Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Кот, лошадь, трамвай, медведь Алексей Борисович Сальников Татьяна Кучина Алексей Сальников – открытие современной русской литературы, его роман «Петровы в гриппе и вокруг него» стал бестселлером и получил премии «НОС» и «Национальный бестселлер». Писать стихи Алексей начал в молодости и быстро стал знаковой фигурой уральской поэтической школы. Поэзия Сальникова – это ключ к пониманию и осмыслению его прозы; фундамент его творчества. Эта книга – возможность познакомиться с Сальниковым-поэтом и по-новому понять Сальникова-прозаика. В сборник «Кот, лошадь, трамвай, медведь» вошли тексты, охватывающие более пятнадцати лет жизни автора. В книге присутствует нецензурная брань. Составитель Яна Кучина, Алексей Сальников Кот, лошадь, трамвай, медведь © Алексей Сальников, 2019 © ООО «Издательство „Лайвбук“», 2019 * * * «В ночи квадратной, тёплый и живой…» В ночи квадратной, тёплый и живой, Стоит Господь с отвёрткой крестовой В кармане, в шапке, ожидая чуда, Когда начнёт трамвай сороковой По улице побрякивать оттуда. У тишины костяшки домино Расставлены, и стоит полотно Трамвайное подёргать – и повалит, Запрыгает по чашечке зерно, И волны, волны поплывут в подвале. Господь считает в темноте до ста, Вокруг него различные места Под фонарями замерли безруко, Бог неподвижен, и к нему вода Сочится в сердце с деревянным стуком. «Снег, спокойный, как лицо, медленный, как ремонт…» Снег, спокойный, как лицо, медленный, как ремонт, Идёт, как в последний раз, из последних сил, Он возносится, только строго наоборот, Оседает, как пыль, проплывает, как крокодил, Сделан одновременно из швов и строк. Прохожий в более тяжёлых ботинках, чем смог надеть, Приседает на светофоре, чтоб завязать шнурок, Медленно озирается, как медведь В лесу, состоящем из молодого березняка. Если предмет (А именно снег) повторяется много раз, Все сводится к тому, что снегопада нет, Просто у зрителя несколько тысяч глаз. «Сырее сыра, жёваной промокашки, носа…» 1 сырее сыра, жёваной промокашки, носа, более серый, чем дым, свинец, крыса, вода – снегопад, смыкающий шестерни и зубчатые колёса, трамвай идущий, налипший на провода. сидят пассажиры, падает снег, идут моторы, краснеет надпись «ГК», мужик стоит на углу, апельсиновое молчаливое пятно светофора так и остается разбрызганным по стеклу, по каплям стекольным в шахматном их порядке, или в беспорядке, или в порядке лото. похоже, что всё на свете играет в прятки, да так давно, что и не ищет никто. но как бы то ни было – каждый глядящий на это со стороны или изнутри, устав слегонца, не забывает заводить музыкальный ящик, читай шкатулку, чтобы всё это двигалось без конца. 2 вот мы стареем, вот мы почти генсеки: обрюзгшие педы, помятые лесби, неспившиеся гетеросеки, пожизненные КМС, не только от физкультуры, кегли, не выбитые раком и политурой. если требуется кому-то звёздная мера – вот она мера: Брюс Уиллис, всё более смахивающий на Гомера Симпсона, стоящего вроде столба соляного или же пыли типа «d’oh!», «ах ты, маленький…», «у-у, кажется, мы приплыли». настолько ты старый, что путают с Мережниковым, что точкой на карте видишь себя, пробегая рощу, ища инфаркта, пока снегопад дымится, почти поётся, смыкая за тобой шестерни, зубчатые колёса. • «Мгновенно истаявший в сладости…» Мгновенно истаявший в сладости Солоноватый следок твоих пальцев, Положивших мне на язык Белую дольку порезанного яблока. О дольках: прохладная апельсиновая, Если поднести к губам, точно указательный палец племянника, Что поиграл в снежки. В хорошем стихотворении Обязательно должен быть снег, Ребёнок и трамвай, Но сейчас июль, Ты уже взрослая особа, Трамваи не ходят в Тарту. «Пыль лежит на воздухе, как на дереве и стекле…» Пыль лежит на воздухе, как на дереве и стекле. Заходящего солнца долгие коридоры Так удачно лежат на этой кривой земле, Что всё происходящее похоже на строительные леса католического собора Больше, чем сами строительные леса католического собора Похожи на строительные леса католического собора. И ни на что более, словом, весь этот мир Такое место, где только печаль и мука, Вроде как – певчий, певчий, зачем ты так поступил, Ты вырос и заложил приходского священника, сука, И теперь между органом и органом, органом и органом как бы диез, Механическое солнце, нежное, как Манту. Механическое солнце опускается в неподвижный лес, Неподвижный лес уходит в неподвижную темноту, Неподвижная темнота набирает вес И становится первой по тяжести в этом году. «На хладокомбинате пустота…» На хладокомбинате пустота, Фреон прозрачен, Линзой обозначен, Стекает с долгоногого моста, Сама себя копирует вода И в темноте слоями и слоями Лежит песком, спокойным, как суоми. Разрежь, увидишь – впаяны в бархан Твои фигуры, Тени, пассажиры, А не проглочен лишь левиафан, Все льёт и льёт финляндию стакан, И сломано последнее колено, И всё накрылось полиэтиленом. «Рыба, имеющая два профиля и не имеющая анфаса…» Рыба, имеющая два профиля и не имеющая анфаса, Находится под толстым льдом, толстым воздухом и толстой луной, Затерянная, словно среди какого-нибудь гондураса Усталый голос радиостанции номерной, А на самом деле среди белизны, на краю которой Единственная напечатанная строка – Это очень далёкая линия чёрной флоры, Да и та довольно-таки редка. Затерянная среди затерянного, в такой глубокой залупе, Куда проникает один бутылочный свет, И всё вокруг принадлежит финно-угорской группе, Откуда нет выхода, но, к счастью, и входа нет. «Слева – звезда из льда…» Слева – звезда из льда, Чёрные провода, Чёрная полоса облака, Протянутого оттуда – туда. Под звездой, проводами и облаком – некий дом, Втиснутый туда с огромным трудом, Этот дом, как ни ставь, как ни положи – Оконный свет завезли только в верхние этажи. Небо зеленеет, как бутылочное стекло, Каждый считает, что в жизни не повезло, Каждый считает, что он, в сущности, одинок, Как курильщика во мраке оранжевый огонёк. «Межсезонье забито такими глухими ночами…» Межсезонье забито такими глухими ночами, Что забитые ночи безвылазны сами собой, И знакомые длинные руки дают на прощанье, И на ножках коротких тихонько уходят домой, Растворяясь в натуре. Она, тяжела и бесцветна, Постепенно становится рыжей, такая лиса, Что глядит на людей без любви, но с печалью, и это Не печаль настоящая, а выраженье лица. «Светла как никогда…» Светла как никогда, Как на балконе стоя, Пока не догорит, Балканская звезда С другой такой звездою По-русски говорит. И остается там, Не поднимаясь выше, И кроткий взор её Теплее, чем «Агдам». Вот в городе недвижно Морозное бельё, Вот человек идет, Он по путям трамвайным, Когда трамвая нет, Идёт, идёт, идёт, То снова открывает, То снова застит свет. «Ниже леса падение не дано…» Ниже леса падение не дано Вообще никому, хоть падай на все лады, Лес – пивной бутылки тёмное дно С перебиранием света, как у воды. Один грибник говорит другому, гляди, Корней, Всё вокруг, как поверхность озера или тигр, Вся эта пустота становится тем сильней, Чем больше в неё набито сосновых игл, Это, смотри (да забей на грибы) на собаку ту, То же и происходит внутри головы, Разум, как ротвейлер – сплошной провал в темноту На фоне от жара выгоревшей травы. Несуществующие птицы поют на все голоса, Движется повсюду многочисленный муравей, Хозяин собаки идёт, глядит Корнею в глаза, И при этом люди не видят друг друга среди ветвей. «Кухня раздвинулась до размеров страны, страна…» Кухня раздвинулась до размеров страны, страна Постепенно оказалась совсем другой, Называл её Софьей Власьевной, а она Ебанутая, как Настасья Филипповна, дорогой, Она с приветом, и этот ее привет Перехлестывает через каждый порог, Создается впечатление, что Сахаров, правь он несколько лет, Тоже бы попытался остаться на третий срок. Далее что-нибудь нужно про день сурка, Ночь песца, вечер скрипучих петель, И досок, и снега, и, кстати сказать, снега Перемешаны со снегами и медведями, и метель Из снегов и спящих медведей то стелется, то кружит, Всячески меняется, но остается такой, Чтобы поэт, что внутри неё лежит, Столбенел от того, что он мёртвый и молодой Заранее. Лежит, как в окне бабочка или оса, Причём с издевательской улыбочкой на устах, От того, что зима литературе, как гопник, смотрит в глаза, А литература только и может ответить кудах-кудах. «Со временем сезон цветения вишни…» Со временем сезон цветения вишни Сливается со временем, где вишни висят, как гири, Литература становится похожа на самурая, который пишет Предсмертные стихи – и не делает харакири. Передвигаясь в транспорте, грязном, будто посуда, Видишь, как на рисовых полях весенних газонов, Блестящих на солнце, стоят повсюду Призраки (в доспехах) Снеговиков (без оных). «Литература в этой речи плывет, как айсберг…» Литература в этой речи плывет, как айсберг, (Большую часть его ни хера не видно) При этом гудит и светится, как лайтсабер, Режет волны, как масло или повидло, Под пафосную музыку или рёв океана Как-то умудряется шептать кому-то на ушко: «У тебя нет бабы, зато есть Марина с Анной», – Но всё гораздо печальнее, потому что Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=41883485&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 139.00 руб.