно воздуха – мешал вес усевшегося на него чудовища и боль, терзавшая бок. Хорек, похоже, это заметил и жестом приказал уроду приподняться – ровно настолько, чтобы Рейвен мог хотя бы шептать. – Видите ли, вы, похоже, ввели нас в заблуждение. С тех пор как мы одолжили вам эти средства, нам довелось узнать, что вы сын преуспевающего адвоката из Сент-Эндрюса. Посему мистер Флинт, пересмотрев ваш статус, несколько сдвинул дату расплаты. Уилл почувствовал, как на него навалилась новая тяжесть, хотя Гаргантюа уже не давил всем своим весом. Это было бремя лжи, обернувшейся против своего создателя – в полном соответствии с законом непредвиденных последствий. – Мой отец давно умер, – прохрипел он. – Полагаете, стал бы я искать процентщика среди головорезов, если б мог обратиться к нему? – Это, конечно, вполне вероятно, но у сына адвоката в случае нужды должны быть и другие связи. – У меня их нет. Но, как я и сказал Флинту, когда брал у него деньги, у меня есть перспективы. Как только начну зарабатывать, я смогу расплатиться, и с процентами. Хорек наклонился к нему пониже; и изо рта у него воняло хуже, чем из сточной канавы. – О, проценты будут, не беспокойтесь. Но как вы, такой образованный человек, не возьмете в толк самое главное? Мистера Флинта перспективы не волнуют. Если вы должны ему деньги – вы находите их сейчас. Хорек прижал острие ножа к щеке Рейвена. – И, к вашему сведению, мы, головорезы, режем не только головы. Он медленно повел ножом, глубоко взрезая щеку, при этом неотрывно глядя жертве прямо в глаза. – А этот пустячок напомнит вам о ваших новых приоритетах, – сказал он. Хорек хлопнул Гаргантюа по плечу, давая понять, что они закончили. Великан тяжело поднялся на ноги, освободив Уилла, и тот прижал к щеке руку, осторожно пальпируя рану. Между пальцами сочилась кровь. Тут Хорек развернулся и ударил лежащего Рейвена ногой в живот. – Найди деньги, – сказал он. – Или в следующий раз это будет твой глаз. Глава 3 Некоторое время Уилл просто лежал в темноте, наслаждаясь возможностью дышать. Бандиты ушли, и на него волной накатило облегчение, чувство неудержимой радости, что он жив. Чувство это выразилось в том, что его внезапно разобрал смех, но ребра отозвались таким возмущением, что удержаться все-таки удалось. Сломаны ли ребра? Каковы вообще внутренние повреждения? Ушибы органов? Уилл представил, как кровь сочится между пленками плевры[10 - Плевра – оболочка легких.], сдавливая смятое легкое, не давая органу расправиться, хотя чудовище давно слезло у него с груди. Рейвен выкинул этот образ из головы. Он дышал, и это все, что имело значение на данный момент: пока он дышал, у него были неплохие перспективы. Уилл вновь ощупал щеку. Кожа была влажной от крови и податливой, точно помятый персик; рана – широкой и глубокой. Не могло быть и речи о том, чтобы возвращаться к мисс Черри, не показавшись врачу. С трудом дотащившись до Инфермери-стрит, Рейвен счел, что проходную, где его вид, безусловно, вызовет много неприятных вопросов, лучше обойти стороной. Он двинулся вдоль ограды, пока не достиг участка, особенно ценимого местными хирургами за легкость, с которой его можно было перелезть. Генри с коллегами иногда проникали в больницу этим способом, если не желали привлекать излишнее внимание к своим ночным похождениям: такое могло стоить вызова пред очи правления больницы. Преодолеть ограду в его состоянии удалось далеко не с первой попытки, но вскоре Рейвен уже лез в окно на первом этаже, которое на всякий случай всегда оставалось незапертым. Он ковылял по коридору, время от времени приваливаясь к стене, когда становилось совсем уж тяжело дышать. Сестринский пост получилось миновать без происшествий; из-за закрытой двери доносился громкий храп. Храпели, по всей вероятности, ночные сиделки: они частенько прикладывались к запасам алкоголя, выделенного для нужд пациентов, дабы обеспечить себе ночью спокойный сон. Добравшись наконец до двери Генри, Рейвен постучал, потом еще раз и еще; с каждой секундой росли опасения, что друг до сих пор пребывал в пьяном ступоре. Но вот дверь отворилась, и из-за нее показалось опухшее, помятое со сна лицо Генри. Первой реакцией был ужас при виде явившегося среди ночи покойника, но потом его явно осенило. – Господи, Рейвен… Что с тобой случилось, черт побери? – Кто-то решил проигнорировать тот факт, что красть у меня нечего. – Нам надо вниз. Здесь понадобится пара швов. – Уж это мне диагностировать удалось. Может, подскажешь компетентного хирурга? Генри обвел его негодующим взглядом. – Не испытывай мое терпение. *** Рейвен улегся на койку и попытался расслабиться, что было непросто, учитывая, что Генри только что вооружился хирургической иглой внушительных размеров. Уилл старался припомнить, сколько раз друг наполнял свою кружку, и прикидывал, насколько аккуратным будет шов. Но пьян Генри или трезв, никакое искусство хирурга не спасет от шрама на лице – первое, что люди будут теперь замечать. Вероятнее всего, это скажется на карьере Рейвена, но он просто не мог позволить себе думать еще и об этом. Единственное, что было важно в этот момент, – сохранять неподвижность. Но дело затрудняла то и дело пронзающая боль и предвкушение близкого знакомства с иголкой. – Понимаю, это непросто, но я вынужден попросить тебя прекратить извиваться, а когда начну шить – то и не морщиться. Рана проходит вблизи от глаза, и если я наложу шов неверно, веко опустится и глаз закроется. – Что ж, по крайней мере, у меня останется шанс преуспеть среди слепцов, – ответил Уилл. – Почему? – осведомился было Генри; потом он вспомнил поговорку об одноглазом короле слепых. – Не торопи события. Выражение лица у него было позабавнее самой шутки, но платой за испытанное облегчение стала острая боль в ребрах. Рейвен замер и попытался мысленно перенестись в другое место и время, надеясь отвлечься от предстоящей ему процедуры. К сожалению, первое, куда он попал, была комната Иви, и ее застывшее в муках тело предстало перед его мысленным взором, как раз когда игла Генри пронзила его щеку. Он ощутил, как острие, проколов кожу, прошивает мягкие ткани, и, не в силах удержаться, представил, как кривая игла, стягивая края, вновь появляется на другой стороне раны. И в этот момент почувствовал, как петля кетгут?а[11 - Кетгут – медицинская шовная нить, изготовленная из кишечника жвачных полорогих домашних животных.] затягивается на истерзанной коже. Было гораздо больнее, чем когда Хорек резал ему лицо: тот управился всего за пару секунд. Уилл поднял руку как раз тогда, когда Генри собрался наложить второй шов. – А эфира нет? – спросил он. Друг неодобрительно посмотрел на него. – Нет. Придется просто потерпеть. Не ногу же отнимаю. – Легко сказать… Тебе когда-нибудь зашивали лицо? – Нет, и это приятное обстоятельство может быть связано с тем, что у меня нет привычки задирать всякую шваль из Старого города. – Никого я не задира… Ой! – Хватит болтать, – сказал Генри, вновь приступая к делу. – Будь добр, не дергай щекой, или я ничего не смогу сделать. Рейвен ответил ему взглядом, в котором отсутствовала всякая благодарность. – В любом случае эфир, похоже, далеко не надежен, – сказал друг, затягивая следующую петлю. – Сайм практически отказался от его применения, да тут еще эти смерти… Думаю, с эфиром покончено. – Кто-то умер от эфира? – Да. Где-то в Англии. Коронер сказал, это было прямое следствие применения эфира, но Симпсон продолжает защищать его. – Генри ненадолго остановился, держа иголку на весу. – Можешь сам спросить с утра, когда явишься на работу. Латающий вернулся к своему занятию, так низко склонившись к лицу латаемого, что тот чувствовал запах пива в его дыхании. Тем не менее Генри уверенно продолжал шить, и вскоре Уилл уже приноровился к ритму проколов и рывков затягивающегося кетгута. Каждый новый стежок был не менее болезненным, чем предыдущий, но все они вместе не способны были заглушить боль в ребрах. Генри отступил на шаг, чтобы оценить свою работу. – Неплохо, – решительно заявил он. – Может, мне стоит всякий раз перед операциями наносить визит Эйткену… Он смочил немного корпии[12 - Корпия – перевязочный материал.] в холодной воде и наложил на рану. Прохладное прикосновение немного утишило боль – первое приятное ощущение, которое Рейвену довелось испытать, с тех пор как он сделал последний глоток эля. – Не могу я отправить тебя в объятия миссис Черри в таком виде, – сказал Генри. – Дам-ка дозу лауданума[13 - Лауданум – спиртовая опиумная настойка.], и ляжешь у меня на кровати. Сам посплю на полу остаток ночи. – Я твой должник, Генри, правда. Но умоляю тебя, никогда больше не ссылайся на объятия миссис Черри. Или я могу сблевать. Друг по своему обыкновению окинул Уилла изучающим взглядом, но в его голосе прозвучали веселые нотки. – Тебе ведь известно, что она оказывает дополнительные услуги, и за совсем небольшую плату? – сказал он. – Я так понимаю, многие из вас, ее юных постояльцев, искали утешения в этих самых объятьях. В конце концов, она вдова и нуждается в деньгах. Не вижу ничего постыдного. Видишь ли, с этим твоим новым шрамом и поплывшим глазом тебе надо снизить стандарты. Генри помог Рейвену добраться до своей кровати, где тот очень осторожно улегся. За один раз он получил больше травм, чем в сумме за всю предыдущую жизнь. Лицо было увито кетгутом, и – шутки в сторону – может, ему и в самом деле стоило пересмотреть свои ожидания относительно женитьбы. Но все могло быть гораздо, гораздо хуже. Он не был мертв, а завтра с утра его ждала новая жизнь. – Так, – сказал Генри. – А теперь – лауданум. И если затошнит, будь добр, помни: рядом на полу лежу я, так что меть лучше в ноги, чем в голову. Глава 4 Сара все медлила в профессорском кабинете, когда зазвонил колокольчик: краткому мгновению безмятежности пришел конец, нежеланный, но неизбежный. Здесь она исполняла свои обязанности тщательно и не торопясь, потому что любила эту комнату. Для нее это было убежище, оазис спокойствия, огражденный от хаоса, царившего в остальной части дома, но возможность побыть здесь предоставлялась ей редко – и никогда надолго. Она уже успела развести огонь, приложив особые усилия к тому, чтобы на решетке было достаточно углей. Огонь здесь горел круглый год, чтобы пациентам, которых доктор принимал в кабинете, всегда было комфортно. Но сегодняшний день выдался особенно холодным, и на то, чтобы воздух в комнате прогрелся, ушло немалое время. На окне над столом профессора успел нарасти лед, украсив стекло изящными узорами наподобие папоротниковых листьев, которые исчезли, стоило ей подышать на стекло. Сара протерла тряпкой осевшую на стекло влагу и немного полюбовалась видом, который в такой погожий день открывался отсюда аж до самого приморского Файфа. По крайней мере, так ей говорили. Сама она никогда на бывала дальше окраины Эдинбурга. На письменном столе у окна громоздились стопки книг и бумаг, и Сара всегда старалась прибираться на столе, ничего не перекладывая и не меняя местами. Со временем она достигла в этом совершенства – нелегким методом проб и ошибок: бывало, приходилось вылавливать блудные бумажки чуть ли не из камина. Комната не всегда казалась такой приветливой. Когда Сара только начала служить в доме доктора Симпсона, обстановка кабинета пугала ее. У стены стоял высокий шкаф, где на полках теснились склянки с анатомическими образцами: разнообразные человеческие органы, плавающие в какой-то желтоватой жидкости. Что еще хуже, многие органы были повреждены, изуродованы различными болезнями, будто одного их присутствия мало, чтобы напугать до полусмерти. Со временем все это стало завораживать – даже та склянка, где плавали лицом друг к другу два крошечных младенца, сросшиеся в районе грудины. Когда Сара впервые увидела их, у нее в голове появился целый рой вопросов. Откуда могла взяться подобная вещь? И каким образом ее добыли? Кроме того, у нее имелись сомнения, насколько это вообще приемлемо – держать у себя подобный образец: все же это были человеческие останки, так не лучше ли было похоронить их? И правильно ли выставлять такое на всеобщее обозрение? Быть может, даже смотреть на такое грешно? Под полками было отделение с закрывающимися дверцами, где доктор хранил учебные материалы для курса лекций по акушерскому делу. У Сары не было твердой уверенности, позволено ли ей изучать содержимое шкафа, но, поскольку прямого запрета не было, иногда – когда было время – она позволяла себе удовлетворять свое любопытство. Внутри хранилась странноватая подборка тазовых костей вперемешку с гинекологическими инструментами, о назначении которых Сара могла только догадываться. Там, конечно, лежали уже знакомые щипцы, но были еще и загадочные устройства с ярлычками, на которых значилось: «кефалотриб[14 - Кефалотриб – черепораздробитель, прибор для разрушения головы погибшего плода.]», «краниокласт[15 - Краниокласт – прибор для отделения черепа погибшего плода от позвоночника.]» и «перфоратор[16 - Перфоратор – инструмент для проделывания отверстий в черепе погибшего плода.]». Названия эти, казалось, намекали на какие-то страшные вещи, и Сара никак не могла взять в толк, какую роль они могли играть в рождении ребенка. Полностью соответствуя характеру хозяина, кабинет явно нуждался в методической организации – в особенности библиотека. Сара давно бы уже занялась этим делом, будь у нее достаточно времени. Книги, казалось, расставили на полках в произвольном порядке. К примеру, переплетенное в красную кожу собрание Шекспира было втиснуто между семейной Библией и «Эдинбургской фармакопеей[17 - Фармакопея – регламент требований к качеству лекарственных средств.]». Ей вспомнилось, что в силу каких-то загадочных причин имена домашних животных были записаны на форзаце «Фармокопеи». С благоговением касаясь пальцем каждого корешка, она читала названия: «Естественная теология» Пейли, «Анатомия и физиология человеческого тела», «Антикварные редкости» Адама, «Принципы хирургии» Сайма. А потом в дверь сунул голову Джарвис. – Тебя мисс Гриндлей зовет, – сказал он, закатывая глаза, и исчез. Сара позволила себе помедлить еще пару мгновений, задержав пальцы на переплетенных в кожу корешках. Это было одним из проклятий профессии: практически безграничный доступ к богатому собранию книг при почти полном отсутствии времени для чтения. Пальцы замерли на незнакомом корешке. Сара сняла еще не читанную книгу с полки и сунула в карман. Она вышла из комнаты и, поднимаясь по лестнице, внезапно попала в водопад газетных листов, планирующих с верхней площадки. Верный признак, что доктор вот-вот спустится вниз. Ему нравилось читать утренние газеты – «Скотсмен» и «Каледониен меркьюри» – от корки до корки, еще лежа в кровати, и казалось забавным бросать прочитанное через перила, перед тем как спуститься к завтраку. Это его обыкновение было особенно ценимо двумя старшими мальчиками – Дэвидом и Уолтером, – которым нравилось делать из газет снежки и швыряться ими друг в друга и в прислугу; Джарвиса, которому приходилось потом все собирать, это забавляло несколько меньше. Маневрируя между парящими в воздухе газетами, скачущими детьми и ворчащим дворецким, Сара поднялась по лестнице. Когда она вошла в комнату их тетки Мины на четвертом этаже, ее встретил обычный хаос. Казалось, все содержимое гардероба мисс Мины Гриндлей было разбросано по комнате; платья и нижние юбки развешаны везде, где только можно, они же валяются на полу, на кровати и на кресле. Сама Мина, все еще в ночной рубашке, стояла перед зеркалом, прикладывая к себе очередное платье, которое почти сразу же отправилось на пол, к остальным. – Ну наконец-то, Сара! Где ты пропадала? Вопрос явно был риторическим, и она промолчала в ответ. Мину, казалось, постоянно раздражало, что у Сары есть еще какие-то обязанности по дому. От нее как-то ускользал тот факт, что, будучи единственной горничной в доме, Сара должна разводить огонь в каминах, разносить чай, накрывать на стол и поддерживать в комнатах порядок – кроме нее, заниматься этим было некому. Миссис Линдсей редко покидала пределы кухни, а у Джарвиса, исполнявшего обязанности дворецкого, лакея и личного секретаря доктора, и так хватало дел. – Ну сколько раз я уже говорила, что женщине моего положения необходима личная горничная? «Примерно столько, сколько я входила в эту комнату», – подумала Сара. – Не могут же от меня ожидать, чтобы я одевалась сама? – Миссис Симпсон, кажется, с этим вполне справляется, – подала голос горничная. Глаза Гриндлей вспыхнули, и Сара немедленно поняла, что переступила черту. Она уже было открыла рот, чтобы извиниться, но тут Мина заговорила вновь, а прерывать ее означало только ухудшить дело. – Моя сестра – замужняя женщина, и, кроме того, она по горло в трауре. Для нее выбор туалета – не такая уж сложная задача. Сара подумала о миссис Симпсон, которая вот уже который месяц не носила ничего, кроме тяжелого черного бомбазина[18 - Бомбазин – плотная хлопчатобумажная ткань.], и была бледна и измождена от постоянного пребывания в четырех стенах. – Сара, приучись же сдерживаться и не выпаливать вот так все, что ни придет тебе в голову. Свое мнение лучше держать при себе, если тебя о нем не спрашивают особо. Когда ты только поступила сюда на службу, я многое тебе прощала, но, должно быть, оказала тебе этим дурную услугу. Боюсь, как бы ты не разговорилась перед менее понимающим человеком, иначе можешь оказаться на улице, и все из-за своего языка. – Да, мэм, – ответила Сара, покаянно опуская глаза. – Умение вовремя придержать язык дорогого стоит. Я сама нередко им пользуюсь, когда мне не нравится, как сестра ведет дом. Я здесь всего лишь гостья и благодарна за это, как и ты должна быть благодарна за свое положение. У всех у нас имеются свои обязанности, а женщина моего статуса обязана хорошо одеваться. Мина указала в сторону громоздящейся на кровати кучи платьев, давая понять, что ей необходима помощь в выборе туалета. – Как насчет этого? – Сара подняла на руках скромное серое шелковое платье с кружевным воротом, который она накрахмалила и выгладила только вчера. Гриндлей с минуту разглядывала платье оценивающим взглядом. – Ох, остановимся на этом, – наконец сказала она. – Хотя, боюсь, оно немного простовато, чтобы заставить поклонников тут же броситься писать мне сонеты. Сара машинально глянула на письменный стол Мины. Как всегда, там лежало очередное начатое письмо – и роман. – Что вы сейчас читаете? – спросила она, зная, что разговор о литературе почти наверняка заставит хозяйку забыть о ее бестактности. – Роман под названием «Джейн Эйр» некоего Каррера Белла[19 - Псевдоним Шарлотты Бронте.]. Только закончила. Этот автор мне не особенно хорошо знаком. – Вам понравилось? – Сложный вопрос. Я бы предпочла обсуждать его с подготовленным собеседником, так что можешь взять почитать. – Благодарю вас, мэм. Сара положила томик в тот же карман, где уже лежала книга, позаимствованная ею из библиотеки. Поскольку подобающий наряд был наконец выбран, Гриндлей облачилась в корсет и встала, упершись руками в бедра, пока Сара, налегая изо всех сил, затягивала шнуровку. – Туже, – потребовала Мина. – Да вы дышать не сможете, – сказала Сара, снова налегая на шнуровку. – Чепуха. Я еще даже в обморок ни разу не падала, и это несмотря на то, что все мои знакомые дамы теряют сознание с завидной регулярностью. Иногда не без помощи сценического искусства, – добавила она с легкой улыбкой на губах. Когда Гриндлей была подобающим образом одета, Сара принялась за ее прическу. Это потребовало куда больше времени, чем корсет. Первым делом волосы нужно было смазать крахмальным фиксатуаром, чтобы они за день не выбились из прически. Затем их следовало разделить спереди на пробор и заплести по бокам в косы, которые укладывались над ушами. Еще один пробор шел поперек головы, от уха до уха, а сзади волосы скручивались в тугой узел на затылке. Эта задача требовала терпения и аккуратности – тех качеств, которых Саре сильно не хватало, когда дело доходило до причесок. – Вот почему мне необходима личная горничная, – сказала Мина своему отражению, наблюдая, поджав губы, за усилиями Сары. – Знаю, ты стараешься как можешь, но мне никогда не найти себе мужа без должного ухода. – Не могу с вами не согласиться, мисс Гриндлей, – ответила Сара, с облегчением откладывая в сторону гребень, щетку и шпильки. – Проблема в том, что хорошую прислугу найти не так-то легко. Только посмотри на миссис Симпсон – она просто с ног сбилась, пытаясь отыскать для детей хорошую няню. Для Сары постоянная смена нянек в детской загадкой не была. У Симпсонов было трое детей: Дэвид, Уолтер и Джеймс, которому не было еще и года. Дэвиду и Уолтеру редко запрещали покидать пределы детской на верхнем этаже, их природное любопытство всячески поощрялось, а у претендентов на должность няньки просто не укладывалось в голове, что подобное поведение не только может быть позволительно, но и поощряется родителями. Еще одна причина заключалась в том, что миссис Симпсон явно не была готова передать всю ответственность за детей в чужие руки – быть может, из-за того, что уже потеряла двоих в совсем еще нежном возрасте. – У Шилдрейков пропала горничная, – продолжала Гриндлей, поворачиваясь в кресле, чтобы взглянуть на Сару. – Которая? – Мне кажется, ее звали Роуз. Ты ее знаешь? – Совсем немного. Я больше знакома с другой их горничной, Милли. А что случилось? – Просто исчезла, никого даже не предупредив. Ходят слухи, что она с кем-то встречалась. И даже много с кем. Повернувшись обратно к зеркалу, Мина принялась накладывать румяна. Сара сделала их ей сама, смешав ректифицированный спирт, воду и карминовый порошок. Она мельком задумалась, так уж ли предосудительно для горничной добиваться мужского внимания, когда, казалось, для Гриндлей это было единственной целью жизни. – Я видела ее только на прошлой неделе, – сказала Сара. – У «Кеннингтона и Дженнера»: мы столкнулись у входа. – И как она тебе показалась? – спросила Мина, снова поворачиваясь к ней. – Вроде бы хорошо, – ответила Сара, прекрасно сознавая, что положение не позволяет ей дать более откровенный ответ. На самом деле подумать, что у Роуз все хорошо, мог только тот, кто раньше ее никогда не встречал. Саре бросилось в глаза, какой угрюмый был у нее вид. Она заметила Роуз, когда они с хозяйкой выходили из лавки на Принсес-стрит. Миссис Шилдрейк остановилась обменяться любезностями с миссис Симпсон, и служанки – поскольку это не возбранялось – сделали то же самое, хотя их разговор и был более скованным. Как Сара и сказала Мине, она была лучше знакома с другой горничной Шилдрейков, Милли: с ней она чувствовала себя более свободно. Роуз, по выражению Милли, была «жизнерадостной» – что, по мнению Сары, являлось слишком вежливым эпитетом для девушки, которую сама она находила легкомысленной и самовлюбленной и которой инстиктивно сторонилась. В тот день Роуз показалась ей какой-то подавленной; ее точно пригибала к земле ноша потяжелее тех свертков и пакетов, которые она тащила в руках. Роуз была очень бледной, с опухшими глазами и почти ничего не сказала Саре в ответ на осторожные расспросы о здоровье. Сара бросила взгляд на хозяйку Роуз, тучную женщину примерно тех же лет, что и миссис Симпсон, хотя выглядела она гораздо старше. Отчасти из-за внешности, которой она явно уделяла не слишком много внимания, отчасти – из-за сурового, строгого вида. Сара не слишком почтительно задумалась о том, каков же из себя ее муж, поскольку мистера Шилдрейка ей никогда видеть не доводилось. Всем было известно, что характер у миссис Шилдрейк не самый простой и что девушки, служившие в ее доме, частенько от этого страдали. Роуз, без сомнения, доставалось больше других, но ее унылый, безжизненный вид вряд ли мог объясняться полученной от хозяйки взбучкой. Может, просто накопилось, мрачно подумала Сара, тревожась о собственном будущем. Если жизнь в услужении могла сделать такое с веселой кокеткой Роуз, во что же она превратит ее саму? – Да не стой здесь просто так, – сказала Мина, уже совершенно забыв об их разговоре и об исчезновении Роуз. – Уверена, тебе есть чем заняться. После того как ее таким образом отпустили, Сара вышла из комнаты и спустилась по лестнице, размышляя, сколько дел она могла бы переделать за время, ушедшее на то, чтобы втиснуть Мину в платье и укротить волосы. А сегодня ей вдобавок предстояло проветрить одну из гостевых спален для нового ученика доктора, который должен был прибыть сегодня. Сара задумалась, нельзя ли будет как-то убедить его поухаживать за Миной. Тогда, по крайней мере, ее труд не пропадет втуне. Глава 5 Рейвен шел по мосту, когда порыв ветра вынудил его схватиться за шляпу. Ледяной ветер принес с собой обещание суровой и неотвратимой зимы, и воспоминания об августовском тепле стали казаться какой-то забытой сказкой. Но ветер обещал и другое; он был холодным, но свежим и, казалось, сдул с Уилла ту всепроникающую липкую вонь, которая окружала его последние несколько лет. Здесь, на другой стороне Северного моста, лежал совершенно иной Эдинбург. Он свернул на Принсес-стрит и прошел мимо аптекарской лавки Дункана и Флокхарта, зацепив взглядом свое отражение в витрине. Увиденное напомнило о том, что пусть запах Старого города и выветрился, его клеймо останется навсегда. Вся левая сторона лица страшно опухла, глаз заплыл, а на расцвеченной синяками скуле ярко выделялись швы. Из-под шляпы торчали во все стороны слипшиеся от крови волосы. Когда он доберется до Куин-стрит, доктор Симпсон, должно быть, отошлет его в Лечебницу, вместо того чтобы брать на службу. Тротуары здесь были шире, а людей на них – меньше. Прохожие держались прямо и шагали с уверенным видом, но неторопливо, осматривая витрины. Старый город по контрасту выглядел муравейником; его обитатели вечно спешили, пригнувшись, по узким и извилистым улочкам. Даже на мостовой, казалось, вовсе не было ни грязи, ни навоза, от которых на улицах вокруг Кэнонгейта было совершенно некуда деваться. Когда Уилл свернул на Куин-стрит, прямо перед ним затормозил брум[20 - Брум – разновидность кеба.], запряженный парой красивых ухоженных лошадей, и Рейвен, рассеянно наблюдая за ними, подумал, что кучер, должно быть, выдрессировал животных облегчаться исключительно в бедной части города. Номер пятьдесят два был одним из самых больших домов в этой части улицы – целых пять этажей, если считать подвал. Широкие, чисто выметенные ступени вели к парадному входу, обрамленному четырьмя колоннами. Даже перила блестели свежей краской, как бы давая понять, какие чистота и порядок ждут его внутри. Это навело Уилла на мысль о том, как сильно он опаздывает – все благодаря лаудануму Генри. Он задумался о том, что же сказать Симпсону. Быть может, для объяснения будет достаточно одного вида. А может, ему будет сказано, что место он потерял, поскольку не потрудился явиться вовремя в свой первый рабочий день… Рейвен поправил шляпу, стараясь не думать, как выглядит его одежда, и взялся за медный дверной молоток. Но не успел он постучать, как дверь открылась и на улицу вылетел, чуть не сбив Уилла с ног, огромный пес, устремившийся к ожидавшему у тротуара бруму, причем кучер предупредительно открыл для него дверцу, будто собака лично приказала подать для себя экипаж. Следом за собакой на улицу вышел джентльмен, облаченный в просторное серое пальто и цилиндр. Профессор Джеймс Симпсон тоже было решительно направился к бруму, но тут заметил жалкую фигуру, жмущуюся на пороге дома. Новый работодатель остановился и окинул Уилла изучающим взглядом. Сначала он, казалось, смутился, но потом поднял бровь: узнал. – Мистер Рейвен… Вы не слишком рано. А еще секунда – и было бы, пожалуй, уже поздно. За этим последовал широкий жест в сторону экипажа: доктор Симпсон явно намекал, что новому ученику нужно последовать за собакой. – У нас с вами срочный вызов – если, конечно, вы в состоянии, – добавил он с улыбкой. Рейвен улыбнулся в ответ, или, по крайней мере, попытался. Понять, что именно делает его перекошенное лицо, было непросто. Он забрался в брум и попытался втиснуться на сиденье рядом с собакой, которая явно была не в восторге от того, что ей приходится делить территорию с пришельцем. После того как Уилл наконец отвоевал для себя кусочек сиденья, доктор Симпсон сел напротив и крикнул кучеру, чтобы тот трогал. Экипаж рванул с места с впечатляющей скоростью; собака тут же высунула голову в окно, вывалила язык и запыхтела от удовольствия. Рейвен ее чувств не разделял. Когда карета затряслась по булыжной мостовой, он поморщился: каждый толчок отзывался такой болью, что казалось, будто колеса стучат по ребрам. Доктор явно это заметил и теперь пристально изучал изуродованное лицо напротив. Уилл задумался, стоит ли сочинить какую-то правдоподобную историю, объясняющую его состояние, или солгать начальству в первый же день на работе и, возможно, навлечь новые неприятности. – Быть может, мне стоило оставить вас на попечение нашей горничной, – задумчиво сказал доктор. – Вашей горничной? – переспросил Рейвен довольно резко: ему было настолько плохо, что он был не в силах соблюдать вежливость. Он подумал, уж не пытается ли Симпсон таким образом намекнуть, будто его травмы настолько незначительны, что не требуют большего, нежели чашка горячего чаю. – Простой горничной ее назвать нельзя, – ответил доктор. – Она помогает нам с пациентами: может наложить повязку, перебинтовать рану и тому подобное. Очень способная юная женщина. – Уверен, я как-нибудь справлюсь, – сказал Рейвен, хотя его ребра были явно совершенно с ним не согласны. Ему оставалось надеяться, что пациент, к которому они сейчас ехали, много времени не займет. – Что с вами случилось? – Если не возражаете, я предпочел бы не затрагивать эту тему. – По крайней мере, это было честно. – Скажу только, что рад наконец оставить позади Старый город. Брум свернул налево, на Касл-стрит, и Рейвен задумался, куда же они направляются – быть может, на Шарлот-сквер или в один из респектабельных полуособняков на Рэндольф-кресент. Сидевший напротив доктор Симпсон лихорадочно рылся в своем чемоданчике, опасаясь, судя по выражению на лице, что забыл некий важный инструмент. – Скажите, профессор, а куда мы, собственно, направляемся? – К миссис Фрейзер. Зовут ее, если не ошибаюсь, Элспет. Не имел удовольствия быть представленным ей лично. – Почтенная дама? – осторожно спросил Рейвен. Перспектива свести знакомство с высшими кругами общества бальзамом пролилась на его раны. – Без сомнений, хотя мы вряд ли застанем ее в наилучшем расположнии духа. У подножия холма экипаж опять повернул налево; теперь они ехали на восток, удаляясь от замка. Уилл решил, что, должно быть, миссис Фрейзер остановилась в одном из роскошных отелей на Принсес-стрит. Ему доводилось слышать, что богатые дамы часто приезжали в город ради того, чтобы воспользоваться услугами таких докторов, как профессор Симпсон. Однако брум проехал мимо всех отелей, а затем свернул на Северный мост. Они направлялись прямиком в те места, которые, как казалось Рейвену, он только что оставил в прошлом. Экипаж остановился около неказистого здания, всего за несколько ярдов от того места, где он нашел прошлым вечером Иви; его квартира была буквально за углом. Выбираясь из экипажа, Уилл подумал о том, что миссис Черри, должно быть, как раз в этот момент выкидывает на улицу его пожитки – он должен был съехать сегодня, и предполагалось, что он заберет вещи еще утром. Рейвен задумался и о том, нашли ли уже Иви. Если нет, то, вероятно, скоро найдут. Запах быстро даст о себе знать, даже в этих вонючих трущобах. Симпсон вышел из экипажа; собака последовала за ним. Он быстро осмотрелся, обводя взглядом подворотни и вывески, и целеустремленно зашагал вперед, по узкому и скудно освещенному переулку. Собака бросилась следом. В голове Рейвена, которая и так гудела, царила полная сумятица. Что человек с положением и репутацией доктора Симпсона делает в Кэнонгейте? Куда подевались богатые дамы Нового города, с которыми он ожидал свести знакомство? А роскошные дома, где ждали бы надушенные жены и дочери верхушки эдинбургского общества? Уилл последовал за новым патроном в очередную подворотню, где его встретил такой знакомый аммиачный запах: что-то вроде капусты, варенной в моче. По всей видимости, миссис Черри делилась своими рецептами со всей округой. Они преодолели три пролета темной лестницы, причем Симпсон ни разу даже не замедлил шаг, в то время как у Уилла протестующе ныли бедра, а в груди то и дело вспыхивала боль. – Почему-то всегда верхний этаж, – заметил профессор. Настроение у него явно было отличное. Дверь открыл типичный обитатель здешних мест – небритый субъект без передних зубов. Рейвена всегда поражало, что он совершенно не знал людей, которые жили совсем рядом, – никогда даже не встречал их или, по крайней мере, никогда не обращал на них внимания, кроме как оглядев мимоходом и отметив, что особой угрозы они для него не представляют. Наткнись он на этого человека в переулке, точно проверил бы свои карманы, но теперь в этом не было нужды, поскольку Хорек с Гаргантюа уже успели их опустошить. Несмотря на подозрительную внешность, пахло от человека вполне сносно, что было прекрасно уже само по себе. К сожалению, о комнате, куда их провели, сказать того же было нельзя. Вонь ударила прямо в нос: отвратительная смесь запаха крови, пота и фекалий. Уилл успел подметить тень неудовольствия, мелькнувшую на лице Симпсона, но доктор тут же спрятал свои чувства под маской вежливого спокойствия. Глава семьи помедлил в дверях еще какое-то мгновение, а затем с явным облегчением удалился. Миссис Фрейзер лежала среди смятых испачканных простыней с искаженным болью лицом. Рейвен с усилием прогнал из головы образ Иви, стараясь не думать о страданиях, через которые ей пришлось пройти, и сосредоточился на том, что происходило здесь и сейчас, хотя это едва ли было приятнее. Пациентка, вполне очевидно, рожала, и роды были нелегкими: лицо неестественного синюшного оттенка целиком покрывал пот. Она была очень худой: явно страдала от недоедания, как и многие из его бывших соседей – и практически все пациенты, с которыми Уилл сталкивался в больнице для бедных и в палатах Королевской лечебницы во время обходов. Симпсона, казалось, обстановка нисколько не смутила, что, с точки зрения Рейвена, не сулило ничего хорошего. Ему совершенно не мечталось проводить время в заботах о бедных, когда можно было столько заработать на богатых. Особенно если учитывать тот факт, что на кону стоял глаз – если он вскоре не вернет долг. Симпсон сбросил черный плащ и закатал рукава. – Ну посмотрим, что тут к чему, – сказал он, приступая к предварительному осмотру. Спустя несколько секунд доктор объявил, что шейка матки пока недостаточно раскрылась и что нужно будет подождать дальнейшего развития событий. После чего уселся на стул у единственного окошка, разложил книгу и принялся читать. Собака улеглась, свернувшись калачиком, у его ног: она явно была уже хорошо знакома с привычками своего хозяина и понимала, что они здесь надолго. – Стараюсь использовать каждую свободную минутку, – сказал Симпсон, указывая на том, лежавший у него на коленях. – Пожалуй, лучшие из моих статей были написаны у постели пациента. Рейвен занял единственное оставшееся в комнате сиденье – трехногую табуретку, грозившую филейной части нешуточными занозами. Неохотно усевшись, он подумал, что предпочел бы провести время ожидания в ближайшем кабаке, но тут же вспомнил, что у него совершенно нет при себе денег, а то немногое, что еще оставалось, лежало в комнате у миссис Черри. Теперь поневоле придется воздерживаться. Жаль только, он не начал еще вчера. Поскольку читать было нечего, время, казалось, тянулось бесконечно. Уилл по привычке полез в карман за часами, но тут же вспомнил, что часов у него больше нет. Гаргантюа, обшарив карманы, нашел единственную принадлежавшую ему ценную вещь. Сказать по правде, старые эти часы стоили немного и вряд ли сильно сократят сумму долга, даже если их передали Флинту, что крайне сомнительно. Но Уилл остро чувствовал отсутствие часов, поскольку достались они ему от отца. Он дорожил этой вещью, в том числе и потому, что часы служили постоянным напоминанием: старый негодяй не оставил сыну больше ничего ценного. Поднявшись с некоторым трудом, Рейвен передвинул табуретку в угол комнаты, где надеялся немного вздремнуть, опершись головой о стену. Но передумал, разглядев влажную, осыпающуюся штукатурку, которая, очевидно, держалась исключительно на плесени. Пришлось ему усесться прямо, уронив голову на грудь. Судя по всему, он успел заснуть, потому что из блаженного забытья его внезапно выдернул крик пациентки. Действие лауданума, которым ее щедро оделила повитуха еще до их прихода, явно заканчивалось. В комнате была еще очень молоденькая, явно встревоженная девушка; откуда только она взялась, подумал он. Девушка как раз наполняла тазик водой из кувшина. – А, мистер Рейвен. Вы проснулись. Настала пора осмотреть пациентку и решить, как будем действовать дальше. Уилл вымыл руки в тазике и принялся наблюдать, как Симпсон проводит осмотр, но ему мало что удалось увидеть. Колени женщины были прикрыты одеялом, которое не позволяло ничего разглядеть. Доктор повернулся и посмотрел на него. – Не хотите ли провести осмотр сами? Это было именно то, чего в данную секунду Рейвену хотелось меньше всего, но об отказе нечего было и думать. Он взял себя в руки, вспомнив, сколько ему пришлось преодолеть, чтобы добиться своего нынешнего положения. Сунув руку под одеяло, закрыл глаза и попытался определить положение головки младенца относительно таза матери. Понять что-то он мог только на ощупь, и его неопытные руки, должно быть, действовали не так мягко, как руки доктора, потому что женщина покряхтывала от боли, время от времени кидая на него такой сердитый взгляд, что он начал опасаться, как бы она его не стукнула. Страшно хотелось отбросить чертово одеяло. Если предполагалось, что эти визиты должны чему-то его научить, то, может, лучше бы ему видеть, что он делает? – Что думаете? – спросил Симпсон тихим спокойным тоном. Рейвен не знал, кого он пытался успокоить – его или пациентку, – но внезапно вспомнил, что тяжелее всего здесь приходится точно не ему. – Головка младенца уже должна лежать на краю таза, – ответил он, сам удивляясь своему уверенному тону, – но она не опустилась, как должна бы. Симпсон кивнул, задумчиво глядя на него. – И как же нам теперь действовать? – Щипцы? – неуверенно предположил Уилл. Это был скорее вопрос, чем констатация. Одного только упоминания о страшном инструменте было достаточно, чтобы миссис Фрейзер громко застонала, а девушка, прилежно вытиравшая ей лоб, прекратила это занятие и начала рыдать. – Не бойтесь, – сказал ей доктор все тем же спокойным тоном. – Потерпите нас еще немного, и малыш вскоре появится на свет целым и невредимым. Вслед за этим Симпсон повернулся к Рейвену и, понизив голос так, чтобы их не было слышно за стонами и криками, добавил: – Головка до сих пор не вошла в таз, так что она слишком высоко, даже для самых длинных щипцов. Думаю, в этом случае предпочтительнее будет поворот. Доктор взял свой чемоданчик и, порывшись, выудил оттуда клочок бумаги и огрызок карандаша. Затем, положив бумагу на закапанный воском стол, изобразил конус и ткнул в него пальцем, будто это все объясняло. Уилл по-прежнему ничего не понимал, и, видимо, это отразилось у него на лице, потому что доктор пустился в объяснения, попутно дополняя рисунок стрелками. – Ребенок как единое целое имеет конусообразную форму, сужаясь от головы к ногам. Череп тоже можно рассматривать как конус, который сужается от макушки к основанию. Повернув ребенка в чреве матери, мы сможем протащить его через таз вперед ногами, которые растянут родовые пути, подготовив их к прохождению более крупных частей. Ноги покажутся первыми, и за них уже можно будет вытянуть туловище и головку, которая способна к частичному сжатию. Рейвен понял далеко не все, но энергично кивнул, надеясь избегнуть дальнейших объяснений. Вопли роженицы так и звенели в его больной голове, и ему страшно хотелось, чтобы все кончилось как можно скорее, – не меньше, чем миссис Фрейзер. Симпсон извлек из чемоданчика флакон с янтарного цвета жидкостью. – Идеальный случай для применения эфира, – заметил он и для иллюстрации своих намерений поднял склянку повыше. Уиллу уже доводилось наблюдать применение эфира в анатомическом театре. Пациент громко возмущался отсутствием эффекта даже в то время, когда ему уже отнимали гангренозную ногу. Рейвен был потрясен, но были и такие, кто утверждал, что успех можно было считать лишь частичным, полагая, что назначение анестетика – полностью лишить пациента чувств, дабы тот вообще не мог шевелиться и как-либо помешать процедуре. У него был случай испытать на себе действие эфира – на встрече Эдинбургского медико-хирургического общества, вскоре после того, как было открыто анестезирующее воздействие этого вещества. Эфир вызвал неприятное головокружение, отчего Рейвен некоторое время бродил кругами, шатаясь, к буйной радости коллег. Но он не заснул, как все остальные. Он еще тогда подумал, что, должно быть, обладает некой резистентностью к препарату. Уилл смотрел, как Симпсон пропитывает губку эфиром. В воздухе тут же повис резкий запах, что Рейвен мог только приветствовать, поскольку эфир хотя бы частично заглушил другие ароматы, от которых в комнате было трудно дышать. Доктор поднес губку к лицу пациентки. Она инстинктивно отдернула голову, но тут девушка мягко сказала ей: – Это же эфир, Элли. Помнишь, как делали Мойре. Слава явно бежала впереди эфира: услышав это, роженица жадно вдохнула и быстро, легко погрузилась в сон. – Важно сразу же дать пациенту требуемую для наркоза дозу, – сказал доктор, – чтобы избежать начальной стадии эйфории, которая может доставить некоторые сложности. Он говорил об эфире с уверенностью и энтузиазмом, подтверждая слова Генри. Среди врачей были и такие, кто отмахнулся от эфира, сочтя его очередной модной новинкой, но Симпсон явно к ним не принадлежал. Он вручил Рейвену губку, жестом показав, что теперь это его ответственность, а сам занялся делом на другом конце. – Эфир бывает исключительно полезен, когда речь идет о повороте или о применении инструментов, – сказал он, запуская руку в матку роженицы. Отсутствие реакции со стороны миссис Фрейзер, которая до того мученически извивалась в ответ на его действия, убедительно подтвердило его слова. – Нащупал колено, – с улыбкой сказал профессор. Действия Симпсона скрывало одеяло, так что Рейвен обратил взгляд на спящую женщину; вот только она не спала. Она лежала совершенно неподвижно, будто застыв в неком подвешенном состоянии между жизнью и смертью. Будто превратилась в статую, в свое собственное изображение, отлитое в воске. Уилл вдруг поймал себя на том, что ему трудно поверить, будто она когда-нибудь очнется, и с тревогой вспомнил упомянутых Генри пациентов, погибших после применения эфира. Пару минут спустя Симпсон объявил, что ножки появились на свет. Вскоре за ними последовали туловище и голова, а также околоплодная жидкость вперемешку с кровью, которая немедленно образовала лужу у ног доктора. Симпсон извлек младенца из-под одеяла, точно фокусник, достающий голубя из шляпы. Это был мальчик, который тут же принялся неистово кричать. Очевидно, эфир не возымел на него ни малейшего эффекта. Младенец был передан на руки девушке, которая во время его появления на свет стояла, замерев, с вытаращенными глазами. Встряхнувшись, она взяла младенца и принялась тихонько напевать ему, пытаясь утишить гневные вопли. Пока извлекали плаценту, мать спала, а младенец был тем временем обмыт и насухо вытерт полотенцем. Когда роженица проснулась, будто после обычного сна, ее, казалось, страшно удивило, что все уже осталось позади. Дитя положили на руки счастливой матери, и девушка побежала звать новоиспеченного отца. Мистер Фрейзер неуверенно шагнул в комнату; поначалу он не верил своим глазам. Поглядел на Симпсона, будто спрашивал у него разрешения, потом подошел поближе и осторожно положил руку на головку своего новорожденного сына. Рейвен с удивлением заметил на глазах у мистера Фрейзера слезы. Это как-то противоречило его первому впечатлению об этом человеке. Но он и сам ощутил, как на него волной нахлынуло облегчение: Уилл прекрасно знал, что при сложных родах исход не всегда бывает благополучным. Но еще больше он удивился слезам в собственных глазах. Быть может, это было следствием того, что случилось с ним прошлой ночью, но Рейвен вдруг почувствовал, будто эта сырая, убогая комнатушка вдруг преобразилась – пусть и ненадолго – в прибежище счастья и надежды. Мистер Фрейзер утер слезы не слишком чистым рукавом, а потом повернулся к доктору и пожал ему руку, одновременно роясь в кармане в поисках платы за визит. Уилл разглядел мелкие монетки, протянутые доктору на немытой ладони. Ничтожная сумма для доктора уровня Симпсона, в особенности учитывая, что он фактически принял роды собственноручно. Профессор тоже некоторое время изучал предложенные ему деньги. Было ясно, что этого совершенно недостаточно, и Рейвен уже мысленно готовился к неловкой ситуации. Но вместо этого доктор протянул руку и осторожно сжал пальцы Фрейзера, оставив монеты у него на ладони. – Нет-нет, бог с вами, – сказал он, улыбаясь. Затем забрал свою сумку, помахал миссис Фрейзер, которая в этот момент как раз приложила своего новорожденного сына к груди, и врачи вышли из комнаты. *** Когда они выбрались в Кэнонгейт, Рейвен подставил лицо ветру, наслаждаясь чувством свежести и прохлады. Представил себе, как ветер сдувает всю грязь и боль, среди которых он провел последние несколько часов. Чувство было такое, будто это он сам только что вырвался из тесного чрева миссис Фрейзер. Симпсон оглядывался кругом в поисках своего экипажа, которого не было там, где они его оставили. Кучер, должно быть, решил проехаться вокруг квартала, чтобы размяться после долгих часов ожидания. Уилл тоже покрутил головой и тут заметил небольшую толпу, собравшуюся у тупичка. Тупичка, где жила Иви. Он подошел поближе, будто влекомый непреодолимой силой. Двое мужчин вынесли обернутое саваном тело; тележка уже ждала у обочины. Саван был серый, уже сильно потрепанный – такие использовались по многу раз. Ничего красивого, ничего нового для бедной Иви, даже после смерти. Уилл узнал в толпе несколько лиц. Другие проститутки. Кого-то из них он знал через Иви, а кого-то… просто знал. Хозяйка тоже была здесь: Эффи Пик. Рейвен стоял, опустив голову. Ему не хотелось, чтобы его узнали и уж тем более поприветствовали. У входа в тупик стоял полицейский, наблюдая, как тело грузят в тележку. Уилл услышал, как кто-то спрашивает его, что случилось. «Просто еще одна мертвая шлюшка, – ответил полицейский спокойно, без малейшего сожаления в голосе. – Похоже, отравилась каким-то пойлом». Его слова все продолжали отзываться эхом у Уилла в голове. Он почувствовал, как внутри образуется пустота, чувство гораздо более глубокое, чем стыд. Просто еще одна мертвая шлюшка. Нет, это не о той женщине, которую он знал. Иви заслуживала большего. Глава 6 Сара обвела взглядом приемную и нахмурилась: пациентов было еще предостаточно. Внезапный отъезд доктора Симпсона привел к неизбежным задержкам; его помощник, доктор Джордж Кит, был вынужден один принимать всех, кто остался. Горничной Джордж был симпатичен, но он делал все так медленно, и к тому же у него была привычка читать пациентам нотации, что ей не нравилось. Она подумала, может, стоит пойти попросить помочь доктора Дункана, но решила, что тот вряд ли согласится. Он вечно был слишком занят со своими экспериментами, да, может, оно было и к лучшему. Доктор обладал исключительно холодными манерами и, похоже, с химикалиями ладил лучше, чем с людьми. Ей гораздо больше нравилось наблюдать за работой доктора Симпсона, но такая возможность выпадала сравнительно редко. Доктор в основном принимал зажиточных пациентов у себя наверху, где Джарвис играл ту же роль, что и Сара внизу, в приемной. Признаться, Джарвис был гораздо лучше приспособлен к работе с клиентурой из высшего общества, поскольку редко позволял себя запугать. Он проявлял редкостное безразличие к положению в обществе, и, как следствие, им практически никогда не удавалось как-то надавить на него или унизить: за словом он в карман не лез. Джарвис обладал внушительным ростом, и потому смотреть на него свысока было не так-то просто. Кроме того, он тщательно следил за своей внешностью, обладал элегантными, исполненными величавого достоинства манерами и правильной, хорошо развитой речью. Саре частенько приходило в голову, что, сменив костюм, Джарвис мог бы с легкостью сойти за члена высшего общества. Как-то раз ей случилось наблюдать, как к дворецкому подошел какой-то джентльмен, с самым угрожающим видом потрясавший свернутой в трубочку газетой. «Я жду доктора Симпсона вот уже больше часа, – сказал он. – И нахожу это совершенно неприемлемым. Я приехал сюда из самого Джедборо». «В самом деле? – холодно ответил Джарвис. – Предыдущий пациент приехал из Японии». Сара в который раз окинула взглядом печальное сборище в нижней приемной, которая была ее епархией: целая толпа несчастных, страдавших от всякого рода болезней, многие из которых она могла диагностировать с первого взгляда: золотуха, чахотка, лишай, чесотка – с этим ей приходилось сталкиваться чуть ли не каждый день. Звуки кашля, сухого и мокрого, стали настолько привычными для нее, что ухо перестало различать их, хотя они и не прекращались ни на секунду. Вздохнув, она бросила взгляд на часы, стоявшие на каминной полке. Работы всегда было так много – и так мало времени для радостей, которые другим казались чем-то само собой разумеющимся. Сара похлопала себя по карману, который до сих пор оттягивали лежавшие там с утра книги, и задумалась, удастся ли ей сегодня хотя бы заглянуть в них. От размышлений ее отвлек звук шагов: кто-то спускался по лестнице. Она подняла глаза, ожидая увидеть Джарвиса, но это была Мина. – Сара, я звонила в гостиной, и не раз, но никто не ответил. – Миссис Линдсей не всегда слышит колокольчик, мэм, когда она в судомойне. По крайней мере, так говорила миссис Линдсей. Кухарка уверяла, что она глуха на одно ухо и поэтому-то не всегда отвечает на звонки, но Сара подозревала, что это было не совсем так. Миссис Линдсей ненавидела, когда ее отрывали от стряпни. – Мне просто необходимо выпить чаю. Битый час сражаюсь с этой вышивкой. Такой сложный узор… – Быть может, вам лучше было бы почитать? – предположила Сара. Мина посмотрела на нее с выражением, которое говорило: некоторые вещи столь очевидны, что, будучи сказанными вслух, граничат с глупостью. – Ну конечно же, я предпочла бы почитать. Я читала бы целыми днями, будь на то моя воля. Но по причинам, не поддающимся никакому пониманию, вышивание считается умением, обязательным для девушки на выданье, и потому мне совершенно необходимо им овладеть – такова уж моя судьба. Так что, ради всего святого, принеси мне поскорее чаю, или я с ума сойду. Сара опять посмотрела на ожидающих приема пациентов. Вряд ли в ближайшее время ей понадобится сопровождать кого-то в кабинет: туда только что зашла исключительно говорливая дама, на которую явно можно было в этом смысле положиться. – Я сейчас же принесу вам чаю, – сказала Сара, и Гриндлей быстро удалилась вверх по лестнице, прижимая к носу платок: до нее, видимо, донеслись царившие в приемной ароматы. Сара устало спустилась вниз, на кухню, думая, не спросить ли миссис Линдсей о Роуз, пропавшей горничной Шилдрейков. Отслужив свое на Куин-стрит, Сара приучилась относиться к рассказам Мины с долей скептицизма. В том, что она говорила, всегда присутствовала толика правды, которую, однако, бывало нелегко обнаружить за преувеличениями, которыми Гриндлей щедро уснащала свои истории. Кухарка перемешивала что-то в стоявшей на плите большой кастрюле. В воздухе плыл сытный мясной дух, и у Сары в ответ забурчало в животе. – Пирог с дичью, да, миссис Линдсей? Горничной нравилось угадывать по запаху, что сегодня будет на обед или на ужин. У нее был хороший нос, и, как правило, угадывала она верно. – Доктор помог появиться на свет наследнику значительного состояния, и нам прислали в благодарность дюжину фазанов и пару кроликов. Ее милость желает чаю? – Говоря это, миссис Линдсей подняла глаза к потолку, давая понять, что звонок она все-таки слышала. – Да. Ей никак не дается вышивка, – сказала Сара, наполняя чайник. Миссис Линдсей фыркнула, и все ее крупное тело затряслось от смеха. – Что, наверху все так же полно народу? – Сегодня просто конца этому не видно. – Ну с новым учеником должно стать полегче… И, может, тогда у тебя будет побольше времени на работу, для которой ты нанята. – Но мне нравится помогать с пациентами, – сказала Сара. – Это то, что мне нравится делать больше всего. – Это, может быть, и так, но полы сами себя мыть не станут. Лекарскую работу нужно оставить тем, кто специально этому обучен. Как думаешь? Спорить с этим не было никакого смысла. – Да, миссис Линдсей, – ответила Сара, вздохнув. Она поставила чайник и чашки на поднос, и тут ей пришло в голову, что сейчас подходящий момент, чтобы спросить о Роуз Кэмпбелл. Рискнуть стоило. В общем и целом миссис Линдсей терпеть не могла сплетни, но при случае могла поделиться интересными сведениями, если спросить напрямую. – Мисс Гриндлей сказала, что горничная Шилдрейков сбежала. – Очевидно, да. – Но зачем ей это было делать? Шилдрейки ведь хорошие люди, разве нет? – Кто знает, что происходит за закрытыми дверями, когда некому глядеть… Сара подождала немного, но объяснений не последовало. Из-за своей ненависти к сплетням миссис Линдсей иногда изъяснялась довольно расплывчато. Дальнейшие расспросы пресек настойчивый звон колокольчика из гостиной. – Неси-ка ты это наверх, – сказала кухарка, кивая на поднос с чаем. Сара взяла поднос и вышла из кухни, так ничего толком и не разузнав. Она вошла в гостиную, радуясь тому, что ей удалось преодолеть лестницу и открыть дверь, не пролив при этом ни капли. Мина сидела в лонгшезе[21 - Лонгшез – раздвижное кресло, позволяющее полулежать; то же, что и шезлонг.], читая книгу; вышивка валялась рядом, на полу. Миссис Симпсон сидела в кресле у окна, глядя на улицу. Вид у нее был бледный и усталый, что только подчеркивал обязательный черный цвет ее платья. – А имбирного печенья у нас не найдется? – спросила миссис Симпсон. – Найдется, – ответила Сара. Она была рада, что предвидела эту просьбу – миссис Симпсон часто страдала от несварения желудка, – хотя и начала беспокоиться, что принесла слишком мало, потому что Мина уже нависла над подносом. – Завтра я хочу отправиться за покупками, – сказала та, вгрызаясь в печенье. А ведь Сара еще даже не успела разлить чай… Горничная мысленно застонала. Поход за покупками с Миной занимал уйму времени. Сегодня вряд ли удастся найти время для книг, а завтра его не будет совсем. Только Сара закончила разливать чай, как опять прозвенел колокольчик; на этот раз звонили в переднюю дверь. Извинившись, она вышла из комнаты как раз в тот момент, как Джарвис распахнул дверь приемной перед одной из «верхних» дам. Сара устало волочила ноги по лестнице, чувствуя все возрастающее раздражение. По пути в переднюю она миновала нижнюю приемную, где все так же, апатично глядя в пол, томились все те же пациенты. Сара открыла дверь, и то терпение, которое у нее еще оставалось, мгновенно испарилось. Перед ней стояли две женщины, без сомнения, из «верхних». Они были роскошно одеты – явно по последней моде: подбитые горностаем шубки, лайковые перчатки, изящные башмачки, на которых совершенно не было грязи (и как только они умудряются?), и сложной конструкции шляпки, которые, казалось, вот-вот улетят с их искусно причесанных голов. В сравнении с теми, кто уже сидел в приемной, у них был здоровый, даже цветущий вид, хотя одна стояла, опустив голову, будто пряча лицо под полями шляпки. Из-под полей виднелись крупные, превосходно уложенные локоны приметного ярко-рыжего оттенка. – Дома ли доктор? Нам хотелось бы получить у него консультацию, – сказала та из них, что была в шляпке побольше – и не проявляла признаков застенчивости. Рука второй дамы, обтянутая перчаткой, лежала у нее на локте, и она ободряюще похлопала спутницу по руке. Сара поймала себя на том, что не может оторвать глаз от образца шляпного искусства, опасно балансирующего у вопрошающей на голове под невозможным углом: целый ворох перьев, кружев и ярких лент. Горничная с легкостью могла представить себе сорок, вьющих в этом сооружении гнездо. Дама тем временем взирала на Сару с неприкрытым отвращением, будто она ожидала, что доктор лично откроет ей дверь; ей не доставляло никакого удовольствия иметь дело с кем-то еще. Взгляд у нее был до того неодобрительный, что Сара подумала, что на фартуке осталось какое-нибудь подозрительное пятно. Но сегодня утром она не имела дела ни с кровью, ни с гноем, и быстрый взгляд подтвердил, что фартук выглядел вполне опрятно. – Боюсь, доктора нет дома. Неотложный визит, – сказала она, надеясь, что этого объяснения будет достаточно. Леди в большой шляпе вздохнула, повернулась к своей компаньонке и спросила: – Подождем, дорогая? Думаю, нам надо подождать. Вторая дама ничего не ответила. Сара, сделав глубокий вдох, объяснила, что в приемной уже ждет гораздо больше пациентов, чем доктор Симпсон способен будет принять после своего возвращения, думая при этом, что надо было звать Джарвиса – он бы точно справился лучше ее. Теперь уже обе дамы смотрели на нее так, будто она говорила все это им назло. Они что же, вообразили, будто она лжет насчет отсутствия доктора и ожидающих приема пациентов? Леди в большой шляпе посмотрела на нее, задрав свой орлиный нос, и твердо сказала: – Милая моя, я уверена, что нас примут. Назовите мое имя. Доктор Симпсон знаком со мною лично! Сара, оглянувшись, окинула взглядом массу страдающих людей, уже скопившуюся в приемной. Наверху было практически столько же народу. – Мадам, доктор лично знаком с самой королевой, – сказала она и захлопнула дверь. Глава 7 Кучер Симпсона подал брум всего через пару минут, и собака мгновенно захватила свое законное место. Уилл прислонился к обитой красной кожей спинке сиденья и закрыл глаза. Он надеялся, что доктор возвратится к книге, которую читал весь день, но тут его ждало разочарование. – Откуда вы родом, мистер Рейвен? – спросил Симпсон, когда экипаж тронулся с места. Уилл постарался сесть попрямее. – Я родился в Эдинбурге, сэр. – И чем занимается ваш отец? – Его больше нет с нами, – ответил он. – Но он был адвокатом. Сказанная снова ложь вернула его к событиям прошлой ночи в темном переулке – всего в ста ярдах отсюда. Что ж, этим словам пришлось послужить ему еще раз. Правду следовало сберечь для другого случая, когда репутация Рейвена будет основываться на его делах, а не на происхождении. – В Эдинбурге? – Да, поначалу. Позднее – в Сент-Эндрюсе. В этом, по крайней мере, была толика правды. Его мать теперь действительно жила в Сент-Эндрюсе на содержании у своего брата. Тот и в самом деле был адвокатом – и жалким, самодовольным лицемером. – Я когда-то подумывал изучать право, – сказал Симпсон мечтательно. – В самом деле? И долго? – спросил Уилл, гадая, каким образом этот человек мог сочетать во время учебы два совершенно разных предмета, особенно если учитывать его относительную молодость и стремительную карьеру. – О, целый день, по крайней мере. Первое знакомство с анатомическим театром. Оно заставило меня броситься со всех ног в парламент, думая устроиться там письмоводителем. Рейвен в ответ улыбнулся – криво, конечно же, учитывая свежий шрам на щеке. Он тоже не испытывал особой любви к операционным. Какое бы восхищение он ни питал к умелым и твердым рукам хирургов, у него не было никакого желания всю жизнь вырезать опухоли и отпиливать руки и ноги. Его отталкивала жестокость, неразрывно связанная с хирургией, потому что никакое умение, никакая твердость рук не могли спасти пациента от невообразимых страданий. – Что же привело вас обратно? – поинтересовался Уилл с искренним любопытством. – Желание облегчить боль и страдания и вера в то, что в один прекрасный день мы найдем средство достигнуть этого. – И вы верите, что эфир может быть подобным средством? – Это шаг в верном направлении, но, уверен, можно добиться большего. Теперь, когда мы знаем, что пары некоторых веществ позволяют добиться временной потери чувствительности, я убежден: если будем экспериментировать, найдем нечто даже лучше эфира. Это одна из причин, почему в этом году я опять решил взять ученика. В этих поисках мне понадобятся лишние руки. Поначалу Рейвен не думал, что будет работать с профессором над подобными вещами, но идея ему неожиданно понравилась. Если он примет участие в открытии нового анестезирующего агента, его дальнейший успех на профессиональном поприще будет обеспечен. А уж доля в патенте – да, это может стать основой будущего состояния. – И вы верите, что сможете добиться успеха? – спросил Рейвен; подобные радужные перспективы всегда будили в нем осторожный скептицизм. Профессор подался вперед. – Я верю, что страстное стремление чего-то добиться и непреклонная решимость помогут нам достичь невозможного. *** Дверь дома номер пятьдесят два по Куин-стрит открылась в ту же секунду, как экипаж остановился у обочины. Юная женщина в накрахмаленном чепце стояла в дверях, оправляя фартук. При виде Уилла она непроизвольно вздрогнула, и он с грустью подумал, что теперь ему придется к этому привыкнуть. Собака первой ворвалась в дом, профессор вошел следом, скинул с плеч пальто и передал его слуге, словно бы возникшему из воздуха за спиной молодой женщины. Он был высок, чисто выбрит и безупречно одет, что только подчеркивало полнейший беспорядок в одежде Рейвена, не говоря уж о лице. Слуга разглядывал нового, не слишком опрятного домочадца с явным неодобрением. – Джарвис, я буду пить чай у себя в кабинете, – сказал Симпсон. – Очень хорошо, сэр, – ответил дворецкий, а потом кивнул на Рейвена, который все еще мялся на пороге: – А что прикажете делать с этим, сэр? Доктор рассмеялся. – Это мистер Рейвен, мой новый ученик. Не думаю, что он присоединится к нам за ужином, поскольку кровать ему явно нужнее. Тут Симпсон посмотрел Уиллу в глаза с таким всезнающим видом, что тот с секунду лихорадочно размышлял о том, что профессору может быть известно. Но главное, что он испытывал в этот момент, – облегчение. – Сара, покажи ему, пожалуйста, куда идти. – И доктор направился дальше по длинному коридору, уходившему в глубь дома. – Джарвис устроит, чтобы ваши вещи забрали, – бросил он через плечо. – Это если допустить наличие того, что стоит забирать, – отметил дворецкий и закрыл дверь. Следом за горничной Рейвен поднялся вверх по лестнице в спальню на четвертом этаже, и подъем этот стоил ему последних сил: в какой-то момент он начал опасаться, что горничная сейчас схватит его за лацканы и потащит наверх сама. Торопливо протиснувшись мимо него в спальню, она поскорее, пока он не успел сесть, постелила на кресло полотенце. Видимо, состояние его одежды перевесило опасения задеть его чувства. – Надо приготовить вам ванну, – сказала она, явно имея в виду, что в нынешнем своем состоянии он не годится для белоснежных простыней, которыми была застелена кровать. Уиллу уже давно не приходилось видеть настолько чистого белья. В этот момент ему хотелось одного: забраться поскорее под простыни, но спорить не было сил. Он сидел, обхватив голову руками, едва замечая суетившихся вокруг Сару и Джарвиса. Когда опять поднял голову, то увидел, что у огня уже стоит небольшая сидячая ванна, наполненная теплой водой. Дворецкий помог ему освободиться от одежды и подал руку, чтобы было легче забраться в ванну. В воде плавали какие-то лепестки и веточки, и Рейвен подозрительно замер, опустив в воду одну ногу. – Ромашка, розмарин и лаванда, – пояснил Джарвис. – Сара говорит, помогает от синяков. И от запаха тоже. Уилл уселся, погрузившись в теплую ароматную воду, и почувствовал, как расслабляются ноющие мышцы. Он и припомнить не мог, когда в последний раз вот так принимал ванну. Ма Черри, бывало, с большой неохотой наполняла для него старый жестяной таз еле теплой водой – которой едва хватало, чтобы прикрыть ступни и ягодицы. В ушах до сих звучали вздохи и ворчание старой карги, когда она таскала воду, будто купание было некой странной и чуждой процедурой, на коей он настаивал по каким-то своим необъяснимым причинам. Судя по исходившему от нее запаху, для миссис Черри именно так оно и было. Кто-то положил губку и брусок мыла поближе, чтобы удобно было дотянуться, но Рейвену совершенно не хотелось двигаться. Он позволил здоровому глазу наконец закрыться и, кажется, задремал. Пару раз услышал шаги – кто-то входил и выходил из комнаты, но он решил не обращать на это внимания. А потом почувствовал, как кто-то трет ему плечи губкой. Было понятно, что это еще одно оскорбление со стороны Джарвиса, который явно не верил, что Уилл самостоятельно способен вымыться как следует. Но Рейвен слишком устал, и сил возмущаться не было. Глаз он так и не открыл, потому что ему совершенно не хотелось видеть презрительное выражение на лице дворецкого. – Наклонитесь вперед, чтобы я сполоснула вам голову. Голос был женский. Рейвен, вскинувшись, открыл глаза. Перед ним стояла горничная, Сара, держа в обеих руках большой кувшин. – Да что вы такое делаете? – спросил он, поспешно прикрываясь руками. Она насмешливо улыбнулась. – Помогаю вам мыться. И не нужно так стесняться. Помимо того, что я горничная, я еще и медицинская сестра, так что все это, поверьте, уже видела. Уиллу в его состоянии оставалось только покориться, но руку он оставил на месте. Действовала Сара очень мягко – быть может, щадя синяки, которыми он был покрыт целиком, от грудины до лобка. Пахла она чаем, лавандой и свежевыглаженным бельем. Запах чистоты и здоровья. Запах Нового города. Когда его голова была должным образом вымыта, Сара предложила помочь выбраться из ванны. – Я не инвалид, – возразил Рейвен, немного более резко, чем следовало бы. Она собрала его одежду, сказала, что положила ночную рубашку на кровать, и оставила его домываться в одиночестве. Когда Уилл попытался встать, голова закружилась так, что он чуть не упал. Рейвен опять сел и немного подождал, пока перед глазами все не перестало вертеться. Учитывая впечатление, которое он уже должен был произвести на прислугу в этом доме, ему не слишком хотелось быть обнаруженным на полу с голой задницей. Поднявшись на сей раз с большей осторожностью, он успел вытереться полотенцем и добраться до кровати, прежде чем Сара вошла опять, в этот раз с подносом в руках. – Говяжий бульон, хлеб и масло. Поставив поднос, она достала из кармана маленькую жестяную коробочку. – Я обработаю вам рану мазью, а то кожа вокруг покраснела. Не дожидаясь согласия, Сара начала наносить ему на щеку какую-то странно пахнущую мазь. Она сосредоточенно смотрела на то, что делали ее руки, и Рейвен позволил себе окинуть ее пристальным взглядом – лицо, россыпь веснушек на носу, изгиб ресниц. На секунду он вообразил на ее месте Иви, в фартуке, в чепце – горничной в Новом городе. Но удержать этот образ ему не удалось: вместо этого ему вновь представилось сведенное судорогой тело. Еще одна мертвая шлюшка. Наблюдая, как Сара кладет жестянку с мазью обратно в карман и нагибается, чтобы поднять мокрое полотенце, Рейвен надеялся, что она сознает, насколько ей повезло. Глава 8 Пробуждение настигло Уилла внезапно и беспощадно. Вот уже второе утро подряд он просыпался в незнакомой кровати, но в этом случае причиной его замешательства стало не новое окружение, а приснившийся сон. В нем он был с Иви, и сон был настолько пропитан ею, был настолько живым и ярким, что, проснувшись, он заново пережил свою потерю во всей полноте. Как это может быть, что ее больше нет, когда для него она все еще была такой живой, такой реальной? Казалось, пойди этим утром к ней на квартиру, он застал бы ее живой и невредимой и именно смерть оказалась бы лишь пустым сном. Взгляд Рейвена обратился на морозные узоры на небольшом окошке, и он тут же мысленно перенесся в тот морозный день, который они провели в ее комнате, разделив на двоих черствую буханку хлеба и немного вина и выбираясь из кровати разве что в уборную. И сейчас у него в душе эхом отзывалась не физическая близость, но дружеское тепло, то чувство, когда рядом – человек, с которым ты не замечаешь течения времени. Ему вспомнилось, что он рассказывал ей тогда о своих амбициях – и обещал помочь, как только достигнет положения в обществе. Уилл тогда вдруг заметил, что Иви глядит на него во все глаза с непонятным выражением на лице. Это было приятно – когда она вот так на него смотрела, приятно было чувствовать себя предметом ее интереса, хотя он и понятия не имел, где сейчас ее мысли, о каких тайнах она молчит и что думает о нем самом. Быть может, она все время слышала одни и те же обещания. Когда он заводил этот разговор, Иви, казалось, верила в его искренность – но это ведь не то же самое, что верить сути сказанного. – Ты всегда готов броситься на битву за правое дело, не правда ли, Уилл? – Она лежала, подперев голову рукой, а другой гладила его по спине. Тон был насмешливый и сочувственный одновременно. – Вечно в поисках битвы. Его первым побуждением было все отрицать: люди всегда так делают, когда кто-то показывает, что знает их лучше, чем они рассчитывают. Но сказать это Иви было бы равносильно признанию, и поэтому он промолчал. – Была какая-то битва, которую ты проиграл, и теперь ты вечно стараешься взять реванш? – Нет, – ответил Уилл, радуясь, что лежит к ней спиной. Его ответ был правдой – и одновременно умышленным обманом. Иногда выигранная битва бывает горше любого поражения. Выбравшись из кровати, Рейвен подошел к умывальному столику и принялся изучать свое отражение в зеркале. Он с радостью обнаружил, что уже может открыть второй глаз. Осторожно ощупал щеку, которая из-за синяков, покрывавших ее целиком, приобрела пурпурный оттенок. Рана еще не зажила, но выглядела чистой, без малейших признаков воспаления вокруг швов. Похоже, мазь, которую наложила Сара, была довольно эффективной. Если она составила ее сама, подумал он, ей стоит получить патент. Или, может, это сделает он сам, когда пройдет квалификацию и сможет официально одобрить продукт уже в качестве настоящего доктора. Надо будет спросить ее об этом попозже. Патент на новое популярное средство мог принести неплохую прибыль, особенно если оно и в самом деле помогает. Рейвен вспомнил их вчерашний разговор с Симпсоном о средстве, способным стать альтернативой эфиру. Полное избавление пациента от боли и страданий – высокая цель, но Уилл сомневался, что такое вообще возможно даже при самом страстном стремлении и непреклонной решимости, или какие там возвышенные выражения употребил доктор. Однако любой способ, который мог вытащить его из крайней нищеты, был хорош, особенно если вспомнить о его долге Флинту. Симпсон найдет в нем охотного участника любых экспериментов. От миссис Черри прибыли его сумки, и чистые штаны и рубаха сразу прибавили респектабельности и уверенности в себе. Вчерашняя одежда исчезла, и он гадал, уж не сжег ли ее дворецкий. Рейвен потер подбородок. В девятнадцать лет его щеки уже быстро покрывались щетиной, стоило только пару дней не побриться. Он никогда не мог вообразить себя с бородой, но, глядя на работу Генри, подумал, что, может, придется отрастить усы, чтобы прикрыть шрам. Уилл спустился вниз, но в столовой никого не было, хотя в камине уже горел огонь и стол был накрыт – должно быть, завтрака долго ждать не придется. Это была просторная комната, где основными предметами обстановки выступали большой стол и буфет красного дерева. Стены были оклеены обоями с крупным орнаментом, а на каждом окне висели тяжелые парчовые занавески в тон. Под одним из окон стояла клетка с большим серым попугаем – судя по всему, чтобы у птицы была возможность любоваться видом на улицу и сад на другой стороне. Попугай, однако, в данный момент пристально разглядывал Рейвена – все с той же смесью недоверия и любопытства, что и другой обитатель дома, Джарвис. На буфете уже была выставлена посуда для сервировки, и Уилл, взяв в руки перечницу, перевернул ее, чтобы взглянуть на марку. Перец немедленно просыпался, и Рейвен поспешно стряхнул его с буфета на ковер. Попугай осуждающе заорал. Уилл осторожно поставил перечницу на место, заметил, что одна из дверец буфета слегка приоткрыта, и наклонился, чтобы посмотреть, что внутри. Помимо стопки тарелок и большой супницы, он заметил какие-то бумаги – неразборчивые заметки, явно сделанные второпях. Но больше его заинтересовали выстроившиеся на полке склянки, заполненные разнообразными жидкостями. Эти, напротив, были надписаны исключительно аккуратным почерком, хотя на некоторых склянках этикетки были смазаны, видимо из-за частого использования. Азотистый эфир, нефтяной эфир, четыреххлористый углерод. Для Рейвена, который в химии звезд с неба не хватал, эти названия мало что значили. Он вытащил пробку из склянки с нефтяным эфиром и понюхал содержимое. Запах был резкий, и у него немного закружилась голова. Учитывая свое вчерашнее состояние, Рейвен решил пока повременить с самостоятельными экспериментами. Только он успел поставить склянку обратно в буфет, как двери отворились и в столовую вошли, казалось, все до единого обитатели этого дома. – Мистер Рейвен. Как я рада с вами познакомиться… Женщина, которая обратилась к нему с этим приветствием, обладала приятной внешностью и радушными манерами, хотя и казалась очень бледной, будто совершенно не бывала на воздухе. Она была одета во все черное: траур. Уилл задумался по кому. – Я – миссис Симпсон, а это моя сестра, мисс Вильгельмина Гриндлей. – Счастлив нашему знакомству, – ответил Рейвен. Мисс Гриндлей, казалось, на секунду смутила его внешность, но она быстро взяла себя в руки и улыбнулась ему. – Вы можете звать меня Миной. Гриндлей была немного выше сестры и более худощавой, отчего ее черты в сравнении выглядели несколько осунувшимися. Она уже была не первой молодости, но выглядела еще очень привлекательно. Уиллу стало интересно, почему она до сих пор не замужем. Вслед за дамами вошли слуги и встали у стены. Рейвен позволил себе метнуть взгляд в сторону Сары, но тут же рефлекторно отвел глаза, увидев, что та сама смотрит на него. Насколько он понимал, глазеть на господ слугам вообще-то не полагается. Значит, слугам в доме Симпсонов позволялось больше обычного – либо Сара не считала его особо выше себя по положению. От этих мыслей его отвлекло появление молодого мужчины – уж точно не старше его самого, однако обладающего гораздо более уверенными, важными манерами (не говоря уж о гораздо лучше скроенной одежде). У него была походка человека, который чувствует себя свободно в любом окружении и имеет в жизни четкую цель, которой намеревается достичь. Он не представился, а молча прошел к своему креслу и встал за ним, ожидая хозяина дома. Доктор вошел последним, пожелал всем доброго утра и занял свое место во главе стола. Затем открыл большую, переплетенную в кожу Библию и прочел какой-то отрывок из псалтыри. Вслед за этим все склонили головы и с минуту молча молились. Пустой желудок Рейвена не слишком приветствовал эту задержку, особенно обидную по той причине, что сам он никогда не был настолько религиозен. Он не был даже уверен, что верит в Бога вообще (дьявол – это несколько другое дело). Наконец доктор сказал «аминь», и прислуга вышла из комнаты, чтобы, как надеялся Уилл, вернуться уже с едой. Но когда дверь распахнулась, в комнату ворвалась собака, а следом – два мальчика, которые принялись гоняться за ней вокруг стола. Среди воплей и смеха Рейвену удалось разобрать, что собаку зовут Глен. Послышались быстрые шаги, и он еле сдержал улыбку при виде до невозможности задерганной няньки, явно совершенно уничтоженной тем, что дети вырвались из-под надзора. Ему сразу стало стыдно своего веселья, и Уилл внутренне сжался, думая, что вот сейчас последует суровый выговор. Утешал он себя тем, что сможет лучше разобраться в обстановке, посмотрев, кому достанется больше – няньке или детям. Но Симпсон лишь громко расхохотался, почти все остальные благодушно ему вторили, отчего собака, разволновавшись, начала гавкать; даже чертов попугай, и тот присоединился. Почти, но не все. Было и исключение. Молодой человек в изящно скроенном костюме лишь утомленно вздохнул и улыбнулся жиденькой, словно овсянка миссис Черри, улыбкой. Симпсон успокоил собаку, ласково потрепав ее по голове; хвост животного так и ходил ходуном из стороны в сторону. Потом те же ласковые руки утихомирили вопящих детей, после чего их – уже покорных – увела исполненная благодарности нянька. Вид этой сцены пробудил в Рейвене некое щемящее чувство, одновременно радостное и грустное, но не успел он задуматься о своих ощущениях, как его отвлекло прибытие блюд с грудами сосисок, яиц, селедки и свежего хлеба. Уилл жадно смотрел на всю эту снедь, ожидая, когда Симпсон первым приступит к еде. Доктор потянулся было за сосиской, но вдруг остановился и положил вилку. – Но я забываюсь. Вас необходимо представить друг другу! Джеймс, это мой новый ученик, Уилл Рейвен. Уилл, это доктор Джеймс Дункан, он недавно прибыл из Парижа. Рейвен уже собирался протянуть Дункану руку, но заметил, что тот даже не шевельнул локтем. Он не знал в точности, как следует вести себя в подобных случаях, но прекрасно понял, что доктор Джеймс смотрит на него свысока, и под «смотрит» следовало понимать нечто похожее на разглядывание в телескоп. Будь Уилл человеком обидчивым, даже тогда он мгновенно забыл бы об инциденте, стоило Симпсону наконец подать знак, что можно приступать к еде. Заботясь о приличиях, Рейвен постарался не слишком нагружать тарелку, и все же перед ним теперь лежало столько еды, сколько он не видал с тех пор, как в последний раз навещал мать. И еда эта наверняка будет гораздо лучше на вкус без постоянных напоминаний дядюшки о том, кто за нее заплатил. – Доктор Дункан, у меня совершенно вылетело из головы – я хотела вас спросить, – сказала мисс Гриндлей, глядя на него через стол. – Вы, случайно, не родственник мистеру Дункану из «Дункана и Флокхарта», что на Принсес-стрит? – Нет. Хотя, как я понимаю, они теперь довольно бойко торгуют эфиром, с тех пор как это средство вошло в обиход. – Последнюю фразу он адресовал доктору Симпсону, явно намереваясь сменить тему. Рейвен решил этому воспрепятствовать. – Быть может, тогда ваш родственник – мистер Дункан, который служит хирургом в Королевской лечебнице? За это он был награжден кислым взглядом, которых, он был уверен, у мистера Дункана имелся большой запас. – И опять – нет. Похоже, в данный момент в Эдинбурге наблюдается некий переизбыток Дунканов. Я подумываю прибавить девичью фамилию матери, чтобы выделяться среди прочих. – И каким же станет ваше имя? – спросила Мина. – Джеймс Мэтьюс Дункан. – В самом деле, звучит очень внушительно, – сказала миссис Симпсон. – Теперь вам нужно будет сделать значительный вклад в медицину, чтобы быть достойным такого имени. – Именно так я и намереваюсь поступить, – ответил он без малейших колебаний. Рейвен решил, что перед ними еще одна попытка покончить с дамскими темами для разговора, но, как оказалось, это была лишь увертюра. Покончив с единственным вареным яйцом, выуженным из находящегося перед ним рога изобилия, Джеймс принялся выкладывать свою профессиональную биографию с самого начала, а к концу у Уилла сложилось четкое представление о том, насколько мощным должен быть его телескоп. Дункан изучал медицину в Абердине и Эдинбурге и в прошлом году, когда ему было всего двадцать, стал полноправным доктором медицины, что потребовало, в силу юного возраста, особого подтверждения квалификации. Затем он поехал в Париж, дабы углубить познания, и пока находился там, провел обширные патологические исследования умерших родами женщин, почитая теперь себя экспертом во всем, что касалось воспалительных процессов в области женского таза. Он свободно владел немецким и французским, на который и перевел «Заметки об ингаляции сернистого эфира» доктора Симпсона, чем, вполне естественно, польстил хозяину дома, а это, без сомнения, сыграло свою роль, когда профессор предложил ему должность своего ассистента. – Я прибыл сюда, чтобы найти лучшее анестезирующее средство, нежели эфир, – провозгласил он, что, на взгляд Рейвена, было уже чересчур: он сам только начал раздумывать о том, что это весьма подходящий путь к успеху. Джеймс Мэтьюс Дункан, решил Уилл, совершенно невыносим. Он производил впечатление человека, который ни разу не получал кулаком в лицо из-за неосторожного высказывания, и инстинкт подсказывал Рейвену, что именно ему предстоит исправить это упущение. Вскоре к ним присоединился еще один джентльмен, который, извинившись за опоздание (оказывается, он шел пешком от самого своего дома на Хау-стрит), настоял, чтобы никто не вставал. На вид этот джентльмен был несколькими годами старше Рейвена, высокий, хорошо одетый, немного лысеющий и с густой окладистой бородой. Он явно был давним гостем этого дома, поскольку сел за стол, не ожидая особого приглашения, а Сара тут же принесла ему чашку чаю. – Это мой партнер, мистер Джордж Кит, – пояснил Симпсон, представляя их друг другу. Доктор Кит, потянувшись через стол, пожал Уиллу руку и на секунду замер, пораженный его видом. – Что, ради всего святого, с вами произошло? – спросил он, которого, в отличие от дам, не сдерживали соображения деликатности. – В Старом городе на меня напали грабители, – ответил Рейвен. – Поздно ночью. Затащили в темный переулок. Я пытался отбиваться, но это оказалось ошибкой. Они забрали все до последнего пенни – а имелось достаточно – и часы в придачу. Так что теперь у меня сколько угодно синяков, а вот денег нет, и возможности следить за временем тоже. Он сам немного посмеялся над своей шуткой, стараясь преуменьшить значение случившегося. Никто его не поддержал. – Какой ужас, – сказала Мина, явно тронутая его злоключениями. – Так вы, наверное, совсем без средств? – спросил Симпсон. – Уверен, я мог бы помочь. – О нет, всё в порядке, не стоит. Мне было бы неловко, – ответил он. Эти слова вырвались у Рейвена прежде, чем он успел даже подумать. Уилл понимал, что за отказ от щедрого предложения доктора ему придется расплачиваться в будущем. Здесь ему будет обеспечен кров и стол, но у него имелась теперь лишь незначительная сумма – в вещах, присланных от миссис Черри. Уж конечно, этих денег не было достаточно, чтобы держать на расстоянии Флинта и его свору. Однако после того, как он появился здесь, покрытый кровью и синяками, ему не хотелось, чтобы здешние хозяева сочли его к тому же нищим. Если вы хотите, чтобы к вам относились с уважением состоятельные люди, совершенно необходимо, чтобы они думали, что у вас тоже имеются деньги. Подобный обман уже вошел у него в привычку, но студенту, живущему среди таких же, как он, гораздо легче скрывать свою бедность. – Что ж, позвольте, по крайней мере, одолжить вам мои запасные часы – пока у вас не появится возможность завести себе новые, – продолжал настаивать Симпсон. – Благодарю вас, сэр. Вы очень добры. Рейвен размышлял, не взять ли добавки – всего понемногу, – и прикидывал, за сколько удастся сбыть краденые сосиски, когда Кит опустил руку ему на плечо. – Мне кажется, нам пора начинать – как вы думаете? Когда я пришел, они уже не помещались в приемной. – Кто не помещался? – спросил Уилл. – Пациенты, – ответил Кит, придерживая для него дверь. – Наши кабинеты вон там. Рейвен покорно последовал за ним, хотя заметил, что Дункан остался на своем месте – несчастные остатки аскетического завтрака все так же лежали перед ним на тарелке, – продолжая беседовать с доктором Симпсоном. – Обязанности доктора Дункана ограничиваются исследованиями, – пояснил Кит. – От вас ожидается, что вы будете помогать ему, но утро – время клинического приема. Уилл последовал за Китом вниз; на ступеньках лестницы сидела женщина в обтрепанной шали и кормила грудью немытого младенца. – Доктор Симпсон принимает пациентов здесь, у себя дома? – Да. Люди приходят каждое утро и тянут жребий, чтобы определить, кого примут первым. Если, конечно, случай не требует немедленного вмешательства. – А разве предварительной записи не существует? Кит коснулся пальцем виска. – Доктор Симпсон утверждает, что он держит все важные визиты у себя в голове. – И это действительно так? Кит улыбнулся. – По большей части – да. Если он что-то и забывает, пациенты, как правило, ему прощают. – Но почему он принимает их здесь? – Рейвен подумал про себя, что, будь он хозяином такого дома, вряд ли ему захотелось бы пускать туда столь немытую публику. – Дело, я полагаю, в удобстве. Профессор отнюдь не оригинал в том, что держит приемные кабинеты там, где живет. Хотя многие наши коллеги предпочитают оставлять пациентов на расстоянии. Профессор Сайм, к примеру, живет в Морнингсайде, довольно далеко от места, где принимает. Он провел Уилла в маленькую комнатку, в которой находились письменный стол и два стула. – Когда будете готовы, крикните, и Сара проведет пациента в кабинет. Я в соседней комнате. Если увидите что-то странное или необычное – дайте мне знать. Доктор Симпсон любит сам смотреть редкие случаи. Он будет принимать пациентов у себя наверху. Тех, кто платит приличные суммы. – А какие же суммы платят те, кого будем принимать мы? – спросил Рейвен, подумав, что все будет лучше, чем ничего. – Неприличные. *** Пациенты, которых принимал Уилл – в основном женщины и дети, – приходили с самыми разными жалобами: воспаленное горло, заложенные уши, кашель, вывихи и растяжения, кожные заболевания. Он надеялся, что доктор Кит будет рядом, чтобы проверять его диагнозы и предписания, но довольно быстро стало ясно, что на это совершенно нет времени. Уилл не очень понимал, какую, собственно, роль играет во всем этом Сара, потому что практически всякий раз, как он выглядывал из кабинета, она сидела на стуле у двери, читая книгу. – Что это вы делаете? – спросил он. Сара подняла на него взгляд, и по выражению ее лица стало ясно, что она старается подобрать наименее дерзкий ответ. – Читаю роман. – Перелистнула страницы, чтобы взглянуть на титул. – Автор – некий Каррер Белл. – Роман? – Да. Называется «Джейн Эйр». Вы не читали? Рейвен вышел из терпения. – Как вы думаете, есть у человека, который учится на врача, время на чтение романов? – Я почти уверена, что у доктора Симпсона оно было. – Сара положила книгу в карман и встала со стула. – Пора вести вам следующего пациента, да? Уилл потерял дар речи, а она, воспользовавшись этим, вызвала из очереди лысого мужчину, страдавшего от крайне неприятного вида сыпи. Нет, совсем не так Рейвен представлял себе поведение прислуги. Его дядюшка уж точно не потерпел бы ничего подобного. Но именно эта мысль и привела Уилла в чувство. Если он изберет своим жизненным ориентиром Сквалыгу Малкольма, то вскоре наверняка потеряет всякое чувство направления. Рейвен вернулся в кабинет и принял следующего пациента – бедняга был уверен, что сыпь вскоре приведет к неминуемой смерти. Уилл диагностировал псориазные высыпания и выписал смягчающую мазь, чтобы снять раздражение. Даже не успев испытать на себе ее действие, пациент явно почувствовал себя лучше лишь из-за того, что у его страданий теперь было название. Рейвен опасался, что эффект был бы не столь впечатляющим, знай он, как мало опыта у его «доктора», но ему было приятно, что он смог помочь. Проводив пациента, Уилл опять выглянул в приемную, где народу, казалось, только прибавилось – как, понятное дело, и шума. К своему удивлению и негодованию, он вновь заметил, как Сара встает со стула, засовывая в карман книгу. Коль скоро она вообще не обращала внимания на происходящее, он не понимал, какой смысл ей выбирать следующего пациента, когда он прекрасно мог справиться с этим и сам. Весьма кстати его внимание привлек бедно одетый тщедушный человек, которого сотрясали беспрерывные приступы кашля, сухого и громкого, как трещотка. После каждого приступа больной сплевывал в исключительно грязный платок. Кашлял он так оглушительно, что звук, наверное, отдавался бы по всей комнате – но его напрочь заглушали трое сидевших тут же детишек: двое из них орали, а третья визжала от удовольствия, довольная тем, как громко у нее получается. Опасаясь, что это может быть чахотка, и стремясь как можно скорее отгородиться дверью от сверлящих уши воплей, Уилл поманил беднягу в кабинет. Сара шагнула между ними и сделала пациенту знак, чтобы тот не вставал. – Мистер Рейвен, вашим следующим пациентом должна стать вот эта женщина, – сказала она, в то время как его избранник, к вящему неудовольствию врача, покорно остался сидеть. – Как вас зовут? – спросил он, задыхаясь от негодования. – Сара, – ответила она. Расслышать ее было непросто из-за непрекращающихся воплей. – Да, это мне известно. Ваша фамилия. – Фишер. – Вы ведь горничная, мисс Фишер, или я ошибаюсь? – Да, сэр. – Тогда почему вы находите приемлемым оспаривать мои распоряжения, какого пациента принимать следующим? – Моя обязанность – оценивать состояние пациентов и рекомендовать порядок их приема. Ей пришлось повысить голос, чтобы быть услышанной. Уиллу было ясно, что все это совершенно не подходит для ушей пациентов. Тем не менее некоторые уроки нужно давать публично. – Вы можете рекомендовать порядок, но если я вызываю кого-то конкретного, вы обязаны помнить, что мои знания в подобных вопросах значительно превосходят ваши. Услышав их спор, Кит вышел в приемную и спросил, в чем причина диспута. – Я хочу заняться вот этим человеком, который страдает серьезным легочным заболеванием, – принялся объяснять Рейвен, пытаясь перекричать звенящие в воздухе тоненькие, но поразительно громкие голоса. – Однако горничная, по-видимому, считает, что владеет диагностикой лучше меня. Она настаивает, чтобы я принял сначала ту женщину, которая, кажется, не страдает ни от чего, кроме слишком большого количества детей на руках. Доктор Кит повернулся посмотреть на Сару, потом – опять на Уилла. – Вы имеете в виду женщину с тремя детишками, которых мы тут все пытаемся перекричать? – Да, ее. – И чье отсутствие благотворно скажется на тишине и спокойствии в приемной? Рейвен почувствовал, как щеки захлестнула волна жара: в голове складывались многочисленные компоненты его унижения. Он выглядел полным идиотом, хуже – идиотом самонадеянным, и выставила его таковым какая-то горничная, да еще и перед Китом. Хуже могло быть только одно – если бы на месте Кита был сам профессор. Глава 9 Сара брела по Принсес-стрит в нескольких шагах позади Мины, что давало ей прекрасную возможность наблюдать, как грязь липнет к Мининому платью. Та фактически мела тротуар своими многочисленными нижними юбками. Горничная мысленно прибавила их стирку ко все удлинняющемуся списку своих сегодняшних забот, пренебречь которыми было бы невозможно. Ей пришел на ум Сизиф с его гигантским камнем, обреченный на вечность совершенно бессмысленной работы. В это утро Гриндлей оделась с особенной тщательностью – скорее всего, ради нового ученика Симпсона. Но теперь она, должно быть, сожалела о потраченных усилиях, поскольку означенный джентльмен походил скорее на уличного мальчишку, чем на человека, освоившего искусство целителя. Без сомнения, Мина была разочарована, видя, что очередная возможность избавиться от девического положения растворяется в эфире. В то утро перед завтраком Гриндлей подробно расспросила Сару о Рейвене, и у девушки возникло искушение дать ей детальный отчет о его физическом состоянии, что было бы совсем не затруднительно, учитывая, что она помогала ему принять ванну. Припоминая пособия по анатомии Симпсона, которые она изучала, Сара могла бы обвести пальцем различные группы мышц на поджаром теле Рейвена: большая грудная, широчайшая мышца спины, большие ягодичные. Прекрасный образчик мужчины в смысле анатомии. Другое дело – его характер. За недолгое время, что они были знакомы, она вполне его узнала. В самом деле, этот тип был хорошо ей знаком: самодовольный, временами напыщенный, уверенный в том, что полученное им образование делает его лучше тех, у кого меньше возможностей. Сара вспомнила, как высокомерно Рейвен отверг ее совет в клинике. Что ж, вскоре он поймет, что гораздо лучше иметь ее в числе друзей, чем врагов. Она была готова стать и тем, и тем – решать ему. Его поведение, может, и было типичным, а вот внешность не соответствовала никаким ожиданиям. Когда он только появился в дверях, вид у него был такой, будто его потрепала бешеная собака. Ни у миссис Линдсей, ни у Джарвиса не имелось путного объяснения, зачем доктору вздумалось взять в ученики подобного человека, не говоря уж о том, чтобы позволить ему жить с ними. Сара подумала, что у Мины, вне зависимости от того, знала она что-то или нет, должно быть мнение на этот счет, и решилась задать ей вопрос: – А профессор всегда берет себе таких учеников, как мистер Рейвен? Гриндлей приостановилась. – Учеников он берет, да. Но таких, как мистер Рейвен, – нет. – А почему, как вы думаете, он это сделал? – спросила Сара, когда Мина вновь зашагала вперед. – Мистер Рейвен кажется каким-то… – она помедлила, подыскивая нужное слово, – …сомнительным. – Довольно смелое утверждение со стороны горничной. Но в этом случае я должна с тобой согласиться. Вполне может статься, что мой зять[22 - Здесь: муж сестры.] решил взять на себя спасение этого человека, вытащить его из… обстоятельств. Может быть, это проявление горя. – Горя? Как это? – Один из лучших врачей Эдинбурга потерял двоих детей, оказавшись бессильным перед инфекционной лихорадкой. Если ему, при всех его знаниях и достижениях, не удалось их спасти, то, быть может, он ищет утешения, спасая кого-то еще. Сара помедлила секунду, перекладывая из руки в руку свертки, которые несла за хозяйкой. Объяснение Мины казалось ей вполне правдоподобным, хотя ей самой оно в голову не приходило. Мог ли доктор увидеть в Рейвене что-то, достойное спасения? И если так, может, она сама упустила какие-то качества, которые рекомендовали его профессору? Горничная снова попыталась переложить свертки поудобнее. По отдельности они не были особенно тяжелыми, но все вместе нести их оказалось крайне неудобно. Она была нагружена всем самым необходимым для жизни: отрезы ткани и кружева, нитки для вышивания, все аккуратно завернуто в коричневую бумагу. Саре гораздо больше нравилось сопровождать за покупками миссис Симпсон. Случалось это нечасто, и обычно дело ограничивалось посещением всего нескольких лавок, поскольку миссис была опытной домохозяйкой, а времени перебирать ленты и кружева у нее попросту не было. Они уже успели побывать у портного, у шляпника и, конечно же, на Джордж-стрит, в парфюмерном магазине Джанетти и сына, поставщиков Ее Величества. Мина редко что-то у них покупала, но заходила часто – попробовать новые запахи и обменяться сплетнями с миссис Джанетти. Сегодняшний разговор вертелся вокруг скандала с убийством, о котором писала сегодняшняя газета. – Какой-то джентльмен из Глазго был признан виновным в убийстве собственной жены, – сказала Гриндлей. – Как оказалось, побудила его на это интрижка, которую он завел с прислугой. Мало того, говорят, что джентльмен этот еще раньше убил горничную, потому что она понесла от него ребенка. Девица сгорела при пожаре, и похоже на то, что дверь комнаты была заперта снаружи. Сара не очень понимала, как можно называть «джентльменом» подобное существо, но, судя по тону, самым оскорбительным в его поведении Мина считала отношения с прислугой. Гриндлей провела в лавке обычные полчаса, пробуя разные ароматы, а потом решила не тратиться, поскольку средства просто не позволяли приобрести подобную роскошь. Придется ей обойтись, жаловалась она Саре, когда они покидали лавку, своим обычным одеколоном и туалетной водой от «Дункана и Флокхарта», где у мистера Симпсона был счет. – Как же я жду того дня, когда буду сама вести свой дом, – сказала Мина. – И перестану быть обузой для родственников. Они снова вышли на Принсес-стрит, и Гриндлей поманила Сару, чтобы та пошла рядом. Это значило, что она хочет о чем-то поговорить. – Ты закончила читать «Джейн Эйр»? – спросила Мина. – Нет, мэм, – ответила Сара, мысленно приготовившись к разочарованию хозяйки. Времени всегда не хватало, особенно днем, когда было достаточно света, и ее до сих пор бесила реакция Рейвена, когда он обнаружил, что она читает в свободную минуту. – Но ведь что-то ты успела прочитать? – Да. Около половины. Это, казалось, устроило Мину, и она принялась расспрашивать о впечатлениях. Саре это в ней нравилось. Гриндлей была поразительно начитана и обладала острым умом, одинаково хорошо разбираясь и в прозе, и в поэзии, – и, однако же, ей всегда было интересно мнение Сары. Горничная подозревала, что Мине просто не с кем было обсуждать подобные вещи. Она постоянно вращалась в обществе, но – и ее можно было понять – считала большинство дам, которым наносила визиты, гораздо ниже ее в том, что касается интеллекта. Главными темами для разговора у них были мужья и дети – как имеющиеся, так и потенциальные. – Главная героиня кажется мне очень храброй и сильной натурой, – сказала Сара. Судя по выражению на лице, Гриндлей ее мнения не разделяла. – Меня она несколько раздражает, – задумчиво сказала она. – Но, по зрелом размышлении, я понимаю, что это происходит оттого, что мне свойственны некоторые ее черты. И то, что женщине помоложе может показаться храбрым решением, с опытом начинает восприниматься как глупость. – А в чем вы видите глупость, мэм? – Боюсь, у нее слишком большие ожидания относительно будущего супруга. В таких случаях женщина рискует остаться ни с чем. Для героини все заканчивается достаточно хорошо, но реальный мир гораздо более суров. Сара знала, что Мине не раз доводилось разочаровываться в своих романтических увлечениях, знала о нарушенных клятвах. Она также знала, что Гриндлей случалось отвергать ухажеров, которые не соответствовали ее ожиданиям, и это восхищало. – Я пока не закончила книгу, но не лучше ли женщине оставаться одной, чем выйти замуж за кого-то неподходящего? Кого-то, кто не соответствует ее стандартам? – Этот вопрос я задаю себе сама – тем чаще, чем быстрее бегут года. Я не стала бы рассматривать неподходящую кандидатуру. Но, признаю, мои представления о том, что считать подходящим, поменялись. Я уже давно отбросила глупые предубеждения юности. Мне кажется, у женитьбы по дружбе, если уж не по любви, есть множество достоинств: мужчина, которого уважаешь, чьей работой восхищаешься, в чьем доме гордишься вести хозяйство. Признаюсь, я завидую своей сестре. У нее есть все это – мужчина, которого она любит, любит ее. Саре всегда льстило, когда Мина была с ней так откровенна, – но в какой-то момент она всегда вспоминала: Гриндлей чувствует себя с ней свободно лишь потому, что ее можно было не принимать в расчет. Мине никогда бы не пришло в голову быть настолько открытой с кем-то равным ей по положению. Сделав небольшой крюк, чтобы зайти к Кеннингтону и Дженнеру – посмотреть шелка, – они добрались наконец до аптекарской лавки. Это место Сара прекрасно знала – и любила. Ей часто приходилось бывать здесь с поручениями: клиника Симпсона постоянно нуждалась в бинтах, пластырях, примочках и мазях. Мистер Флокхарт был не только аптекарем, но и хирургом, и у них с партнером было немало друзей среди медиков города. Оба они были умными и передовыми джентльменами: непревзойденные аптекари, которые, по словам Симпсона, всегда добивались наилучшего результата. Сара сама не могла судить об этом, но она находила мистера Дункана добрым и отзывчивым человеком, всегда готовым поделиться своими знаниями о тех или иных целебных растениях, которые он выращивал у себя в аптекарском огороде на окраине города. Она открыла дверь – тихо тренькнул колокольчик – и улыбнулась себе под нос. Это было одно из самых любимых ее мест во всем Эдинбурге. Главное место в лавке занимал мраморный прилавок, за которым громоздились полки, где – ряд за рядом, до самого потолка – стояли склянки с порошками, жидкостями и маслами с самыми экзотическими названиями. Некоторые были ей знакомы: ипекакуана[23 - Рвотный корень.], глицерин, камфара – но другие были подписаны на латыни, к тому же с сокращениями, и пониманию не поддавались. Когда они вошли, подмастерье за прилавком тщательно взвешивал на латунных весах какой-то порошок. Он поднял взгляд и подмигнул Саре с похотливым и самоуверенным видом. Она терпеть не могла иметь дело с этим типом. Его развязное поведение сочеталось с исключительной глупостью. Сара никак не могла понять, какую цель он преследовал этими своими подмигиваниями: поразить ее светскостью манер либо заставить упасть в обморок от восхищения. – Добрый день, мастер Инграм, – сказала она, одаривая его сияющей, уверенной, но совершенно неискренней улыбкой. Инграм мгновенно потерял концентрацию, и порошок, который он взвешивал, рассыпался по прилавку. Прервавшись, подмастерье поспешил в провизорскую в задней части лавки, видимо чтобы позвать кого-то более компетентного, чем он сам. Вскоре появился Флокхарт. – Дамы, – сказал он, разводя руками, будто собирался их обнять. – Чем могу быть вам полезен? Флокхарт был высоким джентльменом, обладавшим столь же кипучей натурой, что и его порошки для желудка. Он просто обожал всякого рода светские собрания и вечеринки, и у него всегда имелась в запасе пара историй и сплетен. Мина сразу же устремилась к нему. В этот момент из провизорской вышел Дункан – вероятно, для того, чтобы прибрать за своим подмастерьем. – Вам что-нибудь понадобится сегодня, Сара? – спросил он, когда она подошла к прилавку. – Нет, сегодня ничего не нужно, спасибо. Дункан вгляделся в ее усталое лицо и предложил сложить все их многочисленные свертки на стул, стоявший в углу. Покосился в сторону Мины, оживленно беседовавшей с Флокхартом. – Вы, похоже, задержитесь здесь на какое-то время. Когда она освободилась от поклажи, он сказал: – У меня есть кое-что для вас – на пробу. Я тут экспериментировал с новыми образцами с добавлением сахарной пудры, лимона и розовой воды… Он протянул ей два драже на куске вощеной бумаги: желтое и розовое, и на каждом был оттиснут узор в виде крошечного сердечка. Сара попробовала одно, потом другое. Зашипев, они растаяли во рту, оставив на языке облачко сладости. Девушка прикрыла глаза. Когда опять посмотрела на Дункана, он ей улыбался. – Они чудесны! – воскликнула Сара. – Как это называется? – Пока не решил, – ответил он, заворачивая ей еще несколько штук – взять с собой. Сара взяла из его рук маленький сверток и побыстрее сунула в карман, опасаясь, что Мина, если увидит, будет против. Гриндлей придерживалась строгих правил этикета, которые отрицали всякую логику и которые она претворяла в жизнь с одинаковой долей решительности и непостоянства. Единственной неизменной чертой этих правил была следующая: они всегда вступали в противоречие с тем, что Сара говорила или делала в этот момент. Подмастерье так и не появился, и Сара подумала, что он, должно быть, наказан – быть может, его заставили приготовить большую порцию какого-нибудь особенно вонючего и противного снадобья. По крайней мере, Сара на это надеялась. Она смотрела, как Дункан убирает с прилавка порошок, потом, отмерив на весах точное количество ингредиента, принялся растирать порошок в ступке. – Скажите, а какие у вас требования к новым подмастерьям? – спросила она, думая о юном тупице, который умудрился устроиться здесь на работу. Дункан помедлил, кинув взгляд в сторону провизорской, будто пытаясь что-то припомнить. – Нам нужен кто-то, кто может хорошо читать и писать, – сказал он, продолжая стучать пестиком. – С хорошим знанием арифметики, чтобы подбивать итоги и выписывать счета. Кто-то работящий, с достойными манерами. Он помолчал опять, а потом улыбнулся. – А еще полезно будет уметь расшифровывать иероглифы. Кое-кто из наших клиентов записывает свои пожелания на бумаге, не всегда при этом в достаточной мере владея письменностью. Он пододвинул Саре клочок захватанной, измазанной сажей бумаги, на котором было выведено неровным, будто детским почерком: «Укромная вада от и котов». Девушка непонимающе поглядела на него в ответ и пожала плечами. – Укропная вода от икоты, – сказал он, рассмеявшись. – А почему вы спрашиваете о работе подмастерья? Вы знаете кого-то, кто хотел бы к нам устроиться? Брат или, может быть, кузен? Сара задумалась на минутку о собственных возможностях. Она была аккуратна, ладила с цифрами (всегда проверяла для миссис Линдсей книгу расходов, прежде чем та отчитывалась перед миссис Симпсон, и редко допускала ошибки) и уже неплохо ориентировалась в лекарственных травах. Горничная глянула в сторону Мины, которая в это время пробовала новый крем для рук и совершенно не обращала внимания на их разговор. Подумала о тяжелой и нудной работе, которая ждала ее на Куин-стрит, и о решимости миссис Линдсей ограничить самую интересную часть ее обязанностей. – Я думала о себе, – сказала она. – О себе? Сара выпрямилась и задрала подбородок. – Да, о себе. Почему бы и нет? Дункан грустно посмотрел на нее. – Сара, – сказал он. – Наши ассистенты должны вызывать у наших заказчиков доверие. Для этого годится только мужчина. Глава 10 Всего за несколько дней поездки в Старый город в бруме стали для Рейвена чем-то привычным: роскошь, которая обычно избавляла (или, быть может, только отвлекала) его от тревог, занимавших его разум в данный момент. В обязанности Уилла как ученика Симпсона входила роль ассистента на лекциях профессора, и для этого теперь нужно было прибыть на место заранее, чтобы подготовить для доктора практическую демонстрацию, в то время как сам он уехал к пациенту в Балерно. Страх тем больше беспокоил Уилла, что это незнакомое ощущение появлялось у него в столь знакомых местах. Вот уже семь лет, как эти улицы стали для него домом: он хорошо знал их опасности, но хорошо знать опасности – не то же самое, что бояться. Никогда раньше он не чувствовал себя напуганным. Рейвен появился здесь впервые, когда ему было тринадцать: он поступил в школу Джорджа Хэрриота для «бедных мальчиков, оставшихся без отца». Возможность получить образование прежде была для него недоступна – и вот возникло непредвиденное следствие трагедии, которая в остальном катастрофически ухудшила положение их семьи. От Уилла не ускользнуло, что самый весомый вклад в его будущее отец внес своей кончиной. Ему вспомнилось, какими опасливыми были его первые вылазки в город, когда в ушах еще звенели страшилки, которые мальчики постарше рассказывали, чтобы запугать младшеклассников. Но Рейвена всегда тянуло исследовать то, что его пугало, не говоря уж о том, что ему запрещали. Ко времени учебы в университете (после того как ему удалось после продолжительных переговоров выжать из дядюшки деньги на ее оплату) Старый город стал для него родным, пусть и не особенно гостеприимным домом. Впереди в полумгле уже виднелась надежная гавань университета с его внутренним двориком. Уиллу казалось, что там, среди этих стен, он будет в безопасности, особенно при свете дня. Ну или по крайней мере в дневное время. Весь город окутался плотным туманом, который и не думал рассеиваться, хотя было давно уже за полдень. Стоило ему пересечь реку, и Рейвен стал поминутно оглядываться – не видно ли Хорька или Гаргантюа, хотя, кроме них (и Кола), его могли преследовать и другие подручные Флинта, пока ему не известные. Гаргантюа, по крайней мере, легко было заметить издалека – он, скорее всего, выделялся в толпе, как никто другой. Что за странная немочь поразила это существо? Учитывая обстоятельства их знакомства, Рейвен был не слишком-то склонен ему сочувствовать, но, будучи медиком, не мог не видеть, что с этим гигантом что-то серьезно не так. Гаргантюа был не просто переростком: какие-то части его тела просто продолжали расти, когда им давно пора было остановиться, и в этом свете его перспективы были довольно печальны. К сожалению, вряд ли он мог умереть достаточно скоро, чтобы это спасло Рейвена, да и потом, у Флинта наверняка найдется кем его заменить. Уилл постарался успокоиться, обдумав ситуацию рационально. С нападения Хорька прошло всего несколько дней. Не могут же они ожидать, что его финансовое положение достаточно улучшится за такой короткий срок? Но тут вдруг он понял, что рациональный подход здесь может оказаться опасной ошибкой. Ему надо прекратить думать о них как о людях, коим свойственна логика. Они требовали, чтобы он вернул им деньги любой ценой, угрожая его искалечить. И одним глазом дело, скорее всего, не обойдется… Что ж, чем дольше ему удавалось избегать встречи с ними, тем больше они захотят получить с него должок, когда наконец поймают. Арка университета была уже в нескольких ярдах, и Рейвен снова ускорил шаг. Он не сводил с арки глаз, целиком сосредоточившись на своей цели, – и тут вдруг услышал позади чей-то голос, который звал его по имени. Он вздрогнул. Нет, «вздрогнул» – неверное слово: его трясло, на глаза навернулись слезы, и в щеке кольнуло, будто ее опять коснулся нож Хорька. Такое случалось теперь всякий раз, когда он чего-то пугался – внезапного звука или ночного видения. Два дня назад это произошло за обедом, когда Симпсон поднял столовый нож и зайчик от него попал прямо в глаза. Уилл уже почти бежал, и тут голос раздался опять – знакомый голос. – Потише, приятель. Ты несешься, будто за тобой гонятся волки. Это был Генри, которому пришлось нагонять его трусцой, – и Уиллу удалось выдать свое облегчение за радость. – Ты же понимаешь, что мы, жители Нового города, стараемся миновать бедные кварталы как можно быстрее. – Не сомневаюсь. И как тебе живется в доме уважаемого профессора Симпсона? – Не знаю, чего я ожидал, но уж точно не того, что увидел. Это какой-то зверинец, настоящий паноптикум, Генри. Дети, собаки, полный хаос – даже в клинике. Потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть. – А как тебе коллеги? – Ну, во-первых, есть доктор Джордж Кит – он живет неподалеку. И есть еще Джеймс Дункан: будь он сделан из шоколада, сам себя съел бы. Вот только страдает отсутствием аппетита. – Джеймс Дункан? Мне кажется, я его знаю. Учился здесь, у нас, а до того – в Абердине? Необычно рано кончил университет? – Именно так. – Да. Одаренное, но в остальном – исключительно странное создание. Муж, посвятивший себя деятельности на благо человечества, и все же тепла от него – что от ветров, пущенных умирающим пингвином. – К сожалению, не столь уж редкое явление для нашей профессии. Безупречные манеры, но удивительно безрадостный тип. – Никогда не доверяй человеку без видимых недостатков. Те, что он прячет, почти наверняка окажутся особенно отвратительны… А как на Куин-стрит насчет прислуги? Есть хорошенькие горничные, на которых приятно поглазеть? В голове без спросу мелькнул образ Сары, но приятно на нее смотреть или нет, Уилл решить не мог, потому что образ этот был неразрывно связан с позорным инцидентом в клинике. При одной мысли о ней Рейвен внутренне корчился от смущения и неловкости. Подумать только, годы учебы – и вдруг какая-то девчонка дает ему понять, что ничему достойному применения на практике он так и не научился. Будто она опытная и зрелая особа, а он – какой-то школяр. – Нет, к сожалению, – ответил он, надеясь, что друг не сможет ничего прочесть у него на лице. Генри окинул его проницательным взглядом, но, к счастью, его внимание отвлекли более очевидные вещи. – Опухоль быстро спадает, – отметил он, и Уиллу опять пришла на ум Сара. Надо было срочно менять тему. – Это заслуга умелых рук одного хирурга. Кстати, чем нынче заняты эти руки? Генри задумчиво обозрел открывшийся перед ними университетский двор, где то и дело появлялись из тумана фигуры спешивших по своим делам студентов. – Вот, ищу мясника, – ответил он. – Тогда, может, я смогу тебе помочь, с новым-то кругом знакомств. Миссис Линдсей, кухарка Симпсонов, всегда берет мясо у Харди, на Кокберн-стрит. Он, судя по всему, хороший мясник – дама очень требовательна к качеству. – Я не ищу хорошего мясника. Я ищу мясника без моральных устоев. – На лице Генри появилось странное, очень сосредоточенное выражение. – Помнишь тот случай – смерть от перитонита, который так возмутил профессора Сайма? Во время вскрытия выяснилось, что матка была перфорирована в нескольких местах – а также одна из петель тонкого кишечника. – В самом деле, это мясник, – сказала Рейвен. – И это был не последний случай. С тех пор появился еще один труп, с аналогичными повреждениями. – А власти поставлены в известность? – Да, но они не собираются ничего предпринимать. Никто, конечно, не признаёт, что он имеет к этому какое-то отношение, и, что более важно, интересы высшего общества никак не затронуты. Ты же понимаешь, как оно бывает. Мы не знаем наверняка, замешан ли тут один один и тот же человек, но, боюсь, кто-то решил открыть дельце. – Любитель? – спросил Рейвен. – Точно сказать невозможно. Но уж точно не самый худший случай, что я видал в своей практике. – Тут никто в точности не знает, что именно делает. И все же какие-то медицинские знания должны быть, а то как узнаешь, с чего начать… – Я бы поостерегся говорить об этом вслух, мой друг, и уж точно не рискну быть первым, кто предложит добавить это рассуждение в курс обучения. Но ты прав. Грустно сознавать, что кто-то торгует своими знаниями, которые в итоге годятся лишь на то, чтобы тыкаться наугад – в прямом смысле, – увеча несчастных женщин ради наживы. Рейвен подумал о Хорьке и его ноже, и ему пришло в голову, что моральные принципы очень быстро теряют ценность под давлением обстоятельств. – Остается только надеяться, что он вскоре усовершенствуется, – сказал он. – Иначе двумя жертвами дело не ограничится. – Можем ли мы быть уверены, что это «он», а не «она»? – спросил Генри. – Полагаю, нет. Всегда найдется не слишком щепетильная повитуха с вязальной спицей наготове, если, конечно, плата ее устроит. И мне приходилось слышать, что в таких случаях женщины предпочитают иметь дело с собственным полом, особенно когда речь идет о чем-то незаконном. – Дело не только в законности. Я слыхал, что в городе работает некая французская повитуха, и она в большом фаворе у дам, которые не желают, чтобы их осматривал мужчина. Уилл подумал о никому не нужных простынях, которые не давали ему и доктору Симпсону смотреть на то, что делают их руки. Быть может, дань скромности не столь обязательна, если пациентку осматривает женщина. – Француженка, говоришь? – Выпускница «Отель Дье»[24 - По некоторым данным, старейшая действующая больница мира, расположенная в Париже.], ни больше ни меньше, если верить слухам. – Тогда тебе не стоит беспокоиться, что мясник – это она, – сказал Рейвен. – Выпускница «Отель Дье» должна в точности знать, что делает. – Может, это тебе стоит беспокоиться. Ведь она – твой конкурент. – Начну, когда женщинам станут давать медицинские дипломы. Друг рассмеялся. – Так кто они? – спросил Рейвен. – В смысле, жертвы. – Одна из них была прислугой в таверне, другая – продажной женщиной. Еще одна мертвая шлюшка, подумал Уилл. – Мы нечасто видим дам из общества у нас в Лечебнице, – сказал Генри. – Они могут позволить себе визит такого доктора, как Симпсон. – Не думаю, что он предлагает подобные услуги, – сказал Рейвен, хотя ему тут же пришло в голову, что наверняка он этого знать не может. – Нет, да я и не это имел в виду. Хотя порой мне бывает интересно, что же делают в Новом городе, когда случается маленькая неприятность. – Просто рожают, – предположил Уилл, припомнив, какое количество слуг имела в своем распоряжении миссис Симпсон – весьма скромное по стандартам Нового города. – А потом передают их кормилицам да нянькам. Совсем другое дело, когда у тебя есть деньги. Эти юные женщины, должно быть, решились пойти на отчаянные меры, потому что у них не было иного выхода. Генри мрачно кивнул и замедлил шаг: они как раз подошли ко входу, где их пути должны были разойтись. – Отчаяния здесь столько, что и поверить трудно, – сказал он грустно. – Слышал, что в сточной канаве в переулке позади Королевской биржи была найдена ножка младенца. Этот случай, по крайней мере, привлек внимание властей. Они расстались; Рейвен – с чувством глубокой печали из-за судьбы, постигшей тех женщин, хотя он совсем не знал их, даже никогда не видел. Уилл понимал, что это отражение его чувства вины по отношению к Иви, от которой он сбежал, будто ему было что скрывать. Рейвен задумался о том, что мог что-то упустить. Он был настолько поражен ее смертью и встревожен возможностью быть застуканным рядом с трупом, что толком не осмотрелся – и мог попросту не заметить чего-то, на что обратил бы внимание в обычных условиях. И хотя люди Флинта открыли на него охоту, он знал: выбора у него нет. Ему придется вернуться. Глава 11 По утрам в понедельник приемная всегда заполнялась быстрее обычного, потому что в воскресный день клиника всегда бывала закрыта. Сара остановилась на минутку перевести дыхание и быстро окинула взглядом приемную: стар и млад, мужчины и женщины, грудная инфекция здесь, лихорадка там, опухоли и сыпи, жар и озноб. В приемной стоял приглушенный гул голосов, в который неровным ритмом вплетались чиханье и лихорадочный кашель. Молодая мать сидела с ребенком на руках: щеки у того пылали, два зеленоватых потека из носа сливались в лужицу на верхней губе. Он, очевидно, был не слишком доволен своим нынешним положением и, понятно, в любой момент мог разразиться воплями. Его мать, однако, явно подготовилась к этому повороту событий. Время от времени ее рука ныряла в карман и извлекала оттуда очередную сладость, которая, будучи засунута в маленький ротик, покупала еще несколько минут тишины. Сара наблюдала за этой процедурой, стоя в дверях и внутренне содрогаясь при мысли о липких следах, которые оставят повсюду эти пальчики. Кроме того, от дверей к камину тянулась цепочка грязных следов. Как бы ни нравилось ей помогать в клинике, толпа пациентов, которая каждый день проходила сквозь дом, добавляла работы. Сара заметила, что огонь в камине начинает угасать, и, став на колени у решетки, подсыпала немного углей. Она перемешивала их кочергой, когда в приемную вошел Рейвен. Ученик не сразу заметил ее у камина, но Сара знала: он будет ждать, пока она не обратит на него внимание. Встав, указала на пациента, баюкавшего правую руку, обернутую на удивление засаленной тряпицей. Сара могла только гадать, что скрывалось под тряпкой, но исходивший от нее запах не терпел отлагательств, и не только из-за того, что его источник мог обернуться чем-то серьезным. Сара смотрела, как Рейвен ведет в кабинет пациента, по-прежнему поддерживающего руку, будто это был какой-то посторонний предмет. Она так и не смогла составить о новом домочадце Симпсона определенное мнение. Ему сильно не хватало той уверенности в себе, которая отличала навещавших дом джентльменов, и даже учитывая разницу в возрасте, манеры его сильно отличались от манер его предшественника, Томаса Кита. Младший брат доктора Кита, казалось, чувствовал себя в роли ученика гораздо свободнее, хотя Сара могла ошибаться, потому что в то время она сама еще только привыкала к своему новому окружению – не только к дому, но и к своим обязанностям. У нее было чувство, что Рейвен не слишком привык, чтобы ему прислуживали, – наверное, потому, что, будучи студентом, обитал на съемных квартирах. Должно быть, по этой же причине он выглядел на удивление худым, даже изможденным. Саре доводилось слышать о молодых людях, одержимых учебой настолько, что они забывали о своих телесных нуждах. Ей это казалось особенно забавным в людях, посвятивших себя медицине и специально учившихся заботиться о здоровье. Наверное, не стоило удивляться, что Рейвен, добившийся места ученика у самого Симпсона, забывал о еде ради учебы. Единственное, что она ставила ему в заслугу, – обращение с пациентами: он всегда был с ними заботлив и добр, внимательно выслушивал и никогда не смотрел свысока. Опять же, Сара находила забавным, что высокомерие так часто встречалось в людях, посвятивших себя, казалось бы, самой милосердной профессии, но она уже научилась распознавать эту характерную для медиков черту. Быть может, новичок просто еще не успел развить в себе эту манеру, или же именно эта его особенность как раз и понравилась Симпсону. Сара иногда развлекалась, воображая себя студентом-медиком: как бы она проводила день, какие стала бы изучать предметы. Ее особенно интересовали ботаника и растениеводство, а еще – традиционная медицина: кое-какие знания передавались в семье по наследству. Всякий раз, как Сара попадала в кабинет профессора, ее поражало количество знаний и дисциплин, которые можно изучать. Ей казалось, что не может быть ничего лучше, чем посвятить этому жизнь. За подобные развлечения, однако, приходилось платить: фантазировать таким образом было приятно, но суровая правда становилась от этого только еще более очевидной. У нее не было средств, чтобы поступить в университет, и не было никаких надежд, что когда-нибудь они появятся. Кроме прочего, она была женщиной: препятствие почти неодолимое. Миссис Линдсей сказала ей, что она должна быть довольна своим нынешним положением, но Саре казалось невозможным как-либо утолить постоянную жажду знаний; да она и представить себе не могла, что ей бы этого захотелось. Отказаться от пожирающего ее любопытства – все равно что отказаться от самой себя. С тех пор как у них с миссис Линдсей состоялся тот разговор, ей гораздо реже разрешали помогать в клинике, и это явно не было совпадением. У кухарки всегда находилась для нее работа, или она заставляла Сару переделывать уже сделанное, и в результате ее не отпускали. То, что утренние приемы без ее участия были гораздо более шумными и хаотичными, чем обычно, тоже, по мнению девушки, совпадением не являлось. За спиной у Сары послышался очередной громоподобный приступ кашля, сопровождаемый таким звучным плевком, что оставалось только надеяться: у этого больного был с собою платок, потому что в противном случае он, скорее всего, сплюнул прямо на пол. Сара опять принялась перемешивать угли в камине и заметила, какие красные, раздраженные у нее руки. Кожа на костяшках пальцев уже успела потрескаться, и оставалось надеяться, что у нее еще осталось достаточно овсяной притирки, потому что времени готовить лекарство заново у нее не было. Поднявшись на ноги, она услышала панический крик: – Джейми! Да что же с тобой такое? Сара повернулась и увидела, что женщина с простуженным малышом схватила его за плечи и трясет изо всех сил, будто ребенок ее ослушался. Подбежав, горничная увидела, что ребенок отчаянно извивается в руках у матери и глаза его широко распахнуты от страха. Тот же ужас отразился на лице его матери, которая принялась звать на помощь, обращаясь к присутствующим. – Не понимаю, что с ним! – пронзительно кричала она, явно в отчаянии. – Ради бога, кто-нибудь, помогите ему, пожалуйста! Мальчик явно задыхался; губы уже посинели, и его начали покидать силы: движения стали какими-то вялыми. Сара взглянула на беспомощно машущие ручки, на липкие пальчики, которые успела невзлюбить. И вдруг ей стало совершенно ясно, в чем дело. Выхватив ребенка из рук матери, Сара перекинула его через колено и как следует хлопнула по спине между лопатками – раз, другой… На третий что-то шлепнулось на ковер возле ног, а мальчик резко вдохнул – и заревел. Мать опять взяла его на колени, чтобы утешить, а Сара, встав, неподвижным взглядом смотрела на маленький оранжевый комочек, крепко-накрепко приставший к ковру. Суматоха в приемной подняла на ноги весь дом. Доктор Кит и Рейвен вбежали в приемную почти сразу; доктор Симпсон появился в дверях несколько секунд спустя. – Что тут происходит? – требовательно вопросил Рейвен. Сара указала на пол. – Леденец, – ответила она. *** Какие бы силы ни двигали Сарой во время ее успешного вмешательства, они быстро оставили ее, стоило опасности миновать, и вдруг оказалось, что у нее трясутся колени и кружится голова. Профессор отвел ее в свой кабинет, усадил и предложил чашечку крепкого чаю. Миссис Линдсей свято верила в укрепляющие свойства этого напитка, но, сидя на диване и потягивая чай из чашки, горничная решила, что все-таки самым действенным свойством чая была возможность посидеть немного в тишине и спокойствии. Неистовый стук в груди постепенно успокоился, и она опять начала нормально дышать. Раздался негромкий стук в дверь, и в кабинет вошел Симпсон. – Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Гораздо лучше, спасибо, сэр. – Мои поздравления. Ты прекрасно справилась с ситуацией, выказав при этом поразительное присутствие духа. Нет сомнений, ты спасла этому мальчонке жизнь. Я страшно горд тобой. Но, кроме того, мне ужасно любопытно, откуда ты знала, что именно нужно делать. Сара откашлялась. – «Домашний лечебник» Бачена, сэр. Дома у нас было не слишком-то много книг, только Бачен да еще Библия. Поэтому я прочла его довольно много раз. – В самом деле? – спросил Симпсон с улыбкой. Ответ его явно позабавил. Сара решила, что от нее ждут дальнейших объяснений. – Моя бабушка была у нас в деревне знахаркой. Повитухой, и лекарем тоже. Поэтому, наверное, я и стала интересоваться такими вещами. Я немного знаю о лекарственных травах. То, чему она меня научила. Симпсон снова улыбнулся. – Так вот почему ты разбила аптекарский огород позади дома… Надеюсь, ты не собираешься составить мне конкуренцию в качестве знахарки. – Нет, сэр, – робко отозвалась девушка. – Мой дед тоже был знахарем, и весьма уважаемым. В основном он пользовал скотину, но случалось и кости вправлять. Но дед был подвержен сельским суевериям. Как-то заживо похоронил корову, надеясь остановить распространение коровьей чумы, – картина, которую отец запомнил на всю жизнь и которая преследовала его до самой его кончины… К счастью, современная медицина не признает подобной чепухи. Здоровье и болезни – сложная материя. И такое ощущение, что чем больше мы узнаем, тем больше остается непознанного. Никогда не доверяй тем, у кого есть простые ответы на сложные вопросы. Опасайся мутных вод лженауки. Эти слова новостью для Сары не стали: она успела навидаться не слишком щепетильных персонажей, которые торговали вразнос средствами от всех болезней. И в самом деле, люди в деревнях по временам страдали легковерием, что не удивительно, учитывая, как далеки они от центров просвещения. Девушка понимала, что там, где есть недостаток знаний и образования, люди – каким бы ни было их происхождение – склонны верить всему, что им говорят, если говорится это с достаточной уверенностью и апломбом. Но, кроме того, Сара знала – знала по себе, – что когда человек теряет надежду, он готов попробовать практически что угодно, чтобы спасти тех, кого он любит. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=41927615&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Улица в Старом городе в Эдинбурге; в описываемое время была частью трущоб. 2 Фут – ок. 30,5 см. 3 Джон Ячменное Зерно – герой английской народной песни, где в аллегорической форме изображается изготовление спиртных напитков из ячменя. 4 Cherry (англ.) – вишня, черешня. 5 Лотиан – историческая область Шотландии, на территории которой находится Эдинбург; делится на Западный, Средний и Восточный Лотиан. 6 Ярд – ок. 91,5 см. 7 Гаргантюа – великан из романа французского писателя XVI в. Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». 8 Гаргульи (горгульи) – гротескные фигуры, завершающие водосточный желоб здания; наиболее известны гаргульи готических соборов. 9 Дюйм – ок. 2,5 см. 10 Плевра – оболочка легких. 11 Кетгут – медицинская шовная нить, изготовленная из кишечника жвачных полорогих домашних животных. 12 Корпия – перевязочный материал. 13 Лауданум – спиртовая опиумная настойка. 14 Кефалотриб – черепораздробитель, прибор для разрушения головы погибшего плода. 15 Краниокласт – прибор для отделения черепа погибшего плода от позвоночника. 16 Перфоратор – инструмент для проделывания отверстий в черепе погибшего плода. 17 Фармакопея – регламент требований к качеству лекарственных средств. 18 Бомбазин – плотная хлопчатобумажная ткань. 19 Псевдоним Шарлотты Бронте. 20 Брум – разновидность кеба. 21 Лонгшез – раздвижное кресло, позволяющее полулежать; то же, что и шезлонг. 22 Здесь: муж сестры. 23 Рвотный корень. 24 По некоторым данным, старейшая действующая больница мира, расположенная в Париже.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 249.00 руб.