Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Насекомый

Насекомый
Насекомый Алексей Владимирович Баев Вторая повесть из цикла «Введение в человечность».На «хрущёвской» окраине Петербурга, в неуютной квартирке под сливным коллектором однажды вылупилась личинка, выпустив на кухонные просторы крохотного таракашку с необычным именем – Агамемнон… Порой кажется, что Судьба несправедлива. Ведь ты, рождённый стать чемпионом, явился на свет вовсе не породистым рысаком и совсем не в конюшнях какого-нибудь графа Орлова. Но желания порой сильнее обстоятельств. Вот только эти самые обстоятельства складываются таким причудливым образом, что мечты воплощаются в иные формы, нежели от них ожидаешь… Обложка проиллюстрирована графикой автора. P.P.S. Если у вас будет возможность положите пожалуста немножко цветов на могилу Элджернона которая на заднем дворе… Дэниел Киз Предисловие (взгляд сверху) Многоуважаемый читатель, рукопись, опубликованная ниже, не есть плод моего – человека, указанного на обложке как автор – воображения, хоть и схожа по стилю с собственными произведениями. Дело в том, что, пусть и в незначительной мере, но я все ж таки претендую на соавторство с неизвестным, к глубокому сожалению, беллетристом, так как почти два месяца денно и нощно перебирал листы с целью упорядочения глав, выносил из текста откровенные ляпы, согласовывал имена и… В общем, много, над чем еще трудился. Всего теперь не упомнить. Да и незачем заниматься пустым. Не знаю я ни имени настоящего автора необыкновенной истории, ни современного его места жительства, ни, как вы понимаете, его друзей и близких. Фамилии, указанные в повествовании, скорее всего, изменены, адреса тоже, потому что по прибытии из дальней поездки я не раз обращался в справочные службы Санкт-Петербурга, – а основное действие разворачивается именно в этом славном городе, – с целью розыска, на мой взгляд, талантливого, но, безусловно, не поднаторевшего в ремесле, писателя. Несказанно жаль, что так и не получил ни одного вразумительного ответа. Ходил по указанным маршрутам и сам, но тоже, увы, безрезультатно. Потертая картонная папка с типографской надписью «Дело», до отказа набитая запятнанными пищевой органикой тонкими серыми листами, исписанными мелким неразборчивым почерком, попала ко мне в руки также не совсем обычным образом. Нынешним летом я ездил на свою малую родину навестить маму с сестрой, которые живут в городе Йошкар-Ола. Там встречался с друзьями детства и приятелями студенческой поры. Один из них, университетских (он очень просил не раскрывать его имени), и отдал мне упомянутую папку. Дело в том, что человек тот уже несколько лет работает санитаром в С-ской психиатрической лечебнице, и, как я полагаю, отчасти вследствие сего фортеля, выкинутого насмешницей Судьбой, сам стал… романтиком? Хорошо, пусть – романтиком. А ведь когда-то с красным дипломом окончил вполне прагматичный факультет классического университета. Известно же, что психика на глубокие переживания не у всех реагирует одинаково. Впрочем, речь сейчас не о приятеле и, тем более, не о его душевных метаниях. Так вот, бывший отличник, а ныне простой санитар и рассказал мне, что тайно изъял рукопись из тумбочки больного, исчезнувшего накануне в неизвестном направлении. Переполоха в лечебнице, вызванного бегством пациента, удалось избежать. Шум в таких заведениях поднимать не принято. Милиция поставлена в известность, но, как говорит приятель, найти им беглеца все равно не удастся, потому что тот снова принял свой первоначальный облик… Я отношусь к подобным утверждениям крайне скептически, но… К глубокому сожалению, истории болезни подобных пациентов на руки сторонним людям (впрочем, как и низшему медицинскому персоналу, коим является санитар) не выдаются, поэтому мне приходится лишь гадать, кто мой неведомый и главный соавтор. И чем вызвана его мания. А симптоматика ее, этой самой мании, поверьте уж, будьте так добры, весьма любопытна. В том числе, и с точки зрения на проблему личностного самоутверждения. Конечно же, не секрет, что многие душевнобольные мнят себя великими фигурами прошлого или значимыми политическими деятелями современности. Бывают случаи, что кто-то из них считает себя инопланетным гуманоидом или животным, но… Но такого, чтобы некто отождествлял свое существо с насекомым (и не просто насекомым, а самым, пожалуй, мерзким и среди людей нелюбимым, а именно – с тараканом), я, честно говоря, не слыхал. И еще казус. Рукопись датирована июлем 2007 года, а события, в ней описываемые, якобы произошли в январе 2005-го, если быть точнее – во второй половине месяца. Сами же бумаги оказались у меня в руках в августе 2003-го года. Как более или менее логично объяснить такой феноменальный пошаговый – в два года – обратный отсчет времени, я толком и сам не знаю, потому что с астрофизикой и математикой, честно говоря, дружу не особо крепко. Кстати, мистика записок не ограничивается лишь датами. Когда я начал их читать в первый раз, мне показалось, что неизвестный автор просто беззлобно издевается над недостатками своих знакомых (а, порой, и над уважаемым читателем), радуется жизни, и вообще, просто от души веселится. Но, решив дойти в расшифровке рукописных каракулей до самого конца, я со временем почувствовал, что передо мной лежит перенесенная на бумагу история гораздо более глубокая, трагичная и «человечная», как выразился бы сам главный герой, нежели банальная быстро забываемая почитушка-развлекаловка. Пожалуй, все. Единственное, сразу хочу оговориться, что авторский гонорар, который будет мне выплачен в случае издания настоящей рукописи, я поделю пополам и оставлю часть, переведенную в твердую валюту, дожидаться моего искомого ныне соавтора. Сразу предупреждаю – алчных претендентов, которых после выхода повести из типографии возникнет на мою отнюдь не бронированную голову множество, – в сем факте даже ни на секунду не сомневаюсь, – прошу загребущие руки к депозиту не тянуть. Так как истинного автора записок (если он, конечно, человек) я узнаю по одной внешней детали, про которую поведал тот санитар. Ее, эту деталь, по понятным причинам указывать не стану. Что ж, теперь самое время перейти непосредственно к повествованию. Поверьте, оно весьма небезынтересно и стоит того, чтобы провести с ним пару-другую часов. Это касается не только психоаналитиков, психиатров, а также иных многочисленных ныне развратников ума и прочих любителей покопаться в чужих мозгах, но и рядовых читателей, подуставших от пространных бытовых саг, иронических детективов и пафосно-героических эпопей, но жаждущих, в первую очередь, сильных эмоциональных потрясений. Сразу прошу прощения за некоторые не вычеркнутые мною браные слова, – их, кстати, не так уж и много, а также не совсем корректные выражения и авторские неологизмы (напр., «апокалиптер», «программизм» и пр.), потому что они лишь помогают раскрыть сущность описываемых событий и характеров. Не более. С уважением. Обращение автора События, описанные ниже, произошли со мною во второй половине января два с половиной года тому назад. Я непременно должен вам, люди, о них поведать. Потому что, как вы говорите, это вопрос жизни и смерти. Моих, естественно. И пусть меня лечат от несуществующего душевного недуга, пусть смеются и издеваются, но я вовсе не лжец. Клянусь светлой памятью Зины Портновой. На роль какого-нибудь апокалиптера я все равно не претендую и ответственности за мировые порядки нести не собираюсь. Человеческое тело, в которое попал, точнее, облекся волею проказницы Судьбы, для меня слишком велико, чтобы почувствовать всю прелесть жизни. И, как говорил Сократ, нет ничего лучше собственного панциря. Однако в этих мятых исписанных листах – весь мой нелегкий путь и единственный шанс вернуться в себя. Слышите? Единственный! Посему не судите строго старого таракана за его искренность. Пожалуйста. С неподдельным человеколюбием, ваш А. …я глядел на себя в зеркало и удивлялся, что кому-то удается такое неслыханное дело — быть собой. Кен Кизи Глава первая. С Зины Портновой на Петроградскую …когда все вокруг снуют туда-сюда по кухне, живут активной, так сказать, половой жизнью, я целый вечер вынужден сидеть в своем почти хрустальном дворце на специальной чемпионской диете и наслаждаться независимостью от собственных инстинктов. А все почему? Потому что Васе, видите ли, сегодня захотелось вывести новую скаковую породу. Нет, я его не виню, к тому же завтра он будет трезв, поэтому о своей бредовой идее даже не вспомнит. Вообще, Вася – очень хороший человек, бывший продажный менеджер (это он сам так себя называет) одной крупной компании, по непроверенным слухам до сих пор занимающейся импортом эксклюзивных алкогольных и парфюмерных напитков… то есть, изделий. Простите, в терминах еще немного путаюсь. Я – «не совсем обычный тараканий представитель» (по Васиному же определению). Образованный, эрудированный, уникальный и единственный в своем насекомом роде. Лапки мои на три миллиметра длиннее лапок любого из моих теперь уже бывших коллег, а теперь подчиненных, усы, наоборот, на три миллиметра короче. Тело, имеющее любопытный окрас, «охряной, с легким ультрамариновым крапом» (опять Васины словечки), обладает невероятно развитыми аэродинамическими качествами. В общем, скоро все призы будут нашими. Сейчас мне живется нелегко, но Вася считает, что это временное явление и «коза ностра» (в переводе с итальянского – наш бизнес) того стоит. Он по моей просьбе даже решил посвятить вашему покорному слуге свою жизнь. Во всяком случае, достаточно длинный ее промежуток. Мы с ним партнеры. Но, коли уж я взялся за мемуары, давайте начнем с самого первого этапа и пойдем по порядку номеров. Итак, этап под номером один: розовое – с редкими черными штрихами – детство. Родился я в простой рабоче-крестьянской семье на окраине Санкт-Петербурга. Про улицу Зины Портновой слышали? Вот-вот, там, значит, в одной из многочисленных квартир хрущевского типа и прошло мое короткое и почти безрадостное, но наполненное познавательным смыслом детство. Классовое происхождение я упомянул не случайно, сейчас вы все поймете. Появись я в семье образованной и до мозга костей культурной, я б сдох от голода, не дожив до совершеннолетия, и наоборот, если б моя бренная личинка вылупилась в богатом доме, стал бы я первоклассным скаковым тараканом, как думаете? Правильно, жирел бы себе до самой пенсии на дармовых харчах и дальней перспективы б не видел. С другой стороны, и о душе бы не заботился, а это, как Вася мне объяснил, грех. Таких после отходной присяги только на прокорм чертям берут. Хотя, мне кажется, что тараканов даже черти в пищу не потребляют. Мол, заразы от нас… Короче, предрассудков относительно насекомых – целое море плюс тазик с ковшичком. Живя под одной крышей с моими приемными родителями (или, скорее, попустителями), стариками Ферзиковыми – Петром Антоновичем и Анной Андреевной, я научился главному – выживать. Потому как они, старики эти самые, ужасно неугомонными были. Придумывали всякие хитрые штучки, чтоб нашего брата извести. Да… хорошую школу инсектицидного экстрима окончил ваш покорный слуга. И яичные шарики с борной кислотой, и ядовитые мелки типа «Машенька», и порошки, и дихлофосы пролонгированного действия, и даже потоп с небольшим пожаром локального характера. Петр Антонович всю свою сознательную жизнь проработал на фармацевтическом заводе химиком-технологом, Анна ж Андреевна, не покладая рук, трудилась в пригородном совхозе этим… как его?… короче тем, кто травит колорадских жуков и прочих насекомых вегетарианского образа существования. А потом они на пенсию вышли и за нас с родней взялись со всей, так сказать, неутомимой фантазией (вы уж меня извините, если я обороты иногда допускаю не очень понятные, я ж не человек, а простой насекомый, хоть и неплохо эрудированный)… Теперь вы понимаете, почему я настолько живучим оказался? То-то! Случилось мое вынужденное переселение в тот самый день, когда достиг я совершеннолетия. Произошло это так. Сидели мы с родней в санузле прямо под теплым и вечно влажным коллектором и праздновали мой переход в возраст зрелости. Угощения натащили – на месяц вперед хватит! И хлебные крошки, и волокна мясные, и желток яичный. Даже несколько жирных чешуек от копченого лосося на наш стол перепало. Из упавшей пустой бутылки (это для вас, людей, она пустая) пивко попивали, беседовали, как водится по таким дням, о моих дальнейших перспективах, смысле жизни, а также о многочисленных достоинствах и недостатках противоположного пола. Вдруг дверь открывается, и входит, значит, в наш санузел Анна Андреевна собственной персоной. Ставит на пол, выложенный теплой керамической плиткой, большую черную сумку с контрастной белой надписью «Abibas» (это, как Вася говорит, известная вьетнамская фирма по производству околоспортивных аксессуаров) и включает водопроводный кран. А у меня фобия, слыхали об таких явлениях? Ужас, в общем, неконтролируемый. Боюсь я после потопа, соседями устроенного, шума льющейся воды. Страх мой проявляется, как Вася считает, в неадекватном психосоматическом поведении. Короче, места себе не нахожу. Был бы поспокойнее, так и жил бы до старости в одном доме со стариками-алхимиками Ферзиковыми, а тут заметался. Бегаю неровными кругами, крошки опрокидываю, пиво разлил и зачем-то в «Abibas» полез. Наши все ржут, как те кони, а я себя ну ни капельки сконцентрировать на главном не могу. Такое впечатление, что члены отдельно от меня существуют, хозяйского ума абсолютно не слушаются… Как вода стихла, я скоренько опомнился и собрался к столу вернуться, но вдруг затрясло, закачало меня, друзья, так, что мгновенно лишился я вернувшегося было сознания. Очнулся от неживого голоса, идущего откуда-то со всех сторон: «…следующая станция – “Технологический институт”, переход на линию “Два”…». Лежу в сумке на холодной железной крышке и думаю: похоже, новую западню наши неутомимые старикашки приготовили. Решили свезти меня в свой технологический центр изучить на предмет анатомии насекомого, чтобы уничтожать нашего брата не хаотично, а целенаправленно-садистскими способами. Со всей, так сказать, технологией… Поджилки затряслись. Снова сознание потерял. Помню только, что опять мотало из стороны в сторону. Тот же голос говорил про какую-то станцию «Петроградскую», а потом в сумку сквозь щелочку волна свежего воздуха ворвалась. К тряске я потихоньку привык. Акклиматизировался, как говорится. И шли мы с Анной Андреевной по шумной улице, уставленной с обеих сторон странными домиками. У нас на Зине Портновой таких нет, я в окно видел. Через какое-то время в короткий тоннель свернули. Вася позже мне сказал, что этот тоннель аркой называется, а домики на Петроградской – старым фондом. Потом в дверь вошли и, вот что странно, не вверх по лесенке, а вниз спустились на пять ступенек. Я считал. В подвал что ли? Нет! Старуха Ферзикова в дверь позвонила, и нам открыл молодой симпатичный мужчина в трусах. Ай-да, думаю, кляча ты старая! Пока глупый и доверчивый Петр Антонович свои химикалии дома на кухонном столе нам на ужин готовит, эта кокетка преклонного возраста по стриптизам шляется. Да-а… Впрочем, быстро все разъяснилось, и я Анну Андреевну еще больше зауважал. – Привет, мамуль, – говорит радостно молодой мужчина. – Здравствуй, сынок, – моя отвечает. – Ну что за вид?! Ты ж в коммунальной квартире живешь, стыд-то поимей так ходить. – Хоккей, – говорит, – мам. Поимею. Чёт пожрать принесла? – Да вот, – отвечает, – грибочков маринованных, квашеной капустки, яблок, лимон… Ты хоть сумку-то у матери возьми, тяжело ведь. Я, чай, уже не комсомолка. – Прости, мам, – говорит, а я чувствую, что меня прямо с контейнером перехватили. – Ты чайку попьешь? – Ну, завари, – слышу я уже издалека, – мята-то еще осталась?… Я только с мятой, сердце чегой-то хватает. – Ага, осталась еще… Ты пока проходи. Дома нет никого. Еремеевы на работе, а Матвеевна к внуку в Петрозаводск укатила, сказала, что после старого нового года приедет, но, вот, нет ее еще. Тебе, кстати, привет передавала. – Спасибо, – уж совсем издалека слышу. Молодой в трусах сумку мою открыл и начал оттуда все по порядку доставать. Я с банки сполз, в уголок спрятался. Думаю, не заметит. Пересижу, а там уж и домой поедем. Нашим про путешествие расскажу. Впечатления! Героем стану. Они-то, наши, настоящие домоседы. Только один Сократ из квартиры выходил. Рассказывал, что даже в подвал спускался… Подвал – это фигня. Эх, обделаются все, когда узнают, что я на Петроградской побывал! Замечтался, в общем, глазки прикрыл, одни только грезы сладкие и вижу… – Ой, мам, ты Стасика принесла! И чувствую, что кто-то меня за ус держит, а сам я беспомощно в воздухе болтаюсь. Это я-то Стасик?! Я – Агамемнон, попрошу без оскорблений чуждыми, так сказать, нашему роду именами. – Вот, зараза! – взвизгнула Анна Андреевна. – Житья от них нет! Мы с отцом уж все перепробовали. Прихлопни-ка гада! Это кто это – гад?! Это как это понимать – прихлопни?! Это в день-то совершеннолетия? Это после такой-то изнурительной дороги? Чувствую, что от возмущения у меня внутри ярость закипает… А сделать ничего не могу. Не в силах, так сказать, с людским произволом один на один бороться. Попал, думаю, ты брат Агамемнон, как жук колорадский в банку с керосином. Это выражение я еще на Зине Портновой от Анны, кстати, Андреевны и слышал. – Не, мам, – радостно сын отвечает, – я его в аквариум посажу. В какой еще, думаю, аквариум? Я ж не рыба, плавать не умею. И задрыгался изо всех сил, чтоб из цепких пальцев изувера вырваться. Не тут-то было, дохлый номер. Мужчина, однако, к рыбам меня не бросил, – как я потом выяснил, у него и аквариума-то никакого нет, – а опустил сквозь узкое горлышко в пустую бутылку, в которой умирала от обезвоживания организма средней комплекции муха. А бутылку на кухне под раковину поставил. Сел я на скользкое донышко, смотрю во все глаза за агонией товарища по несчастью, а сам думаю: «Дура ты, муха, дура. Кабы мне твои аэровоздушные навыки, разве торчал бы я здесь? Горлышко-то хоть и узкое, а выпорхнуть через него, тьфу! Легче простого». – Слушай, – говорю, – а чего ты не улетишь? – Умный больно, – стонет муха, – со всех сторон стены, как же улететь-то? – А ты, – говорю, – фасетки свои вверх направь, увидишь кой-чего… Она из последних сил в указанном мною направлении глянула и застонала: – Где ж ты раньше-то был, умник? Сейчас у меня уж сил не хватит… Тут на дне пара капель водки оставалась, так я… это… ужралась в говно, а теперь в нестерпимом сушняке Богу душу отдаю… – И только-то? – спрашиваю, ухмыляясь. – А если я тебе водицы дам, ты выберешься? Мне поможешь? – Твердым стулом клянусь, – стонет. Это у них, у мух, самая святая клятва. Мне старик Сократ рассказывал. Он жизнью умудренный и приобретенными навыками многоопытный. – Только где ж ты влаги-то возьмешь, таракаша? – Не боись, – отвечаю, – омнио меу мекум порто. – Чего? – Все свое ношу с собой, – поясняю. – На древнегреческом. Вымерший давно язык такой есть. На нем латинские люди говорили. А сам к бедной насекомой подхожу и крылышко свое медленно, эффектно так подымаю. Для пущего впечатления. У меня под ним всегда немного воды есть. На непредвиденный, как говорится, случай. Вот, глядишь, и пригодилась полезная привычка. Муха из последних сил свой хоботок вытянула, коснулась спины моей обнаженной, и всю влагу ахом всосала. Потом полежала чуток и как зажужжит: – Ай, спасибо, братец таракаша! Век не забуду избавителя! Вот сейчас крылья разомну, и вылететь попытаюсь, а потом мы тебя с подружками вытащим. Ты только научи, а то мы соображать-то так, как ты не можем. Образование не то, все решаем две глобальные проблемы – чё пожрать да где посрать. Тебя, кстати, как звать-то? – Агамемнон, – отвечаю, а сам отчего-то засмущался перед глупой насекомой, застеснялся своего гордого имени. – Очень приятно, – жужжит, – Гомемнон. Доброе у тебя имя, запоминающееся. А я Муша. Из роду Чкаловских. Слыхал? – Слыхал, – говорю. А сам, естественно, впервые слышу. У нас до Зины Портновой сведений о таких летающих особях не доходило. – Как не слыхать? Об тебе только весь Санкт-Петербург накануне Нового года и говорил… – Да ну? Правда? – удивляется. А я чувствую, что мой тактический прием удался. Недалекие умом экземпляры всегда падки на лесть. – А что, – говорю, – не правда? Правда чистейшей воды! Ты, Муша, лети и сил там, на воле побыстрее набирайся, приятельниц ищи. А то я все свои неприкосновенные запасы тебе отдал, а самому покидать землю срок еще не пришел. И не забудь про обещание. – Век воли не видать, – жужжит. – Я теперь за тебя, Гомемнон, любому человеку суп бациллою заправлю. Давай, таракан, до свиданьичка. Жди меня, и я того! Прожужжала так, винтом к горлышку поднялась, только я ее, мохнатую, и видел. Глава вторая. О разнице в мечтах и взглядах Долго ли томился я за стеклянными стенами, вдыхая зловонные пары уходящего из посуды вместе с моим разумом алкоголя, – не знаю. Сморило меня дурным сном, в котором одни лишь кошмары вокруг тела моего ходили, норовили усы выщипнуть и лапки оборвать. Слышу только сквозь тяжелую, отравленную ядом дрему, зовет меня кто-то. Собрал последние силы, вверх глянул, а там над бутылкой целый рой мух кружит, а одна на горлышке устроилась и меня своим ведьмовским зеленым оком в натуре сверлит. – Гомемнон! – кричит, разнося по стеклянной тюрьме утробное эхо. – Я это, Муша, помнишь еще?! В голове моей что-то перевернулось, щелкнуло, и я события в памяти потихоньку восстановил. – Да-а-а-а… – стону, – спаси-и-и меня, Му-у-у-уша… Ху-у-у-удо мне… – Вижу, – отвечает, – что худо. Учи, умник, что надо делать. Я встряхнулся, на лапки из последних сил перевернулся и соображать принялся. Секунд пять думал, а потом меня гениальной мыслью осенило. – Ты, – говорю, – дорогая, бери коллег и тащи сюда нитку нужной длинны. Чтоб до дна достала. Сечешь? – Зачем? – спрашивает, глупая птица. – Опустите нитку сквозь горлышко, – поясняю, – я ухвачусь за нее, а вы меня вытянете. Дошло? – Кто дошло? – и только зенки свои таращит. – Хорошо, – тяжко выдыхаю, – перефразируем. Вы нитку находите, опускаете в бутылку, я хватаюсь, вы тянете. Понятно? – Чего ж тут непонятного?! Чай, мы тоже не дуры, – и презрительно так последнюю фразу сказала, что мне даже неловко стало. – Ты только не уходи никуда, мы сейчас… И улетела. Интересная такая, куда ж я уйду? Чтоб не сдуреть совсем, начал бродить от стены к стене, лапы разминать. А воздух отравленный, хреново мне. Решил вспомнить, как нас на Зине Портновой травили, и, не поверите, легче стало. Алкогольные пары в сравнении с дихлофосом – чистый кислород! Замечтался, в общем… – Лови! – сквозь воспоминания слышу и чувствую, что на голову мне что-то тяжелое плюхнулось. Смотрю – мухи вернулись, канат кинули. Я без лишних слов всеми лапами за него ухватился и крикнул: – Вира, птицы мои синие! Тащите меня! И вытащили ведь! Я, как на воле оказался, первым делом отдышался. Потом огляделся. Мухи все по своим делам разлетелись, одна Чкаловская рядышком сидит и аппетитно огуречную попку посасывает. – Мы в расчете? – спрашивает. – Спасибо тебе, милая, – улыбаюсь. – Кабы не ты, сдох, ей Богу. Никуда не торопишься? – Нет, – отвечает, – с тобой интересно. Ты, умник, знаешь много. Это мне по душе. А еще б поел пока, смотри, сколько тут всего вкусного! Я кругом бутылки обошел и только дивлюсь. Это ж надо, такое впечатление, что они помои прямо под раковину кидают. Еды-ы… немерено! Правда, низкокалорийной. Очистки картофельные, огуречные попки, огрызок от яблока, фантики от ириса «Забава»… Ни колбасной шкурки завалящей, ни хрящика. Сюда бы вегетарианцев – им пир горой, а нам, настоящим мужикам, мяса надо. Рыбы, на худой конец. Но на безрыбье, сами понимаете, и огурец – свинина. Перекусил нетривиальным лакомством. Влаги испил, и запас под крыло взял. Так, на всякий случай. А потом услышал, как далекая призрачная дверь хлопнула. Глядь на стол – нет моего «Abibas’a». Вот влетел, как же домой-то?! Ушла милая сердцу Анна Андреевна, забыла об сыне своем приемном… Настроение тут же испортилось. Выдохнул я тяжело и на спину повалился, начал лапами дрыгать и реветь почти по-медвежьи. – Ты чего, Гомемнон? – подобралась ко мне испуганная Муша. – Отравился? Странно, все свежее, никакого сальмонеллезу. – Домой хочу-у-у, – вою я. – Сокра-а-ат, как же я-а-а-а ту-у-ут?… – Эка ты примитивный, – ухмыльнулась муха, – чем тебе здесь-то не дом? Центр города, это тебе не Зина Портнова. Знаешь сколько памятников? На любом сри – не хочу. Я даже профессора Попова обгадила. Он сто лет назад радио изобрел, слыхал? Так я – прямо на нос гению! Вот скажи мне, есть у вас там профессор Попов? – Не-а, – всхлипываю. – Ну вот, – улыбается, – а у нас есть. И Шевченко стоит, знаменитый нерусский поэт. А в крепости лысый царь Петр авангардной работы. Кстати, о крепости: у меня мечта заветная есть – Петропавловскую иглу обосрать… Но, похоже, неосуществимо это… – вздохнула тяжело Муша. Меня такой поворот разговора заинтриговал. Я на лапы вновь перевернулся и с любопытством уставился на Чкаловскую. – Так в чем же дело? – спрашиваю. – Есть мечта, надо воплощать. Кто тебе мешает? – Кто-кто? Ветер мешает, – отвечает, а сама задумчиво в грязное коммунальное окно смотрит. – Там, на самом верху, больно ветер сильный. Сдувает. Весу-то во мне, чай, не три килограмма. Я оценивающе посмотрел на нее и разочарованно покачал головой. – Да уж, – говорю, – пожалуй, даже не полтора. А то бы ты мечту свою давно в реалии воплотила… Но не надо расстраиваться, Муша. Истинная мечта – она на то и истинная, чтоб не исполниться никогда… – То есть? – не поняла Муша. – Поясни-ка. Я усом пошевелил, принял позу роденовского мыслителя (его я еще в журнале на Зине видал), в какую Сократ сгибался, когда нас, молодежь, уму-разуму учил, и начал свою пространную лекцию. – Понимаешь, – говорю менторским тоном, – без истинной мечты жизни нет. Только она, мечта, должна быть глобальная и недосягаемая. Вот как твоя, например. Нельзя мечтать о колбасе или о собственном клопе в будочке. Это вещи исполнимые. Грезить надо о чем-то возвышенном… – Петропавловский собор – возвышенный? – перебивает. – Это смотря для кого, – объясняю. – Для птицы – нет. Потому что она запросто может на него взлететь и легко, как ты говоришь, обосрать. А для тебя – да, так как ты не три килограмма. Будь ты эти три килограмма, ты бы и Останкинскую башню в Москве обгадить смогла. – Чего? – не поняла Чкаловская. – Какую башню? – Эх, неучи! Останкинскую! – повторяю. – Я по телевизору видел. Но она в Москве, и это нас не касается. Хотя, с точки зрения мечты – такой фокус покруче Петропавловской иглы будет. Можешь грезить. Я сейчас о другом говорю… – О чем? – Не перебивай. О том я размышляю, что нормальная мечта никогда не может исполниться. Так уж природа устроена. Почему? А потому, что если бы все истинные мечты в реальность воплощались, сама жизнь бы смысл потеряла, а, значит, вечные поиски и дерзость мысли оказались бы навеки утрачены. Мы бы все тогда в быдл превратились, которым только пожрать да посрать… Пардон, – я сообразил, что для некоторых, например, для мух – смысл жизни в последних моих словах и заключен, поэтому вовремя извинился и попытался выкрутиться: – …в домашней обстановке, на родной кухне, например. Вот ты – не быдло, о возвышенном грезишь. Об игле Петропавловской! Ты, муха – птица высокого полета… – Я знаю, мне родственники говорили, – кивнула Муша. – Мать однажды сказала, что я должна была орлихой родиться… – Орлицей, – кивнув, поправил я, – не суть важно. А знаешь, какая у меня мечта? – Эту?… Останкинскую башню обосрать? – искренне предположила Чкаловская. – Нет, что ты! – рассмеялся я. – Такая мечта может присутствовать только у тех, кто летать и гадить с недосягаемых высот рожден. А я пешеход, поэтому хочу стать всемирно известным спортсменом, самым быстрым бегуном в своем классе мощности. Чтоб награды там всякие, почести, пьедестал почета… – …обосрать? Ну, для этого далеко бегать не надо, вон на Петровском, тут рядом совсем… – Да при чем здесь – обосрать?! – разозлился я. – Взойти на него! На пьедестал! И не просто взобраться, это любой дурак сможет, а восшествовать, как общепризнанный чемпион. Чтоб медаль там, и все такое, шампанское об тумбочку… – Эка ты хватил! – восхитилась Муша. – Красивая мечта! Только какая надобность в твоем пьедестале? – А какая надобность в твоей Петропавловской игле? – Ну… – Обгадить? Чкаловская кивнула. – Вот видишь, какие мы с тобой разные?! – Почему? – удивилась Муша. – Потому что для меня справить нужду – дело скрытное, интимное даже, а для тебя – предмет гордости и всеобщего восхищения родни. Ты вот говоришь, мать тебя орлицей зовет, а думала ли ты о том, что у них, у орлов, кроме высокого полета еще и свои мечты есть? И они, между прочим, нужду прямо в своем высоком полете, как стюардессы с космонавтами, справляют. Им для этого шпилей по надобностям посещать не надобно… – О чем? – Что – о чем? – не понял я. – О чем, друг Гомемнон, орлы мечтают? – Ну… – замялся я, – не знаю. Среди моих знакомых орлов нет… – Так с чего ты решил, что им до шпилей дела нет?! Знаешь, Гомемнон, ты таракан, конечно, интеллигентный, спору нет, но мозги от твоих разговоров до неприличия мягкими становятся. Надышался ты в бутылке вредных испарений, вот. И вообще, шел бы к своим, а? Я понимаю, что ты меня от смерти спас, но мы ж теперь квиты, так? – Так. – Вот и иди. – Где ж мне своих-то найти? Они все на Зине Портновой остались, – я вспомнил про семью и тяжело вздохнул. – Так вон, за плинтусом. Видишь, ус торчит? – кивнула Муша в угол. – Ваши. У них главного Семеном зовут, Катерпиллером. Ты его сразу узнаешь… – Странная фамилия, – повел я усом. – Ничего странного, – хмыкнула Чкаловская. – Катерпиллер – это творческий псевдоним… Некогда мне в объяснялки играть, он сам все расскажет, если ты ему доверие внушишь, а я полетела. Пока. – Пока, орлица дерзновенная, – ухмыльнувшись, кивнул я. И Муша взмыла под потолок. Уже кружась под абажуром, она пронзительно жжикнула: – Увидимся, Гомемнон! А про мечту я все поняла! Спасибо! Удачи тебе, умник, и заслуженного пьедестала почета! Пусть сразу не исполнится, так ты старайся получше!… Тогда… будет… жжж… Глава третья. О любви к путешествиям и спринтерским бегам на марафонские дистанции Ну что мне оставалось делать? Я вас спрашиваю. Что?! Идти за плинтус. Так? Так. И я, глубоко вдохнув и, задержав на мгновение в своей мощной груди влажный кухонный воздух, с шумом выдохнул, чтобы снять волнение со своих еще не вполне окрепших членов. А потом медленной, но уверенной походкой двинулся в сторону торчащих из-за деревяшки и чуть подрагивающих усов. Должно быть, там кто-то обедал. Подойдя к плинтусу, я негромко, но решительно позвал: – Эй, хозяева! Ответом было гробовое молчание. Усы на секунду замерли, а потом из щели выглянула симпатичная девичья мордочка. Тишина становилась невыносимой, и я решил нарушить ее первым. – Привет! – поздоровался ваш покорный слуга. – Я Агамемнон, нежданный гость с Зины Портновой. Мне бы с господином Катерпиллером повидаться. – На тему? – заинтересованно пропищала в ответ незнакомка. – На тему благостного сосуществования родственных индивидов в условиях жесткого химического заражения локальной окружающей среды, – ляпнул я первое, что пришло мне в голову. – Прекрасно, – кивнула таракашка, – подобные темы Семена Обуслововича крайне волнуют. Он к вам, так сказать, представителям зеленых, питает искреннюю слабость. Господин Агамемнон, правильно расслышала? Не ошибаюсь? – Не ошибаетесь, прекрасная леди, – кивнул я. – А вас как звать-величать по батюшке? – Изольда Шестиаховна, – улыбнулась симпатяга. – Можно просто Золя. – Очень приятно, Золя, – склонил я в почтении усы. – Взаименно, – пролепетала Золя. – Я у Семена Обуслововича в секретаршах служу. Прошу вас следовать за мной, господин Агамемнон. – Спасибо, – вежливо поблагодарил я и зачем-то добавил: – Можете звать меня просто Мемнон или… лучше… Агам! С чего бы это? Никто и никогда до сих пор никакими Мемнонами и Агамами меня не называл. А тут – нате вам, выпендрился! Тоже мне, Агам! Донжуан насекомый. Хотя, если рассудить, звучит не так уж и плохо. По-простому, по-народному, если можно так выразиться. И еще – никому теперь в голову не придет искажать мое гордое имя, как, например, Муше. Гомемнон! Твою фалангу! С другой стороны, кто ведь о чем только и думает… – Очень приятно, Агам, идемте, я вас представлю, – скромно улыбнулась Золя. – Семен Обусловович всегда рад новым собеседникам. Только просьба одна… Девушка замялась, и видно было, что она хочет сказать что-то важное, но боится, как бы я не обиделся. – Золя, – пришел я на помощь, – вы не стесняйтесь, излагайте свои страхи. Я с детства приучен к уважению инородных традиций. – Вы не обижайтесь, Агам, – еще больше смутившись, тихо произнесла она, – но Семен Обусловович терпеть не может, когда перебивают его мудрые речи. Вы уж… – Что вы! – воскликнул я. – Ваш покорный слуга – самый благодарный слушатель во Вселенной. Об этом еще мой наставник говорил, господин Сократ, может, слыхали? «Откуда она слышала про Сократа? Простой старик с провинциальной Зины», – тут же подумал я, что сморозил очередную глупость, но Золя весело кивнула: – Конечно! О господине Сократе у нас ходят настоящие легенды. – Легенды? – удивился было я, но тут же решил себя вести достойно. – Да, да, несомненно. Об нем везде легенды ходят. Он у нас личность во всех отношениях эпическая и даже слегка мифологическая. – Прошу вас, Агам, – улыбнулась Золя, – забирайтесь сюда и следуйте за мной. После беседы с Семеном Обуслововичем я приглашаю вас на ужин к себе. Если вы, конечно, не против. Такого поворота событий я уж точно не ожидал, поэтому и промямлил что-то невнятное, на что получил вежливое: – Спасибо, не стоит благодарностей. Нам гости всегда в радость. Мы долго шли по каким-то узким и сырым коридорам. Странное место. В нашей хрущевской хороме все гораздо проще: залез в щелочку – и дома. А тут прямо римские катакомбы. И что еще удивительно – постоянно встречались по пути другие тараканы, но никто даже словом не обмолвился, так, кивали в знак приветствия и терлись спинами о заплесневелые стены. Я сначала здоровался, раскланивался, но когда понял, что на меня никто не обращает ровным счетом никакого внимания, перестал. Шагал гордо, неторопливо и молча за своей привлекательной проводницей. Озирал по пути окрестности. Хотя, что там было озирать? Сырой полумрак? Наконец, после бессчетного количества спусков и подъемов, крутых поворотов и еле заметных изгибов, мы проникли в низкое сводчатое помещение, насквозь пропитанное влажной густой взвесью, смешно щекочущей усы. Посреди комнаты на мягком полусгнившем грибе возлежал огромный черный таракан, плоский как щит Гектора и блестящий, как афоризмы Аристотеля. – Поздоровайтесь, – шепнула мне Золя, потому что увидела написанное на моей морде удивление. Да-а, по другому я представлял себе главу местного семейства. – З-з-здрас-сьте, г-господин К-катерпиль-тер, – заикаясь, вымолвил я. – Катерпиллер, – поправил меня плоский. – Вы к нам откуда пожаловали, молодой таракан? С посольством, или так, ветром надуло? – П-простите, г-господин К-катерпиллер, – извинился я, – с Зины Портновой мы, из Сократовых. – А-а, – улыбнулся Семен Обусловович, – Сократовы! Что ж, наслышан, наслышан. И как господин Сократ себя изволит чувствовать? Суставы не шалят? – Да нет, – осмелел я, – суставы пока в порядке. – Хорошо… хорошо, что в порядке… Суставы, они, молодой таракан, с возрастом костенеют и ужасную боль начинают нести… Но вам, впрочем, это пока не грозит, – улыбнулся господин Катерпиллер, а потом повернулся к Золе: – Изольда Шестиаховна, будьте добры, приготовьте нам кофию, и можете на сегодня быть свободны. Мы с молодым тараканом должны глобальные темы обсудить, а к вечеру я до вас его отпущу. – Конечно, Семен Обусловович, – поклонилась Золя и, пятясь, покинула помещение. Пока она готовила кофе, Катерпиллер раздувал кальян, а я осматривал экспозицию сомнительных полотен, что украшали стены кабинета (а может, то были и фрески неизвестного мастера, клоп их разберет). – Вы, молодой таракан, простите, что отрываю от созерцания культурных ценностей, мне еще не представились, – густым басом проговорил Семен Обусловович, выдыхая струю ароматного грибного дыма. – Ой, извините великодушно, – смутился я, – Агамемнон. Можно просто – Агам. – Хорошее имя, – кивнул Катерпиллер, – наше, тевтонское. Я спорить не стал. Мол, начнешь хвалиться эрудицией, тут же тебя и выставят, не попрощавшись. А такой образ поведения хозяина меня сейчас, мягкого говоря, не устраивал. Есть-то хочется, да и к Золе… а когда еще на Зину Портнову попадешь? И попадешь ли вообще? – Ага, – кивнул я, – тевтонское. Нам Сократ так и говорит, гордитесь, тараканы, своим тевтонским происхождением. Мол, не латины какие-нибудь, а истинные славяне во всех своих четырех ипостасях (Господи, чего несу? Это все от волнения). Но Катерпиллер, кажется, подвоха не заметил. Или сделал вид. Только кивнул и затянулся глубоко-глубоко, так, что в зашевелившемся от богатырского вдоха воздухе мои крылья затрещали. А когда выдохнул, протянул шланг мне. – Не желаете, Агам? Первоклассный грибачок-с из Правопушкарских подвалов. Соседи в обмен на белую плесень поставляют. Рекомендую. Я отрицательно покачал головой: – Простите, господин Катерпиллер, не курю. – А чего так? – удивился хозяин. – Понимаете ли, спортсмен, – пояснил я, – дыхалку тренирую. – Дыхалку? Спортсмен? – снова удивился Семен Обусловович. – И каким же вы, Агам, атлетизмом изволите заниматься? – Исключительно спринтерским бегом на марафонские дистанции, – объяснил я расширенно. Чтоб понятней было. – А-а, – уважительно кивнул хозяин, – спринтерский бег на марафонские дистанции я уважаю. Сам в молодости не прочь был, а вот теперь… Эх, нелегкая… Он так тяжело вздохнул, что мне стало совестно кичиться своей непревзойденной (по внутреннему ощущению) мощью и лихой молодостью, и я уже было хотел начать его утешать, как вдруг появилась Золя. Она несла на спине поднос с кофейником и двумя ослепительно белыми чашками. Комната наполнилась ароматом свежезаваренных в проточной воде желудей. Эвона как! У них тут, на Петроградской, еще и кофе растет! Неплохо, смотрю, устроились. – С лосьоном, Изольда Шестиаховна? – что-то уж очень сурово поинтересовался у девушки Катерпиллер. – Конечно, Семен Обусловович, – робко кивнула та. – Разрешите идти? – Идите, дорогая, до завтрашнего утра вы свободны. И Золя так же, как и ранее, тихонечко выскользнула из комнаты. – Прошу к столу, уважаемый господин Сократов, – пригласил Катерпиллер. Естественно, никакого стола здесь не было и в помине. Поднос Золя поставила прямо на мокрый пол пред хозяйским грибом. – Да вы не стесняйтесь, присаживайтесь, – Семен Обусловович подвинулся, освобождая мне место рядом с собой, – в лапах правды нет. А разговор, я так чувствую, нам предстоит долгий. Я угадал? Что мне оставалось ответить? Пришлось кивнуть. – Вы, как всегда, правы, господин… – … давайте на равных, зовите меня Семеном, хорошо? – Хорошо, Семен Обу… – Семен. – Хорошо, Семен. – Вот и славно, Агам. Наливайте кофе, он у нас отменный. Желуди над плитой сушим, на кухне. Там влажности – двадцать семь процентов. Самое то, что надо. Лосьон из ванной комнаты во второй квартире… Я наполнил обе чашечки, взял одну в средние лапы и осторожно отхлебнул. Божественно! И алкоголя сколько надо. А то многие обычно недоливают, или, наоборот, лишнего добавляют. Вкус портят в угоду желанию. А тут… – М-м-м… – только и произнес я. – Согласен, – кивнул Катерпиллер. – Изольда кофе варит превосходный. За то и держу при себе, плесень собирать запрещаю. Как, по-вашему, Агам, прав я? – Естественно, – блаженно подняв усы, ответил я. – Ваша мудрость с первого взгляду бросается в глаза. Таких как вы, редко… – Да бросьте вы, Агамемнон, – скромно отмахнулся Семен Обусловович, хотя я заметил, что он от лести просто млеет, – я цену себе знаю. Меня комплиментами не проберешь («ха-ха», – только и подумал я). Скажите лучше, как вы относитесь к глобальному потеплению в отдельно взятой жилой квадратуре. – Положительно, – отвечаю, – отношусь. У нас на Зине Портновой, Сократ рассказывал, в прошлом году отвратительно топили. Многие тогда в уличную канализацию перебрались, поближе к трубам, дома выдержали только самые морозоустойчивые. А в канализации разве жизнь? Нет, без сомнения, там тепло, но питаться экскриментальной пищей, простите… Мы ж не мухи! – Верно говорите, Агам, – согласился Катерпиллер, – мы не мухи, чтоб крысиный помет вкушать. Нам самой матушкой природой иной стол предназначен… – Да, да… – кивнул я и зачем-то ляпнул: – И стул. – И стул, – автоматически согласился Семен Обусловович, а потом, когда уже произнес, с удивлением на меня уставился. – Постойте, при чем же здесь стул? – Да так, юморю, – улыбнулся я, – люблю, знаете ли, Семен, каламбуры выкобенивать. Катерпиллер громко рассмеялся и мягко похлопал меня по спине. – Уважаю, Агамемнон! Юмор – дело хорошее. Причем, что занимательно, и к месту, и не к месту. На юморных тараканов обижаться грех. Уважил старика, Сократов. Молодец! – Стараюсь, Семен, – ухмыльнулся я, – это у меня наследственно, от предков. Кстати, давно вы с Сократом знакомы? – А мы и не знакомы, – перестал смеяться Катерпиллер, – я сказал: слухами земля полнится. Мы ж тут не только в норе сидим, а еще общаемся, торговлю ведем, культурным обменом в полный рост занимаемся, сельским хозяйством… Вон, плесень какую вывели. Такую поищи на всей Петроградской… А кофий? – Кофе знатный, – поддакнул я. – Вот… А про ваш Сократов клан мне от Правопушкарских известно, от родни. У них там с вами какие-то семейные связи… Кто-то то ли от них к вам, то ли от вас к ним перебрался… Миграция, понимаешь… Я, от кого точно не помню, но про Сократа не раз слыхал. Говорят, второго такого интеллектуала во всем Петербурге днем с огнем не сыскать… Я скептик. Не особо верил, а вот тебя, Агам, увидел, пообщался чуток, и сомнения мои рассеялись. Уж коль ты, молодой таракан, такой ничего себе не глупый, то каковы ваши старшие-то, а? Логично? – Логично, Семен, – кивнул я и решил тоже перейти на «ты». Тем более что каждая выпитая капля амброзии все сильнее растормаживала мое сознание. – Что ж, пора вернуться к нашим клопам, – выпустил Катерпиллер очередную струю ароматного дыма. – Расскажи старику, Агамемнон, каким ветром тебя в наши края занесло… И я рассказал. И про «Abibas», и про обморок, и про долгое путешествие с Анной Андреевной. О том, как оказался в бутылке и как из нее с помощью Муши Чкаловской выбрался. Умолчал только о мечтах… – Добрая муха, – кивнул Катерпиллер, когда я закончил свое длинное повествование. – У нас с ней пакт. – Пакт? – удивился я. – Ага, – кивнул Семен Обусловович, – она нам на кофе во время просушки оного не гадит, а мы плесень в кухню не тащим. Они, мухи, грибка не выносят. – Я заметил, – кивнул, скорее для поддержания разговора. Потому что ничего подобного я ровным счетом заметить не мог. – Прости, Семен, Муша мне сказала, что Катерпиллер – это твой творческий псевдоним… – Да, да, да… – задумался хозяин. – Это ты точно выразился. Именно псевдоним. И именно творческий. Красиво звучит, правда? Но, главное, очень прогрессивно. – Ага, – осторожно согласился я, – но только малость непонятно. – Что ж, непонятно – разъясним. Ты только не перебивай. Дело в том, Агамемнон, что сам я нездешний, как и ты. Правда, молодость свою буйную провел не так далеко, не на Зине Портновой. У меня все проще, родился я на той стороне улицы… – А-а… – хотел я вставить что-то свое. Что, сейчас уж не припомнить, но Катерпиллер посмотрел на меня так сурово, что я аж усы в кофейник опустил. – Не перебивай, – твердо попросил он, – не терплю. Спросил, дай расскажу. А не интересно, можешь идти на все четыре стороны. – Простите, – тихонько извинился я, – вовсе я не хотел вас обидеть. – Ладно уж, – смягчился хозяин, – слушай. И вот что Семен Обусловович мне поведал: «Явился я на свет в подвале обычного старого дома на улице Большая Пушкарская, в кухонной стене одного известного ресторанчика. Отсюда, Агам, у меня и природная склонность к предпринимательству, а также искренняя любовь к доброй пище. Мать моя, коренная уроженка здешних мест, с ранней юности питала слабость ко всему заграничному, а когда в ресторане вместе с ящиком замороженных куриных окорочков непостижимым образом появился большой черный эмигрант из Штатов, афроамериканец со странным именем Обуслов Гарлемский, она тут же выскочила за него замуж. Тот и усом пошевелить не успел. Вопреки ожиданиям, Пушкарская колония ресторанных, за исключением моей мамаши, приняла эмигранта достаточно прохладно, но связываться с ним боялась, уж больно он был велик и даже страшен, когда налижется пролитого бурбону. Против воли населения и благодаря одной лишь грубой физической силе, стал со временем мой папаша главой семейства, а так как у них там, в американских традициях, полигамия не поощряется, то мама заняла единственное место рядом с самодержавным троном. А вскоре родился я и еще сотни две моих сестер. Но вот что странно, братьев у меня не было, поэтому как-то сразу, еще не достигнув совершеннолетия, начали прочить нынешнего твоего собеседника в наследники. Рос я ребенком крайне любознательным, лез везде, поэтому с первого дня своего получил ужасное прозвище – Суеус. Посуди сам, Агамемнон, можно жить с таким именем – Суеус Обусловович Гарлемский? Я, конечно, понимаю, что родители имели лишь благие намерения касательно моей судьбы, но ты ведь и сам знаешь, куда ими, этими намерениями, выстлана дорога. Долго ли, коротко ли продолжалось мое воспитание, но в конце концов облазил я все ресторанные помещения, изучил там все ходы и выходы, отведал разных напитков и кушаний… А потом загрустил. Сам подумай, когда в таракане живет вечная жажда познания, может он долго существовать в знакомой как шесть лап обстановке? Эх, то-то и оно. В общем, в один прекрасный день, не поставив в известность ни родителей, ни соплеменников, выбрался я из нашего душного помещения и решил посмотреть на белый свет. Достиг ресторанного зала, залез в карман пальто какого-то жлоба, который планомерно накачивался горячительными, при этом совершенно не закусывая, и замер в сладостном предвкушении предстоящих приключений. Они, приключения, ждать себя долго не заставили, потому что жлоб мой через каких-то пять минут начал пьяно и ужасно скандалить. Охранники усмирили его чем-то тяжелым, взяли подмышки, и вышвырнули вон, предварительно очистив карман, в котором я сидел, от мятых пропахших тухлым салом бумажек (как я потом узнал – денег). Пальто упало на тротуар рядом с моим горемыкой. Подождал я для проформы, собираются меня куда-то нести или нет, и, так и не дождавшись, выполз на белый свет. Это я так говорю – белый, чтобы рассказ красивее получался, на самом деле шел дождь, и я тут же оказался в луже. Слава Богу, та была не широка и не глубока, поэтому остался отпрыск королевского семейства в живых. Решил я, коль дело приняло такой оборот, путешествовать пешим ходом. Можно было, конечно, вернуться в свой подвал, а своим наврать с три короба, что облазил весь мир, но мы, Гарлемские, не такие. В нас природная честность вместе с генами заложена. А может, и с инстинктами. Кто разницу знает? Короче, пошел я в сторону от дома. Там, на широком пространстве прямо под дождем какие-то странные люди дорогу ковыряли. И повсюду стояли желтые машины устрашающего вида, на которых по-американски (меня отец-то кой-чему из их грамоты к тому времени обучил) было написано – «CATERPILLAR». И мне это слово так понравилось, что решил я сразу себе такой же точно творческий псевдоним взять. Чтоб как у всех знаменитых тараканов-путешественников. А, придумав псевдоним, спустился с бордюрного камня к людям в оранжевых жилетах и решил меж них прошмыгнуть… Но не тут-то было! Желтая машина, чье тяжелое черное колесо нависало прямо над моей спиной, неожиданно покатилось прямо на меня и впечатала в землю. Одна голова снаружи торчать осталась. Взвыл я от боли, но никто, естественно, того не услышал. Наших поблизости не было, а люди тараканьей речи, как известно, не знают. Слабоваты они в межвидовом общении. Но все обошлось. Земля мягкой оказалась. Жив я остался, только чуть сплюснулся. На здоровье этот прискорбный факт моей внешности почти не отразился, но тогда такое впечатление сложилось, что часть спинного мозга в головной по тонкой внутренней трубочке подалась. Отсюда, я так думаю, и ум мой недюжинный, и организаторские способности. Хотя, доподлинно наша медицина сей факт установить не смогла. Продолжу, в общем. Когда я из-под колеса выбрался, то тут же устремился к противоположной стороне, но теперь осторожным стал. Вверх смотрел, чтоб под сапог или иной тяжелый предмет не попасть. И так разосторожничался, что не заметил, как неслышно подъехала ко мне с обратной стороны другая желтая машина и вновь впечатала в рыхлую землю, оставив снаружи опять одну лишь голову. Второго такого удара за какие-то жалкие полчаса мой чуткий организм выдержать не смог. Расплющился я еще сильнее, даже задние лапы поломал. Вот, думаю, непруха. Надо домой возвращаться. А как? Выбраться-то из-под колеса я выбрался, а единственно, до чего доползти смог на четырех оставшихся лапах, до бордюрного камня, возле которого забился в щелочку и решил залечь, сил набраться для обратной дороги. Люди в жилетах скоро ушли, оставив свои желтые машины с написанным на бортах моим новым псевдонимом прямо на улице. Дождь тоже перестал, словно ждал, пока все по домам разойдутся. Попытался я наружу вылезть. Не тут-то было! Все тело затекло, при малейшем шевелении – боли адские, а я ведь еще подросток! Детский травматизм, Агам, самая противная на свете штука. К старости, если доживешь конечно, все переломы и вывихи болеть начинают. Сил нет, вот грибачком только и спасаюсь. Пенициллин, понимаешь, великое изобретение нашего народа. Люди до него, если знать хочешь, гораздо позже тараканов дотумкали. Но вернемся к интереснейшим фактам ранней моей автобиографии. В общем, сколько я пролежал в щели, не знаю. Потерял, наконец, ослабленное борьбой за существование, свое, как я думал тогда, никчемное сознание. А очнулся от того, что почувствовал легкую тряску. Усами пошевелил, глаза разлепил и вижу, что несут меня куда-то четверо тараканов. Принюхался – не наши, ресторанной кухней не пахнут. Хотел спросить – кто они, мои спасители, да вновь сознания лишился. А когда снова в себя пришел, уже здесь, на грибе и лежал. Оказывается, нашли меня Левопушкарские, те, что в доме напротив моего родного живут. Подивились моей окраске, несвойственной для здешних мест, а также совсем недетской для моего возраста, хоть и искалеченной, стати, пожалели, и к себе на лечение с воспитанием взяли. Может, сгожусь на что. Про перенесенные операции умолчу, вспоминать и то больно… Со временем я не только на труд сгодился, но и организовал их общежитие так, что избрали меня тутошние тараканы главой своей семьи, даже, вон секретаршу приставили (теперь на этой должности трудится Изольда Плинтусова; вы уже знакомы), чтоб кофе варила и мудрые мысли мои записывала, а также для иных нужд. Ну, ты юноша взрослый. Все, надеюсь, понимаешь. Имя я взял поскромнее – Семен, чтобы особо не выделяться из народа. Отчество, правда, оставил. Это святое. А заморскую фамилию красивым псевдонимом заменил, который, как ты теперь знаешь, судьбоносным в моей жизни стал. Наладили мы деловые и дружеские отношения с соседними семьями и даже с иными колониями. С той же отцовой, например. Он, старик мой, не поверишь – до сих пор жив, даже порой в гости ко мне наведывается. Жаль, что я не могу ответных визитов делать. Паралич проклятый разбил. Задние лапы так и не ходят. Но ничего, я привык. И жалеть меня не надо. Не люблю я этого пуще, чем когда речи перебивают». – Вот, Агамемнон, пожалуй, и знаешь ты теперь мою историю за исключением мелких и мало кому нужных подробностей. Интересно было слушать? – Конечно, – кивнул я. – Ты, Семен, личность в натуре героическая. Я это сразу, лишь тебя увидел, понял… А кофий еще остался? – Глянь в кофейничке. Не маленький. Я открыл крышечку. Напиток на дне блестел, остыл, правда. Но ничего, мы, Сократовы, из стоиков. Нам к охлажденному пойлу ни привыкать. Глава четвертая. Наглядный пример проявления эмоций в насекомой среде Многие из вас ошибочно полагают, что эмоциональные проявления не только отличают людей от других представителей фауны, но и ставят их выше всех остальных. Господи, какая ерунда! Вы уж простите меня, глупого таракана, за недостойное истинного интеллигента выражение собственных чувств. Сейчас попытаюсь изложить вам собственную точку зрения. Итак, люди гордятся тем, что им присущи эмоции и чувства и наивно полагают, что нам они неведомы. Чушь. Просто мы, насекомые, я уж молчу о членистоногих и прочих яйцекладущих млекопитающих, умеем их, эти чувства и эмоции, жестко контролировать. В отличие от вас… но, к сожалению, не всегда. Думаете, мы никогда и ничего не боимся? Считаете, что таракан не способен на любовные переживания? Полагаете, будто нами руководят одни инстинкты? Как бы ни так! Знаете, как трясся я от страха, когда Анна Андреевна Ферзикова тащила меня в сумке на Петроградскую?! А кем я себя ощущал, оказавшись в бутылке?! И Золя… Кстати, о чувственной стороне насекомой натуры я и начал-то рассуждать из-за нее, из-за Изольды Шестиаховны Плинтусовой, секретарши многоуважаемого господина Катерпиллера. Когда я покинул кабинет Семена Обуслововича, она, то есть Золя, меня уже поджидала в коридоре. Не говоря ни слова и обменявшись только многозначительными взглядами, мы двинулись по низкому и узкому тоннелю направо. Шли недолго, думаю, минуты две, не больше. Проход завершился крохотной комнатухой, куда проникал легкий поток сухого теплого воздуха. Здорово! Я до сих пор еще не встречал вентилируемых жилых помещений, устроенных прямо в стенах. Если не считать вытяжных ходов, но там, как вы понимаете, никаких условий для романтики. Холодно, голодно, скользко и безполо. То есть, я хотел сказать – пола нет. Не станешь же вечно обитать в вертикальном положении собственного тела! – Располагайтесь, Агам, – улыбнулась Золя, примостившись на одной из трех войлочных подушечек, скатанных из кошачьих волос заботливыми лапками хозяйки (это она потом рассказала о своем хобби), – чувствуйте себя как дома. – Спасибо, Золя, – поблагодарил я и уселся рядом. Интересно, что мы здесь будем делать? – Простите, а у вас перекусить ничего нет? – Яблоко есть. Не желаете? – предложила девушка. – А мясного чего-нибудь не найдется? – мне почему-то совершенно не хотелось стесняться, тем более что она сама предложила чувствовать себя «как дома». Конечно, дома я насчет еды не справляюсь, а беру все мне причитающееся сам, но тут… кто его знает, где лежит это самое «мне причитающееся»? – Простите, Агам? – Золя то ли не поняла, то ли не расслышала моего, я бы сказал, совершенно конкретного вопроса. – Мясца бы, – пояснил я, – или рыбки… А то яблоком, я боюсь, наесться мне не удастся. Обед-то со мною вегетарианский приключился. С такой еды и лапы протянуть недолга. – Понимаю, – кивнула секретарша. – Я сейчас на квартирную кухню схожу. Вы меня подождете немного? – Отчего не подождать? Подожду, – ответил я. Но неожиданно пришла в мою голову мысль получше: – А давайте, я вас сопровожу, может, помогу чем?! – Что вы! – опустила взгляд скромная девушка. – Как вы только могли подумать, что наши законы гостеприимства… – Да бросьте, Золя, – оправдательной речи я ей закончить не дал. Не люблю жеманства и кокетства, – при чем здесь законы, мы ж сейчас отдыхаем, так?! – Ну, в принципе… – Милая Золя, никаких принципов. Решено, я иду с вами. – Хорошо, Агам, – она сдалась. Поняла, что меня не переспорить. Уж если я чего хочу, обязательно добьюсь… А я ее хотел, причем с первого взгляда. Но сперва надо было вкусить белка. Мы снова вышли в тоннель и двинулись в сторону кухни. Я чувствовал это по запаху. Оказавшись через какое-то время за плинтусом, я, следуя первобытному инстинкту, высунул наружу усы. Пахло жареной курицей. М-м-м… объедение. На костях всегда столько мяса остается! Жри от пуза, откармливайся – не хочу! После такого ужина, я не только Золю, но и всю ее семью (естественно, женскую часть населения) удовлетворю. Шутка. Выскользнув наружу, я увидел давешнего человека, который так и не успел одеться. Он сидел за столом в тех же трусах и с аппетитом обгладывал куриную ножку, запивая ее пивом прямо из бутылки. Под столом о его волосатую ногу терся серый полосатый кот с головой, явно отражающей гидроцефальные наклонности животного. Я правильно выражаюсь – такие наклонности бывают? Короче, башка его относительно туловища превосходила все формы и размеры приличия. Мужчина, обсосав ножку, бросил косточку пушистому подхалиму. Я не понял! А как же мы?! – Золя, или я ничего в этой жизни не смыслю, или этот полиглот безо всякого стеснения ест то, что по священному закону предков полагается нам, домашним насекомым. Я не прав? Секретарша грустно покачала усами. – Безусловно, Агам, вы правы, – сказала она, – но попробуйте объяснить это Бруску. – Кому? – мне показалось, что Золя упомянула некое деревянное изделие. – Бруску, – повторила она. – Этого «полиглота», как вы изволили выразиться, Вася, вон тот человек, назвал Бруском. Он вообще-то Барсик и принадлежит не Васе, а Матвеевне, но старуха постоянно гостит то у детей, то у внуков, а чтоб животное не издохло, покупает ему курятину. Кошачью еду поручено готовить Васе. Он ее и готовит… Только ест сам, а Брусок глодает кости. Вот такая, понимаете ли, высшая справедливость, Агам. Я рассмеялся. – Почему ж несправедливость? Этот Вася начинает мне нравиться! – Нравиться?! – Золя буквально задохнулась от возмущения. – Агам! Он, этот ваш Вася, если хотите знать – живодер! – Ха-ха-ха! Это еще с чего? – от души веселился я. – Он же его, Бруска вашего, кормит! Золенька, посмотрите на этого мохнатого кретина, ведь невооруженным глазом видно, что сей животный – форменный идиот с истерическими наклонностями! – Идиот – не идиот, а свой неудовлетворенный аппетит он знаете, чем компенсирует?! – Чем? – мне по-прежнему было смешно. – А вот чем! – гневно пискнула секретарша. – Точнее, кем! Нами! – Кем? – не сразу понял я. – Нами, – гневно повторила Золя, – тараканами! Понимаете, Агам? Из-за того, что живодер Вася Бруска вечно недокармливает, тому не хватает витаминов. Он с голодухи нас ловит и ест как халву какую-нибудь. Только хруст на всю кухню. Ужас! Брр! Секретаршу передернуло. – То есть, как это? – Смеяться мне почему-то сразу же расхотелось. – Он что, насекомоядный? – Да! – крикнула Золя. – Это вы точно выразились – насекомоядный! Я не мог поверить собственным усам. Сократ не раз говорил, что нас, тараканов, только люди не любят. Хотя, и те не едят, потому что мы якобы заразу тащим. Петр Антонович Ферзиков, например, нас «триппером ползучим» называл. Что за зараза такая – этот триппер ползучий, я не знаю, но уж точно не комплимент. А кошки и собаки к нам, насекомым, нормально относятся. Не то что бы любят, но, во всяком случае, особого вреда не причиняют. И уж, тем более, нами не питаются. Поэтому я и опешил от Золиных слов. – Не могу поверить… – пробормотал я изумленно, – это как?… – Советую вам, уважаемый Агамемнон, взять вон тот кусочек колбасной шкурки и тихонечко скрыться за плинтусом. Я внутри подожду, если вы не возражаете. Что-то мне от этой компании с Бруском не по себе. Брр… Не станете обижаться? Я отрицательно покачал усами и решил советом не пренебрегать. А вдруг вся эта чушь – правда? Может, этот триппер ползучий, как говорит старик Ферзиков, и впрямь нами откушать не прочь? Лучше уж судьбу не испытывать, а поверить на слово. – Какие обиды?! Я осторожно на цыпочках проследовал к указанной чудом уцелевшей в этом органическом хаосе колбасе, и, ухватив ее передними лапками, стремительно понесся в укрытие. От Бруска, однако, маневр скрыть не удалось. Этот гад, одним прыжком достигнув плинтуса и, напружинив свое нелепое тело, плотоядно прищурился и преградил мне путь к отступлению. Часа на раздумья, как говорил какой-то террорист из кино по телевизору, у меня не было. Я не стал тормозить, сбрасывать добычу или суетливо искать убежище, а, как ни в чем не бывало, несся со всех своих лошадиных сил прямо под ноги врагу. Брусок, похоже, от такой наглости не только обалдел, но и на какое-то время потерял дар речи, потому что когда я уже пролетел под его дурно пахнущим брюхом и резким кенгуриным прыжком нырнул за плинтус, тухлый воздух оставшегося позади кухонного пространства разорвал негодующий кошачий крик: – Мьявв! Попадись мне еще, спринтер пятнистый! Уж я тебя запом-м-мнил! А потом в стену что-то глухо ударило. Должно быть, Вася метнул в Бруска очередной куриной костью. Хотя, кто его знает, что там на самом деле произошло?! Золю трясло в истерике. Она не могла вымолвить ни слова, ни полслова, ни даже частенько вспоминаемой в таких случаях седьмой буквы русского народного алфавита. Не слушались ее и лапы. Секретарша господина Катерпиллера как-то неестественно скрючилась и забилась в угол, откуда отсвечивали в проникающем за плинтус луче лампочки только ее нервные усы. – Шоу маст гоу он’а не дождетесь, как сказал бы один известный человек с приятным голосом, будь он до сих пор жив. Хэппи энд уже случился. Идем домой, красавица? – я бравировал, но чувствовал, что сам нахожусь на грани того состояния, которое люди называют депрессивным. Нет, надо держать себя в лапах, пред дамой слабость показывать недопустимо. – Золя, все кончилось! Можно идти! Я, не выпуская колбасы из передних лап, подошел к девушке, обхватил ее податливое тело лапами средними и легонько встряхнул… И что вы думаете, она мне сказала?… Вот ведь, женщины… Как на них стресс действует! – Агам, миленький, я хочу тебя! Люби меня прямо здесь и сейчас! Давай же!… А вы говорите, что насекомым эмоции и чувства не присущи. Эх, биологи, клоп вас… Приверженцы регрессивного юного натурализма… Глава пятая. Разочарование в любви и одна особенность животного организма Сны в ту ночь меня прямо-таки одолевали. Причем, кошмары сменялись мелодрамами и боевиками с такой скоростью, будто я смотрел рекламный анонс кинофильмов. Но самое интересное то, что я спал и в то же время как бы бодрствовал. Все, происходившее в видениях, словно происходило со мной наяву. Как это такое получается? Надо, пожалуй, по буковкам старика Фрейда побегать. В общем, это сумасшествие закончилось тем, что я, наконец, вскочил на своей мохнатой подушке весь в холодном поту, потому что негодный во всех отношениях Брусок пронзил-таки с хрустом мой хрупкий панцирь своим острым клыком. Как там Золя говорила: брр? Во-во – брр! Она, кстати, спала рядом крепким сном подлого ребенка. Легкое подрагивание ее симпатичных усов выдавало абсолютное удовлетворение нехитрыми прелестями жизни. Однако везет же некоторым! Многие говорят, что на новом месте всегда снятся вещие сны. Это что же получается, меня этот уродский гидроцефал сожрет в расцвете жизненных сил? Вот уж икс вам! Кстати… Вася-то… Вася не такой простак, каким на первый взгляд кажется… Я понять не мог, что меня привлекало в этом человеке, но тогда, той самой ночью почувствовал, что пути наши дорожки обязательно пересекутся. Вот что значит – развитая интуиция. Как показали дальнейшие события, ваш покорный слуга оказался как всегда прав. Но давайте не будем забегать вперед, иначе пропустим много интересного. А его, этого интересного, впереди меня ждало еще совсем немало. Боль поражений и торжество побед, как сказал кто-то очень умный и невероятно поэтичный. Итак, моя нынешняя любовь, Изольда Шестиаховна Плинтусова, спала сном удовлетворенного ребенка… Опять, кажется, я не так выразился, ну да Бог с ним, кто хочет, тот правильно поймет. Усы ее счастливо подрагивали, а левая задняя лапка ежеминутно с точностью часового механизма сгибалась и разгибалась. Интересно, в качестве главного героя ей снюсь я или господин Катерпиллер? Почему-то меня начал волновать этот вопрос гораздо сильнее, чем я того ожидал. Неужели, правда, любовь? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=41863034&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 79.99 руб.