Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Семь миллионов сапфиров Денис Калдаев Хотели бы вы знать дату своей смерти? Марку Моррицу этого определенно не хотелось. Однако в прогрессивную Эру Анализа каждый должен знать свой статус, который определяется временем жизни и буквой класса. Долгожители получают власть, деньги, уважение и почет. Люди, которым осталось жить меньше пяти лет, – «агнцы» – не получают ничего, кроме унижений, презрения и насмешек. Какая судьба ждет Марка? И как найти свое место в мире, где на смену дискриминации по полу и цвету кожи приходит дискриминация по дате Х? Денис Калдаев Семь миллионов сапфиров © Калдаев Д. С., 2019 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019 * * * Глава 1 Мне снова мерещится голос отца. Точно старый озлобленный призрак, он умеет проникать даже в самые укромные уголки моего дома. Чердак ли, закуток за кладовкой, темнота шкафа, отдающая нафталином и пылью, или же влажный подвал – укрытия искать бесполезно. Отец преследует меня повсюду. – Запомни, Марк, – шепчет он. – Настоящий мужчина обязан знать время своей смерти. Иначе он трус и бесхребетный червь. Я прикрываю уши, но голос звучит еще громче, въедаясь в мои перепонки: – Запомни, Марк… Мы часто помним о детстве только хорошее, ибо память поступает очень мудро: она стирает плохие воспоминания. Но некоторые из них настолько живучи, что, словно глубокие шрамы, врезаются в нас на долгие годы. Все началось давно, очень давно, когда мама любила петь, мир казался светлым и радостным, а сам я был мальчиком, до ужаса любопытным. Я всегда буду помнить тот вечер. Отец позвал меня в кабинет, пропахший горечью табака и одеколоном, посадил себе на колени и задал странный вопрос: – Ты знаешь, о чем поют соловьи? Соловьи? Я удивился, хотел даже улыбнуться, но отец был необычайно серьезен. – Прислушайся, – сказал он. В окно проникала свежесть вечернего сада. Я навострил уши, потянулся к окошку. И точно! Одна из яблонь касалась рам, и в гуще ее листьев раздавались редкие мелодичные трели. Пока не прислушаешься – не заметишь. – Красиво, правда? Отец хитро сузил глаза. На его губах замерла полуулыбка. – О чем же они поют? – Мне не терпелось узнать. – Многие думают, что их песни о любви. Особенно в этом уверены женщины. Но на самом деле они говорят нам, что жизнь коротка. – Коротка? Отец выдержал внушительную паузу, довольный эффектом от своей притчи. Подозреваю, что однажды мой дед точно так же хитровато посматривал на сына, рассказывая ту самую соловьиную басню. Но, очевидно, в глазах семилетнего мальчика отец был самым авторитетным человеком на свете. – Ты уже взрослый, Марк, а потому должен узнать кое-что важное. Помню, внутри меня все затрепетало. – Я расскажу тебе про Анализ. Открыв рот, я смотрел на отца. Анализ. То самое причудливое слово, которое я слышал на каждом углу, но значения которого никогда не понимал. Наконец-то мне откроется тайна! Я потянулся к отцу и поцеловал его в колючую щеку. – Я слушаю, папа. Еще никогда я не был так счастлив. «Это похоже на игру! – писал я на страницах дневника, выводя своей неумелой рукой закорючки букв. – Сегодня папа сказал, что все в нашей стране знают, когда умрут, с точностью до минуты. Он не шутил. Так принято, и для этого изобрели Анализ. Конечно, я ему верю, только пока не понимаю, что значит – умрут. Папа говорит, это означает – уснут навсегда. Это как освобождение из темницы. Бог позовет меня, и я полечу бабочкой на небо. Когда я слушал, как поют соловьи, в кабинет забежала крошка Сью. Это моя сестренка. Маленькая вредина. Ей четыре годика, она любит наряжаться в платьица, а еще любит шоколадное мороженое. Все-таки она очень милая, не буду врать. В левой руке она держала карандаши, а в правой – рисунок. Она сказала, это подарок, и чмокнула меня в щеку. Я поморщился, назло ей. А рисунок-то замечательный! Это жук-носорог, она сама рисовала. Я очень люблю жуков. Папа похвалил ее и сказал идти в свою комнату. Сью надула губки и потопала к себе. Папа сказал, что у нас серьезный разговор. Я кивнул. А потом он протянул мне красивую книжку с седым старичком на обложке. Она называется «Анализ для самых маленьких». Папа спросил, интересно ли мне. Я сказал, что да. Мне захотелось почитать ее перед сном. Я узнал, что Анализ – это когда у тебя берут капельку крови, а потом по ней определяют, сколько ты должен жить. Каждый человек на нашем острове сделал себе Анализ. Так написано в книжке. Папа сказал, что это подготовит меня к школе. Он посоветовал мне завести дневник, в котором я буду писать все, что про это думаю. Вот такой странный день. 25 августа. Папа у нас большой начальник. Он командует людьми в небоскребе, и все его боятся. Потому что он грозный, как лев. Плохо, что папа часто ругается с мамой, и от этого мне становится не по себе. Сегодня они опять громко ругались. Пора бы уже привыкнуть. Я слышал, как мама уговаривала папу, чтобы мы все уехали с острова. Но папа ответил, что Эйорхол – это его дом и он никуда не собирается. Я стоял за дверью кабинета и смотрел в щелочку на родителей. Мне тоже не хочется никуда уезжать. Еще мама просила папу, чтобы мне не делали Анализ. Папа назвал ее старообрядкой и закричал, что не выдает ее только потому, что любит. Он сказал, что это будет позором, если мне не сделают Анализ. Мама расплакалась, и тогда мне стало ее очень жалко. Я не хочу, чтобы родители ссорились из-за меня. Я каждый день по чуть-чуть читаю книжку, которую подарил папа. Она очень интересная. В первой главе написано, что мы живем в стране под названием Эйорхол и она расположена на острове. А дальше все про Анализ. Я узнал, что его открыл ученый, которого зовут Клаусс Мерхэ. Есть даже его фотография, немного жуткая. Он негр с большими выпученными глазами. На шее – белая бабочка. Клаусс Мерхэ – великий гений, написано в книжке. Гений – значит, очень умный. Анализ он открыл очень и очень давно. Я бы тоже хотел стать гением. Еще я узнал, что Анализ нужно обязательно сделать в восемнадцать лет, но можно и раньше. Но все-таки торопиться не следует. Так я считаю. Еще в книжке много объяснялось, что такое смерть. Хотя я все равно с трудом понимаю, что это. Я представляю ее страшной старухой с белым цветком в волосах, которая крадется за каждым человеком. И однажды она догоняет его. В книжке сказано, что каждому растению, животному и человеку еще при рождении отмерено, сколько жить. Число лет, месяцев, дней, часов и минут. Например, мотылек должен прожить один день, а потом умереть. То есть исчезнуть. Цветная капуста растет от весны до первых морозов. И тоже гибнет. Слон живет шестьдесят лет, синий кит – восемьдесят, а черепаха – сто пятьдесят лет. Так и человек. В книжке написано, что каждый из нас проживает ровно столько, сколько дал ему Бог. Это как срок годности у йогурта или сыра. Интересно, а сколько я должен прожить? 28 августа. Мы собирали в саду яблоки, и я спросил папу: зачем нужно делать Анализ? Папа удивленно поднял брови. «Потому что твой дедушка делал его, потом я, а теперь и ты», – сказал он. «Раньше, во времена Эры Неведения, люди многого не знали о своей жизни. Они растрачивали ее на пустяки, – говорил папа. – Целый день мучились на нелюбимой работе, мечтая скорее сбежать с нее, а вечером смотрели сериалы. Они совершенно не ценили время и жили так, будто у них на счету тысяча лет. Они думали, что бессмертны. Сегодня же люди намного скромнее. Они знают свое место в этом мире, они знают, сколько им отмерено. Они мудрее». Так учил меня папа. 31 августа. Сегодня воскресенье, и мы всей семьей ходили в собор. Он большой и прекрасный. Наверху золотой блестящий купол и крест. Внутри пахнет очень странно. Как будто жгут осенние листья. Сотни людей, все склонили головы, и я тоже. Стены голые, и только в самом центре висит портрет Клаусса Мерхэ. Он все такой же жуткий. У меня от него мурашки по спине. Мы стоим все вместе. Мама держит за руку крошку Сью. Я рядом с папой. У него такое довольное лицо, будто он захватил мир. Он ждет, когда пастор начнет говорить. Тот одет в черное, на его груди длинный крест. Пастор машет какой-то дымящейся штукой, от нее идет этот странный запах, и мне щиплет глаза. Пастор – посланник Бога, сказал папа. Я поклонился. Я слышу, как папа молится, потом он крестится. Я повторяю за ним. Вокруг очень тесно – много людей. Сью тоже крестится. У нее так смешно получается! Папа одергивает меня, и я перестаю улыбаться. Пастор говорит что-то о пенсиях, а потом об Анализе. Это дар божий, так он сказал. Бог дал его нам, чтобы мы очистили себя от грязи. Я не понял, о какой грязи говорил пастор. Потом папа объяснил мне, что тот имел в виду грязь духовную. И опять я не понял. Тогда папа сказал, что Анализ делает людей лучше, и это я понял. В конце пастор воскликнул: «Славься, Анализ!» И все повторили это хором, три раза. Я тоже старался крикнуть погромче. Надеюсь, что Бог нас услышал. Вечером я пытался научить крошку Сью играть в шахматы, как однажды учил меня папа. Она совсем не умеет, и я много нервничал. Она такая капризная! Но мне удалось показать ей, как ходит конь и ладья. Мама сфотографировала нас. Получилось отлично. У Сью большие красивые глаза и ямочки на щеках. У нее всегда ямочки, когда она улыбается. Все бы хорошо, если бы она не ковыряла ферзем в своем маленьком носу! Вредина. Перед сном мы пили чай с лимонными пирожными. 6 сентября. Уже неделю хожу в школу. Сегодня суббота, и у меня появилось немного свободного времени, чтобы написать. У нас в группе двадцать пять человек. Я сижу за одной партой с Жоржем. Он заикается – с трудом говорит. А еще он смуглый – как будто все лето провел в Африке, а не на севере Эйорхола. Не понимаю, почему ему сложно сразу что-либо сказать, без запинки? Но он хороший. Так мне кажется. Выручил меня, когда я забыл дату рождения Клаусса Мерхэ. У нас куча предметов, и они невероятно интересные. Всего – совсем по чуть-чуть. География Эйорхола. Язык эйлит. Биология. Основы технологии. История Эры Неведения. Так называют устаревшие времена. Я узнал, что каждый, кто приезжает жить на остров, должен обязательно сделать Анализ. Я спросил учителя: как же узнают время смерти? А учитель только загадочно улыбнулся: «Это большая тайна, Марк». «Тех, кто его не сделал, называют старообрядцами. Они живут в состоянии Неведения, а жить так очень плохо. Неразумно», – сказал учитель. Моя мама старообрядка, но папа запрещает мне об этом говорить, потому что старообрядцем быть незаконно. Оказывается, их ловят и заставляют либо сделать Анализ, либо покинуть остров. По-моему, это жестоко. Сегодня я спросил маму, почему она старообрядка. Она сказала, что Анализ не от Бога. «Но как? – возразил я. Ведь папа говорит, что Бог даровал его нам!» Мама тихонько вздохнула и обняла меня. «Марк, мой милый мальчик, – сказала она. – Однажды ты поймешь. Мы все страдаем от этого». Но мама не знает. В школе нам говорят, что нет ничего важнее Анализа. Его уважает каждый житель Эйорхола. В школьных кабинетах на стенах висят портреты Клаусса Мерхэ. Правильно говорить, что он – биоинженер. Он уже не так пугает меня. Теперь он кажется мне очень серьезным и умным. Он смотрит как будто сквозь меня. Я становлюсь мал, как букашка, и съеживаюсь под его взглядом. Оказывается, он провел тысячи опытов, прежде чем изобрести Анализ. Нам сказали, что он уже давно умер, но после него живо очень многое. Причину смерти пока определять не умеют, но кропотливо над этим работают. Вычислить можно только точное время смерти. Оно называется «дата Х». Клаусс Мерхэ – великий человек. 13 сентября. Жорж ноет, что ему не нравятся школьные занятия. Мне же они, напротив, очень по душе. Мне интересен Анализ. Он приятно удивил меня. Увидеть свою жизнь как на ладони. Фантастика! На такое человек никогда не был способен! Разве что волхвы могли предсказать время смерти. Так пишут в сказках. А может, про волхвов – это только миф, неправда. Нам приводили много примеров из истории Эры Неведения. Я узнал, что Адольфа Гитлера (был такой немец) пытались убить сорок два раза. Но его враги ничего не могли поделать, потому что дата Х этого немца была лишь в апреле 1945 года. Нам рассказали, что почти сто лет назад с огромной высоты упал самолет, и выжила только одна женщина. Ее звали Савицкая Лариса. Позже в одной из газет она прочитала, что для нее уже выкопали могилу. Это вообще ужасно! Но причина того, что она не погибла, – та же. Мик из моей группы проживет шестьдесят два года, тридцать четыре дня и восемь минут. Он всем об этом рассказывает. Ему сделали Анализ сразу, как он родился. Набо проживет девяносто четыре года и семь месяцев. Джейн – семнадцать лет и двадцать два дня. Очень мало. Жорж сказал, что Анализ – это страшно, но мне так не кажется. Папа говорит, что я буду настоящим мужчиной, если сделаю его. «Поначалу немного побоишься, а потом уже нет». Так сказал папа. Он объяснил мне, что можно составить план своей жизни. Личный календарь. И скоро он научит меня этому. Папа хитрец, тот еще жук! Он спрашивает, нравится ли мне в школе. Я говорю ему «да», а он что-то бормочет себе под нос и ухмыляется. Утром Сью уронила на себя шарик мороженого и запачкала свое любимое желтое платьице. Она так громко хныкала, что проснулся, наверное, весь остров! Пришлось ее утешать. Такая дурочка! Я вымазался оставшимся шариком по уши, она захохотала и назвала меня страшилой. Чудно?. 20 сентября. Папа говорит, что во всем остальном мире люди живут неправильно. У них нет Анализа. Бог не дает им шанса. Еще он говорит, нужно, чтобы я думал об Анализе круглые сутки. Потому что это – самое важное в жизни современного человека. Мы избраны Богом. «Пусть тебя чаще посещают мысли о величии Анализа, – говорит папа. – Ты должен готовить себя к восемнадцати годам, мой сын. Эйорхолец – это звучит гордо и весомо». Папа часто повторяет, что конец не пугает его. Секрет в том, что нужно составить план своей жизни. В первый же день после получения своих результатов, много лет тому назад, он купил себе дневник и перьевую ручку с чернилами. Даже бумага в его дневнике особая. В такие листочки бабушка заворачивала пасхальный кулич, когда запекала его в духовке. «Шершавость бумаги успокаивает, – сказал папа. – Ш-ш-ш-ш-ш», – он водил пальцем по страницам. «Ты же знаешь, в чем главная ценность Анализа?» – спросил он меня. Я приготовился слушать. «Грамотно планировать жизнь, – сказал папа, – каждую секунду помнить о своем конце, чтобы не упустить ни одной минуты. Ш-ш-ш-ш-ш, помни об этом». Он показал мне свой календарь. В нем все расчерчено по линеечке. Ровно на шестьдесят лет, два месяца, четыре дня и еще пару часов. И последнее число – его дата Х, обведенная в красный кружок. Мне очень понравился папин календарь. Когда я сделаю Анализ, я составлю себе точно такой же. Так нужно. Так принято. 22 сентября. Я мечтаю стать долгожителем, и папа говорит, что я обязательно им стану. Жаль, что мама думает по-другому. Она хочет, чтобы мы уехали с острова. Но зачем уезжать? Здесь так чудесно! Однажды я получу класс «Д» (как однажды получил папа), стану очень богат и куплю маме огроменный дом с голубым бассейном. Моя мама любит плавать. Недалеко от нас будет стоять красивая часовня с золотым куполом, а внутри висеть портрет Клаусса Мерхэ. Теперь, когда я смотрю на него, мне становится гораздо спокойнее на душе. Словно мысленно он поддерживает меня. Да, я точно хочу часовню. Мы будем ходить в нее каждое воскресенье… Глава 2 Я закрываю дневник. Глаза слезятся, и дальше читать невозможно. Я сижу в парке Орхидей, спрятавшись за ветви дуба, и чувствую себя ребенком, забывшим дорогу домой. Смуглые желтые странички, бабочки букв. Неужели это писал я? Как же давно это было! Все свое детство я восхищался Анализом – восхищался, точно особой, загадочной игрой, в которую играют взрослые. Многое, что говорил отец, казалось мне забавным, словно он читал фантастический рассказ или пересказывал какой-то старый фильм. Но я видел, собственными глазами видел, что люди, прошедшие Анализ, становятся совсем другими людьми. В их облике появлялось нечто сверхъестественное, пугающее и завораживающее одновременно. У одних «отрастали крылья», другие же бледнели, словно призраки. – В чем секрет Анализа? – спрашивал я отца. – Как его делают? – Это магия генетики, – неизменно отвечал он и подмигивал мне, как пират. А подмигивать он любил, уж в этом я точно не погрешу против истины. Книжный шкаф, громоздившийся в его кабинете, был завален трудами Мерхэ. Маловероятно, что среди них прятался хотя бы один художественный роман или детская сказка. Лишь серьезная литература. Я часто заставал отца за чтением очередного увесистого томика: «Карма», «История Анализа», «Современный человек и его отношение к смерти». И тому подобное. – Марк, сын мой, запомни одну вещь. Настоящий мужчина обязан знать время своей смерти, – доносится его густой желеобразный бас. Я радостно киваю. Эта фраза напоминала мне клятву рыцаря, и ребенком я слышал ее сотни раз. – Когда тебе исполнится восемнадцать, ты должен будешь сделать Анализ. На совершеннолетие это обязательно. Ты понял меня, Марк? – Да, папа. Оказывается, нас слышит мама. Параллельно читая отрывки из дневника, я мысленно возвращаюсь к событиям тех дней. – Мой сын не будет делать Анализ, – раздается голос мамы. Худая и встревоженная, она стоит в дверях и с ужасом взирает на отца. – И Сью тоже. Мои дети станут старообрядцами. Отец смеется, громко и зычно. Зачем же он так? Мама роняет связку ключей, торопливо поднимает ее и смотрит на меня как будто последний раз в жизни. – Марк, милый мой мальчик. Анализ не от Бога. Это… страшная вещь. – Это дар божий! – перебивает ее отец. – Почитай для начала мемуары Мерхэ. Как же он груб с ней. – Церкви выгодно так утверждать, – вздыхает мама. – В Библии об этом ни слова. – Послушай, Кэтти, мы неоднократно поднимали эту тему, – каждое слово отец произносит твердо, словно чеканит монеты. – Марк не будет старообрядцем. Это позор. И для него, и для всей нашей семьи. Ты же не хочешь, чтобы его называли изгоем? Или чтобы он никогда не нашел себе работы? Или не женился? Он сделает Анализ как нормальный человек, и точка. – Грег, пожалуйста, будь разумен. Я уже давно прошу тебя об этом. – Мама умоляюще смотрит на отца. – Давай уедем с острова. Отец с минуту молчит. Он кажется огромным зверем в своем кресле. Плечи широкие, как у атлета или медведя. Непроницаемый взгляд, которого я всегда боялся. Только не сейчас. – Эйорхол – наш дом, – отвечает он. – Я родился на этом острове, на нем и умру. Я и так всю жизнь скрываю, что ты чертова старообрядка! Лишь моя любовь заставляет меня молчать. Он пускает в ход тяжелую артиллерию. – Все вольны выбирать, – голос мамы дрожит. В нем чувствуется беспомощность. – Если Марк не захочет, он не станет… – Мы уже все решили, – бросает отец. От детства у меня остались лишь рваные лоскутки воспоминаний. И это – один из первых. Последующие месяцы пролетели для меня незаметно. Я с удовольствием хожу в школу. Нас знакомят с основами Анализа, мы учим стихи и бьемся над математическими задачами. Основные предметы ведет учитель общественности, статный мужчина с медно-рыжими усами и сощуренными слезящимися глазами. Идет очередной урок. Учитель скользит взглядом по ученикам, будто лис, наблюдающий за курами. Мы вжимаемся в парты. Скорее всего он класса «В», с присущими ему самоуверенными манерами воинов. Наконец, он находит себе жертву. – Скажи-ка мне, кто открыл Анализ? Он подходит к моей парте. Я начинаю ерзать на стуле. Но говорит он не со мной, а со смуглым мальчиком, моим соседом, который нервно грызет ручку. Обычный неприметный парнишка. Он замирает и испуганно смотрит на учителя. – Я спрашиваю тебя, маленький грызун. Все начинают смеяться, но учитель резко вскидывает руку, и в воздухе повисает тишина. – К-к-клаусс М-мерхэ, – заикаясь, отвечает мальчик. – Ха, заика, – шепчет кто-то. – Тсс! Наш грызун ответил верно, – усмехается учитель. – Это случилось шестьдесят семь лет назад. Так и пришел конец Эры Неведения. Все утыкаются в тетрадки, записывая сей драгоценный факт. И я тоже. – Как тебя звать, грызун? – Ж-ж-жорж П-перье, – мямлит мальчик. По его лицу видно, что он готов провалиться на месте. Я слышал, однажды он получил класс «Д», и это моментально вылечило его заикание. Не такое уж это и чудо, если после Анализа многие встают из инвалидного кресла. По крайней мере, так пишут в газетах. Мне безумно интересно. Я как щенок, жадно лакающий молоко из блюдца. Я впитываю все, что слышу в школе, и вот что я узнаю. Оказывается, время смерти корректно называть «датой Х», а сам Анализ – символом «А1». Он умеет предсказывать даже несчастные случаи. Гениально же. «Его сила колоссальна, – загадочно говорят учителя. – Люди несведущие называют его черной магией и грязным колдовством, но это – чистая наука». Я узнаю, что официально гарантируется достоверность А1 в девяносто девять процентов. Это означает, что он ошибается лишь в одном случае из ста, объясняет учитель. Как правило, это случается из-за сбоя в программе или же мимолетной халатности в работе лаборатории. Человеческий фактор. Нас в обязательном порядке заставляют зубрить биографию Клаусса Мерхэ. Я вижу его портреты в кабинете отца, на школьных стенах и даже в церкви. Он выглядит как сумасшедший ученый. Взгляд острее кинжала. Черная кожа. Лысый череп блестит, как огромное шоколадное яйцо. Но больше всего приковывает внимание белоснежная бабочка, восседающая на короткой шее. Нам втолковывают, что религия преобразилась, и это – обновленное, эзотерическое христианство. «Мерхианство», – проникновенно говорит учитель теологии. Я узнаю, что в мемуарах Мерхэ дана трактовка евангельского текста, найденного в Палестине почти сто пятьдесят лет назад. Там сказано о том, что однажды Господь наш всемогущий приоткроет перед людьми дверцу, за которой спрятана великая тайна жизни. А в одном месте (глава шестая, стих третий) прямо написано, что эта тайна составляет знание «времени конца своего». И вот это случилось. Открытие Мерхэ ознаменовало вступление человечества в новую эру. Ее назвали очень оригинально – Эра Анализа. Возможно, даже переборщили. И пусть церковь Ватикана отрицает ее, но, очевидно, они заблуждаются, ибо «только слепой не увидит в А1 божественного откровения». Средняя продолжительность жизни на острове составляет девяносто восемь лет, и это больше, чем в любой другой стране! Потому что мы избраны. Но об этом потом. «В современном понимании смерть играет более значительную роль, нежели во времена Эры Неведения, – говорил изобретатель Анализа. – Каждый из нас обладает неприкосновенным запасом времени. Неважно, кто ты – богач или нищий, хитрец иль слабоумный – ибо существует сценарий, избежать которого не дано даже правителям мира». Нам вдалбливают в головы, что люди рождаются с неравными ролями. Так написано в прославленных мемуарах. Разный запас времени определяет разную категорию человека. Его будущий класс. Это похоже на карму, о которой говорится в восточных религиях. Те, кому отмерено меньше, являются в основном «проходными звеньями» эволюции, несущими своей жизнью скромный, незначительный смысл, и наоборот. Иногда я прихожу в кабинет отца и беру из шкафа пособия Мерхэ. В них разжевывается эта непростая теория, но я мало что понимаю, хоть и хочу казаться умнее. В школе нам все подробно объясняют. – Итак, мои милые детки, – диктует все тот же «медно-рыжий» учитель. – Существует пять классов эйорхольцев. Начинается все с класса «А», который в народе именуют как «агнцы». Это люди, чей запас времени на данный момент составляет менее пяти лет. Но бояться нечего – милостивый Эйорхол приютит и накормит каждого, – улыбается он. Я где-то прочитал, что в Самшире, громадном детском доме на севере острова, воспитываются нежеланные малыши низших классов, а также дети, родившиеся у агнцев. Проще простого. Их отбирают у родителей, и лишь представители высших классов имеют право усыновить такого ребенка. Довольно часто родители, свято верящие в А1, делают его своему чаду сразу после рождения или же в первые годы жизни: в семье воинов – мечтают о господине, в семье господ – о долгожителе, и так всегда, ибо увидеть смерть собственного ребенка – это худшее, что может случиться. Однажды я узнал, что существуют даже хитрые врачи-шарлатаны, которые продают препараты якобы для предотвращения зачатия агнца. Иногда А1 делают зародышу прямо в утробе матери, и беспринципные мамаши немедленно соглашаются на аборт, если выясняется, что ребенок класса «А». Бывает, что мать сознательно рожает агнца, часто не имея моральной силы, чтобы совершить «дьявольскую операцию», а после избавляется от порочного младенца, отдав его в Самшир… – Почему именно «агнцы»? – спрашиваю я, на что учитель молниеносно отвечает: – Потому что все агнцы – седые как овцы и так же блеют от страха! И по привычке усмехается. Выходит, человек неспроста рождается с маленьким запасом времени. Это как наказание за грехи в прошлых жизнях. Все, что ты делал плохого, обязательно тебе аукнется. Такие мысли проносятся в моей полупустой детской головке. Поэтому одному отмерено прожить всего двадцать лет, а другому – все сто. – Но ведь я не седой, – говорит мальчик по имени Перси, уже имеющий класс «А». Я помню, что он коллекционировал стекляшки и, когда вдруг незаметно исчез, от него осталась только двухлитровая банка, светившаяся на солнце разноцветными огоньками. – Потому что ты еще не в полной мере осознал, что по тебе могила плачет. – От этих слов Перси начинает хныкать. Учитель безжалостен. – Никогда не доверяйте агнцам! – восклицает он. – Они опасны и способны на что угодно. Многие из них безумны. Учитель закатывает левый рукав рубашки, и мы видим на плече розовый уродливый шрам в форме буквы «S». У меня ползут неприятные мурашки. – Это сделал один из них. Он решил, что судьба поступила несправедливо, дав ему месяц жизни, а мне почти тридцать лет. Мы молчим, потрясенные до глубины души. Я замечаю, как одна девочка, приоткрыв рот, машинально выводит на полях тетради латинскую букву «S». Учитель делает глубокий вдох и продолжает: – Далее следует класс «Б» – «бродяги». Им отмерено от пяти до двадцати лет. Пишите-пишите в свои тетрадочки! Я уже знал, что с психологической точки зрения бродяги очень похожи на агнцев, но не столь заражены страхом. Однако отношение общества к ним столь же презрительно, как и к первым. – Затем класс «В» – «воины». У них на счету от двадцати до шестидесяти лет, – вывожу я в своем конспекте. Учитель объясняет, что воины, наряду с остальными высшими классами, составляют основную часть населения, и это – рабочая сила Эйорхола. В их число входят семьи, которые успевают воспитать детей. – Далее престижный класс «Г» – «господа». Их диапазон – от шестидесяти до восьмидесяти лет. Зарубите себе на носу! Это могущественные люди, в руках которых заключена государственная власть и крупнейшие корпорации. – Становясь старше, я понимал, что учитель лукавил, ибо не каждый господин в полном объеме реализовывал свои права. Но этим людям действительно многое сходило с рук, а малейшая их прихоть выполнялась неукоснительно. – И наконец, самый почитаемый класс, «Д» – «долгожители», – переходит на шепот учитель. – Это эйорхольцы с запасом времени более восьмидесяти лет, которые, если сравнивать с агнцами, обладают просто астрономическими привилегиями. Они самые благородные правители мира. И вы, жалкие воробьи, должны перед ними трепетать! Годом ранее был опубликован известный бестселлер «Долгожитель», в котором воспевалась жизнь высших классов. Литература, обязательная для прочтения. Я как лучший ученик своей школьной группы прочитал его первым. Мне запомнился небольшой отрывок – слова маленькой девочки класса «Д»: «Спасибо, Господи, что дал мне столько лет. Я очень тебе благодарна и каждую субботу хожу в храм. Вчера мне исполнилось восемь, и папа отвез меня делать Анализ. Я давно просила его об этом. Сегодня пришло письмо. Если быть точной, я проживу еще 90 лет, 3 месяца, 7 дней и 46 минут. Вот ведь умора, я умру дряхлой старушкой! Папа говорит, что Анализ почти никогда не ошибается. А еще он сказал, что я вся в него, и долголетие – это у нас семейное. Потому что у мамы тоже класс «Г». В нашей семье никогда не было агнцев. Бр-р-р. Как думаю про них, так меня сразу начинает подташнивать. Они безобидные, но вечно ноют. Конечно, неприятно узнать, что умрешь через несколько лет, но ведь это не настолько уж и плохо. А 90 лет – вот уж где реальная пытка! Вдруг мне все наскучит, и я превращусь в ужасную брюзгу? У нас огромный дом, два далматинца и даже теннисный корт во дворе. Однажды папа водил меня на свое поле для гольфа. Представляешь, у него есть личное поле! Там круто – зелено, как в раю. Спасибо тебе за все это. Я люблю папу и маму. И очень люблю тебя. Сейчас чудесные времена…» Я узнаю интересный факт: классы «А» и «Б» – самые немногочисленные, их примерно по пять процентов от населения. Больше всего на острове воинов, чуть меньше господ и лишь горстка долгожителей. Нам говорят, что при выборе профессий обязательно учитывается дата Х. Чем меньше у человека запас времени, тем меньше ответственности ему могут поручить: работодатели не доверяют низшим классам, в сознании которых может вспыхнуть внутренний конфликт, пакостное желание бросить работу или повести себя некорректно. Да к тому же многие агнцы употребляют психотропные препараты группы Т-23, пытаясь избавиться от страха. Я верю каждому слову учителя. Но психология жизни людей высших классов совершенно иная. Однажды я заключил это по поведению отца. Долгожители живут так, будто у них на счету тысяча лет (в точности, как люди Эры Неведения). Обладая солидным запасом времени, о смерти почти не думаешь. Цифра расхождений результатов Анализа в один процент подсознательно приравнивается к нулю. Возникает уверенность в своем бессмертии до назначенной даты Х: человек чувствует себя неуязвимым, словно покрытым волшебной броней. На серьезных должностях обязателен запас не менее нормированного времени. К примеру, пишем мы, министр в Парламенте Эйорхола должен иметь запас более шестидесяти лет или же в прошлом быть как минимум господином. То же самое можно сказать и о профессии хирурга, биофармаколога, семейного психотерапевта, инженера по безопасности аэросетей и так далее. Но если на тебе значится класс «А», это может изменить все. Агнцу могут доверить разве что должность парикмахера, работника фермы или же обслуживающего персонала. В лучшем случае, швейцара захудалой гостиницы. Ни один банк не согласится выдать кредит столь «ненадежному человеку». Никто не вспомнит о тебе. Ты станешь изгоем. В класс «А» можно попасть как сразу, после получения результата Анализа, так и со временем, спустившись с более высокой ступеньки. Например, из «Д» в класс «Г» и так далее. Класс меняется автоматически, когда запас времени пересекает границу диапазона. – А кто обладает самым большим запасом времени? – доносится робкий голосок с задних парт. – Вы должны были это узнать, когда еще гадили в пеленки! – рычит учитель, дрожа своими огненными усами. – Разумеется, на вершине пирамиды стоит самый великий из великих, самый долгоживущий гражданин Эйорхола – мудрейший Люциус Льетт. Под конец голос учителя скатывается от гневных нот до самых почтенных низов. Одно только имя «Люциус», которое в переводе с латыни означает «сияющий», наводит ужас на всех и каждого. «Люциус заберет тебя, если будешь плохо учиться», – пугают нас. На его счету век с небольшим, узнаю я; действительно, больше, чем у кого-либо на острове. Именно поэтому эйорхольцы относятся к нему с благоговением, ведь даже в учении древнего философа Платона «Государство» написано, что народом должны руководить самые мудрые из мудрейших. А таковым человека делает исключительно время. Почти ежедневно нам цитируют Платона и сыплют всевозможными примерами. Я узнаю, что во времена Эры Неведения дольше всех у власти находился мудрейший король Таиланда Пхумипон Адульядет, который вступил на престол в далеком 1946 году. Нам не устают повторять, что издревле на Эйорхоле правили именно старейшины. Если же на острове родится долгожитель, чья продолжительность жизни превысит самую большую в стране, то он станет потенциальным преемником главы государства. Многие в моей группе считают, что побьют рекорд Люциуса Льетта. Конечно, мне тоже хочется верить в лучшее. Что я тогда знал про Люциуса? О нем ходило множество противоречивых слухов. Некоторые утверждали, будто он обыкновенный махровый эгоист, но большинство уверяли, что он величайший благодетель. «Он любит нас, простых людей… – причитала торговка дынями под одобрительные кивки и хихиканье напарниц. – Ах, какой мужчина! Он сделал бесплатной медицину, центры для бедняг-агнцев, а ведь еще успевает выделять миллионы на благотворительность. Это ли не чудо?» Отец говорил, что авторитет Люциуса Льетта неоспорим, громоподобен, безграничен. Я никогда не видел его вживую, но знал, что он крепок (в прошлом – боксер-легковес), а глаза его – огромные и жуткие, как черепашьи. Кажется, еще чуть-чуть, и он сожрет тебя заживо. А потом начинались другие предметы. Математика. Биоинженерные технологии. Психология жизни классов. Все эти годы нам без устали повторяли, что остров – дом для тысячи народов и народностей. Каждый житель, прошедший через А1, в точности знает, чего хочет от жизни. Все целиком зависит от «временны?х потребностей». А их определяет пластиковый паспорт, содержащий штрих-код, который по запросу выдает дату Х. В официальном бюро для каждого совершеннолетнего эйорхольца всенепременно подготовлено симпатичное свидетельство о смерти, правда, с пустой строкой, предназначенной для указания ее причины. Глава 3 Собор. Огромный и величественный. Сотни людей, склонивших головы. Жаркий, «острый» воздух. Сомкнутый свод, расписанный витиеватым орнаментом. Голые стены. Пятигранный алтарь. По центру висит портрет негра с пронзительными глазами. Клаусс Мерхэ, изобретатель Анализа. А вот и моя крошка Сью. Она что-то шепчет, тихонько, чтобы никто не слышал, а потом крестится, тщательно, с «выражением», присущим маленьким деткам. Толстый пастор в черной рясе. На его груди крест, длиной в две ладони. В руках скрученная в трубочку брошюрка. Он цедит низким утробным голосом: – Братья и сестры! Да не усомнимся мы в том, что Анализ есть дар божий. Открытие, данное нам свыше. Отец как зачарованный смотрит на священника. Почти все одобрительно кивают. Я тоже киваю, хотя многого не понимаю. – Велик день Господень, и кто выдержит его? – продолжает пастор. Раскаты его голоса гремят по всему собору. – Многие спрашивают меня, в чем же польза Анализа, и я отвечу на ваш вопрос. Все мы знаем, что Анализ имеет благотворное влияние. Он выявляет в нас пороки, и мы прозреваем. Наши слепые глаза начинают видеть. Только так можно очистить себя. Господь не дает неразрешимых задач. Мы должны стать лучше, мы должны прозреть. Все крестятся и делают глубокий поклон. – Славься, Анализ! – ревет пастор и смотрит под купол. Все повторяют. Голоса сливаются в восторженный хор. Анализ. Он столь же прекрасен, сколь и уродлив. «Он живет в каждом из нас!» – кричат фанатики. «Убийца моих детей!» – рыдают несчастные. Кто он? Политик, которому невозможно отказать. Император вашей воли, не ведающий милости. Математик, творящий молитву над цифрами. Змей-искуситель, способный обольстить любого. Величайший пророк, неизбывный Всадник Времени, Жизни и Смерти. Задувая по праздникам свечки, я всегда загадывал желания. Самые простые: ролики, миндальные конфетки, пазлы на пятьсот элементов и, конечно же, заветный класс «Д». Отец возлагал на меня большие надежды, он верил в меня, ведь я был его точной маленькой копией. Однажды, за несколько дней до Хеллоуина, он показал мне свой паспорт. Казалось бы, ничего особенного: то была обычная пластиковая карточка телесного цвета. В углу – голографическая фотография. Она меня рассмешила, но я сдержался. Отец будто жует свои усы. Ниже примостился штрих-код, по которому так приятно провести пальцем. Он выпуклый – словно крошечные насечки. Я поднес его к считывающему устройству головизора, и высветились голубые цифры моего отца: класс «Г» и запас времени в шестьдесят с небольшим лет. Отец был одержим Анализом. Будто наяву я вижу перед собой его взгляд, пугающий своим безумным, маниакальным блеском. Отец мог часами рассуждать о пользе технологии и шутить о беднягах-агнцах. Вспоминаю один из наших ужинов. – Анализ гарантирует стабильность, – говорит отец, – и море социальных льгот. Только так можно стать полноценным Гражданином, который работает на благо Государства и делает мир лучше. Я зеваю. У отца прекрасное настроение. Он широко улыбается: – Хочешь шутку, Марк? – Хочу, – улыбаюсь я в ответ. – Знаешь, почему агнцам так тяжело дается математика? – Нет, – бормочу я. Отец делает паузу и вдруг радостно выкрикивает: – Потому что они не умеют считать дальше пяти! У отца было слабоватое чувство юмора. Впрочем, как и способность рассказывать притчи о соловьях. Из меня вырывается смешок. – Как жестоко! – хмурится мама. Смех отца гремит по всему дому, и к нему примешивается мой звонкий голосок. Мне нравились шутки про агнцев. Мне нравился мир, в котором я жил. Вера родителей передается детям точно опасный микроб, и я начинал верить так же, как мой отец – слепо и безрассудно. Лишь один человек не поощрял моего нездорового любопытства. Мама. Она не сдавалась. Когда мы были наедине, она пыталась вразумить меня, рассказывала о жизни в других странах и городах, о туманном Париже и знойной Барселоне, о краях, где цветет сандал и лотос, но я не прислушивался к ее словам. Мнение отца было для меня законом, истиной в последней инстанции. Я боялся лишь одного. Вдруг кто узнает, что моя мама старообрядка? Несмотря ни на что, я всегда относился к ней с трепетом. Я переживал за нее. Отец же нарочито подчеркивал, что не выдает ее только из-за «высокого чувства любви». Так ли это было на самом деле? Не знаю. Мама работала иллюстратором в детском журнале, а иногда к ней обращались незнакомые люди с просьбой написать портрет на день рождения какому-нибудь господину. Мама обожала живопись. Я помню, как в глубине ее глаз вспыхивал едва заметный огонек радости, если она чудом получала заказ. Как правило, это был шарж или портрет тушью на яичной акварельной бумаге. Почему, вспоминая детство, я начинаю задыхаться? На шее затягивают невидимую петлю. Ты слышишь меня, мама? Где твои теплые руки? Мне хочется заглянуть в твои глаза и попросить прощения. Мне хочется чаще думать о тебе, слышать твои колыбельные, больше ценить тебя и крошку Сью. Исправить все ошибки. Я снова и снова проматываю в голове те дни: наши праздники, колючую новогоднюю елку, подзорную трубу, книжки и раскраски моей сестренки. Я вспоминаю, как читал ей сказки или загадки про лесных зверей, учил буквам и даже шахматам. Как она удивлялась самым простеньким карточным фокусам и как мы вечно ссорились по всяким мелочам. Все вокруг становится белым, ослепительно-белым. Режет глаза. Еще одно воспоминание, упомянутое в дневнике. И одно из самых прекрасных в моей жизни. Крошка Сью, худенькая, как спичка, в своем любимом желтом платье; она протягивает мне мороженое, как вдруг с рожка соскальзывает шоколадный шарик, пачкает ей платье и плюхается на землю. Сью начинает хныкать, а я ее утешаю, целую в щечку и говорю, что мы купим еще. Но она расстроена не из-за этого, а потому, что хотела меня угостить. – Ты газве не хосешь могоженку? И тогда я улыбаюсь: мол, никогда не любил шоколад, а оставшийся клубничный шарик с удовольствием попробую. Я кусаю мороженое и стараюсь посильнее в нем измазаться, чтобы рассмешить сестренку. И она уже не плачет, а хохочет: – Страшила! Страшила! Иногда я корю себя за излишнюю сентиментальность, но ничего не могу с этим поделать. Я пытаюсь вспоминать, но память неподатлива, как мерзлая глина. Приходится прилагать серьезные усилия, чтобы выскоблить то, что я прятал в ней. То, чего всегда боялся коснуться. Да, я по-настоящему боюсь этих воспоминаний. Возможно, я просто трус. И вот передо мной мама. Заплаканная, она стоит в кабинете отца и держится за спинку стула. Мне хочется обнять ее, но я не могу и шелохнуться. Отец смотрит в сторону. Его глаза слезятся, будто в них насыпали соли. В руке он сжимает стакан виски. – Зачем ты сделал ей Анализ? – плачет мама (как же ее трясет!). – Я просила тебя, слезно просила… Ты даже не посоветовался со мной. Увез ее тайком! – В нашей семье решения принимаю я. Отец даже не поворачивается. – Как ты можешь говорить так спокойно?! – кричит мама. – Анализ показал класс «А»! Всего полгода, ты понимаешь, Грег?.. Всего полгода. Давай уедем отсюда… Хоть на край света. Умоляю тебя! Отец опрокидывает стакан виски и наливает еще. Мама подходит к нему вплотную и берет за руку. С ее подбородка капают слезы. – Анализ нужно сделать еще раз. Это ошибка, просто ошибка… – Ты же знаешь, бесплатно делают лишь раз. – Она твоя дочь, Грег! – За вторую попытку нужно платить, и у нас нет таких денег! – рявкает отец и вскакивает с кресла. – Или ты хочешь продать дом? – Хочу, – твердо говорит мама. Отец лишь усмехается. Они стоят друг напротив друга. Мама молчит и вдруг тихо говорит, очень тихо: – Я никогда тебе этого не прощу… Я заберу детей и уеду. Ты… ты чудовище… Отец бьет ее наотмашь. Звук такой, словно щелкнули кнутом. Мама теряет равновесие, но не падает. Выпрямившись, она в страхе смотрит на отца. На белый ковер капает кровь. У меня шок. Я колочу отца в грудь своими крохотными кулачками. «Гад! Гад!» – кричу я. Он молчит и не реагирует. Мама касается моего плеча. Я оборачиваюсь. Левую ладонь она прижимает к лицу, пытаясь задержать кровь. Но ее глаза… Я никогда не забуду ее глаз в тот момент. Прозрачные, полные смирения и обреченности. И тепла. Невыразимого тепла. – Милый, иди в свою комнату. Она говорит мягко и ласково. Только тут я чувствую, как по ноге скользит горячий ручеек, но ничего не могу поделать. Раньше такого никогда не случалось. Пряча глаза от стыда, я опрометью бегу за дверь. Винил ли отец себя за то, что поднял руку на маму? Трудно сказать. Мне казалось, в него вселился демон. Я всеми силами старался не попадаться ему на глаза. Это было неизбежно. Я слышал, как он часто говорил маме: «Смирись. На то божья воля!» Он победил. Мама стала замкнутой и более нерешительной. Ночами она плакала, и скоро я заметил на ее лице первые морщины, «гусиные лапки» в уголках глаз. Все свое время она уделяла крошке Сью. Мы часто гуляли, ходили в парк аттракционов по субботам и даже купили щенка – лопоухого спаниеля Пита, который бегал за Сью, как за маленькой дрессировщицей. – Он так забавно тявкает, – сказала однажды мама. Глава 4 АНАЛИЗ. Проклятое слово, полное ужаса. Лотерея, в которой каждый из нас – игрок. Поэты писали, что он напоминает русскую рулетку или же китайское печенье. Что за ним прячется? Радость или обреченность? Или это всего лишь гениальное научное открытие? Достаточно сдать кровь – и вся твоя жизнь как на ладони. Красота… Все произошло в ноябре. Зима была ранняя, снегом засыпало двор, и в этом белом, ослепительном-белом время застыло навечно. Как разморозить его? Как избежать ноября? Пойти другим путем, чтобы обогнуть случившееся. Почему мы не можем выбирать наши дороги? Я сижу в детской, листаю книжку о роботах, а Сью беззаботно играет рядом. Пит дремлет у ее ног. Вдруг я слышу странный царапающий шум, бегу к окну и вижу маленький гробик, который выгружает из «Форда» отец. Он заранее купил гробик для Сью! Блестящий, лакированный, цвета бурого мрамора. Что-то прорывается из меня, я обнимаю сестру и плачу. Она тоже обхватывает меня своими тоненькими ручками. Она ничего не знает. Выходит, родители уже смирились. Естественно, они всячески ограждали ее от любой опасности, и в те первые дни лета она выглядела особенно счастливой. Но они уже были готовы. Конечно, я понял это. Утро одиннадцатого июня. Мама играет в ванной с крошкой Сью, и оттуда доносятся осколки смеха. Она как раз купила двух желтых уточек. Не успел загреметь дверной звонок, как отец уже бежит открывать. На пороге стоят два человека с абсолютно бесцветными лицами. Словно два вылинявших призрака. – Мы производим вскрытие. Компания Бкркр, – бубнит один. Невнятно, я даже не могу разобрать. – Насколько нам известно, сегодня – дата Х Сюзанны Морриц. Это ваша дочь? Отец тихо говорит: – Она жива, – и смотрит на них дикими глазами. Захлопывает дверь. Я вижу в окно, как они семенят к своему черному «Аэрофорду». Один из них почему-то смеется. Твари. Меня отводят в комнату и строго-настрого запрещают выходить. Но я не могу справиться с собой. Сердце барабанит по ребрам. Тревожно, слишком тревожно. Боже мой. Юркнув за дверь, крадусь к гостиной. Отец, мама и крошка Сью. Она сидит на диване и смотрит мультфильм про Микки-Мауса, родители же внимательно за ней следят. Все хорошо видно в щелку между дверью и косяком. Милая моя Сью! Круглое личико с ямочками на розовых щеках. Белая блузка, юбка с узором из листьев. Я очень хорошо это помню, лучше, чем любой из моих дней рожденья. Ты болтаешь ножками. Микки-Маус играет на саксофоне, и это – последний кадр. Спустя мгновение случается страшное: твоя светловолосая головка легонько дергается вверх, ты вскидываешь ручками, оседаешь на бок, приоткрываешь рот и затихаешь. Я вижу в твоем ротике маленький блестящий язычок. В это невозможно поверить. Вспышка. Конец! Я в ужасе бегу обратно в комнату и слышу, как громко рыдает мама. А потом – прощание, на которое приходят всего три человека. Нет же, нет. Серое небо, густой снегопад. Музыка, похожая на реквием. Закрытый гробик. Кремация. Почему? Свет взрезает мне веки, все вокруг меняется и преображается. Белое становится черным, правда – ложью, золото – камнем. Так что есть Анализ? Он дьявол? Бог, забирающий нас на небеса? Нелепая случайность или закономерность? Ты бросаешь игральный кубик и ждешь, прикусив язык, что выпадет нечто достойное… Или это не так? Я всегда был уверен, Анализ не просто предсказал дату Х, а именно убил крошку Сью. Да, черт возьми. Я видел собственными глазами то, о чем нам постоянно твердили в школе. Оказалось, что смерть – это иное, отличное от того, что мне представлялось ранее. Что случилось бы, если бы отец не сделал Анализ моей сестре? Осталась бы она жива? Или же ее смерть, которую связали с врожденным пороком сердца, пришла бы неожиданно и так же «раздавила» нас? Тогда я впервые подумал, что Анализ приносит лишь беды. Он начал вызывать у меня стойкое отвращение. Верно, его придумали какие-то ублюдки. Как часто перед моими глазами возникал этот гробик, красивый, блестящий, полированный! Отец выгружает его из машины. Он судорожно вертится по сторонам, опасаясь, что кто-то его заметит. Но вокруг никого нет. Кроме меня, который стоит за окном и в ужасе зажимает рот, чтобы ненароком не закричать, не выдать себя. И вот июнь; я вижу Сью. Она беспомощно вскидывает ручками, падает на бочок и замирает. Эта картина бесчисленное число раз воскресала в моей памяти, заставляла просыпаться по ночам и бояться первых дней лета, когда отцветает сирень. Все покатилось в тартарары. Отец перестал ходить на работу, много пил и в какой-то момент нас бросил. Мама сказала, он попал под аэромобиль, но я не верил. Много лет спустя я узнал, что он, вдребезги пьяный, оскорбил у ночного клуба почетного долгожителя, и ему выпустили кишки на асфальт. А может, то был просто слух. Впрочем, мне даже не хотелось об этом думать. Я утешал маму, пытался радовать маленькими мелочами, дарил какие-то глупейшие открытки, приносил ромашки, сорванные с клумбы, но в последнее время она постоянно лежала в постели, безучастная ко всему миру. На ее тумбочке сгрудилась целая гора из таблеток. Бедная мама… У нее был пустой, абсолютно пустой взгляд. Как если бы человек был не больше чем кукла, простой манекен. Как же мне хотелось вернуть все – чтобы мама снова была со мной! Помню, я поклялся ей, что никогда не сделаю Анализ, она на мгновение ожила, едва заметно улыбнулась, и лицо ее снова окаменело. Такое вот сучье лето. Однажды к нам заглянула соседка с острыми пытливыми глазками, а через месяц маму лишили родительских прав. Меня насильно отобрали от нее, уверяя, что это ненадолго, до выяснения обстоятельств. «Неделька, и ты вернешься домой», – сказал мне дядька в синей форме. Но я не вернулся ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Меня отвезли в Самшир, в тот самый детский дом, о котором я слышал самые гадкие вещи. Так началась моя ссылка. Самое страшное то, что я больше никогда не видел маму. Когда мне стукнуло двенадцать, ее подруга Ева, глухая негритянка, прислала письмо, в котором рассказала о том, что маму признали больной и принудительно поместили в спецлечебницу. Неизлечимая болезнь Рю, так сказали. Ева писала, что мама буквально задыхалась от бессилия в своей темной палате. И скоро ее не стало. Она оставила мне свои сбережения и аккуратную стопочку акварельных рисунков, среди которых половина оказалась моими детскими портретами, а половина – портретами Сью. Они были приложены к письму отдельной бандеролью, стянутой желтым скотчем. Я перерыл местную библиотеку, чтобы выведать все про мифическую болезнь Рю. Как выяснилось, этот бич современности, названный по фамилии ученого Христиана Рю, уже давно захлестнул планету. Странно, что я ничего не знал о нем ранее. Он отнимал у человека один за другим все пять видов чувств: зрение, слух, вкус, обоняние, а затем и осязание. Больной переставал видеть, слышать и терял абсолютно все, а после становился как тыква, выращенная в теплице, – мыслящая, но без малейшей связи с окружающим миром. И вскоре человек умирал от убийственного одиночества. Я проревел всю ночь. Пустота. Темная пустота. Тюльпан вздрагивает от сквозняка, и кувшин падает, разлетаясь на мириады осколков. Мне никогда не собрать их. «Твоей мамы больше нет». Что может быть страшнее, чем эти слова? Мир стал казаться еще враждебней, и это, конечно, было написано на моем лице. Можно легко догадаться, что я ненавидел Самшир. Мне сразу вспоминаются мрачные квадратные корпуса, выглядывающие из-за двухметрового забора. В их подвалах царил столь сильный голод, что обитавшие там мыши с удовольствием ели отвалившуюся от стен штукатурку. Угрюмые охранники и воспитатели, которым наплевать на все и всех. Однажды мадам Аравия выставила меня на улицу в десятиградусный мороз в наказание за то, что я (дерзкий преступник!) умыкнул с прилавка столовой маковую булочку. Я тогда мучительно хотел есть, нас плохо кормили, и можно было с легкостью посчитать число ребрышек на моем исхудалом тельце. Потому я и не сдержался. – Ах ты, маленький недоносок! – зашипела Аравия тем вечером. Омерзительная бородавка над ее верхней губой колыхалась как прилипший изюм. Я запомнил Аравию крупной женщиной, чем-то напоминавшей неповоротливую медведицу (наверное, потому что все уверяли, будто она долгожительница). Ее коллеги не были столь высокого класса, они побаивались ее, искренне не понимая, почему она выбрала себе низкооплачиваемую профессию, ведь с неисчерпаемыми правами долгожителя можно было стать даже судьей в Верховном суде Эйорхола. Или же открыть ресторан, кофейню, казино. Жить в варварской роскоши. Наверное, они даже не догадывались, что Аравия получала истинное наслаждение от работы, а ее любовь к детям граничила с жестокостью. Помню ее причуду: она держала в кладовке серую сиамскую кошку Жужу, которую выгуливала строго на поводке. Однажды я слышал одно миленькое хвастовство Аравии. Она говорила своим изумленным коллегам, что знает дату Х своей кошки, а еще сокрушалась, что та «бродяга» как по жизни, так и по классу. Оказывается, ярые поклонники Анализа умудрялись сделать его даже своим домашним животным. Откуда у Аравии было столько денег, знала лишь одна Жужа. Смутные, неприятные воспоминания – они повсюду плетутся за мной. В нескольких километрах от нас торчали скелеты труб, а потому у самширского воздуха всегда был угольный «привкус». Зевнешь широко раскрытым ртом – и на зубах полдня будет скрипеть песок. И опять нас учили восхищаться Анализом, презирать старообрядцев и весь остальной мир. Нам без устали повторяли, что в иных странах поощряется детоубийство и даже содомия. Там ненавидят эйорхольцев и средь бела дня могут смачно плюнуть тебе в лицо, если узнают, что ты с острова. Вот только все дело в зависти, говорили нам. Этим людям не хватает силы духа, чтобы сделать Анализ. Они тратят жизни впустую. Бесхребетные черви… Я помню, в Самшир приезжал известный гражданин класса «Д» и говорил о прелестях жизни после Анализа. Он удачно шутил и, безусловно, понравился многим. Этот человек рассказывал историю Эйорхола, и многие слушали его как зачарованные. «Все произошло самым естественным образом, – обаятельно улыбался он. – Чем старше становилось человечество, тем глубже корни науки прорастали в нашу жизнь». Оглядываясь назад, я начинаю понимать, что любопытным детям можно внушить что угодно. Юным королям вдалбливают в головы, что они короли, юным рабам – что они рабы. А потом человек всю жизнь смотрит на мир сквозь призму своих иллюзий, воспринимая его именно таким, каким ему показали в детстве. Он готов умереть за эти ценности. Оказывается, все произошло стихийно. Когда сделали первый Анализ, весь мир напряженно следил за молодым итальянцем Адриано Ли, который был работником книжного бутика. Трансляция его жизни шла в режиме реального времени. Это больше походило на очередное дешевое шоу, но Адриано Ли действительно умер через пятьдесят два дня, три часа и семь минут – согласно прогнозу научного оракула. Это пробудило живейший интерес общественности, и вскоре скептическое отношение к Анализу сменилось шоком. Процедуру провели еще несколько раз, и абсолютно все результаты совпали с реальностью. Как и любую техническую новинку (причем столь изысканную!), ее приняли «на ура». «Сенсация», – писали газеты. «Что-то на одном уровне с теорией относительности Эйнштейна и созданием квантовых компьютеров», – отмечали самые видные представители науки. Люди жаждали чуда, и вот это чудо случилось. У многих смельчаков возникло подспудное желание поддаться искушению, и всего за полгода Анализ стал модным по всему миру. Люди ехали на Эйорхол со всех уголков Земли. По своей популярности эта тема заслонила даже политические распри – настолько оказалась возбуждена нервная система человечества! Секрет изобретателей был прост: Анализ делали совершенно бесплатно. Любой желающий мог приехать на остров и узнать свою дату Х. В те годы людьми двигало первобытное любопытство, сопряженное с самонадеянностью. Потрясенная планета не успела опомниться, как миллионы людей не побоялись узнать дату своей смерти. Именно тогда появилось осознание того, что человеку отмерено гораздо меньше, чем он думает. Люди брали жизнь в свои руки и начинали действовать по велению сердца. Многие уезжали обратно, мчались туда, где всегда мечтали жить, к золотому солнцу Таиланда или к берегам Индии. Они становились инструкторами по дайвингу, художниками и путешественниками, открывали свои кофейни, писали музыку – в общем, бросали скучные офисные профессии и занимались любимым делом. Скоро начались беспорядки, массовые миграции, похожие на броуновское движение молекул; кто-то даже назвал это вторым библейским переселением народов. Но многие навсегда остались на Эйорхоле – благо климат острова был мягок, море в те зимы пахло особенно – розами, а для жителей гарантировались умопомрачительные льготы. На острове строилось новое общество с новыми ценностями и моралью, стали образовываться вольные города, свободные коммуны и даже поселения агнцев. Некогда мононациональное, государство стало полинациональным благодаря гениальному Анализу. За этим словом скрывалось нечто большее, чем просто медицинская процедура: его «миазмы» насквозь пропитали наши жизни. Выйдешь из дома – и окунешься в толпу бывших европейцев, азиатов, африканцев и смуглых латиносов. Спроси любого – они назовут Эйорхол идеальным государством, ибо ныне важен лишь драгоценный запас времени, от которого зависит объем твоих прав. Нам часто говорили, что на острове исчезло понятие «нация». Русский самовар дружно соседствует с кровавой корридой, колумбийской пианолой и африканскими бубнами, английским целомудрием и китайскими драконами, загадкой Моны Лизы и французским поцелуем. Сотни языков отжили свое, когда ввели единый государственный язык, который назвали «эйлит». Целый институт лингвистов работал над его созданием. В эйлите сплелись все ветви индоевропейской языковой семьи. Хоть он и взял лучшие «плоды» с каждой из них, утверждали, что он гораздо совершенней эсперанто, мертвого языка двадцатого века. Через год его успешно тестировали в нескольких городках, а после стали преподавать повсеместно. Забавно, что при этом отменили изучение старых языков Эры Неведения. Грамматика и морфология эйлита действительно проста (однажды мне удалось сравнить его с французским и немецким). Словом, когда я родился, все вокруг говорили на чистейшем эйлите. Глава 5 Шли годы, а я так и не нашел себе настоящих, верных друзей, за исключением Тома Мьюзо, высокого итальянского парня с оспинками на лице. Наша дружба ограничивалась лишь приветственной болтовней и обсуждением погоды. Том был всегда добр ко мне, но даже ему я не мог полностью раскрыть свою душу. Переживания мучили меня, выворачивали наизнанку, превращаясь по ночам в невыносимые кошмары. Я слишком тосковал по семье. Все было чуждым и похожим на абсурдный сон. Однажды я проснусь и увижу крошку Сью. Она будет сидеть на кухне в своем любимом желтом платье. Я нарежу из картона фигурки животных, и мы с мамой устроим театр теней. Медведь, белка, орел, леопард, енот, рыба, змея, бабочка. Мама повесит на стену простыню, а я закреплю в углу нашей детской фонарик. Театр теней готов! Крошка Сью будет показывать пальцем на парящую тень орла, заливаясь смехом. Мы с мамой разыграем целый спектакль. Я убаюкивал себя этим. Когда-нибудь это обязательно случится. Самшир почти уничтожил меня, задавил своим равнодушием, но я открыл для себя нечто новое. Это произошло совершенно случайно. Однажды, вытирая пыль на чердаке корпуса, я нашел за вековыми одеялами паутин старую палитру акварели. Она была грязная, в хлопьях пыли; потрескавшиеся краски смешались между собой, но я заботливо промыл каждую кювету, промокнул ваткой, выдернутой из матраца, и увидел все великолепие радуги. Нужна была лишь кисть и бумага. Вместо специальной бумаги я использовал бланки, которые в изобилии скопились на столе дежурной, а кисточку сделал из пучка собственных волос и огрызка карандаша. Вечером я увидел за забором худую лошадь, которая в одиночку ковыляла по заснеженной улице. Мне стало до боли жалко ее, и тогда в порыве сострадания я сотворил свой первый рисунок, который назвал «Хромая лошадь». Мне сразу представилось, как мама похвалила бы меня за него, ласково погладила по головке, и на душе моей стало тепло. Я показал рисунок Тому, но он лишь пожал плечами и сказал что-то неискреннее. Наверное, он никогда меня не понимал. Том все больше превращался в фанатика Анализа, все чаще в его глазах появлялся нездоровый блеск, какой я замечал у отца, и к шестнадцати годам я перестал с ним общаться. Сейчас рисунок выглядит смешным и несуразным, но так начался мой тайный путь в искусство, сопровождавшийся огромным риском быть пойманным: ведь это отнюдь не приветствовалось. Но я твердо решил, что стану художником в знак уважения к маме. Я стал посещать библиотеку, чтобы познакомиться с работами Леонардо да Винчи, портретами Рембрандта, мелодичными мазками Моне и природой Шишкина. Это было исцеление моего одиночества. Дни тянулись медленно и тягуче, бесконечно похожие друг на друга; но один из них я не забуду никогда. Когда я достиг возраста шестнадцати лет, мне разрешили выходить за территорию детского дома. Город Самшир, ощерившийся сотнями труб, специализировался на добыче никеля. Но ничего интересного, кроме бесчисленных лозунгов, здесь не было. Я поневоле растерялся, глядя на пурпурные афиши и рекламные голограммы. «Без А1 я не вырос бы Человеком!» – и рядом фотография какого-то франта с накрахмаленным воротничком. «Я стала уделять больше времени детям и любимому мужу», – и окольцованная золотом негритянка со спящим младенцем на руках. «А1 помог мне осмыслить самого себя», – печальный азиат, возносящий руки к небесам. Самшир мог похвастаться разве что позеленевшей статуей Мерхэ у мертвого кирпичного фонтана да камерами, взиравшими на меня с каждого здания. Тысячи черных любопытных глазков на ножке-стебельке. Повсюду слонялись полицейские в серебристой форме, в предвкушении перекладывая дубинку из руки в руку. За кем они следили? За обезумевшими агнцами? Или же охраняли степенных долгожителей? Одним осенним вечером я бродил по улочкам и наткнулся на старика, который в отчаянии кричал, что ему осталось жить три часа и двадцать семь минут. Ровно столько. Я навсегда запомнил ту встречу. Старик сидел на лавке, одетый в дорогую шелковую рубашку с прорехой на локте, а в руках непрерывно вертел обломок трости. Он казался похожим на затравленного волка, не сводящего глаз с устремленного на него дула винтовки. Когда я поравнялся с ним, он странно изогнулся и выпалил: – Три часа, двадцать шесть минут! – и весь затрясся. Я почувствовал себя неловко и ускорил шаг. Но что-то шевельнулось внутри меня, заставило резко остановиться и оглянуться. Я точно наступил на гвоздь. Лицо старика светилось молочной белизной. По нему было видно, что он уже не принадлежит этому миру. Слегка покачиваясь из стороны в сторону, он – попеременно – то беззвучно смеялся, то всхлипывал и начинал плакать. Прохожие старались не замечать его, они посматривали искоса, ледяными взглядами, и лишь одна бойкая женщина бросила на ходу: – Сумасшедший! Мне стало жаль беднягу. Не успел я сделать и шага, как старик встрепенулся, сделал неестественное движение, схожее с ходом шахматного коня, рухнул ничком и начал рвать на голове волосы. Волосы пепельного цвета. Их пучки контрастно выделялись на фоне черного асфальта. Жуткое зрелище. Я подбежал к несчастному, поймав чей-то осуждающий взгляд. – Тише-тише. Я помогу вам, – я старался говорить твердо. От старика нестерпимо пахло мочой. Он сопротивлялся (скорее всего неосознанно), но мне удалось посадить его обратно на лавку. – У вас есть Т-23?! – с какой-то безумной надеждой спросил он. Тот самый препарат от страха. Я покачал головой. – А вдруг… вдруг я выживу? – прошептал старик и застонал. – Вы знаете, сколько мне лет? Мне всего сорок девять. Его била дрожь. С губ капала слюна. Вдруг он направил взгляд в сторону, точно в просвет между двух тополей. Будто увидел там что-то. – Мари, моя Мари… Где ты? Обними папу. Моя девочка, ты слышишь меня? Мари!.. Я мог лишь утешить его, но мне стало страшно. По-настоящему страшно. – Мари… моя принцесса. Не забирайте ее от меня! Он звал свою дочь и рыдал, уткнувшись в мое плечо, пока под оглушительный вой сирен не прибыли санитары «Скорой помощи» и не облачили его в тугое белое одеяние. «Невинные цифры» свели его с ума. Я видел, как увозят этого человека, и меня самого охватило отчаяние. Именно тогда в моей груди поселилось нечто отвратительное со скользкими щупальцами. «Три часа, двадцать шесть минут!» – кричал он. Бедняга был класса «А», неудивительно, что у него отобрали дочь. У меня непроизвольно сжались кулаки. Никто и никогда уже не вспомнит об этом человеке с тростью в руках! Он обречен. Как и все мы. Агнцы и бродяги. Воины и господа. Даже чопорные долгожители. Не было на Земле человека, который бы жил вечно. Все эти годы я тайно презирал Анализ. Будто именно он разрушил мою семью. Будто именно он повинен в нашей трагедии. Я ненавидел бесконечные примеры о его величии, эти «агнец», «дата Х» и «восхвалим А1». Безумный мужчина выглядел как старик. Его силуэт постоянно маячил передо мной. Я не забыл, как он рвал на голове волосы, как истошно кричал и звал свою Мари. Кто захочет этого? Никто не застрахован от класса «А». Даже если мне отмерена пара лет, уж лучше умереть в состоянии Неведения, чем с ужасом ждать, пока смерть подбирается ближе и ближе. Так мне казалось. Спустя год на мое имя пришло письмо. Письмо из родного города! Что-то невероятно теплое встрепенулось в моей душе, и я мигом разорвал конверт, обнаружив внутри лишь коротенькое нотариальное уведомление. «Уважаемый Марк Морриц! Извещаем Вас, что по достижении возраста восемнадцати лет в Вашу собственность переходит дом с прилегающим земельным участком по адресу: г. Керлиг, ул. Миндальная, 7. Для оформления собственности явиться в местное нотариальное отделение с паспортом и двумя стандартными фотографиями. Нотариус Л. Рорх». Вот это сюрприз! Адрес родительского дома. У меня ничего не было, и вдруг как гром среди ясного неба. Конечно же, я мечтал увидеть родной дом, хоть это и вызывало во мне болезненные отголоски. В этом городе я родился, с ним были связаны и другие – самые светлые – воспоминания. Наконец-то у меня будет крыша над головой. Я восстановлю дом, в саду посажу груши и вишни, а в гараже открою художественную мастерскую. Хорошие мечты. Первые месяцы после письма мне снился один и тот же сон. Родительский дом. Он стоял высокий и прекрасный, несмотря на то что с фасада слезла белая краска, а окна и двери были заколочены крест-накрест. Сад зарос, но яблони наверняка могли плодоносить. Неистовствовал май. Дорожку к крыльцу поглотил густой колючий бурьян, и дом выглядывал из него гордым двухэтажным айсбергом. Уже набухли почки сиреней, готовые вот-вот взорваться ароматом весны. В горле стоял комок. Балкон, входная дверь, выполненная аркой, витиеватое расположение эркеров – все вызывало острое чувство ностальгии. Захотелось вернуться в детство, услышать голос мамы и… даже отца. Поиграть с крошкой Сью в прятки. Здесь, у выломанной штакетины забора, ютилась ее песочница. Нет, я обязательно должен остаться здесь, думал я. Отремонтировать фасад. Привести в порядок яблони… Но едва я отворял калитку, как сразу просыпался. Скоро меня постигло жестокое разочарование. В нотариальное отделение требовалось явиться с паспортом, а его можно было получить только после процедуры Анализа. Других способов не существовало. Я с горечью узнал, что лишь полноценный гражданин Эйорхола вправе унаследовать недвижимость. – Что же лучше? – спрашивает нас директор Самшира, наклонив вперед свое тощее, бескровное лицо. – Сбежать из Эйорхола и стать убогим старообрядцем или заглянуть в карты судьбы и грамотно распланировать жизнь? Решать вам. Но именно здесь вы станете по-настоящему успешными. Ни в одном уголке мира нет столь высокой продолжительности жизни. Вы боитесь получить класс «А»? Дорогие мои, каждый из нас рискует получить низший класс, но вероятность этого мала. Крайне мала. Согласитесь, ведь кто-то должен быть агнцем! Даже если так, это божья воля, и ей не нужно противиться. Высший класс – гарантия благополучной жизни. Это беспроцентные ипотеки, бесплатное обучение в университетах и другие льготы. Всем эйорхольцам без исключения гарантируется соцпакет и медицинское обеспечение. Я уж молчу про медкомиссии, которые мы проходим раз в три года. А вот уехать с острова – настоящий позор! Все слушают, затаив дыхание. Директор – прекрасный оратор, он ловко «жонглирует» словами, и кажется, что даже самый закоренелый противник Анализа после часовой беседы с этим человеком пойдет на процедуру. Директор умеет убеждать, это стоит признать. Но я ему не верю. Чертов мошенник. – В Анализе нет ничего страшного, – продолжает он. – Когда его делал я, мне тоже было восемнадцать лет. Я тоже боялся. Но потом ни капли не пожалел об этом. Кто-то скажет вам, что, получив результат, вы можете сойти с ума. Запомните на всю свою жизнь – а я желаю вам долгой и счастливой жизни! – что лишь неверующие становятся сумасшедшими. Верьте в себя. Верьте в Бога. Когда наступит дата Х, он будет первый, кого вы увидите. Так однажды сказал мудрейший Люциус Льетт. Выпускники дружно хлопают. Синхронно. В один такт. Их лица самодовольны, их движения уверенны и точны, их решимость парадоксальна. Девяносто семь процентов из них смело идут на Анализ. Неумолимая статистика. Меня всегда поражала столь высокая цифра. Видимо, в школах над нами знатно трудились. Мы – дрессированные дети. Мы сгораем от нетерпения скорее пройти процедуру. Сыграть в лотерею. Испытать себя. Мы не видим в Анализе ничего пугающего. Нас не смущает, что после процедуры уже нельзя будет уплыть с Эйорхола. Но мы и не хотим покидать остров, ведь за его пределами «процветает детоубийство и даже содомия». Здесь лучше. Безопасней. Все мы надеемся, что непременно отхватим себе высший класс, и повсюду цитируем несравненного Мерхэ: «Умереть – не страшнее, чем родиться». Но если мы и боимся, то прикрываем свой страх доспехами из юмора, переводя серьезные размышления в глупую шутку. Том Мьюзо объявляет, что поедет делать А1 прямо на свои именины. Он даже не сомневается, что выпадет именно класс «Д». «Во мне кровь долгожителя!» – уверяет он всех, включая свою девушку, миниатюрную Грету. Так и выходит. Его запас времени просто громаден. – Господи, это и есть счастье! – Он тараторит и чуть не лопается от восторга. – Анализ показал больше восьмидесяти лет. – Расскажи нам, как все прошло? – спрашивает кто-то. – Сначала я неделю проходил медкомиссию, – сияет Том. – Проверили сердце, почки и печень. Обследовали все. Здоров, как бык, говорят. И вот вчера захожу я в медицинский центр «А1 Эйорхол». Никого. Тихо и хорошо, никаких тебе очередей. Работают кондиционеры. Все вокруг белое, наверно, стерильное до безумия. Меня приглашают в просторный кабинет. Сажусь, закатываю до локтя рубашку. Небольшой укольчик. «Ваша кровь отправлена на Анализ, – говорит медсестра. – Ожидайте паспорт с результатом». Сюсюкает со мной, как с младенцем, а сама держит в руке корвалол. Немного покалывало сердце. Иногда так бывает после взятия крови. «Это связано с повышением давления из-за волнения во время процедуры», – щебечет медсестра. Тома быстро окружает толпа. Слушок о новоиспеченном долгожителе успел разлететься по всему детскому дому, и вот уже кто-то хлопает Тома по плечу, а кто-то нервно покусывает губы, зеленея от зависти. – Вечером принесли паспорт, – Том витает где-то в небесах. – Так вот. Я разворачиваю конверт и… Знаете, что я сделал? Я начал танцевать чечетку! Моя Грета смеется. Вот вам всем! Я утер нос каждому из вас, черт возьми! Обнимаю Грету. Она плачет: «Ты ненормальный, Том!» Ха-ха. Так-то! Я включаю музыку. Грохочет джаз (кажется, Синатра) – как раз то, что нужно. Никогда не испытывал ничего подобного… Конечно же, я предчувствовал, что будет «Д». Какие сомнения? Плевать, что запрещено говорить свой класс! Я с ранних лет знал, что стану долгожителем. «Чем ты будешь заниматься?» – спрашивает Грета. Дурочка моя милая. Мне выделят пособие для молодого долгожителя, и я открою свой ресторанчик мгновенной пиццы. Нет. Лучше куплю красный «Аэропорше». Тоже плохая идея. «Домик у озера», – говорит Грета. А что? Замечательно. Завтра сбегаю в церковь. Пастор благословит меня. Он спросит: «На что ты потратишь свои восемьдесят лет?» А я и не знаю, что ответить. Придется зайти в центр планирования жизни. Точно. Ничего позорного – все туда ходят. Даже агнцы. А знаешь, Грета, мне бы ни за что не выпал класс «А»! Я разве похож на сопляка? Богатырь, не иначе. Такие живут по целому веку. Я даже не боялся, что будет нечто другое. Профессор Лорк говорит, что Анализ – это лотерея. Моя дорогая, я сорвал джекпот, черт возьми! Так я кричал и ликовал. Грета тоже радовалась за меня. А потом мы весь вечер танцевали и пили вино урожая 2001 года. Глава 6 Мне в равной степени не хотелось становиться ни агнцем, ни долгожителем. Пойти на смертный жребий? Нет, спасибо. Я не разделял радости Тома, не верил в слова директора, которые действовали как капли успокоительного. Грамотно расписать жизнь? Возможно, директор и прав. Когда мне было семь лет, отец показал свой Календарь планирования, но я ничего толком не разглядел. Лишь золотое тиснение на зеленой бархатной обложке да розовое ляссе. Красиво. Это произвело впечатление. Отец мельком пролистал страницы и «похоронил» Календарь в ящике стола. Но я помнил, как однажды рылся в его книжном шкафу и случайно наткнулся на тот самый зеленый бархат. Я не смог удержаться и нетерпеливо открыл дневник. Насколько далеко отец продумал свою жизнь? Неужели до самой даты Х, которую обвел в красный кружок? Но улыбка быстро стекла с моего лица. Оказалось, что дневник пуст. В основном страницы были чисты. Никакого плана. Ничего. Я почувствовал себя обманутым. Выходит, отец попросту прожигал свою жизнь. Он ничем не отличался от рядовых старообрядцев, над которыми всегда ехидно насмехался. Во мне жило лишь острое желание уплыть с острова. Подальше, хоть на край света! Однажды я заглянул в гости к одному самширскому художнику. У входа – голубая вывеска: «Рисую на заказ». Я постучал и вошел. Моя мечта. Нагие просторы мастерской, горы тюбиков, вымазанных засохшими сгустками красок, сотни этюдов и карандашных набросков, сваленных в углу. В воздухе, пыльном и солнечном, витал сладостный запах масляных красок и резкое амбре растворителя. Это было великолепно. Минул мой восемнадцатый день рождения, и меня охватило предчувствие счастья. Я желал стать художником. Я представлял себе холсты, пейзажи и натюрморты, огромные прекрасные полотна, в которые я бы вдохнул жизнь; я видел себя с кистью в руках, вдали от прошлого, от этих коптящих труб, мерзких учителей и корпусов, подальше от слова «Анализ», которое вызывало у меня лишь рвотный рефлекс. Я хотел себе «тихую гавань». Но куда я поеду? Во Францию? В Италию? Весь мир презирает эйорхольцев. Кем я там буду? Нищим юношей без высшего образования. Нет никакой гарантии, что я не зачахну. Я беспомощен, как котенок, не умеющий жить. Впрочем, я никогда не умел жить. Дилемма. Мне не хотелось уплывать с острова без единого гроша в кармане, но и на Анализ я идти не хотел. И тогда мне в голову пришла замечательная идея, хоть и немного рискованная. Я выследил Тома в столовой, когда тот яростно пожирал рыбу с овощами. Благо он еще не покинул Самшир. Я купил стаканчик эспрессо и сел к нему за столик, пожелав приятного аппетита. Мы болтали о его семье, Том рассказывал про своего влиятельного отца, с которым возобновил общение двумя годами ранее, и тема незаметно перетекла в русло Анализа. – Кто сказал, что Том Мьюзо ничего не стоит? – вещал мой приятель. – Том теперь долгожитель! Том – не пустое место… Мне казалось, что после получения класса «Д» Том стал излишне высокомерен, словно аристократ. От него шел холод. – У меня к тебе небольшая просьба, – осторожно начал я. Том замолчал. – Я собираюсь уплыть с острова… – Ты не будешь делать Анализ?! – перебил он меня. Я кивнул. Он уставился на меня, словно я признался в чем-то подлом. Нахмуренные брови сошлись к переносице, лицо исказила гримаса недоумения. – Я уже давно решил, – попытался объяснить я. – Я видел своими глазами, как умерла Сью, моя сестра… – Но это неправильно! – возразил Том, лихорадочно озираясь по сторонам. – Мой отец говорит, что настоящий мужчина обязан знать время своей смерти. – Мой говорил то же самое, – улыбнулся я. – «Иначе он трус и бесхребетный червь». Том хмыкнул. – Но куда ты поедешь? Ты просто дурак. – Наверное, в Европу… Да не косись ты так на меня! – Я дружески хлопнул его по плечу, но Том только отшатнулся. – Старообрядцы ненавидят нас. Ты же знаешь, они любят смотреть тупые шоу, им больше ничего не надо! Я тут узнал одно слово. Транжиры. Ты знал его? Я подумал о маме. – Послушай, Том, всего одна просьба. Ты мне очень поможешь. – Я откашлялся. – Правда ли, что твой отец занимается вопросами недвижимости? Том ответил не сразу. Он кусал губы, о чем-то сосредоточенно размышляя. – Да, он служит риелтором. Прекрасно! – Мне нужна помощь в продаже дома. И я изложил свою идею. Мне хотелось продать родительский дом нелегально. С помощью связей Тома. Я предложил ему тридцать процентов от сделки, он долго мялся, но все же согласился. Его по-прежнему смущала моя решимость покинуть Эйорхол. Для него это было потрясением, и, возможно, уже тогда он относился ко мне словно к предателю. Вечером Том сам подошел ко мне. В нем читалось простодушие, и я был приятно удивлен этим. – Мой отец не против, – сказал он вполголоса. – Он пообщался с нужными людьми. Все пройдет как по маслу. Я расплылся в улыбке. – Завтра жди его человека. У старого фонтана в десять утра. Тебе все объяснят. – Не знаю, как благодарить тебя, Том. – Ничего и не нужно. Ты мой друг. – Глаза у него блеснули. На следующий день я проснулся от мощного раската грома. На улице лил дождь. Город за окном походил на серую акварель, грязную, размытую, словно художник случайно смазал ее рукавом. У меня не было ни малейшего желания вставать. В такие дни хочется понежиться в теплых объятиях одеяла и с кружкой горячего чая разделить постель с книгой. На часах половина десятого. Пришлось вставать. Я поскорее собрался, накинул на плечи плащ и бодро зашагал к месту встречи, стараясь не обращать внимания на ливень. Серое небо, как клок паутины, серые дома, унылые улицы. Еще более серые и невзрачные зонты наслаивались друг на друга из-за обилия людей на проспектах. Во всем ощущался немой укор. На тропинках парка противно чавкала грязь, но я не замечал этого. В моем кармане лежал билет на теплоход, добытый мной в порту Самшира, и я уже явственно предвкушал, как покину Эйорхол. Все просто. На таможне мое имя пробьют по базе данных и отпустят на все четыре стороны. Тема Анализа стала для меня надуманна и смешна. Я мысленно прощался с людьми, окружавшими меня. Мне даже казалось, что я чем-то умнее и лучше их. Это был сладостный момент. Я изучал их, пытаясь осознать тот факт, что каждый из них в точности знает, когда умрет. Дыханием смерти веяло от эйорхольцев. Они жили мыслями о неизбежном, ими же они и дышали. Не замечая дождя, они крестились перед храмами, бубнили дрожащими губами дату Х, а после громко, во всеуслышание, восхваляли Анализ, стараясь перекричать колокольный звон. Все они пропитались Анализом насквозь, «проанализели» до мозга костей. Юноши и старики, женщины и дети. Они верили в подлинность своих жизней. Они преклонялись перед цифрами, как перед кукольными идолами. Однажды я собственными глазами видел, как улыбчивая мать хвасталась подругам датой смерти своего первенца. Другие же – кого успел поразить страх, агнцы, болезненные и осунувшиеся, хаотично брели по улицам, словно обессиленные лунатики. Иные походили на персонажей классического фильма ужасов. Даже те, кто был одурманен препаратом Т-23. Я давно научился вычислять их по характерной бледности, а иногда даже подленько посмеивался над ними. У фонтана меня никто не ждал. Дождь то ослабевал, то усиливался, словно не решаясь прекратиться раз и навсегда. Но на душе у меня было легко, и я закрыл глаза, прислушиваясь к волнообразному шуму. К черту Анализ! Еще немного, и я буду свободен! Хотелось поскорее снять с себя мокрое тряпье, включить Баха и залезть под горячий душ. Неизвестно, сколько я простоял, прислонившись к парапету фонтана, когда чей-то голос вернул меня к реальности. Его грубоватые интонации напомнили мне голос отца. Я повернулся. – Марк Морриц? Ко мне подошли двое. Говорил высокий, в буром плаще с поднятым воротом. Лицо его было начисто лишено эмоций. Высеченное из мрамора, не иначе. Этот человек одним своим видом наводил мистический ужас, внутреннюю покорность перед любым его решением. «Класс «Г», – мелькнула мысль. – Да, – ответил я. – Вы от Майкла Мьюзо? – Именно, почтенный мой. – Вы риелторы? – Я подозрительно смотрел то на одного, то на другого. – Не совсем, – тихо сказал второй. Его лицо было столь же непроницаемым, как и у первого. Ниже меня ростом, он напоминал старого злобного гнома. – Скажите, почтенный мой, – зашелестел первый, – вы собираетесь уплыть с острова. Это так? Мне стало не по себе. Вдруг задрожали колени. Я невольно осел на парапет. – Что вам нужно? – выговорил я окоченевшим языком. Высокий подошел ближе. – Нам интересна ваша личность. Так вы собираетесь уплыть с острова? Значит, Том выдал меня. Но кому? Я решил не юлить. Им наверняка все было известно. – Да, – твердо сказал я. – В чем же причина, почтенный мой? – До процедуры Анализа любой может покинуть остров, не объясняя причины! – раздраженно ответил я. Я хотел показать, что не боюсь их, но голос мой предательски дрожал. – Это так, – согласился высокий. Его лицо по-прежнему не выражало ни единой эмоции. – Вы добровольно отказываетесь от Анализа. Все же объясните нам. Второй фыркнул, на его лице змеилась улыбка. Левую руку он держал в кармане. Я с ужасом понял, что просто так они меня не отпустят. Надо было сразу уплыть с острова, в тот же вечер. Наивный, я сам забрел в ловушку! Бежать было некуда. За спиной фонтан, впереди – двое крепких мужчин. – Мой отец обожал Анализ, – сказал я, обдумывая, как вырваться и убежать. – Но Анализ убил мою сестру… – Прошу прощения, – изумился высокий. Впервые на его лице что-то изменилось. – А1 определяет день смерти. Но не способствует ей. – Я видел, как умерла моя сестра Сюзанна! – закричал я, чувствуя, как быстро сходит с меня оцепенение. – Видел, как отец бил мать, как она плакала и утирала кровь. Я не хочу жить в стране, в которой молятся на смерть!.. На этих словах я рванулся в сторону гнома, отпихнул его в сторону, но переоценил свои силы; что-то бесконечно тяжелое зацепилось за мой рукав, я натянулся, как тетива, и рухнул на черный асфальт, погрузившись в него, точно в черные воды сна. Так мне представилась реальность, когда я терял сознание. Глава 7 Очнулся я в ослепительно-белой комнате. Повсюду оседал ледяной свет, и все было белым: халаты, штукатурка, кафель. Все дьявольски белое! На потолке мерцал тусклый плафон. Я лежал в палате и беспомощно мотал головой по сторонам. Попробовал поднять руки, но мне не удалось – они были вялые, как дохлые змеи. Тошнило. – Где я? – вырвался мой хрип. – Вы в больнице номер сто пять имени Клаусса Мерхэ, – раздался женский голос. Тихий и напевный. Над моим изголовьем стояла молодая темноволосая медсестра. Она улыбнулась. Доброжелательное личико смотрело прямо на меня. – Не волнуйтесь, все хорошо. У вас лишь легкое сотрясение мозга. Она положила руку мне на плечо, точно мать Тереза. – Что случилось? – прохрипел я, не узнавая собственного голоса. – Вас нашли в парке без сознания, – страдальчески проговорила медсестра. – Помните, был дождь и слякоть? Я промолчал. – Вероятно, вы поскользнулись на одной из тропинок и здорово приложились головой. – Там были двое… – начал я. – Вам нужен покой, – остановила меня медсестра. – И да, я должна вас уведомить. – О чем же? Только тут я заметил, что она держит в руке розовый конверт. Мое тело онемело с ног до головы. – Вы поступили в приемный покой без каких-либо документов, – медсестра говорила извиняющимся тоном. – Выяснилось, что вы совершеннолетнее лицо. Без соответствующего оформления мы не имели права оказывать вам медицинскую помощь. Согласно инструкции номер триста двенадцать у вас взяли миллилитр крови и провели Анализ. Здесь лежит ваш паспорт, можете посмотреть. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=41892157&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 199.00 руб.