Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Японская кукушка, или Семь богов счастья Татьяна Герден Детство Акима Родионовича Белозёрцева проходит в небольшом обедневшем дворянском имении его бабушки в российской глубинке. Привыкший к тому, что его постоянно дразнят за необычную внешность, Акимка замыкается в себе и начинает подозревать, что в его происхождении не всё чисто. Как-то он, слоняясь по дому в тоске и безделье, обнаруживает забавные восточные фигурки. С этого момента его жизнь начинает раскручиваться, как открываемый кем-то старинный свиток. И, вовлекаемый в неожиданные для себя самого события, он постепенно разгадывает тайны не только встречи своих родителей, но и своих восточных предков. Верно, в прежней жизни Ты сестрой моей была, Грустная кукушка… Исса Часть первая 1 Меня зовут Тоёда Акияма. Тоёда – это фамилия, Акияма – имя. У меня чёрные волосы и тёмные глаза. Высокие скулы. Чёрные брови. Кожа бледно-оливкового цвета. Когда я улыбаюсь, многим кажется, что я просто растягиваю рот. И что мои глаза по-прежнему внимательно следят за собеседником. Может быть, и так. Но я улыбаюсь. Я делаю это очень часто. У меня вообще есть чувство юмора, оно помогает мне жить. Во-первых, потому что я – русский. Нет, я не играю на балалайке, не пью водку, не пою частушки. Я совсем не умею петь. Вслух. Я пою внутри себя. Часто без слов, иногда на родном языке, на русском. Только не «Очи чёрные», а романс «Гори, гори, моя звезда» Петра Булахова. Этот романс любила петь моя мама – Светлана Белозёрцева. Во-вторых, почти тридцать лет назад я появился на свет в селе Талашкино Смоленского уезда Смоленской губернии. Там по всей округе растут высокие берёзы с белыми стволами в чёрную, рваную полоску и дубы, стволы которых не охватить, даже если взяться за руки вдвоём, а то и втроём. Липы в середине июня там пахнут свежим мёдом, а озёрная вода тиха и прозрачна. Подобно придирчивой красавице, она часами смотрится в небо, как в зеркало, словно спрашивая своё отражение, на самом ли деле так хороша? А может, так только кажется, когда пишешь о месте, где родился издалека, а на самом деле дубы не такие уж толстые, и не все берёзы – белые… Бабушка моя, Наталия Игнатовна, звала меня Акимкой: «Акимка, принеси воды из колодца», «Акимка, полей на руки из кружки», «Акимка, загаси свечу…» Акимка… А мама звала Акишей. Когда я был маленьким, мне это очень нравилось, потому что это имя звучало очень ласково, по-домашнему. Но когда я стал постарше и вышел на улицу, соседские дети услышали, как звала меня мама, и стали дразнить Акишкой-басурманцем и япошкой узкоглазым. Я не понимал, почему. Я пришёл к маме и заплакал. «Акиша, что ты, что ты?» Мама утёрла мне слёзы кружевным платком, а бабушка, распорядившись поставить самовар, проворчала: «Вот уж кто басурманцы, так это они сами и есть, не могут отличить православного от иноверца». И я спросил, кто такой иноверец и кто такой япошка. А бабушка сказала, что иноверцы – это люди иной веры, кого всякие некультурные называют басурманами, и что мы православные и, хотя и не разделяем их веры, относимся к ним с уважением, и что япошка – это обидное слово, потому повторять его не надо, и на них, невежд и супостатов, вообще не надо внимания обращать. Я перестал плакать, и мы сели вместе пить чай с ревеневым пирогом. Ревень рос у нас везде: и во дворе, и за домом, среди крапивы и лебеды, и у крыльца, почти как сорняк, – и мне нравилось отламывать и кусать его красноватые черешки с упругими бороздками, отдающими кислым древесно-травяным вкусом, похожим на недозрелые яблоки. Дым от осенних костров, когда жгли опавшие листья, душистый аромат покоса, свежемолотого зерна и жареных тыквенных семечек, перетёртого мака и растительных жмыхов, густо тянущихся с маслобойки, и составляли запахи моего детства. А главным вкусом детства, конечно, был он – кисловатый вкус ревеня. Бабушка часто подваривала молодые черешки в густом сахарном сиропе и, хорошенько высушив их на солнце, на другой день погружала в тот же сироп и, вынув, снова сушила. Поэтому когда я просил сласти, мне давали ревеневые цукаты. Они были такие же упругие, как и красноватые стебли свежего растения, только теперь от густого сиропа делались оранжевыми. Когда я подносил их к глазам и смотрел через них на солнце, я видел тугие слои полупрозрачной массы, напоминающей застывший мёд. Выбрав цукат побольше, я долго держал его за щекой, пока во рту не становилось вязко, а потом вынимал и сравнивал, насколько изменился размер и цвет кусочка от первоначального. Это меня забавляло. После чая с пирогом я снова шёл на улицу, и мальчишки опять дразнили меня. А я говорил им, что я не басурманец и что мы православные, потому что я крещёный, и что слово япошка обидное и повторять его не надо – как мне наказала бабушка, – но они ещё пуще смеялись и строили рожи, растягивая глаза пальцами до висков, и высовывали языки до тех пор, пока бабушка не выходила на крыльцо и не прогоняла их палкой. Так повторялось по многу раз. Потому я привык играть один. С разрешения матери, по погожим летним дням, наспех выучив очередную басню Лафонтена, я бежал прочь со двора. А нравилась мне из Лафонтена только одна басня – «Лягушка и крыса», и я часто обманывал бабушку, которая по-французски знала плохо, и я, пользуясь этим, часто читал вместо других одну и ту же «Лягушку», только менял местами абзацы: Sur le bord d'un marais еgayait ses esprits. Une grenouille approche, et lui dit en sa langue: Venez me voir chez moi; je vous ferai festin. Messire Rat promit soudain… [1 - У берега пруда откормлена, жирна,Предавшись сладкому мечтанью,Сидела Крыса: видимо, онаСовсем была не склонна к воздержанью. – Франц.] «Так ведь ты ж вроде мне это уже читал, Акимка?» – вскидывала глаза из-под чуть скошенного пенсне бабушка, всё-таки узнавая недавно услышанные строки, а я – я смотрел на неё честными глазами и, говоря на ходу, да нет же, нет, это совсем другая басня – «Лев и его Двор», или «Амур и Безумие», и, выскакивая из дому, быстро шёл задними дворами мимо нашей улицы, чтобы, едва завидев мелькающие голые пятки своих врагов, тотчас умчаться на окраину села. Там, за разрушенной мельницей, в низине ползущего на несколько километров оврага, я проводил долгие часы среди зарослей лещины и цветущего боярышника, среди частых берёз, представляя себя путешественником на необитаемом острове: таким, как шотландский моряк Александр Селкирк, известный миру как Робинзон Крузо – из книжки, что мама читала мне на ночь вместо сказок. Я сделал себе шляпу из больших лопухов, перевязанных за корешки старой бечёвкой из конюшни. Под большим козырьком выпуклого края оврага построил халабуду из подобранных в лесу прутьев. С длинной крючковатой палкой, выструганной из дубовой ветки, что я нашёл на дне оврага после грозы, как бывалый моряк, со старой трубкой во рту, стащенной с чердака, я выходил из своего укрытия наверх, на холмы за оврагом, и без конца вглядывался вдаль, обозревая владения своего острова. Я представлял себе, что вокруг – шумит и волнуется не трава, а океан; над головой кричат не сороки, а чайки и качают длинными узкими листьями не какие-то там обыкновенные калины и берёзы, а пальмы. Слушая, как где-то совсем близко по многу раз повторяет свою песню кукушка, я мысленно сажал её себе на плечо, и это уже был говорящий белый какаду, и мы разговаривали с ним по-английски. Английского я не знал, и потому слова приходилось придумывать на ходу. Но попугай не жаловался и, несмотря на то, что каждый раз я обращался к нему с новыми словами, всегда меня понимал. Потом меня отдали в младший класс гимназии для разночинцев в Смоленске, и, когда я спросил маму, кто такие разночинцы, она сказала, что это дети отставных солдат и непривелигированных дворян, которые не поступают на государственную службу по предписанию, не имеют поместий и потому должны жить за счёт своего ума, а не по принадлежности к барскому сословию. Она говорила это, пока мы ехали на извозчике от Талашкина до местечка Рай. Нас сильно трясло, пыль с дороги попадала мне в нос и скрипела на зубах, а в светло-серых глазах матери пряталась горечь, и голос у неё два раза чуть дрогнул – на слове «не имеют», и на фразе «своим умом». Из этого объяснения я понял, что рассчитывать на чужую помощь мне не придётся, что мы благородные, но бедные, и что зарабатывать на жизнь надо своим умом. Только что для этого надо будет делать, я не знал. А ещё мне показалось любопытным упоминание о детях отставных солдат. – А кто у нас был отставным солдатом? – спросил я маму, когда извозчик подкатил к версте с надписью «Рай». – Конюх Лесовой? Такая у него была фамилия – Лесовой Пётр Петрович. Он жил через три дома от нас, пас лошадей, что выкупил от местного помещика, сдавал их в аренду для всякой надобности, посему вёл независимый образ жизни и часто катал меня на каурой кобыле Русалке, после чего иногда приходил к бабушке откушать чаю и посудачить о хозяйственной жизни. Потом они долго играли в карты и пили вишнёвую настойку и даже два раза крепко поругались из-за проигрыша, и бабушка в сердцах кинула в него картами. – Нет, какой Лесовой?! – возмутилась мама. – Он нам даже не родственник. И по её досадному тону я понял, что отставным военным мог быть только один человек. Отец, которого я не знал. Я не хотел её злить и потому ничего о нём не спросил. Позже, из разговора матери с директором гимназии по фамилии Дудка, – невысоким человеком в длиннополом сюртуке, щурившимся на свет подобно кроту и смешно кивающему лысой головой в такт собственным словам, – я впервые услышал упоминание имени морского офицера Тоёды Райдона и сразу понял, что это имя было как-то связано со мной, несмотря на то, что раньше я этого имени никогда не слышал и что записали меня в реестре учеников гимназии Акимом Родионовичем Белозёрцевым. Из разночинцев. 2 Теруко внимательно смотрела на только что распустившиеся в её маленьком саду хризантемы и не могла на них налюбоваться. Крупные желтовато-кремовые шары, плотно набитые лепестками, как подушка гусиными перьями, стояли в утреннем свету под алмазными каплями росы с гордо поднятыми головами как молчаливые гости из знатного рода. Теруко слегка поклонилась хризантемам и перевела свой взгляд на цветки на уровне me-shita – чуть пониже, чем для высокопоставленных гостей. Всё-таки это были цветы, а не люди. Лучи утреннего солнца стыдливо скользили по их стеблям и перепончатым листьям, добираясь почти до самых голов. Теруко снова приветственно кивнула хризантемам и сказала им: – Доброе утро. «Доброе, утро, Теруко-сан», – прошептали ей в ответ цветы. Она им улыбнулась и снова почтительно кивнула. Теруко с детства умела разговаривать с цветами, деревьями и птицами. Отчасти это было у них в роду: её мать и бабушка всегда говорили с природой так, как если бы это были люди. Бабушка – Хэруки-сан – служила при синтоистском храме Сумиёси-тайся, помогая попечителю хризантем и ирисов, когда умер её муж – храмовый садовник; а мать Теруко – Кику-сан – была мастером икебаны и ханакатобы – языка цветов, и лучше её никто не мог собрать разные по форме и цвету растения в одной чаше и так, чтобы цветы не только услаждали взгляд и поднимали зрителю дух, но и повторяли строки знаменитых хокку. И по сей день самой непревзойдённой по простоте и изяществу для Теруко была композиция её матери с тремя дисками белоснежных хризантем, словно разбросанных ветром на пожелтевшем рисовом поле. Казалось, что цветки свесили головы в предосенней грусти, а изогнутые колосья и прямые стебли риса тихо вторят строчкам Басё: Рушит старуха рис А рядом – знак долголетия — Хризантемы в цвету. Мало-помалу лучи солнца наливались силой нового дня и вскоре вовсю заиграли на кремовых шапках распустившихся цветов. Но что это? Теруко присмотрелась к одной из хризантем, той, что росла чуть в стороне от других. Солнце только сейчас оживило почти полностью распустившееся соцветие, и оно показалось Теруко намного светлее, чем остальные. Она подошла поближе и наклонилась над цветком. Нет, ей не показалось, это не лучи солнца сделали цветок таким светлым. Это был сам цветок – не жёлтый, а молочно-кремовый, с чуть желтоватым отливом, цветом шёлкового тофу, и лепестки у него были не так плотно прижаты к прицветным листочкам, как у других, а чуть оттопырены книзу. Как же так? Неужели она сослепу посадила другой цветок? Такого с ней ещё не случалось. Теруко смотрела на цветок и дивилась своей невнимательности. Вроде бы проверяла семена и черенки и никогда их не смешивала – всё у неё было разложено по аккуратным мешочкам из рисовой бумаги, хранимых на полочках в шкафчике с подарками покойного мужа Тоёда Акиры: фигурками нецуке – трёхлапой жабой, выплёвывающей позолоченную монету; рыбаком с удочкой и корзинкой в руках; саси, подвеской для ключа, птицей счастья на шнурке, задорно расправляющей крылья из треснувшего яйца. Вернее, сейчас только двумя – птицу взял с собой сын на память о доме. В мешочках семена не пересыхали и не набирали влагу из воздуха, и каждый мешочек имел свою надпись, чтобы точно знать, какие цветки, в каких сочетаниях, где и когда сажать. Теруко тихонько прикоснулась к самозванцу и осторожно заглянула чуть ниже его сердцевинных лепестков. «Ты откуда? – молча спросила она цветок. – Разве это я тебя посадила?» Цветок не ответил. Он тоже заметил своё отличие от других и явно стеснялся своего наряда. – Мне неловко об этом говорить, но ты выбиваешься из задуманной мной цветочной группы… – прищурила глаза Теруко, обращаясь к цветку. – Здесь весь ряд должен быть желтоватым, и цветки – с плотно прилегающими лепестками, понимаешь? Самозванец молчал, опустив глаза. – Совсем скоро осенний праздник хризантем, будут гости. У них отменный вкус на гармонию цветочных грядок. Они не поверят, что я ошиблась. И поэтому мне придётся тебя… – но нет, отчего-то у неё сжалось сердце, и она не смогла вымолвить строгий приговор незнакомцу. Она наклонила голову, показывая, что на сегодня их разговор окончен и что ей необходимо подумать, встала с шёлковой подушечки – подарок бабушки Хэруки-сан, – которую всегда подставляла под колена, работая и разговаривая с цветами, и зашла в дом. Но на этом сюрпризы не закончились. Днём она получила письмо от сына. Он сообщал, что пока не сможет приехать, у него дела, хотя раньше обещал быть с ней на празднике хризантем. А вечером в её сад залетела хототогису, птица-время, что случалось крайне редко. Во-первых, потому что город рос, шумел извозчиками и крикливыми торговцами рыбой, и пугливые птицы всё реже и реже залетали в её сад. А во-вторых, хототогису прилетала только ранним летом и, спрятавшись в ветках сосны, начинала свою таинственную песню, когда ей было, о чём рассказать. Чаще всего эта песня была о тоске умерших душ по родине, потому что хототогису не имеет гнезда и вечно скитается по разным краям, одинокая и неприкаянная. Теруко выглянула в сад проверить – не померещилась ли ей хототогису осенью. Но нет – словно заметив хозяйку сада, птица тоже выглянула из-за колючей сосновой ветки и протяжно пропела несколько раз «Хо-то-то-ги-су, не вернуться ли домой?» Теруко мысленно спросила птицу: «Что ты делаешь в эту пору у меня в саду?» А та повертела серой головкой из стороны в сторону и, блеснув чёрным глазом, будто усмехнувшись, прокуковала: «Родная душа тебе шлёт привет», – и упорхнула. Теруко закивала было головой – не иначе как бабушка Хэруки-сан вспомнила о ней, за ошибку в саду пожурила. А птица неожиданно вернулась и, пролетев мимо не задвинутой до конца перегородки дома, настойчиво прокричала: «Не та душа, другая!» – и пропала в темноте сада. 3 Светлана Белозёрцева росла непоседливым ребёнком. Учиться она не хотела, нянек не слушалась, часто удирала со двора с уличной ребятнёй, в общем, вела себя совсем неподобающе дочке помощника председательствующего земского совета. Хоть чин папаши – Алексея Александровича – и был больше условным, чем статусным, по мнению окружающих, молодой девице всё-таки не следовало вести себя как атаману-разбойнику (как называла Светлану её мать – Наталия Игнатовна). Но дочь только отмахивалась. Она и внешностью была приметной. Густые каштановые волосы лихо закалывались на макушке, чтоб не мешали всякий раз, когда она выбегала на двор в сорочке и наспех накинутом капоте, чтобы умыться колодезной водой. На бледноватом, чуть удлинённом лице с неожиданно ярким румянцем выделялись светло-серые глаза – большие, пытливые, с озорными искорками. Они так и искали, что бы такое вытворить. И, повинуясь неукротимому духу вечного поиска приключений, их обладательница неизменно вытворяла что-нибудь эдакое. Скакала на лошади без седла. Отменно стреляла из арбалета – его смастерил для неё дядька Паприкин, по чертежу из книги господина Незнамцева «Как изготовить старинное оружие собственными усилиями». Выписала из Смоленска мсьё Глико, обрусевшего француза, для обучения фехтованию. И вот ещё выдумала: вдруг ни с того ни с сего стала самостоятельно учить японский язык по учебнику святителя Николая, в миру Ивана Дмитриевича Касаткина – что был родом из их мест и отбыл с миссионерской целью в нехристианскую и, следственно, дикую страну Японию. С этого учебника всё и началось. Взбрело вдруг девице Белозёрцевой в эту самую Японию съездить и самолично познакомиться и со святителем Николаем, и с загадочной страной. – А что, – заявила Светлана мамаше, крутя воображаемой рапирой перед зеркалом, – и поеду. Сколько мне здесь сидеть, в Талашкине? Одно и то ж, всё время. Куры на дворе, ревеневый пирог, да сплетни про соседей. Скукота. А там… – А что там? – перебила её Наталия Игнатовна, отложив вязанье. – Что там? – А там… – повторила мечтательно Светлана. – Там… да я сама не знаю, что там, вот оттого и хочется там побывать. – Да хоть бы на воды съездила или в Париж. – Па-а-ри-и-иж… – разочарованно протянула Светлана, будто речь шла о какой-нибудь захудалой деревушке. – Отчего туда ехать, коли все наперёд знаю? От мсьё Глико. Монмартр. Елисейские. Кафешантаны. Башня монструозная на гнутых ножках. – Какая, какая? – удивилась Наталия Игнатовна. – А такая, – огрызнулась Светлана. – Монструозная. Как чудовище из сказки. И вообще, маман, Франция – это несерьёзно. Шляпки, иголки, каблуки, – она презрительно фыркнула. – А Япония, маман, это… – она мечтательно сощурила глаза и добавила: – Япония – это страна самураев! – и тут же ещё пуще принималась вертеть рукой как рапирой. – Тише, тише, несносная! – замахала руками Наталья Игнатовна. – Зеркало разобьёшь! В сад иди, что ли, упражняться. Всё пустое. Всё воображенье твоё. – И совсем не воображенье, – вскинула голову Светлана. – Я знаю, что Япония – страна чудес. В том, что Япония была страной чудес, Светлана не сомневалась. Про то читала книги, которые ей привёз всё тот же мсьё Глико, чтобы показать настоящие самурайские мечи на картинках – катана, вакидзаси. Синто. Но в книге Светлану заинтересовали не столько мечи, сколько рисунки воинов, их замысловатая амуниция и героические лица. Одни смотрели ей прямо в глаза, гордо и благородно, а другие были до ужаса страшны. Лица некоторых лишь едва показывались из-за решётчатых окошечек амигаса – конусообразных шляп из бамбука, а у иных практически не были видны, и потому воины походили не на людей, готовых к битве, а на жуткие мифические божества без лиц, которые внушали противнику панику ещё до начала боя. Но даже не это больше всего поразило Светлану. Более, чем другим, она была поражена упоминанием о самурай-девицах, в боевых искусствах не уступающим мужчинам и сумевшим тем не менее сохранить женственность и некую хрупкость своего облика. Особенно её поразила история Хангаку Годзен – искусной воительницы, отважно сражавшейся против могущественного сёгуна Минамото, столь же смелой, сколь и прекрасной, как лилия в саду. Поражённая стрелой и захваченная в плен красавица и тут умудрилась одержать сокрушительную победу. Асари Ёсито, помощник Минамото, был сражён отважностью и красотой девицы-воина и вместо казни предложил ей руку и сердце. Это будоражило и странно кружило голову Светлане. Как не похожи были люди в книжках мсьё Глико на тех, что окружали и составляли её быт! На всех этих приказчиков, разбитных молодчиков, невежественных и бестолковых, помышляющих только о собственной наживе, и даже на образованных, но пустых претендентов на её руку и сердце, среди коих было двое – сын помещика Кожакаева Капитон из соседнего уезда и слушатель инженерных курсов Петя Самулейкин. Первый был неуклюж, глуп и по-деревенски расчётлив: каждый раз даря ей подарки – брошь или же коробку конфет, – всегда приговаривал про себя их цену, как бы невзначай, но так, чтоб и Светлана или Наталия Игнатовна ненароком услышали; а второй, хоть его фамилия и начиналась с того же слога, что и слово самурай, был трусоват, часто моргал и крестился во время грозы, как простая деревенская старуха, да к тому же не блистал привлекательной для молодого человека статью – был хил, бледен и часто надрывно подкашливал в надушенный платок, отчего Наталия Игнатовна, дождавшись, пока он уйдёт, говорила дочери со вздохом: «Mon cher [2 - Моя дорогая. – Франц.], у него чахотка». Вдоволь насмотревшись на Капитона и Петю во время их удручающих визитов, Светлана бежала в спальню, кидалась в отчаянии на кровать, нервно закусывала ленту от косы и находила утешение лишь в упоительном чтении, уносящим её далеко-далеко, за море. Там, за синими далями, мужчины были благородны и немногословны, а женщины – строги и величавы. Невозможно было представить их болтающими вздор за чаем с пирогом или часто крестящимися во время грозы. Не в силах оторвать глаз от портрета Хангаку Годзен, Светлана втайне сравнивала прекрасную дочь войны с собой. В десятый раз перечитывая историю замужества Хангаку, она то и дело срывалась с постели, подскакивала к зеркалу и, закрепив волосы на затылке сложенным веером, наподобие японской причёски, закутывалась в тяжёлую портьеру, пытаясь принять такую же величавую позу, как у той, что невозмутимо смотрела куда-то мимо неё с книжной страницы. «Я тоже, тоже так смогла бы!» – думала восторженная талашкинская амазонка, и в какие-то минуты ей казалось, что они чем-то схожи – загадочная Хангаку и она, Светлана Белозёрцева, и что у них обеих – это же ясно! – в глазах пляшут абсолютно схожие, задиристые огоньки. 4 Первый год в гимназии стал для меня сплошным кошмаром. Хотя гимназическая форма мне очень нравилась – мундир с блестящими пуговицами и синяя фуражка с чёрным козырьком, – все надо мной подсмеивались, сбивали фуражку, и мне часто приходилось поднимать её с пыльного пола или того хуже – из грязи, если это происходило на прогулке после дождя, и, как соседские мальчишки в Талашкине, мои однокашники по гимназии не пропускали ни одной возможности надо мной подшутить. Они подкладывали мне под подушку дохлых жаб, стаскивали с меня одеяло, когда я спал, и всячески старались унизить меня, кто как только мог. Здесь меня тоже называли япошкой, басурманом и почему-то чернорылкой, хотя моё лицо было бледнее некоторых из них, но вскоре, после отчаянной драки, за которую меня посадили в карцер на добрых три дня, ко мне прочно приклеилась новая кличка – японская кукушка, которую часто для удобства сокращали до слова «якушка». А дело было так. После Закона Божьего дьяк Милентий отпустил всех воспитанников на перерыв, в продолговатый двор гимназии, огороженный высокой каменной стеной. Я любил и одновременно боялся перерывов, потому что, с одной стороны, это было единственное время, когда я мог насладиться своим угрюмым одиночеством, спрятавшись в отдалённых уголках небольшого парка, разбитого у дальней стены двора, и там, среди застывших в камне безводных фонтанов, раскидистых клёнов, лип и берёз предаться сладостным воспоминаниям о моём острове. А с другой стороны, каждую минуту я ожидал подвоха и злых насмешек своих однокашников, и, пока я пытался скрыться от них в парке, два или три человека обязательно успевали либо сбить мою фуражку и затоптать её в пыль, либо подставить мне подножку так, чтоб я упал и сильно расшибся. Зимние месяцы бывали особенно страшными для меня, потому что деревья и кусты стояли голые и спрятаться от гадких насмешек было негде. Тогда я пуще всего тосковал по родному острову, вспоминал свою хижину из старых, скрюченных веток и подобранных досок, шляпу из лопухов и подзорную трубу из тростника и подолгу мысленно разговаривал со своим верным какаду – лесной кукушкой, которую научился довольно хорошо передразнивать на её родном языке. За этим занятием меня и застал самый злостный мой насмешник – Аркашка Хромов, сын богатого купца, которого никак нельзя было принять за отпрыска родителя-разночинца или отставного солдата; принят он был в гимназию только лишь благодаря тому, что папаша его регулярно ссужал гимназию дровами, чернилами, бумагой и пенькой. Я до сих пор не знаю, для чего учебному заведению нужна была пенька, но Аркашка чувствовал своё превосходство над всеми мальчиками, в числе которых были и настоящие сыновья или внуки отставных солдатов, включая ветеранов Наполеоновской войны. Хамству Аркашки не было предела. Он плевался в классных комнатах, справлял нужду, не доходя до уборных, расположенных во дворе за зданием гимназии, вертелся на уроках, как флюгер, не слушая объяснение учителя, и всем своим видом показывал, что именно он тут хозяин. Учителю словесности Тихомирову Аркашка сказал, что тот длинноносый болван, а немцу Готтшаейру даже умудрился плюнуть между глаз, когда тот потребовал от Аркашки спряжение глагола lesen в Plusquamperfekte. – Не лезь ты ко мне, немецкое отродье, со своими шлезен-gelesen! – крикнул ему злобно Аркашка, запутавшись в глаголах как корова в лесной чаще. – А то сейчас дядьку папашиного позову, так он тебе покажет! Отвесят тебе gelesen на всю твою инородскую физиономию! Учитель не снёс такой наглости и треснул Аркашку тростью по шее, за что через несколько дней был уволен по причине профессиональной непригодности из-за непочтительного отношения к воспитанникам. Вместо Готтшайера взяли молоденькую сухощавую фройляйн Kiebitz, она жутко боялась Аркашки, и какую бы грамматическую чушь он не порол, повторяла как заводная: «Sehr gut, Herr Kromoff, sehr gut!» Другие мальчики водились с Аркашкой только из страха и раболепия. Многие из его свиты были мне даже симпатичны, особенно Костя – сын профессора Коньковича из академии лесничества; может, от того, что Костя, как и я, был черноволос и чернобров, только глаза не чёрные, как у меня, а серые с желтоватыми прожилками, и смотрел он ими не робко, пряча взгляд за ресницами, а прямо и дерзко, и тем не менее – незлобиво. Понимая положение дел, я даже не слишком злился на Костю, когда он, по наущению Аркашки Хромова, сбивал мне фуражку или капал чернилами в суп. Но в тот злополучный день, когда Милентий отпустил нас на перерыв, и я, по обыкновению, спрятался за высокими липами, устроившись на траве за полуразрушенной беседкой в кустах жимолости, и не заметил, как Костя и Аркашка выследили меня. Была поздняя весна, я дышал горьковатым ароматом отцветающей сирени, представлял своего верного какаду у себя на плече и, обращаясь к нему – наперснику своих дум и забот, – сначала говорил с ним по-английски, как привык, только что придуманными фразами и несуществующими словами и, на свою беду, увлекшись, в конце решил два раза прокуковать. Тотчас из-за ствола старой липы я услышал нахальный Аркашкин смех. – А ну, Костька, наподдай этой кукушке японской Sehr gut! – с радостью скомандовал Аркашка, запуская в меня пулькой из рогатки. Пулька больно щёлкнула меня по носу, я закрыл лицо руками и низко наклонил голову, чтобы, если Аркашка снова бы в меня стрельнул, то промахнулся. Отчего-то Костя медлил, и Аркашка заерепенился: – Ну ты, конь челобитный, оглох, что ль? Кому говорю – лезь до него, да всыпь ему по первое число, чтоб не куковал здеся, как петух неощипанный. Надо сказать, что у Аркашки была манера соединять совершенно несоединимые по смыслу слова. Память у него была хорошая, а вот пониманья – никакого. Поэтому, услышав словосочетание «конь челобитный», я невольно засмеялся, потому что конь не мог быть челобитным, потому как челобитная – это имя существительное, которое означает прошение к особе царского статуса, так объяснял значение слова учитель Тихомиров. И кроме того где это видано, что бы петух куковал? То ли от отчаянья, то ли от того, что и впрямь слова эти показались мне жутко смешными, я захохотал, да так, что никак не мог остановиться. Аркашка побагровел от гнева: – Ты… надо мной смеяться?! Да я тебе… Он перепрыгнул через высокую траву и прямиком направился ко мне. Костя тоже вышел из-за дерева, но тут же в нерешительности остановился. Видимо, его поразила моя реакция на Аркашкину глупость. Драться со мной ему не хотелось, но ослушаться Аркашку он боялся. – Ну ты, япошка желторотый, чё ты тама смеялся? – не унимался Аркашка и больно ущипнул меня за плечо. Я взвыл от боли. Обычно я никогда не ввязывался в драки, потому что бабушка говорила, что православные первыми не лезут в драку, и даже не отвечают на тумаки, потому как Христос велел решать споры миром. Но, продолжала обычно бабушка, ежели рядом лежит палка, а тебе уже два-три тумака наплели, да ни за что – тогда покажи, Акимка, характер, хватай палку и отмутузь негодника по полной, потому как не зря, видать, Господь палку-то вблизи тебя ветром подбросил. Глянул я по сторонам, а тут, как по заказу – так и есть! Вот она, родимая – лежит недалеко от дерева, там, где Костя стоял, длинная суковатая палка. Только я от Аркашки первый и второй тумак принял, тут же рванулся к палке, схватил её и давай нахала мутузить. Тот от неожиданности дар речи потерял, глаза расширил, рот открыл и, кроме «да я», «да ты», ничего вымолвить не мог. Костя тоже струхнул, за дерево спрятался. А я как будто всю жизнь палкой орудовал: как начал ею вертеть в разные стороны, как шпагой – что тебе пират из Робинзона Крузо, – да так, что у Аркашки вскоре нос распух как помидор, а из глаз брызнули слёзы. – Останови-и-и его, Ко-о-нь, – завопил что есть мочи Аркашка, наконец обретя дар речи, – останови-и-и его, а то дух испущу!!! Костя кинулся ко мне, но и его ждала моя палка, и если бы наши взгляды не встретились, его – напряжённый, с опаской, и мой – гневный, разъярённый, то и ему бы досталось, как Аркашке. Тут другие ребята на шум прибежали, и у них – глаза на лоб, где это было видано, чтоб Аркашку Хромова по мордасам мутузили, да ещё палкой? А я и впрямь разошёлся, как будто палка сама пошла Аркашке по рёбрам плясать. Я уж и остановиться хочу, да не могу – видно, слишком долго мой гнев копился. Повторяю только, как фройляйн Kiebitz: – Sehr gut, Herr Kromoff, sehr gut! Кабы Костя Конькович не ухитрился выхватить из моих рук палку и оттащить меня от злоумышленника, я бы вполне мог того убить… …Меня продержали в карцере три дня. Поили водой и три раза в день давали мятый толкушкой горох без масла и соли. От него начинал жутко болеть живот и приходилось часто бегать в уборную под присмотром дежурного надзирателя. Видимо, вздутие живота использовалось педагогами гимназии тоже как метод воспитания непокорных учащихся. Вернувшись, я подолгу смотрел на тёмные, осклизлые стены и крошечное оконце почти у самого потолка и думал. Как же так получилось, что я, человек спокойный и незлобивый, ранимый и сам страдающий от несправедливого отношения больше других, вдруг так разъярился? Или это в меня вселился бес? Я озирался по сторонам, ожидая увидеть присутствие нечистого, но вокруг было тихо. Наверное, он ещё во мне сидит, думал я и удивлялся тому, что ни тогда, во время драки, ни после я совершенно не считал себя виноватым, и Аркашки мне не было жаль ничуточки. Я долго молился, просил у Бога прощения, но в глубине души отчего-то понимал, что ни заступись я за себя – долго мне ещё издевательства Аркашки пришлось бы терпеть, и что не даром в Библии сказано, если сам за себя не заступишься, то кто, и если не сейчас, то когда? Я лежал на кривой железной кровати с прохудившимся матрасом, заложив под голову руки, и думал, глядя в стылую темноту. Нет, не может быть, чтобы только я был виноват в содеянном. Ведь, если бы Аркашка не стал задираться, щипать и ударять меня, я бы его и пальцем не тронул. Значит, внутри меня родилось что-то другое – не ненависть, а стремление проявить силу духа. На душе почему-то становилось хорошо от мысли, что я проучил негодяя и что это было нужно не только мне, но и ему. Да и наличие палки, так вовремя оказавшейся в нужном месте, подсказывало мне, что дело я совершил богоугодное, потому что нельзя сносить глумления над собой, ибо каждый из нас достоин лучшей доли и уважения. Чувство гордости за отмщение оскорблённого человеческого достоинства приятно холодило мне лоб. И тут же липкой удушливой лентой горло сжимал страх. Избивать ближнего – это грех. И устраивать дела свои надо миром. В голову некстати лезли церковные гимны «Иже Херувимы» и «Да молчит всякая плоть человеча…», я путался, снова вопрошал Бога об истинном смысле своих намерений, но Он молчал и, казалось, внимательно меня слушал откуда-то свысока, под отдающим плесенью потолком карцера. От противоречивости сих мыслей я плохо спал, долго ворочался, и во сне мне снова и снова являлся ревущий Аркашка с разбитым в кровь носом. Такова была цена победы над злом. …С тех пор никто меня больше не трогал и все стали звать просто Акимкой или якушкой-кукушкой. И я не обижался. Аркашка притих, обходил меня стороной. А к осени папаша его, купец Хромов, решил дело своё расширить. В Москву с семьёй подался. С той поры я Аркашку не видел. Зато подружился с Костей Коньковичем и навсегда запомнил горький, похмельный вкус победы. Горький – оттого что меня вынудили быть злым против моей воли. А похмельный – оттого что, как оказалось, ничто так человеку не кружит голову, как мысль о том, что даже самый никудышный воитель часто на самом деле не слаб, а силён и свободен в выборе своего оружия. 5 Больше всего на свете Тоёда Райдон любил море. Когда он был маленьким мальчиком, мать водила его по храмам, цветочным рынкам, лавкам, где продавали семена, клубни цветов, саженцы деревьев, а ему хотелось поскорее выпутаться из извилистых рядов с растениями и цветочными горшками и перейти в ту часть рынка, где продавали рыбу, осьминогов и свежие водоросли. Там торговые ряды вплотную выходили к каналам, ведущим в залив моря, и от прохладного солёного ветра ему сразу становилось легче дышать. В зеркальных водах лениво купалось жёлто-белое солнце, неторопливо покачивались лодки рыбаков, на осклизлой поверхности каменных набережных играло зеленоватое море, подсвеченное изнутри сияющими лучами. Его радужная вуаль мерно колыхалась среди лодок, и её то и дело пронзали серебристые животы рыб. А на берегу царили суета и гомон. Грузчики резво таскали здоровенные тушки тунцов и кальмаров, покупатели и ротозеи сновали между ними как стаи любопытных сардин, мешая и стесняя и без того суматошное движение рынка, и то и дело получая тычки в спину – проходи, мол, быстрей, не задерживай торговлю; повсюду сновали бойкие плутоватые перекупщики, зорко следящие за корзинами и оценивающие, чья переполнена самыми отборными угрями, трепангами, устрицами и морскими ежами. Словно охотничьи псы, мгновенно берущие след, они выискивали самый ходовой товар и были готовы набить на него цену, без зазрения совести тут же удваивая, а то и утраивая её в торговых рядах. Острые запахи свежей и подгнившей рыбы щекотали нос, над причалами дружными стайками кружили и звонко посвистывали морские ласточки, старики жарили на углях жаровен моллюсков, а перед маленькими скособоченными тавернами лихо разделывали рыбу загорелые, тонконогие повара. У них были кривые широкие ножи, которые ярко сверкали на солнце. Повара подзадоривали друг друга обидными шутками и, показывая белые зубы, гулко смеялись, если кто-нибудь из приятелей слишком поспешно срезал плавники с тушки и кололся рыбьими иголками, перемежая свои причитания отменной бранью. Мать Райдона – Теруко – не любила долго находиться в этом месте и спешила прочь, как только рассчитывалась за горсть вяленых морских гребешков или полфунта копчёного угря для супа унаги-янагава с водорослями комбу. Она, конечно, могла заказать эти же продукты в лавке у знакомого торговца Абэ, но была экономна и любила всегда сама выбирать товар, не переплачивая за предварительный заказ. Сложив покупки в пакет, Теруко чуть подталкивала зазевавшегося сына в бок и, мелко переступая маленькими ступнями в окобо, как небольшой кораблик плыла сквозь толпу, склонивши голову и умело огибая встречных покупателей рынка, почти не касаясь их рукавами. Дома Теруко шла готовить суп, а Райдон выходил в сад, садился на циновку и смотрел на солнце, вспоминая, как его лучи только что зыбко колыхались в морской воде у причала с лодками. Когда вырасту, обязательно стану рыбаком, думал мальчик сквозь полуденную дрёму. У него будет большая лодка и длинные тягучие сети. Вот он плывёт по волнам, а испуганные рыбы, заметив сети, рассыпаются серебристым веером перед его лодкой, смешиваясь с радужными пятнами колышущейся на солнце воды. Вокруг его лодки снуют юркие анчоусы и посверкивают чешуёй золотые ерши, а над головой чайки и ласточки затевают шумные споры, совсем как перекупщики товара на базаре. Так он и засыпал – в жемчужном колыхании своей мечты и ласкового моря… Но Тоёда Райдон не стал рыбаком. По зову страны служить императору, он стал офицером императорского флота, начав свою военную карьеру с матроса-артиллериста – комендора пушки на броненосном фрегате «Фусо». Это был линейный корабль с четырьмя орудиями крупного калибра, размещёнными в громоздких, неповоротливых башнях орудийного каземата, помимо пяти мелкокалиберных пушек и одной картёчницы. Броненосец совсем не был похож на лодку его мальчишеских грёз, хотя и имел парусное вооружение на четырёх мачтах. Он не преследовал рыб, не разрезал острым носом радужные волны, а больше стоял на причалах береговой охраны, и, когда из его пушек изредка раздавались оглушительные залпы, Райдон поначалу жмурил глаза, закрывал руками уши и без того уже прикрытые специальным шлемом и втягивал голову в плечи как испуганная цапля, и ему казалось, что тишина наступала оттого, что у него больше не было головы – она просто раскололась от грохота как орех. Но он открывал глаза, голова его была на месте, и, слушая команды офицеров, он снова подавал заряд к орудию и старался больше не жмуриться от следующего залпа. У матросов броненосца была привычка давать своим пушкам забавные имена. Здесь уже были Медуза, Акула и Каракатица. А вот пушку Райдона звали довольно глупо – Красотка. Ему это название показалось чересчур легкомысленным и обидным для орудия морского боя, и через некоторое время, когда голос пушки стал для него роднее голосов крикливых чаек, ворующих хамсу в канале у рыбного базара, он переименовал Красотку в Уми цубаме – Морскую ласточку. В конце концов, она умела не только ухать как сова, но и свистеть не хуже ласточки. У Уми цубаме была полуквадратная голова-башня, острые гребешки-цапфы по сторонам, длинное округлое тело-ствол с вечно зияющим ртом, словно застывшим в предвкушении боя при виде противника. Впрочем, дуло пушки напоминало ему не только рот, но ещё и глаз невиданного морского чудовища, высунувшего свою морду из-под толщи воды, неотрывно следящего за намеченной жертвой. И, странное дело, Уми цубаме не вызывала в нём никаких ужасных чувств, а ведь она была убийцей, его морская ласточка, грозным убийцей. Сила её огненного духа распространялась на расстояние до 250 дзё [3 - Примерно 750 м.], и если снаряд попадал в небольшое судно, у него было мало шансов остаться целым. Уми цубаме гордо замыкала толстый, двухсотмиллиметровый броневой пояс четырёх башен броненосца – от носовой до кормовой, и после неё корма утончалась у самого форштевня. Райдон находил в этом особое очарование Уми цубаме, потому что из-за такого расположения она должна была замыкать последовательность залпов, начинаемых неповоротливой Медузой, затем подхватываемых Акулой – та всегда вторила первой с поспешностью новобранца, стремящегося ни в чём не уступать ветерану, – а залпы Каракатицы раздавались как будто немного позднее и потому – вразнобой. Как сытая камбала, набившая брюхо и задремавшая на дне водоёма, Каракатица часто проворонивала команду «Пли!» и запаздывала с выстрелом. Её залп смешивался с раскатистым эхом от выстрелов Медузы и Акулы, и потому Ласточке Райдона приходилось держать ухо востро, чтобы ударить не позже и не раньше Каракатицы и таким образом выровнять громогласное соло четырёх отдельных залпов нестройного квартета. Бух! Бу-бух! Бах! Ба-бах! О, это было настоящее искусство! Он относился к нему самым серьёзным образом, и, если ему не удавалось попасть в желаемый ритм залпов, у него даже начинали ныть зубы, и он долго не мог уснуть, ворочаясь на матросской койке почти до утра. Ехидные матросы, с которыми он делил каюты, скалили неровные зубы и неприличными жестами намекали, что ему нужно срочно снять шлюху в порту, да особо не перебирать с ценой, потому как от нервов у него скоро выпадут все зубы. Но он только отмахивался от их тупых шуток, потому что знал, что создан для других целей, тем более что ему никогда не нравились немытые каси дзёро с набережных Йокогамы, спящие с кем попало на циновках, пропитанных потом и мочой. Они натирали зубы смесью порошка бамбука и зелёного чая, но от них всё равно за версту разило рисовой водкой, луковой похлёбкой с моллюсками и помоями с дешёвых таверн. «Когда-нибудь я разбогатею и найму себе ойран», – мечтал Райдон по вечерам, начищая до матового блеска статное тело Уми цубаме. Ойран не были похожи на каси дзёро. Они напоминали ему золотистых ос с узкими талиями, плотно перехваченными широкими атласными бантами. От них пахло цветочной пыльцой и прохладой лепестков хризантем, а грустные глаза были полны покоя и невозмутимого осознания своей красоты и ума. Эти глаза никогда не встречались с голодными взглядами глупых мужчин, а лениво скользили по воздуху, соперничая с его пронзительной чистотой. Он заметил, что ойран никогда не смотрели на людей и как будто вовсе их не замечали, а внимательно рассматривали блики ранней Луны, из любопытства заглянувшей под крыши храмов до наступления ночи, или любовались лучами солнца, ласкающего ветки молодых сосен до самого полудня, разжигая их терпкий аромат. Казалось, ойран о чём-то беззвучно спорили сами с собой, каждую минуту сочиняя стихи о природе любви, чего кроме них и молодой Луны никто больше не знал. Райдон видел ойран на празднике хризантем, куда его водила Теруко. С тех пор он мечтал только о них. Но глупые собратья-матросы только смеялись и показывали, как у него кое-что скоро засохнет и отпадёт как вяленый трепанг. Райдон пожимал плечами, не смотрел в их сторону и гладил ветошью крутые бока Уми цубаме, умоляя её как следует выполнить очередное задание – не пропустить правильный момент залпа. И потому сладко засыпать он мог только тогда, когда им это удавалось. Вскоре Райдон привязался к своей Морской ласточке так крепко, что, выходя на берег, не мог дождаться, когда он увидит её снова, и, попивая саке с другими комендорами в чайных домиках в очередном порту, со скукой слушая их пустопорожнюю болтовню, он думал только об Уми цубаме, начиная по ней скучать так, как если бы это была не пушка-убийца, а человеческая душа – со своим характером и особым представлением о жизни. 6 Светлана добиралась до страны своей мечты в сопровождении бывшей сиделки её папаши. Когда почтенный родитель, Алексей Александрович, захворал сухоткой и уже от немощи не мог как следует двигаться, Наталия Игнатовна позвала посидеть с ним бывшую свою знакомую – Поликлету Никитовну Переверзеву, вдову талашкинского почтмейстера, даму полуобразованную, но с понятием, потому как в своё время та прошла сразу несколько курсов для девиц, в том числе краткосрочные курсы сестёр милосердия, письмовождения и бухгалтерского учёта. Нравом она отличалась упрямым, была дотошна и исполнительна. Больному спуску не давала, следила за выполнением предписаний доктора минута в минуту: когда порошок выпить, когда ноги парить с настоями крапивы и пижмы, – и, несмотря на то, что папаша вскорости помер, добросовестная сиделка получила хорошее вознаграждение от Наталии Игнатовны за участие в их судьбе. – На всё Божья воля, – смахнула слезу Наталия Игнатовна, возвращаясь с похорон, держась за крепкий локоть Поликлеты, – не на кого и пенять. – Ну да, ну да, – кивала Поликлета, усердно крестясь на купола церкви, поглаживая под муфтой отяжелевший кошелёк. С тех пор они часто пили чай вместе и раскладывали пасьянсы перед вечерней, обсуждая рецепты пирогов и другие талашкинские новости. Когда Светлана собрала вещи и провозгласила дату выезда, Наталия Игнатовна часто заморгала, заохала, заголосила, а потом, собрав последние силы, железным голосом заявила, стуча палкой: – Не пущу! Не пущу одну, без провожатого! – Так со мной никто и не поедет! Ни в жизнь они свои пироги на путешествие на край света не променяют. – А вот и вздор! Променяют! – Да кто ж? Дядька Паприкин, что ли? – Светлана не успела как следует рассмеяться, как в комнату вошла Поликлета Никитовна, на голове вдовий чепец, щёки бледны, степенно кланяется. – А вот хотя бы они, – растерянно проговорила Наталия Игнатовна и умоляюще посмотрела на вошедшую. Светлана так и прыснула. Но недооценила она преданность Поликлеты Никитовны и любовь той к новеньким хрустящим ассигнациям. За путешествие с перепугу положила Наталия Ивановна Поликлете полтыщи серебряными рублями, а по приезде – обещала ещё триста добавить. Ну и на провизию и всякие там дорожные надобности – отдельной бухгалтерией. Услышав про миссию святителя Николая в заморской стране, а главное, про обещанный нескудный пенсион, Поликлета сдвинула брови и только деловито спросила, куда ехать-то, потом карту попросила и, увидев точку, в которую вредно уткнулся барынькин пальчик в золотом колечке, наморщила нос, насупилась, потом перекрестилась, сжала рот в нитку и на удивление кивнула. – На погибель, знамо дело, соглашаюсь, да всё одно! Что тут сижу как гриб доморощенный, что там грибом пропаду. А коли вернусь, так будет на что и часовенку Николаю Угоднику выправить, опять же от земляков уважение и почёт. Так что согласна я, матушка Наталия Игнатовна. Когда велите лошадей закладывать? У Светланы от изумления глаза на лоб полезли, но Поликлета уже испарилась – дорожную утварь собирать. Решили ехать на лошадях, где с почтовыми, а где по железной дороге, если к тому времени имелась, ну и провизией запастись на первое время, чтобы как можно дольше тратиться только на проезд. Узнав о предстоящей разлуке с румяной и статной девицей Белозёрцевой, Капитон Кожакаев напился как свинья, за что получил от папаши синяк под глаз, а Петя Самулейкин пошёл пятнами, закашлялся в платок и, нахлобучив картуз по самые брови, тоже засобирался в поход. Светлана нахмурилась, а Поликлета, вычёркивая из списка «Что купить?», два фунта сахару и три фунта вяленой колбасы, сказала: – Пусть его едет, по первости хоть саквояжи с тюками таскать будет кому, а там и сам отстанет, чего его гнать сейчас, силы на него тратить? Светлана только развела руками. Не таким она представляла своё путешествие – с саквояжами, с мешками с сахаром, с кружками вяленого мяса и чахоточным студентом с богомольной бухгалтершей впридачу. А, пусть делают, что хотят, лишь бы скорее в путь! Отправились. Конец апреля, соловьи уж скоро запоют, красота, но путь длинный, до зимы бы успеть. Поликлета оказалась права. Петя и вправду отстал. Через неделю-другую путешествия, под Калугой, получил письмо от мамаши с курьерской почтой, что та скучает и надеется на встречу. Петя порыдал пару дней, пожевал вяленой колбасы, жутко застревающей между зубов, поизнывал, выбирая между предметом своих романтических страданий и мамашей с их домашними щами, самоварами и сдобными рулетами с маком, и решил откланяться. Опустив глаза долу, он сообщил о своём решении, беспрестанно кашляя в платок и смахивая слёзы намозоленными в поездке ладонями. Поликлета экономила на всём и не добавляла ямщикам за переносы багажа в постоялые дома и назад, в экипаж, а заставляла это делать Петю. – Же ву дорей вэ ву дир, Светлана Алексеевна… – ломал язык Петя, прощаясь со Светланой на почтовой станции, пока меняли лошадей. – Я вас никогда не забуду, – и зашмыгал носом. – Бедный, бедный Петя, – повторяла Светлана, по-братски обнимая Петю при прощании, и позже, Поликлете, кутаясь в шаль, когда отъехали от почтовой станции: – Говорила я ему, чтобы не совался за мной. А он как маленький ребёнок. Поеду, поеду… – Это кто бедный? Петя? – удивилась Поликлета, нюхая табак из резной табакерки, купленной в Кукареках, что за Калугой. Громко чихая, она продолжала: – Это мы теперя бедные, что без багажного человека остались. Ямщики страх как обнаглели, полтину за услуги просют, так до Сибири, почитай, всю тыщу с нас за багаж и возьмут. Кабы вы не нюни с ним разводили, а как следует отчитали за малодушие, чтоб к матушке не побёг, как дитя малое, так он бы послушался вас, остался, а мы бы и средства хозяйские сэкономили. Она снова громко чихнула, пять раз к ряду. – Ну как вам не стыдно, Поликлета Никитовна, – возмутилась Светлана, отворачиваясь от чихающей компаньонки, – сердца у вас нет. – Чего у меня нет? – не дослышала от чихания Поликлета. – Сердца? – она снова чихнула. – Сердца, может, и нет. Зато голова у меня есть. И мамаше вашей слово дала: средства хозяйские не транжирить. До батюшки Николая вас в благородном виде доставить, так сказать, а не изморышем каким. И, бормоча о том, сколько денег они потеряли с уездом Пети, она опять принялась чихать. Под Рязанью Светлана простыла. С полмесяца на постоялом дворе провели. Поликлета начала было уговаривать её домой вернуться, пока не поздно. Но упрямая барынька только глазами сверкала да сквозь жар лепетала: – Слово дала доехать до места назначения. – Слово? Кому слово? – удивлялась Поликлета и обкладывала лицо капризницы ледяной водой с ключей, а ноги тёрла бараньим салом. – Себе, себе слово дала, – шептала Светлана и тихо добавляла: – Себе и Хангаку. А Поликлета её и не слушала. Иван-чай заварила с листьями малины, с облепихой тёртой с сахаром перемешала и, пока больная пила, в местную церковь сбегала – Сорока святых – свечу за здравие болящей Николаю Угоднику поставить. Перед образом забубнила: – Образумь, Владыко, несносную девицу, оксти. Куда мне её, болезную, дальше тащить? Почитай, за тыщи вёрст от дома? Но Владыко молчал, на пальцы Поликлеты капал обжигающий воск, и, побыстрее прилепив свечу на кандило, она продолжала думать вслух, как если бы святой Николай был дядькой Паприкиным со двора Белозёрцевых: – И повернула бы назад сама, Владыко, да уж очень самой на жёлтый остров поглядеть охота (так про себя она стала называть Японию) и на знаменитого земляка тож. Ну и часовню выправить. По возвращению. Думаю, полтыщи хватит. А если с мужиками поторгуюсь, то и за четыреста серебряных договориться можно. Чтоб стены, главное, поставили, а там поглядим. А? Ну если живы будем. Так что, ладнось, коли на то воля ваша, силы небесные, так тому и быть. Попрёмся дальше. Поправилась барынька. Попёрлись. Ничего прошли – тысячи вёрст на повозках протарабанили. Светлана похудела. И Поликлета с лица спала. Запасы провизии давно закончились. Новые пришлось закупать. У татар – баранью ногу копчёную купили, у башкир – кониной не побрезговали, хоть Поликлета и крестилась, не переставая, перед каждым съеденным куском. А под Пышмой их обокрали. Как лес объезжали, так к ямщику двое подсели, вроде как подвезти. А через некоторое время проснулись Светлана с Поликлетой, смотрят, чего стоим, а на дровнях – никого. То ли ямщик заодно с негодяями был, то ли увели, чтоб не указал на них. Одна правда – обокрали! Лошади встали. Траву в поле жуют. И тюков больше с одеялами, покрывалами и одёжей хозяйской на случай холода не видать, как и не было. Беда! А тут ночь скоро. Звёзды высыпали. Слезли обе путешественницы горемычные с повозки, коней к осине придорожной привязали. – Как бы волки не съели, – нахмурилась Поликлета. – Далась вам эта Япония, матушка! Неужто через блажь эту тут и головы сложим! Но Светлана представила себе невозмутимое лицо Хангаку, зубы сцепила, порылась под рядном старым, ямщиком брошенным, нашла на облучке нож. Что-что, а уж с оружием она умеет обращаться! Ну, кто на меня! Поликлета покрутилась по кустам – хворост собрала, ух ты, а грибов-то! Костёр разожгла. На прутике и зажарили. «Жалко тюков и добра сворованного. Ой, как жалко. Как теперь перед Наталией Игнатовной отчитаться? – думала Поликлета, жуя сморщенные сыроежки. – Не углядела! Видела же, что рожа у ямщика была вся набок, свирепая. Так на цену такую сговорились, что как отказаться, почти втрое сбросил, ирод. Вот и влипли. Да и то, Слава Богу, что целы… покамест…» Светлана задремала у костра, а Поликлета травы бодрящей понюхала, сухую рябину пожевала, виски луком натёрла – чтобы не заснуть. А там, может, проедет кто. Вот и волки завыли вдалеке, страшно. – Гори, костёр, гори. Спасай православных от зверюг проклятых, Отче наш ежи еси не небесех… – бормотала Поликлета молитвы, время от времени кидаясь в темноту горящими головёшками, если ей чудилось лязгание зубов. Как только лес не подожгла… Так до утра и прождали. А как солнце взошло, подобрали их почтовые. Не пришлось Светлане показать своё боевое мастерство в битве со зверями лесными. Не пришлось. На неделю под Ишимом задержались, в себя от испуга приходили. Только б до снега управиться, думали обе, сидя на гостином дворе за чаем с баранками. Боязно. Впереди, почитай, вся Сибирь… Не фунт изюма. 7 После случая с Аркашкой меня больше никто не дразнил. Мальчишки, что потише, обходили меня стороной, а драчливые даже старались как-то угодить – предлагали подежурить вместо меня в классе, раскладывая учительский пюпитр перед уроком, или убирать шахматы в футляр после игры. Но – что странно – учителя тоже стали смотреть на меня по-другому. Раньше меня в классе как будто и не было. Я всегда внимательно слушал урок, но когда поднимал руку, чтобы ответить, спрашивали всегда других, хотя они и не знали правильного ответа. А теперь все словно прозрели – наоборот, если поднимали руки сразу несколько учеников, то всегда спрашивали первым меня. Поначалу я даже оглядывался – на кого указал учитель, но нет, он указывал теперь на меня. Неужели побить одного гадкого мальчишку хватает для того, чтобы тебя начали уважать? И разве не добро должно было привлекать внимание больше, чем кулаки и задиристость? Эти вопросы меня изводили, я вспоминал наставления бабушки и матери, что учили меня милосердию и благородству, и продолжал путаться в истинах на уроках Закона Божия. Мы заучивали наизусть послание к коринфянам апостола Павла, где в главе 13-й было сказано: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий». Полностью разделяя смысл сказанного, душой и мыслями, я всё-таки не мог понять, почему все об этом говорят, и даже заучивают, а поступают наоборот? Но, может, чтобы понять эти мудрые истины, надо было бы сначала хорошенько поразмыслить? Ведь в другой главе этого же послания говорилось: «Ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше». То есть, думал я, без издевательств талашкинских мальчишек и в особенности Аркашки Хромова мои страдания не приумножились бы, и я бы не смог увидеть сути вещей – что любовь и милосердие сильнее зла? Значит, гадкие люди необходимы для понятия сути вещей? Я морщил лоб, старался понять, как это получается, что случай с Аркашкой помог мне избавиться от страха и в то же время определённым образом ожесточил мою душу, ведь теперь я твёрдо знал, что никому не дам спуску, начни они меня снова дразнить. От этих мыслей пухла голова, и я не мог найти утешения даже в одиноких прогулках в укромных уголках парка. Как-то раз я сидел за кустом жимолости, недалеко от места избиения Аркашки – меня почему-то всё время тянуло туда как магнитом – и размышлял о случившемся. Тут я почувствовал на себе чей-то взгляд. Так и есть – вскинув голову, я увидел Костю Коньковича. Он смутился и вышел вперёд, неловко поправляя фуражку. – Ты чего? – спросил я, на всякий случай сжав кулаки. А вдруг Костя захочет отомстить за приятеля? – Ничего, – сказал Костя. Было видно, что он что-то хочет сказать, но или не знает – как, или не знает – что именно. Мы помолчали. – Ты это… якушка… – наконец сказал Костя, поправляя ремень, – но тут же осёкся, невольно обозвав меня прозвищем, данным моим обидчиком, – а ты здорово дерёшься. Тебя теперь все того… боятся как чёрт ладана. Я молчал и смотрел на Костю. – А ты? – наконец спросил я. Костя зарделся и метнул на меня дерзкий взгляд: – А я нет, – но тут же опустил голову и добавил почти шёпотом: – Ну разве что самую малость… Я улыбнулся. Костя тоже. Он покопался в карманах и вытащил перочинный ножик. – Глянь, как метну, – сказал он и, выбрав небольшое дерево, отошёл от него на несколько шагов и ловко метнул ножик, вытащив его из миниатюрных ножен. Вжик! Ножик упруго вонзился в ствол. Костя торжествующе посмотрел на меня. Я понял, что это вызов. Но не такой, как у Аркашки, по подлости, а так – по-приятельски. Я встал, отряхнул брюки от сухой травы, подошёл к стволу, вытащил ножик из ствола. Он ярко блеснул на солнце остро отточенным лезвием. Хорош! Но я никогда не метал ножики в деревья. И даже в заборы. Как быть? Показать Косте, что я никакой не герой? Нет, стыдно… Я приметил, как он ухватил ножик за рукоять, прицелился и метнул. Я сделал то же самое. Вжик! Клинок попал в ствол, зацепился намного ниже того места, где пришёлся Костин бросок, но не удержался и упал в траву. Костя обрадовался. – Нет, не так. Хочешь, научу? Я кивнул. Мы метали ножик весь перерыв между занятиями и вернулись на уроки друзьями. Я и не знал, что такого друга, как Костя, у меня больше не будет никогда. Мы с Костей понимали друг друга с полуслова, спорили о разных интересных вещах и всегда находили, чем заняться, куда бы нас ни заносило. Оказывается, Костя, как и я, бредил рассказами о таинственных землях и необитаемых островах, читал про Робинзона Крузо, только он больше увлекался историями про знаменитых флибустьеров типа Генри Моргана и Фрэнсиса Дрейка, и у него дома не только была настоящая корабельная подзорная труба, купленная отцом в антикварном в Санкт-Петербурге – предмет моей нескрываемой зависти, – но и настоящий попугай по имени Тортуга, конечно, не такой большой, как мой воображаемый какаду, а крупный зелёный амазон, тоже достаточно красивый. Как-то с разрешения матери и бабушки Костя взял меня к себе в гости на Рождество. Мы провели у него несколько незабываемых дней, читали вместе пиратские истории, мастерили козью ножку-арбалет из старых хомутов, пеньки и порванных гитарных струн, чертили карты пиратских маршрутов и учили Тортугу кричать «Пиастры! Пиастры!» А на утро после сочельника, под ёлкой, к нашему обоюдному изумлению, мы нашли две пары новеньких коньков с блескучими лезвиями наподобие перочинных ножиков, только в раз десять побольше, и весёлую записку на шнурке: «А ну-ка, Конькович, подтверди фамилию! Научись кататься сам и научи друга!» И в несколько последующих зимних приездов к Косте мы без устали учились скользить по бугристому, мутному, крошечному, в выбоинах, катку – залитому водой лебединому прудику за домом Коньковичей, под присмотром смешного долговязого учителя естествознания Тарасова, коллеги Костиного отца по лесной академии. Я был счастлив, как никогда, и по сей день, вспоминая события своей жизни, не могу припомнить времени более счастливого, чем когда усталые и побитые от бесконечных падений на катке, мы с Костей, румяные с мороза, садились за большой круглый стол с пузатым медным самоваром пить чай, набивали рот блинами с маслом и пирогами с гречневой кашей и громко смеялись над тем, как Тарасов сам несколько раз комично падал прежде, чем показать нам очередной технический поворот на льду. Поддаваясь всеобщему оживлению, попугай Тортуга беленился, начинал метаться по клетке, дико щёлкать клювом и совсем не к месту вдруг бесновато вскрикивать «Пиастры, пиастры!», кося на нас круглым чёрным глазом, отчего мы с Костей хохотали ещё сильнее, что до смерти пугало Костину маму Аделаиду Карповну, высокую полную даму в причёске с буклями, взволнованно повторяющую грудным голосом: – Ах, накройте его клетку шалью, господа, ну накройте же… Годы в гимназии пролетели незаметно. То ли дружба с Костей, имевшего авторитет профессорского сына, то ли от того, что я поверил в себя и больше не стыдился ни своей внешности, ни того, что рос без отца, дела мои пошли на лад. Я хорошо учился, и у меня даже обнаружились таланты, о коих я и не подозревал. Я научился сносно болтать на немецком и французском, щёлкать сложные задачки по математике и начертательной геометрии и писать длинные сочинения, которые зачитывались перед классом на уроках риторики и словесности как образчики правильно выполненного задания. И ректор гимназии со смешной фамилией Дудка по окончании гимназии даже выписал мне похвальный лист за исключительную трудоспособность и успехи в изучении ряда классических предметов и долго, мелко тряс головой, пожимая мне руку. К концу учёбы я подрос, стал стройнее и уже не был похож на мешок с кашей, как иногда меня называл Лесовой, катая на Русалке, оттого, что я неизменно сползал на бок, и порой, встречаясь взглядом с юношей с пытливыми чёрными глазами и высокими скулами на вытянутом лице, глядящим на меня внимательно и чуть отчуждённо из зеркала, я с трудом узнавал в нём робкого, пухленького мальчика, с чёрными вихрами и ямочками на щеках, перепачканных клейкими крошками засахаренного ревеня, а ведь это был я – тот самый Акимка Белозёрцев, японская кукушка, чернорылка, философ и мечтатель, сын морского офицера Тоёды Райдона, только тогда я об этом ещё ничего не знал. 8 Теруко мудро решила вопрос с необычной бледной хризантемой, нежданно-негаданно появившейся в её саду. Вместо того, чтобы просто срезать незваного гостя и подсадить на его место жёлтую хризантему, как и было задумано по рисунку праздника цветов, она осторожно выкопала самозванца с корнем и высадила в укромном месте в отдалённом уголке сада, под старой покорёженной сосной, в окружении четырёх валунов-частей света. – Тебе здесь не будет слишком одиноко… – прошептала Теруко, утаптывая лопаткой землю вокруг его поникшего стебля. Отчего-то её недовольство при появлении бледного цветка сменилось необычной нежностью к нему. Ей было как будто стыдно, что она так бесцеремонно выкопала его. – Ничего, ничего. Ты привыкнешь, – приговаривала она, трогая его листья. – Вот эта старая сосна – Шизукэса-я – не даст тебя в обиду. Днём она прикроет тебя от ветра, а на ночь расскажет тебе сказки из своих снов. Если честно, я уже устала слушать её повторяющиеся рассказы о коварных ветрах и хищных птицах. Но они так забавны. А утром сюда наверняка прилетят ласточки, и даже, если тебе повезёт, может, вернётся хототогису… У неё чудный голос и поёт она далеко не для всех. Цветок внимательно слушал Теруко, но чувствовалось, что он не в своей тарелке. Корни его подсохли за время пересадки, и хотя они уже начинали снова оживать, приспосабливаясь к новому месту, голова у него болела, листочки скукожились, а лепестки потеряли влагу, поникли и свешивались теперь с цветочного ложа скучной бледной занавеской. – Да, да я понимаю, сейчас. Сейчас я тебя полью, – спохватилась Теруко. Она положила лопатку и подлила под стебель воды из миниатюрной лейки. «Ах, как хорошо, – вздохнул с облегчением цветок через некоторое время. – Спасибо. Мне уже намного лучше». Он попытался улыбнуться. – Я назову тебя Гайкоку-джин [4 - Чужестранец. – Япон.], – сказала Теруко и тихонько засмеялась. – Ты выглядишь как бледнолицые европейцы, что приплывают сюда на кораблях. А потом не могут найти себе места. Но никто их не зовёт и не гонит, ибо сказано у мудрых «не гони приходящих и не удерживай уходящих». Он покачал головой, но не нашёлся, что сказать. Наверное, говорящая на его языке госпожа была права. Влажность земли приятно кружила ему голову, и хотелось только одного – жадно впитывать её терпкий, солоноватый вкус. Прошло несколько дней. До приёма гостей оставались считанные дни. Теруко пришёлся по душе скромный нрав Гайкоку-джина и его учтивая речь. С каждым днём он всё больше поражал её неброской, но утончённой красотой, и вопреки здравому смыслу, сама того не замечая, она крепко привязалась к самозванцу. – Как он там? – волновалась она, просыпаясь до рассвета. – Стебель не подсох? Не слишком ли порывист для него западный ветер, а южный – не слишком ли сух? Пока она выпалывала грядки в верхней части сада, имя Гайкоку-джин крутилось у неё в голове непрестанно, и тогда она спешила к нему, чтобы ещё раз взглянуть на приятную бледность его лепестков. «Гайкоку-джин», – вторили её мыслям колёса повозок за чередой деревьев, обрамляющих её домик. «Гоку-джин, гоку-джин», – гулко отстукивали им в такт копыта лошадей с улицы Минатодори. – Гайкоку-джин, садись, подвезу, – истошно кричали иностранцам рикши в порту, встречая ставшие на причал залива иноземные корабли. И даже уличные воробьи, прыгая по булыжникам на дорогах к храму, старались перекричать назойливых сорок, ворующих у них крошки просыпанного риса: «Гайкоку-джин, Гайкоку-джин, убирайтесь с нашей территории!» С этим именем Теруко вставала, работала над саженцами и ложилась спать. За всю жизнь так же сильно её взволновали только два растения: капризная пурпурная гортензия Аризу, чьи корни стали подгнивать без всякой на то причины, и сосна Шизукэса-я, когда после грозы сломались сразу две самые большие её ветви, и, убитая горем, словно лишившись рук, которыми держалась за воздух, она стала сохнуть на глазах, проклиная сезон дождевых бурь и осенних ветров. Но обсыпая влажный земляной ком Аризу смесью золы, толчёного угля, корицы и торфяного порошка, или перевязывая широкими лентами сломанные ветви ворчуньи-сосны, Теруко могла гораздо спокойнее думать об их судьбе, чем теперь – о Гайкоку-джине. Его образ преследовал её и в шумном городе, и у зелёной межи под склонами близлежащих холмов, куда она ходила за дёрном, и у домашнего очага, когда она кипятила воду для чая. «Не зря в тот день ко мне прилетела хототогису, ой не зря», – думала Теруко, мысленно любуясь на матовый лик и стройный стан Гайкоку-джина. С ним, должно быть, связана какая-то тайна. Но вот какая, она никак не могла взять в толк. Ещё большим удивлением для Теруко стало внимание, оказанное Гайкоку-джину её гостями. Старый друг её отца, почтенный храмовый садовник Кохэку, при виде цветка изумлённо поднял брови, а его два помощника, Макото и Кэтсу, не удержались от восклицания восторга и удивления, когда, наконец, Теруко, превозмогая смущение, провела гостей в дальнюю часть сада и, осторожно отодвинув самую низкую ветку старой сосны, показала своё сокровище приглашённым. Как и положено ценителям прекрасного, гости многозначительно молчали, разглядывая цветок. Чуть опустив взгляды, они скользили по его кремовым лепесткам, которые после вечерней зари, окрасившей все хризантемы в жёлто-оранжевый наряд, казались особенно светлыми и даже полупрозрачными в очертаниях золотистых нитей заходящего солнца. И всё же главный восторг наступил чуть позже, когда, немного помешкав, солнце наконец спряталось за куст дикого винограда, и в быстро сгустившейся вокруг него бархатной тени Гайкоку-джин вдруг засиял неповторимой мраморной бледностью, схожей с тончайшим фарфором Арита мастера Энсая раннего Эдо. Тут уж не только Макото и Кэтсу осмелились повторить свои восклицания, но и почтенный Кохэку сузил, а потом расширил глаза и восхищённо причмокнул губами после вырвавшегося возгласа: – Оя! Казалось, Гайкоку-джин нарочно готовился к этому моменту, как и Теруко к своему приёму, и, дождавшись темноты, едва заметно наклонил голову в отстранённо-почтительном приветствии, которое можно было принять и за учтивое прощание. Польщённая и взволнованная более обычного, Теруко благодарно поклонилась гостям. Удалившись в беседку для чаепития, гости ещё долго обсуждали необычную красоту Гайкоку-джина, гадая, на какую из известных им сортов хризантем похож загадочный чужестранец, при этом мастер Кохэй пригубил зелёного чаю с обжаренными зёрнами коричневого риса только после высказанной догадки, что больше всего Гайкоку-джин напомнил ему редкой красоты цветок «Отрада прохладной ночи» из сада императрицы Мэйсё, а его помощники сначала цитировали трактат Конфуция «Весна и осень», а потом уже в открытую листали каталоги самых знаменитых сортов хризантем, никак не находя совпадения или полного описания увиденного цветка, но Теруко лишь молчала и улыбалась, и так и не набралась смелости признаться, что он не был выведен ею нарочно по старым книгам, как подумали они, а по чистой случайности. «И в самом деле, – думала она, провожая гостей, – почему бы не попробовать вырастить такие же цветы на следующий год?» Но что-то подсказывало ей, что выведи она даже с десяток нежно-кремовых хризантем с лепестками цвета желтоватой бузины, вымоченной в рисовом молоке, как у Гайкоку-джина, так трепетно полюбить их, как этого самозванца, сияющего необычной бледностью у четырёх камней-частей света в её саду, она не сможет больше никого. 9 После гимназии мы с Костей решили поступать в академию лесничества, вернее это решил я, а у Кости вопроса выбора просто не было. Его знали многие коллеги отца, и Аделаида Карповна уже видела Костю отличником академии. А я? Я готов был идти за Костей хоть на край света, и мне было даже дико думать, что мы сможем с ним вот так вдруг расстаться только потому, что учёба наша в гимназии окончена. Академия так академия, всё одно. Но судьба распорядилась иначе. Разъехавшись по домам, каждый из нас готовился к экзаменам и мечтал о скорейшей встрече. Устав от учебников и задачек по математике, я слонялся по двору, гонял голубей, украдкой жевал стебли ревеня, прячась за домом, снова чувствуя себя тем же глуповатым мальчишкой, что и раньше, и очень скучал по Косте. Улучив момент, когда маман не следила за моим чтением, я пошёл посмотреть на свой остров. Но посещение его не принесло мне никакой радости. За годы моего отсутствия и тех краткосрочных приездов, когда я мог только на минуту-другую окинуть его взглядом, старый овраг сполз, раздался вширь и в глубину, верхняя часть его, служившая моей хижине козырьком, рассыпалась, и дно теперь зияло неуютной тёмной дырой. Посему атмосфера тайного укрытия полностью исчезла, от стен-перегородок остались только неровные палки и коряги, в полном беспорядке они торчали тут и там, ничем не напоминая о былом покое и уюте моего логова. Крепкие верёвки, что когда-то плотно стягивали их воедино, давно сгнили, добавляя уныние и даже некоторую жуткость окружающей картине, как будто бы напоминая о тленности плодов человеческого труда и обманчивости игры нашего воображения. Всё, что раньше служило мне источником вдохновения, исчезло без следа и молчаливым призраком сиротливо выглядывало из-за бесформенных останков хижины, и словно исподтишка следило за мной – уродливое, заброшенное, больное. «Поистине, всё завязано на наших мыслях и руках», – думал я, стоя посреди оврага, с тоской вглядываясь в очертания так некогда любимого мною места. Пока мы есть и пока наши руки воплощают сколь угодно сложные замыслы ума, места обитания наши свежи и жизнерадостны, но как только мы покидаем эти места, жилища умирают такой же долгой, тягучей и тихой смертью, как и недвижные тяжелобольные, за которыми некому ухаживать и разделять страхи их последнего дыхания. И всё вокруг замирает, рассыпается. Гибнет. Из-за засушливого лета трава на краю оврага пожелтела, от слипшихся в тугой настил слоёв прошлогодних листьев тянуло прелой гнилью, вокруг было темно и сыро, и мне казалось, что я стою в подземном царстве Аида, и здесь вот-вот появятся тени мёртвых, чтобы начать вокруг меня леденящий душу хоровод. И только голос кукушки, внезапно раздавшийся откуда-то сверху, из гущи отдалённо стоящих дубов, напомнил мне о счастливых днях расцвета моего острова. «А может, и моих?» – грустью подумал я. – О чём ты поёшь сейчас, грустная кукушка? – спросил я птицу. Но она затихла и вскоре упорхнула куда-то далеко за холмы серой, почти незаметной тенью. Одиноким и удручённым шёл я назад, и ничто уже не радовало меня до самого вечера – ни езда на одряхлевшей Русалке, ни болтовня с Лесовым («Как он похудел и поседел и как будто стал прихрамывать на одну ногу», – промчалось у меня в голове при виде старого знакомого), ни свежеприготовленные бабушкой ревеневые цукаты, ни даже участливая улыбка матери, мягко подгонявшей меня готовиться к экзаменам, не могли вернуть меня в доброе расположение духа, ибо в тот день я понял, что со мной произошло самое ужасное, что может произойти с человеком – я навсегда простился с детством. К несчастью, это была не единственная печаль того лета. Несмотря на то, что экзамены я выдержал с отличием, в академию меня не приняли. В письме, подписанным ректором Чесальниковым, о ком Костин отец часто шутил, что он больше сведущ в фруктовых наливках, нежели в делах управления академией, только потверждалось, что в списке принятых меня нет. Бабушка многозначительно посмотрела на мать, и та нервно бросила: – Ах, оставьте, маман, ваши намёки, скорее всего, это досадная ошибка. И хотя бабушка так и не произнесла ни слова, на следующее утро мать поехала в Смоленск объясняться. Её не было два дня. Приехала она расстроенная, молчаливая, с вытянутым лицом и опухшими глазами, долго не могла снять перчатку с руки и оцарапала палец о письменный прибор, как только уселась после ужина за письмо-жалобу на ректора Чесальникова в Санкт-Петербург, в управление академий. Она долго хмурилась, пока писала, часто вскакивала с места, долго ходила взад-вперёд у стола, тёрла виски, бормотала что-то невнятное и с разгоревшимися от гнева щёками, снова бросалась писать. Закончив письмо, она запечатала его и подозвала меня к себе. – Акиша, нам надо поговорить. Я вздрогнул. Отчего-то мне почудилось, что она позвала не меня, а кого-то другого. Я даже оглянулся, не стоит ли кто за моей спиной. Когда я подошёл к столу, она взяла меня за плечи и повернула к свету, как будто давно не видела и оттого хотела получше рассмотреть. Я молчал. В воздухе повисла тишина. Наконец, она прервала молчание. – Как ты вырос! Да-да… время так летит… Аким, то, что я сейчас тебе расскажу, мне дастся нелегко. Дело в том, что.... – она замялась, подбирая слова. – Я очень виновата перед тобой. Я молчал и напряжённо ждал, что она скажет. Я чувствовал, что в том, что случилось, в том, что я не был принят в академию, и что было причиной её несчастья, была и моя вина, но какая? Ведь экзамены я выдержал на отлично. – Акиша, то есть… Аким… ах… как, право, всё запуталось, затянулось… мне давно надо было тебе сказать, но я не была уверена, что это будет вовремя… дело в том, что тебя зовут совсем не так, как… тебя зовут. Я был поражён совпадением своего ощущения при упоминании другого имени, которым она обратилась ко мне. – А как? – испугался я, предчувствуя неладное. – Понимаешь, при рождении я тебе дала другое имя… В общем, ты не Аким. Тебя зовут Акияма. Тоёда Акияма, и… твой отец не русский. Он японец. Его зовут Тоёда Райдон. Но я уже не слышал её голоса. У меня перехватило дыхание и зашлось в груди. В голове поплыли обрывки из подслушанных разговоров взрослых, насмешки дворовых мальчишек, упоминание имени офицера Тоёды Райдона ректором Дудкой при моём поступлении в гимназию шесть лет назад – всё это вихрем закружилось перед глазами и больно ударило меня по голове, к горлу подкатил горячий болезненный ком, от которого стало трудно дышать, как если бы мне сказали, что я неизлечимо болен. Из моих глаз брызнули слёзы. – Ну что ты, что ты… – всполошилась мать, хватая меня за руки. – Тебе нечего стыдиться. Твой отец – замечательный человек. Более того, он лучший из тех, кого я когда-либо видела, за исключением разве что святителя Николая. Она говорила и говорила, но я не слушал её. «Япошка, япошка! – жужжало у меня в ушах. – Чернорылка…» Мои чувства передались и ей, и у неё тоже на глазах проступили слёзы. – Пойми, об этом не так легко говорить… но я думала, что я очень сильная, что мне всё нипочём, и чего бы я ни делала, всё будет встречено с должным восторгом и по справедливости, но мир, к сожалению, устроен так, что люди ещё не готовы… – она опять замялась, подыскивая слова. – Ко многим вещам. Я стоял как вкопанный, она держала меня за руки, а по моему лицу текли противные жгучие слёзы. – Полно. Полно… садись, – сказала мать, усаживая меня в своё кресло у стола. – Я попытаюсь тебе всё объяснить. Я сел. Слёзы попадали мне в рот и даже затекали за ворот рубахи, но что-то сковало меня, и я не мог шевельнуть рукой, чтобы их утереть. «Якушка!» – корчил рожи Аркашка Хромов где-то за моей спиной. «Японская кукушка», – вредно вторил ему хор соседских мальчишек, стреляющих в меня из рогатки. «Чернорылка!» – ехидным эхом отдавалось у меня в ушах и голове. Мать стала ходить взад-вперёд возле стола как давеча, когда писала жалобу на ректора Чесальникова. – Понимаешь, Аким… я очень сильный человек, – она гордо вскинула голову, тряхнув каштановыми косами, заколотыми в тяжёлый узел ниже затылка. – Я ничего не боюсь. Понимаешь, ничего! – словно в подтверждение своих слов она сжала руки в кулаки и тряхнула ими перед собой, словно хотела разбить невидимую стену. – И мне наплевать на то, что обо мне думают. Верно, что я упряма и всегда хотела жить так, как я хочу, но я никому не делала зла. Мы приходим в этот мир свободными людьми и должны жить по совести. По Божьей и по своей. Понимаешь? Я кивнул, но совершенно не понимал, как сказанное ею относится к тому, что она передо мной в чём-то виновата, и решению ректора вычеркнуть меня из списка слушателей академии. Кто в этом случае поступил по совести, а кто нет – было неясно. Ректор Чесальников? Кто-то из принимавших мои экзамены профессоров? На некоторых словах у маман перехватывало дыхание. Она уже не смотрела на меня, и мне показалось, что говорит она не со мной, а с собой и с кем-то ещё, кого в комнате сейчас не было. Видимо, она и сама это заметила и снова посмотрела на меня: – Ты уже взрослый… ты должен меня понять. Дружба с твоим отцом… это очень сильное чувство. Оно разрушает преграды между людьми, хотя я знала, что нас не поймут. Но разве в этом дело? Мысли её были бессвязны, они прыгали одна вперёд другой, я ничего не понимал и одновременно понимал всё. И от этого мне было очень больно, ведь ясно, что без своей на то воли я стал причиной несчастья сразу нескольких близких мне людей: матери, бабушки, отца, которого я никогда не знал, но уже горячо и преданно любил, и даже Кости, ведь мы не будем теперь учиться вместе, как мечтали, – но при этом я ничего не мог сделать. И ещё – я никак не мог понять, почему моё появление в их судьбе так драматично, ведь я обыкновенный человек, такой же, как и все, как бабушка, как Костя, как Лесовой, как длинноногий учитель естествознания Тарасов или Костина мама Аделаида Карповна. Но почему мне так гадко на душе и делается так больно при мысли, что со мной случилось что-то страшное, а я даже не заметил – что? И главное – что мог бы я сделать, чтобы им помочь? Им и себе… Мать ещё долго о чём-то говорила, но я по-прежнему её не слушал. Голова у меня раскалывалась как пушечное ядро, от с трудом сдерживаемого плача я стал безудержно икать, и только когда у меня пошла кровь носом, и в комнату ворвалась бабушка с мокрым полотенцем, всё это время, видимо, подслушивающая наш разговор под полуоткрытой дверью, и оттащила меня к себе, кошмар этого разговора для меня закончился так же внезапно, как и начался. Бабушка мочила полотенце в тазу с холодной водой и попеременно прикладывала то один его конец, то другой к моему носу и вискам, потом поила меня чаем с липовым цветом и мятой и после, обхватив мою голову руками, как будто у меня был жар, долго качала на груди как маленького, держа мою голову носом кверху, приговаривая: – Акимушка, голубчик, не плачь, всё будет хорошо, не плачь, вот увидишь, всё будет хорошо… Но я только всхлипывал и не мог думать ни о чём, кроме звучащего где-то внутри меня глухим, как будто знакомым и всё же совершенно чужим для меня имени – А-ки-я-ма. Оно казалось мне громоздким, страшным, странным, несмотря на несомненное буквенное сходство с привычным Акимкой, и напоминало то сужающуюся книзу огромную воронку в толще воды, готовую меня проглотить, то отверстую как пасть дракона конусообразную яму, в которую падал я сам, даром что первая часть его «аки» звучала по-церковнославянски, кротко и благочестиво, потому как вторая его часть была неприветливо мрачна и заточенным колом «я», падающего через «м» в «а», она больно дырявила мне грудь. На ум лезло выражение «аки тать в нощи», что тоже звучало противно и страшно и как будто напоминало мне о липком, тайно содеянном зле, что отличало меня от всех других – честных и праведных, но вскоре веки мои слиплись и я провалился в тяжёлый сон, словно глухой ночью опустился на дно моего острова, безжалостно разрушенного временем. 10 Вскоре выяснилось, что у Уми цубаме оказался довольно взбалмошный нрав. Несмотря на то, что её исправно чистили, смазывали поворотные подшипники пушечным салом и заряжали снарядами превосходного качества, она могла звучать глухо и невыразительно, едва выплёвывая снаряды, и отчаянно мазать мимо цели. Райдон не мог понять, отчего это происходит – ведь все шишки доставались ему. Сначала Райдон во всём и винил себя, тщательно проверяя её состояние: подолгу пытался понять, вычищены ли как следует винтообразные углубления, находящиеся в начале ствола, осматривал продолговатые выступы-поля, аккуратно замерял ширину люфта во всех разъёмных соединениях. «Может быть, при движении в стволе снаряд не упирается медным пояском в нарезы и чересчур скользит по их кривой, и потому его вращение не сообщает нужной начальной скорости орудия?» – терзался он. Но нет, проверка показывала, что техническое состояние Уми цубаме было в порядке и наводчики вроде не шалили, чётко определяя параметры огневых ударов, но тем не менее удары часто получались смазанными, неловкими и неточными. Из каждой сотни снарядов, выпущенных с дистанции более трёх тысяч ярдов, лишь меньше половины поражали китайские корабли, а остальные бесполезно взрывались в море. Вкупе с медлительностью Каракатицы и слишком поспешным рвением Акулы нестройные выстрелы их команды и учащающаяся раз от раза мазня Морской ласточки по целям как замыкающей была последней каплей перед «штормом» – взбучкой комсостава. Старший выстраивал комендоров в ряд, ходил взад-вперёд перед строем, молчал, пристально смотрел на них, пытаясь вызвать и без того скопившееся чувство вины, а потом грозно сверкал глазами и, не слишком подбирая слова, гневно выговаривал за нерадивую стрельбу, грозя посадить всех на губу. И сажал. Райдона – реже, чем других, но тоже бывало. Лёжа на твёрдой койке гауптвахты или драя орудийную палубу, он продолжал думать о том, как Уми несправедлива к нему. «Ну что ещё я для тебя не сделал? – в который раз спрашивал он. – Чего ты мажешь?» Ладно бы прицел сбивался от бортовой качки, так нет же, учебные обстрелы часто производились в такое время, когда на море был штиль, разве что неточность попадания можно было бы списать на разницу скоростей, но нет, в учебных стрельбах использовали ход до шести-семи узлов, и объекты обстрелов практически не двигались, а они мазали. С боевыми ударами было сложнее, они брали противника в вилку, шлёпали не по цели, а окружали противника по периметру предполагаемого хода, поэтому многие из них, естественно, уходили в недолёт, и всё же причина неудач, думал Райдон, крылась в чём-то другом. После очередного провального боя и последующей взбучки он раздражённо хлопнул Уми по стволу и в сердцах спросил: – Чего ты от меня хочешь? Чтоб я падал перед тобой на колени?! Он обиженно отвернулся от неё и пошёл в каюту, не попрощавшись. Позже, на берегу, впервые напился как дурак, задремал прямо за столом и не заметил, как к нему прицепилась грязная старуха-побирушка, что всегда таскаются возле питейных заведений в надежде пропустить стаканчик за чужой счёт. Как тень от надломленного камыша она уселась рядом и стала потягивать рисовую водку из его чаши, скаля пеньки от кривых зубов и тряся всклокоченной головой. От переживаний у Райдона жутко разболелся живот, в висках застучало, и вместо того, чтобы рявкнуть на старуху и прогнать её от себя куда подальше, он, еле шевеля губами, тихо спросил: – Чего тебе надо от меня? Старуха была глуховата, потому что ей, видимо, послышалось «Чего ей надо от меня?», и она по-своему поняла смысл вопроса, думая, что парень страдает от любовных неурядиц. Громко хохоча и нахально лакая слюнявым ртом водку из его стакана, она крикнула, хватая Райдона за руку: – Ласки! Всем хочется ласки, матросик, а ты холоден как спрут со дна моря и скуп на слова как осенний дождь. Никакой девушке это не может понравиться. Парни возле Райдона дружно загоготали, зная, что никакой девушки у него не было, и тут же самый бойкий заорал: – Давай, Райдон, приголубь старуху, а то девицы из таверн слишком молоды для тебя! Он ругнулся, отпихнул от себя пьяную бабку, сцепил зубы и под всеобщее улюлюканье выбежал из таверны. Но странным образом старухин совет подействовал. Перед следующим боем Райдон повернулся к Уми цубаме, как если бы это была не пушка, а капризная девица, и, вспомнив, что раньше её звали Красотка, шепнул ей: – Ты же у меня умница и такая красавица, ну же, Уми, не подведи! И, по странному совпадению или по ещё каким причинам, на этот раз она не подвела. Они попали по всем целям, да ещё в унисон с Акулой, Медузой и Каракатицей. С тех пор перед каждым боем Райдон всегда ласково называл Уми красавицей, и она больше никогда не дулась и не задыхалась нетвёрдой пальбой. «Наверное, она обиделась, что я её переименовал, – думал он, – без спросу». Но Уми молчала, хотя если бы могла, кивнула бы в знак согласия. Так он удостоверился, что всё в мире – живое, как и говорила ему мать, распрямляя и подвязывая ветки дикого винограда после бури, неважно, растёт это в саду или сделано из чугуна или бронзы: «Чтобы у тебя всё получалось, сын, надо просто найти способ правильно обращаться к этим вещам и всегда относиться к ним как к равным. Никто никому не даёт права унижать другое существо, каким бы оно не было – большим или малым, умным или глупым. Живым или неживым. Мы все дети большого мира, нашей целью является жизнь в согласии с природой и людьми. Помни это». И он помнил. Эти слова для него стали главным смыслом, который он постоянно искал в себе и других. И всё для него было понятно и просто. До тех пор пока он не встретился с чужеземной девицей с огромными глазами, светящимися десятками крошечных ярких огоньков, по имени Свету-рана. 11 За всё время длительного путешествия на Дальний Восток Светлана только раз пожалела о своём решении оставить родные пенаты. Это случилось, когда она узнала из письма Паприкина с пометкой «срочное», что Наталия Игнатовна слегла после сердечного приступа, узнав, что они с Поликлетой потеряли всё имущество и чуть не попали на зуб волкам. Поликлета стала стыдить барыню за неразборчивость желаний, и даже как будто справилась о лошадях в обратный путь. Но за ужином следующего дня в душной столовой постоялого двора купца Болотникова её поведение резко переменилось, когда Светлана, удручённо склонив голову, тихо прошептала, дожёвывая кусок холодной варёной курицы: – Ну что ж, назад так назад… И мысленно попросила прощения у Хангаку за слабовольность. На душе у неё заскребли кошки, и во рту появился вкус полыни. Но тут с Поликлетой стало что-то происходить. Дуя на блюдце с чаем, она долго хмурилась и стекленела взглядом. Лицо её сосредоточилось на какой-то внутренней борьбе, она не смотрела на Светлану и только шевелила губами и бровями, потом прищурила глаза и вдруг, отложив блюдце с так и не тронутым остуженным чаем, громко сказала, хлопнув по столу рукой: – Нет уж! Коли столько испытаний пережили, столько вёрст прошли, как так теперь назад? Не бывать этому! Не бывать! Где это видано, чтобы столько хозяйских денег потратить и вернуться ни с чем? Лицо её приняло серьёзное и решительное выражение, но было в нём что-то неимоверно комическое. Светлана от удивления чуть не выронила свое блюдце и застыла, слушая компаньонку с распахнутыми глазами. А та продолжала: – Кудысь теперь нам поворачивать, окаянным, спрашиваю я вас, Светлана Алексеевна? Кудысь? – Да разве ж вы не сами мне про то столько выговаривали? – возмущённо вскричала Светлана, ещё толком не понимая, дразнит её Поликлета или нет. – И вчера, и третьего дня, и сегодня утром о том, что надо мамашу уважить и потому воротиться. – Выговаривала, и что с того? – последовал на удивление бодрый и спокойный ответ. – Не могла же я вас к непутёвому действию подстрекать. – Да разве сейчас не подстрекаете? – изумилась Светлана. – Сейчас нет, – замахала головой Поликлета. – Сейчас я вам прямо говорю, что возвращаться нам с вами теперича – дело дурное, неблагородное, да и, по чести сказать, неблагодарное. Вон ведь сколько проехали, измаялись, сколько вёрст отлопатили! А уж сколько потратили! Вон у меня всё записано… сейчас… Поликлета достала из карманов своего необъятного дорожного балахона засаленную записную книжицу и, нацепив смешное пенсне, которое ей совсем не шло, стала нудно зачитывать их дорожные расходы. – На извозчиков, овёс для лошадей, на постой, солому на тюфяки и свечи – до пятиста рублей; на замену упряжки в Самаре, хомута, почин телеги под Симбирском, тако ж замену замка на сундуке дорожном в Таганроге – до ста; на почтовую бумагу, чернила, перья – тридцать; опять же на провиант – двести, из них пятьдесят только на булки с маком – 30 штук, кренделя с марципаном – 20 штук, караваи подовые – пятьдесят, нет, то не штук, а рублей, бубликов – 50 штук по полтора рубля за две дюжины, ну и на пироги с грибами, с рыбою тож по полтине за пяток, на мясные лавки в Колывани… Но Светлана не стала слушать, сколько у них ушло на мясные лавки в Колывани. Она вскочила из-за стола и подлетела к Поликлете: – Дорогая моя… – взволнованно начала она, теребя на груди платок и удивляясь тому, что говорит, во все глаза уставившись на Поликлету. – Дорогая моя, Поликлета Никитовна! Спасибо вам! – Да за что ж мне спасибо, коли я такую дурь вытворила?! – искренне возмутилась Поликлета, снимая пенсне. – Сначала вас вот на свою беду послушалась. А потом жадность свою не преодолела, прости Господи! – она перекрестилась на красный угол, хотя иконы там не было. – Надо было раньше повернуть – тогда, когда Петю домой отправили. А сейчас, милая моя, кудысь нам деваться? Только вперёд! – Поликлета отложила книжицу, втянула в себя с шумом чай с блюдца, брякнула ложкой и снова стукнула рукой по столу. – Вперёд! Блюдце тонко звякнуло. – А как же маман? Что люди скажут? – вырвалось у Светланы. – Так они уж и сказали, не волнуйтесь, – заметила Поликлета, вытирая салфеткой рот. – И ежели вернёмся, ещё добавят того ж. И с каких это, я извиняюсь, пор вы стали о чужом мнении справляться? – ехидновато добавила она. – Когда дурь свою мамаше выказывали, не справлялись, поди? Светлана покраснела. «Злая на язык», – всё же подумала она про свою спутницу. Но дело было решено. Дороги назад нет. Только вперёд. Когда на улицу вышли, она посмотрела наверх и, заметив в чернеющем небе первую звезду, верная своей тяге к приключениям загадала – если доеду до места назначения, пусть я найду там то, о чём даже сама представить не смею. И ведь нашла. 12 Было бы лукавством сказать, что я не догадывался, что япошкой меня звали не зря. Но мама и бабушка так ясно мне дали понять, что, во-первых, слово «япошка» – не более чем обидное прозвище, а во-вторых, что главное в человеке не внешность, а душа, вера и поведение в обществе, что я старался об этом не думать и всегда считал себя русским. Вот Костя тоже был черноволос, учитель Тихомиров имел чуть землистый цвет лица, у немца Готтшайера были тёмные глазки, которые тоже становились как щёлки, когда он смеялся, а у Лесового была роскошная тёмно-каштановая шевелюра – до того как он полностью поседел, – и от того все называли его цыганом. Бабушка и от этого отмахивалась и говорила, нечего людям делать, вот и брешут как собаки на базарной площади, гав да гав. А Лесовой смеялся, подхватывал меня за подмышки и водружал на Русалку, как куль с песком на телегу. Кобыла трусила задом, недовольно фырчала, отчаянно лягалась и пыталась меня сбросить, но Лесовой тянул её за поводья, хлопал по шее и приговаривал: – Милая, милая, ты же не такая строптивая… Она подчинялась, и мы потихоньку начинали двигаться. От лошади пахло жаром потного тела, а от Лесового – табаком и конюшней, я понемногу выпрямлялся в седле, и поскольку мне очень нравилось двигаться с места на место без того, чтобы передвигать собственными ногами, я сразу забывал о том, что кто-то называл Лесового цыганом, а меня – япошкой. И даже если бы сам Лесовой сказал мне, что он и есть цыган, я бы не перестал меньше его любить. Разве внешние различия могут довлеть над чувствами? И должны ли? Но я замечал, что вопреки здравому смыслу люди по большей части оценивают своих собеседников именно по внешним признакам и стремятся сразу определить, к какой категории их отнести. Категорий было великое множество, но все они делились на две основные – свои и чужие. Трудно сказать, как записывали в свои, а вот как в чужие – объяснить было просто: для этого хватало хотя бы одной черты различия, и тогда ты сразу становился чужим. Для соседских мальчишек, если я не стрелял из рогатки по воробьям и не бегал с ними ловить чижей в нитяные силки, то уже был чужим. В гимназии, если я не лез вперёд всех, расталкивая локтями однокашников за обедом, чтобы схватить кусок побольше, – я был чужим. И только в доме Кости, где всегда царили мир, порядок и любовь к просвещению, я не чувствовал себя чужим, пока кухарка Аделаиды Карповны Олена, увидев меня в первый раз за столом, вдруг не ойкнула: – Ох, таке мале, а до чего ж чорне… Но я не обиделся, может, самую малость, так как привык, что выгляжу иначе. Если бы не моя и Костина семья, наверное, я бы больше интересовался своим происхождением, но получилось так, что самые дорогие и близкие мне люди внушили мне уверенность, что со мной всё в порядке, вот я и не думал про то, кто я на самом деле. И действительно, разве это было важно? Поэтому вопрос о моём иноземном происхождении стал передо мной во всей своей устрашающей власти только тогда, когда меня не приняли в академию. После ужасного разговора с маман я старался не думать о своём новом имени, но думал только о нём, хотя бабушка сказала, что пока я не привык, они будут и дальше называть меня Акимкой. Мама боялась поднять на меня глаза и всё время выходила из комнаты, если мы оставались одни, без бабушки и посторонних, и я понял, что она очень огорчена моей реакцией на то, что она рассказала мне, хотя половины из её рассказа я так и не понял, потому что не дослышал из-за нервного потрясения. Вскоре, получив ответ на свою жалобу из управления высшими заведениями, она уехала. В письме ничего не объяснялось, лишь советовали для решения вопроса приехать лично. К бабушке по-прежнему приходили Лесовой или старая сиделка деда Поликлета Никитовна до того, как он умер от сухотной, и они раскладывали гранпасьянс на то, будет ли на следующей неделе дождь и можно ли начинать варить варенье с понедельника. Я маялся, скучал по Косте, ездил верхом, но в голове у меня отвратительной червоточиной зрел один и тот же вопрос: так кто же на самом деле мой отец и как оказалось, что я наполовину японец? Совсем по-другому я всматривался теперь в некоторые предметы на комоде в спальне маман, ранее принимаемые мною как часть самой привычной обстановки и потому редко замечаемые: вот чернильница в виде пузатого, смеющегося старца; два веера в узких вышитых шёлком футлярах – на одном из них расцветала слива на фоне полупрозрачного, розового восхода, на другом в осеннем саду прыгали журавли с чёрными головами; две открытки в рамках наподобие фотографии – на одной была изображена гора, похожая на вулкан, с широким основанием и почти идеально сужающимся кверху горлом, на другой – крестьяне в конусообразных шляпах склонялись над зелёными грядками. На обеих открытках были надписи, что смешными мелкими чёрточками более походили на пляску невиданных насекомых, чем на буквы алфавита, и это тоже отдавалось во мне какой-то двоякой смесью любопытства и неприятным осадком от того, что от меня пытались отгородиться неким затейливым шифром, понятным лишь избранным, посвящённым в его тайный смысл. Шпаги и мечи на стенах меня тоже почему-то пугали, может, потому что я всегда слишком ярко представлял, как они с хрустом рубят кому-то голову и на пол вот-вот потечёт кровь и покатится чья-то голова… Словом, противоречивые чувства никак не покидали меня. Чтобы преодолеть их, я шёл в библиотеку матери и копался в её книгах, пытаясь найти побольше сведений о стране, которую я никогда не видел и ничего о ней не знал. Передо мной мелькали картинки далёких островов, и это было первым облегчением после пережитого потрясения. Оказывается, Япония – это не один остров, и даже не два, а великое множество! Их было больше тысячи! И как я не обратил на это должного внимания на уроках географии? Тогда все Японские острова слились для меня в небольшую узкую змейку на карте, неровной треугольной головой под названием Хоккайдо, упирающейся в остров Сахалин. На многих из них были вулканы, а сами острова лежали в глубоких водах морей Тихого океана. Одного этого уже было достаточно, чтобы затаить дыхание и снова, как в детстве, погрузиться в волшебные грёзы о невиданных землях, могучих горных вершинах с живописными шапками никогда не тающих снегов, о быстроходных парусниках с длинными мачтами, с которых какой-нибудь счастливый юнга, размахивая бескозыркой, радостно кричал своему капитану «Земля! Земля!». Я рассматривал карты островов и читал их названия, и постепенно страна моего таинственного происхождения переставала быть безликой и безымянной для меня. С каждым новым поворотом реки или трудночитаемой горной цепью, нарисованной на карте, пелена неизвестности сползала с этой удивительной страны, которая, казалось, поворачивалась ко мне лицом, как человек, с кем сначала знакомишься случайно, поверхностно, вроде как с дорожным попутчиком, и проводишь с ним некоторое время в формальных беседах, но, даже зная его имя, так о нём ничего толком и не ведаешь, и только после какого-то момента откровения, подстёгнутого важным событием или твоим разгоревшимся любопытством, ты вдруг внимательно всматриваешься в него и замечаешь то, чего не видел ранее. Так я открывал для себя страну, которой был обязан своим рождением. Постепенно эмоции страха и настороженности уступали эмоциям терпеливого и вскоре вполне дружелюбного интереса. «Так же я открыл для себя Костю, – думал я, – как чудесный, сначала чужой и даже чем-то враждебный мне остров… Эх, Костя, Костя…» Когда тоска по другу становилась невыносимой, я бросал книжки, откладывал в сторону карту и увеличительное стекло и шёл спать, чтобы отвлечься от своих переживаний и хотя бы во сне снова покататься с ним на маленьком неровном катке лебединого прудика и, вернувшись с мороза уставшим и побитым, наесться масляных блинов до отвала, вспоминая нескончаемые комические падения Тарасова под истошные вопли Тортуги… …Я так отчаянно тосковал по Косте, так молился о встрече, что наконец свершилось чудо. Я сидел в саду под вишней и лениво перелистывал страницы географического атласа, нестерпимо мечтая о том, чтобы увидеть Костю, как вдруг мимо меня что-то просвистело. Вжик! В воздухе блеснуло, и острый перочинный ножик упруго вонзился в широкий ствол старой липы прямо передо мной. Нет, не может быть! Я смотрел на ножик, как на мистический объект, что от полного отчаяния материализовался из глубин моей памяти. Но через минуту высокий молодой человек в дорожной накидке и фуражке уже стоял передо мной и счастливо улыбался: – Ну что, якушка-кукушка, научить тебя метать ножички? В его тёмно-серых глазах прыгали дерзкие огоньки. Нет, это был не сон! Это был Костя! Я задохнулся от трудно выразимого счастья и не смог вымолвить ни слова. Мы обнялись. Мир снова стал прекрасен. Я больше не был один. 13 Нельзя сказать, чтоб Светлана была сильно набожной. Как и многие провинциальные жители, она была глубоко верующей, но за церковными ритуалами хоть и следила и в них участвовала, скорее, видела их формальным предписанием благочестивого поведения – чем-то вроде церемонного чаепития во время праздничного приёма гостей, чем внутренней потребностью, затрагивающей душу. Узнав про японскую миссию святителя Николая – Ивана Дмитриевича Касаткина – она восхитилась редким сочетанием личных благородных помыслов этого человека, а также почувствовала следования высокому долгу, родственную душу, неспокойную, пытливую, стремящуюся к подвигам духа, ведомую благородством помыслов и невиданной любознательностью ума. Ещё больше её восхищение подстегнула история самурая Савабэ Такума, пришедшего к отцу Николаю с мечом в руках, чтобы убить его, дабы русский священник не погубил их страну. Эта история вызвала особый интерес не только потому, что силой своего убеждения отец Николай сумел обратить противника в соратника и верного последователя – Савабэ не только не причинил вреда священнику, но вскоре обратился в христианство, приняв имя Павел, – но и потому что для Светланы в этой дуэли скрестились два сильных, благородных человека. Савабэ как странствующий ронин, зарабатывающий на жизнь уроками фехтования, был искусен телом, а отец Николай – духом, и потому их поединок и впоследствии крепкий духовный союз знаменовали собой те вершины человеческого общения, испытать которые так жаждала ненасытная душа юной талашкинской амазонки. Правда, Светлана не имела никакого представления о том, чем она, собственно, будет заниматься в Японии – чужой, далёкой стране, – но это было не главным. Главным для неё было видеть этих людей, говорить с ними, жадно впитывать флюиды той психической энергии, исходящей от них, которая сворачивает горы и творит чудеса, и даже если бы ей не удалось как следует поговорить со святителем в силу его занятости и высоты его сана и положения, то ей, наверное, хватило бы лишь посмотреть ему в глаза и обомлеть от созерцания его глубокой духовности. А уж скрестить шпаги с Савабэ было не менее будоражащим воображение испытанием её собственного воинского духа, ну и доморощенного искусства шпажного боя. Но это всё были мечты. А про быт Светлана и не думала. В конце концов, у неё была Поликлета. По иронии судьбы, после разговора в чайной Поликлета стала главной движущей силой их предприятия. Когда было холодно, она искала тёплый ночлег и дрова, когда голодно – провиант, а если кончались деньги, закладывала предметы, купленные ею же в начале поездки, или свои личные вещи, и надо же, иногда умудрялась тут же их выкупать, перепродавая по цене выше предполагаемой чуть ли не вдвое. Например, позолоченный портсигар покойного супруга Порфирия Поликлета закладывала по несколько раз и каждый раз выкупала по цене ниже назначенной, сетуя на нелёгкую вдовью долю и ссылаясь на подслеповатость и якобы природную недалёкость. А в это же время, когда на базарах, когда в лавках, продавала и вновь выкупала столовую утварь – серебряную солонку с малюсенькой ложечкой, миниатюрную сахарницу с золотым ободком и крышкой в виде петушиной головы, и даже футляр для пенсне из тёмно-красного сафьяна. – Как вам удаётся и денег раздобыть, и предметы свои вернуть? – удивлялась Светлана, сама ничего не смыслящая в коммерции. – Никак обманываете вы их, приказчиков да купцов, а, Поликлета Никитовна? Не грешно ли? – Слова-то какие используете, Светлана Алексеевна, «грешно»… слушать противно! Уж их и обманешь, – отмахивалась от неё Поликлета, – так, приторговываю, негоциирую, где сметкой, где жалостью… а что? Должны же люди друг другу помогать, тем более не для себя стараюсь, а для общего дела, – объясняла она, пряча под полу балахона только что чудесным образом вернувшийся к ней портсигар в шёлковом платочке, потом шелестела пересчитываемыми ассигнациями. – Тьфу ты, опять сбилась, вроде как на полтину больше сговорились, – и, забавно сдвинув брови, она опять принималась пересчитывать свой барыш. А картина бывала такой – зайдёт Поликлета в скупку, где дают закладные на товар какой-никакой, сядет в сторонке. Сидит тихо, охает через раз, глаза долу, рот в скорбной скобке, ну стесняется вроде, что приличной даме вдовья судьба обозначена – вещи закладывать по бедности. Вид такой, что кабы не нужда, так и не видели бы её в этом месте. Когда цену назначат на её товар, в пол смотрит, охает, сморкается, пока не добавят. После сделки деньги проворно забирает, на икону в углу мелко крестится. В тряпицу билеты казначейские заворачивает. Кланяется степенно. Жалуется, кабы, мол, не нужда… Уходит. А на следующий день приходит – или с деньгами, выкупить сданное, или с другим каким товаром, который сама только то что купила по цене намного ниже цены вещи проданной, и так, чтоб разница была ну хоть в рубль-три, а лучше в пять. «Извини меня, дуру горемычную, старуху нескладную, батюшка, – совестится Поликлета торговому человеку, – передумала я супруга родного портсигар золочённый продавать, ведь окромя его ничего больше на память не осталось. Вот принесла деньги, чтоб выкупить, ты уж не осерчай, да только беда – пяти рублёв у меня не хватает. Али простишь? Как-никак проценты-то ведь ещё и не успели набежать…» Приказчики удивляются, пересчитывают: «Да как же пяти не хватает, когда семи?», «Ай, вот беда, недосчиталась-то»,– убивается Поликлета, глаза закатывает, задыхается от позору. Но они уже машут рукой: ладно, пусть его, может и, впрямь, вещица дорога памятью или там ещё чего, и ещё Христа ради пожалуют, добавят от себя вдовице горемычной, явно полоумной, когда пятиалтынный, а когда и полтинник, мол, помолитесь за раба божьего такого-то, матушка. «Помолюсь, голубчик, помолюсь!» Вот так в нескольких лавках с одной вещи и зарабатывала. Но это там, где город побольше населением, где рынков да лавок пруд пруди, чтобы, значит, не отоварили по полной за денежные шахер-махеры. Ну и проездом сподручнее опять же – даже если кто бы и заподозрил неладное, так и нету вдовицы в чёрном балахоне, уехала-с! След простыл-с! – И то хочу сказать, – рассуждала Поликлета, отвечая на Светланины упрёки, – что ничего плохого или там противозаконного я не делаю. Ведь назначить цену могли и на пять-семь рублей больше. Так? Если по совести? Вещь дорогая, песком чищенная. А они пожадничали, ну вот я с Божьей помощью с их и взымаю, чтобы восстановить справедливость. Да ещё нас с тобой калачами с маком потчую. Кому я сделала плохо, а? Без меня вы вот, Светлана Алексеевна, извиняюсь за выражение, давно бы ноги протянули со сметкой вашей. А так мы целы, обе две, и дальше двигаться можем. На то Светлана только плечами пожимала. И то правда, без Поликлеты она бы давно сгинула или назад повернула. Неприятно было об этом думать, конечно, но от правды никуда не денешься. Иногда Поликлета отправляла Наталии Игнатовне депеши и письма и два раза получила от неё денежный перевод в сто рублей с посыльным – это на случай если затеряется или украдут, то не так жалко, а на проезд поможет, коли получат, – и таким образом поддерживала духовную связь с родными местами, так что Светлане не казалось, что она уже, почитай, за тысячи вёрст от Талашкина. И то хорошо было, что Поликлета никогда не унывала, и даже в самые трудные моменты путешествия держалась бодро и с понятием. «Даром что необразованная, а то бы из неё неплохой земский казначей бы вышел», – думала, кутаясь в горжетку из крашеного под лисий мех кролика Светлана – того, что Поликлета выменяла на посеребренные ложки на Нерчинском рынке. А ветры уж и задули, завыли. Август через середину перевалил. Для дальней Сибири, почитай, скоро зима. «Не сгинуть бы»,– часто повторяла Поликлета, трясясь в повозках, а иногда и в почтовых вагонах, куда их сажали тоже благодаря её способности «негоциировать». Долго ли, коротко ли, наконец и доехали. Вернее, доплыли. Сначала неделю бумаги во Владивостоке выправляли – не больно Японская империя до иноземцев была охоча, рестрикций по приёму приезжих у них – море. Никто им не нужен, кроме них самих. Потому обязывали выездные бумаги у своих властей наперёд стряпать. Так больше отсеивалось. И надо же, по иронии событий, Поликлету сразу оформили, подумали, что монахиня до Николаевского прихода, а Светлану никак. «По какой такой причине, mademoiselle, едете?» – спросили. Растерялась Светлана. Ясно, по какой – из любопытства. Прыщавый служащий из конторки, выдававший бумаги, поначалу засмотрелся на видную девицу, задёргался, но из боязни место конторское потерять занудил, заканючил козлиным голосом: – Никак в толк не возьму, по какой оказии едете в соседнюю империю, госпожа Белозёрцева? Светлана вспыхнула, потому что врать не умела, и сама подивилась, как легкомысленно прозвучал её ответ: – По личному любопытству, сударь. Служащий затрясся от противного, беззвучного смеха: – Ох, и уморили вы нас, mademoiselle Белозёрцева, миль пардон, конечно, но кто же во враждебную державу просто так, из любопытства едет? Так, знаете ли, не положено. Посему в бумагах вам отказано. – Подождите, – опять вспыхнула Светлана, – как это отказано? Но её уже не слушали. Тут Поликлета из прихожей в дверь протиснулась. – Так ведь оне едут школу для христианского обучения при приходе батюшки Николая учреждать, али не сказали из скромности? – покосилась она на Светлану. Светлана опять залилась краской. – Говорю им, оставьте ваши предрассудки, чего уж там скромничать. Оне, батюшка, будут по учительской части, русской грамоте детишек учить. Ага, ну и французскому, коли надобность будет. И правописанию. – Какому такому французскому? – начал было канцелярский служащий, высоко поднимая брови. – Какому правописанию? Но тут в контору вошёл управляющий – молодцеватый отставной офицер, увидел Светлану, поклонился: – Bon jour, mademoiselle, si vous s`il vous pla?t expliquer la raison de votre confusion? [5 - Не угодно ли объяснить причину вашего замешательства? – Франц.] Светлана совсем растерялась, молчит, ресницами хлопает, в горжетку кутается, хоть и в жар бросило, а Поликлета из-за спины: – Дык совсем запутал нас господин канцелярский чиновник… застращал. Не подписывает бумагу для проезда, а оне смущаются, что у них встреча со святителем Николаем назначена по обучению малолетних. Управляющий зыркнул на прыщавого: – Непорядок, господин Самсонов, что ж вы дела так задерживаете, вы же видите, что дама из благородных, не привыкла хвалиться личными знакомствами. И в одночасье бумагу и подписали. Только напоследок долго ручку Светланину в своей мял, в ясные глазки заглядывал: – Уж вы поберегите себя, Светлана Алексеевна, Япония – страна дикая, несовершенная. Нравы их нам, православным людям, непонятны. Так что, телеграфируйте, если что. За ваш благородный порыв – благодарность вам от Отечества. Светлана поперхнулась от конфуза. – Ну как вы можете, Поликлета Никитовна?! – с ужасом выдохнула Светлана, как только отошли от конторы подальше. – Зачем вы им солгали? – Это о чём же? – честно удивилась Поликлета, складывая в конверт свежевыправленные выездные бумаги. – Да как же о чём? О том, что я школу еду организовывать, французскому детишек учить, русской грамоте, ну и что у меня встреча с преподобным Николаем. – А что тут неверного? – продолжала удивляться Поликлета на Светлану, даже не глядя на неё. – Вот вы, я извиняюсь, для чего туда едете? Со святителем встретиться. Так? Светлана кивнула: – Вроде как… – При приходском помещении школа для детишек есть? – Не знаю, – протянула девушка, – может, и есть. Никогда об этом не думала. – А может, и нет, – сказала Поликлета. – Может, и нет, – согласилась с ней Светлана. – Ну так должна быть! Образование везде нужно, мать моя, а вы образованная, всегда в таком деле пригодиться можете. – Могу, – задумчиво сказала Светлана. – Ну и где я солгала? – Ах, – отмахнулась от неё Светлана, – вы всегда найдёте, что сказать! – И то верно, – согласилась с ней Поликлета, – найду. На то мне Господом и голова дана, и язык во рту ещё ворочается. Ладно, нету времени тыры-быры разводить. Нам в порт, на морской вокзал. – Не тыры-быры, а тары-бары. – Один чёрт, – отмахнулась Поликлета и перекрестилась. – Извозчик! В порт вези. Да шибче, опаздываем мы. Ежели этот пароход пропустим, потом неделю ждать надо. А то и месяц. – Слушаюсь! Поехали. Как ни боялась Поликлета большой воды, но пришлось пересилить страхи, а иначе как до острова Матсмая доберёшься? Не по воздуху же! Сели на торговое судно и милоcтью Божьей доплыли до города Хакодате прямо из залива Петра Великого. Чуть кишки не порастеряли от качки, правда. Гроза, на беду, приключилась, у самых берегов. И надо же, Светлане худо до колик, а Поликлета табачку в нос сунула, прочихалась, лоб полотенцем обвязала, потуже, и ничего – не икнула даже. Ещё и Светлане виски натёрла лимонной коркой, заквашенной в уксусе, да куда там, выворачивает бедную наизнанку, глаза закатились, губы посинели. – Э-э-эй, чтой-то с тобой, мать моя? – перепугалась Поликлета. – Никак помирать собралась, а ведь почти добрались мы! Тут бы радоваться, а она вон – дух испускает на глазах моих! А нука-сь, возьми себя в руки, на вот, молитву прочитай, – она вложила в безжизненные ладони Светланы образок с Николаем Чудотворцем, також и покровителем морских путешественников, и вместо болезной сама стала молитвы бормотать. Ничего с того путешествия Светлана не запомнила, так и приплыла в страну своей мечты на руках Поликлеты Никитовны, беседующей с Николаем Чудотворцем: – Спаси нас батюшка и прости, дур окаянных, за то, что дома нам не сиделось, чай с блинами не кушалось, попёрлись за тридевять земель чёрта искать, не приведи Господи! Опять же, коли сгину здесь в пучинах чужеземных, как я тебе, Влыдыко, часовенку поставлю на родине своей? Посему просьба к тебе, Влыдыко – подсоби! Услышал Николай Угодник. Подсобил. Доплыли. Очнулась как следует Светлана уже на берегу. И вот тут её страх и обуял. Как будто жизнь её полосу отчертила – что тебе родная держава по воде перстом провела, – отгородилась от государства соседнего, по всем признакам – загадочного, размером небольшого, но духом сурового, и намекнула между прочим: ну всё, Светлана Белозёрцева, теперь ты сама по себе. Держись! И то правда, что одно дело было на постели своей о путешествии мечтать, кутаясь в пуховые покрывала и попивая молоко с мёдом, а другое – вылезти полуживой с парохода на сумрачный берег с серым неприветливым небом, с низкими деревцами, цепко хватающимися за клочки земли, словно убегает она от них, где вокруг тебя и люди другие мелькают: ростом махонькие, волосом чёрные, а речь у них и вовсе диковинная, как будто балуется кто или скороговоркой детские стишки наизусть повторяет, но никак выучить не может. И все друг дружке кланяются, кланяются как куклы в театральном представлении. Рты у них смеются, а глаза нет, и в них, в чёрных как ночь глазах – потайные мысли бродят. Страшно. Домой захотелось, в родное Талашкино. Да куда там! Загрустила Светлана, с лица спала. «Ну, амазонка несчастная, ты этого хотела? – ехидно спрашивал её запотевший кругляшек дорожного зеркальца, зыркая на бледное, похудевшее, вытянувшееся лицо своей владелицы. – Так вот на тебе! Получай! Путешественница…» 14 Время шло, и старательность Райдона вскоре была оценена по достоинству. Его несколько раз повышали в звании и, когда он стал матросом 1-го класса, предложили учиться кадетом в Кайгун дайгакко, военной академии Императорского флота в Цукидзи – быстро развивающемуся флоту нужен был командный состав нового поколения. С одной стороны, молодой комендор был польщён вниманием начальства и гордился тем, что может похвалиться Теруко отличной службой и стремительно развивающейся карьерой. К этому времени Тоёда Акира уже умер, и все мысли Райдона были направлены на то, чтобы доказать матери, что он выполняет волю отца служить императору. Угодить Теруко тоже было непросто. Скупая на проявление чувств, немногословная, привыкшая разговаривать с растениями в храмовом саду, она умела одним взглядом, кивком и даже почти незаметным поворотом спины красноречиво дать понять довольна сыном или нет. Подобно гиацинтам и нарциссам на её грядках, Райдон с малых лет научился чувствовать настроение Теруко без слов и остро понимал, когда нужно побыстрее уйти с её глаз, чтобы не вызвать бури – гневно сдвинутых бровей и крепко сжатых губ и следующего за сим затяжного безмолвия за обедом, а когда – спокойно участвовать в разговоре – неторопливом обмене взглядами, кивками, односложными ответами на молчаливые вопросы. Теруко с малых лет дала понять сыну, что молчанием можно сказать гораздо больше, чем оживлённым разговором, и что нет такого смысла, которого нельзя было бы передать цветами, запахами, стихами, чашой дымящегося чая маття или свежевыстиранным платьем, не говоря уже о жестах и взглядах. И то правда, по тому, как Теруко заботилась о нём, Райдон всегда знал, как сильно она его любит. Она готовила его любимые блюда: гречневую лапшу соба, такояки – жареного осьминога с водорослями, рисовые шарики с маринованным шпинатом и момидзи, десерт из кленовых листьев в сиропе. Она чистила ему одежду, покупала всё необходимое и часто приносила старинные рукописи из храмовой библиотеки, например трактат «Дзино сётоки» или стихи Иссы с рисунками, вышитыми на полупрозрачной бумаге шёлковыми нитями, и для этого совсем не нужны были слова, подтверждающие глубокую между ними связь. Он так привык к немногословию, что не нуждался в досужих разговорах, и, хотя мать больше запомнил склонившейся над грядками, чем над его кроваткой, ему никогда не бывало скучно. И самое главное, он тоже научился созерцать – распознавать в окружающем мире законы и правила движения ками, духовной сущности, наполняющей всё живое. Потому с другими людьми Райдону было трудно разговаривать – он часто натужно молчал, поскольку так много мысленно сообщал перед тем, как произнести слова вслух, потверждающие уже высказанные про себя мысли, что ожидал понимания и ответа, но говорливые собеседники удивлённо пялились на него, торопили, задёргивали ненужными расспросами, перескакивая с одной темы разговора на другую, как следует не закончив ни одной из них, и совсем не пытались вникнуть в смысл его пауз. Многие вообще считали его сумасшедшим. «Ты что, приятель, язык проглотил?» – подсмеивался над ним очередной незнакомец. «Да ты просто немой», – хихикали ему в лицо пьяные каси дзёро, вешаясь на шею и пытаясь залезть холодными руками ему в штаны до того, как он успевал оттолкнуть их от себя. И только суровому мичману Камата Райдон не казался ни сумасшедшим, ни немым, потому что никогда не пререкался ни со старшими, ни с младшими по званию и почти всегда блестяще исполнял приказы. Посему выходило, что друзей, кроме Уми цубаме, у Райдона не было. Вот это и была причина его разноречивых чувств по поводу списания с Фусо. «Как, как расстаться с ней? – спрашивал себя Райдон, ожидая окончания срока службы. – Как расстаться с Уми цубаме? Ведь переезд в Цукидзи означал, что они больше никогда не увидятся». Вместо счастья, радость о повышении принесла ему лишь сердечные муки. Райдон страдал от предстоящей разлуки с Морской ласточкой и не мог поднять на неё глаза. – Я не виноват, – говорил он ей. – Это служба. Нам придётся расстаться. «Зачем же ты так старался? – казалось, отвечала ему с упрёком Уми. – Ты же знал, что если станешь отличником, тебя обязательно повысят в звании, и мы не будем вместе». – Я и не думал об этом, – признавался Райдон, – я просто выполнял свой долг. Но Уми слушать его не хотела и только обиженно дулась в ответ. Получалось, что чем лучше они палили, тем быстрее близился срок их разлуки. Может, она специально раньше упиралась и мазала по целям, чтобы мы подольше были вместе? Ну почему, почему радость так быстро сменяется грустью? Ах, как же тяжело было у него на душе, и сердце так непривычно ныло, как будто кто-то растягивал в груди стопудовый канат и завязывал его коренные концы кинжальным узлом, пропуская тросы через многочисленные пересекающиеся петли туго затянутой восьмёрки. Единственное, что могло успокоить обоих, было то, что после учёбы, через года три, он мог вернуться мичманом или даже лейтенантом на их же броненосец и служить на нём уже в новом качестве, и они смогли бы снова быть вместе. «Ты веришь, что это возможно?» – спрашивали они друг друга. И Райдон мужественно отвечал за себя и за Уми: – Конечно, надо только набраться терпения. Так всегда учили его родители. И он подчинялся. На том и расстались Сначала Райдону было очень тяжко на суше. Помимо тоски по Уми, он понял, что уже не мог долго выдерживать застывшей твёрдости земли, его качало от несуществующей качки и в зданиях, и на улицах, и он никак не мог заснуть на слишком неподвижной койке казармы кадетского корпуса, которая больше уютно не поскрипывала от морской болтанки, как его парусиновая «колыбель» – гамак на фрегате, а ухо не улавливало привычного убаюкивающего шума прибрежной волны и крика бакланов, и только когда обучение велось там, где ему и положено – на бортах учебных линкоров, он снова чувствовал себя как дома. Правда, особо скучать ему не давали. Распорядок дня в школе был жёстким, рассчитан по минутам, и даже секундам, и кадетам часто казалось, что их жизнь свернулась в одну промежуточную точку – моментального проваливания в сон между утром и вечером, когда ты смыкаешь глаза только для того, чтобы тут же услышать истошную сирену подъёма. Два раза в год за отличную учёбу Райдона отпускали домой на два дня, и, ступая по красно-кровавым листьям, упавших с клёнов на мостовые Осаки, он ловил себя на том, что, кроме этих листьев, их ярких красок, сетчатых рисунков прожилок и чуть горьковатого запаха стылой осенней прели, он уже почти не узнаёт этого города, его мостов, каналов и островерхих крыш, многочисленных кричащих вывесок и новых питейных заведений, появившихся чуть ли не по соседству с храмовыми кварталами, как впрочем и город не узнавал его и так же исподлобья всматривался в его черты, как подслеповатый, подозрительный старик. По улицам энергично шли люди, гуськом двигались многочисленные повозки, тут и там приветливо зажигались оранжевые фонарики у лавок и торговых домов, по низу рваными клочьями выстилался влажный туман, пропахший дымом от тлеющего огня хибати, и всё это было ему знакомо и всё-таки выглядело по-другому, отстранённо, как будто было нарисовано на почтовой открытке из времени, выпавшего из его жизни, как и сами кленовые листья, шумно шуршащие под его ногами. И всё это время, пока его не было, суетное бытие его родных мест составляли совсем другие люди, и это они теперь толкались на рыбном рынке Куромон, гуляли по набережным канала Дотомбори и ходили к трём священным горам по таинственным тропам Куман-кодо, любуясь на Замок Белой цапли, и это теперь с ними город общался, как со своими близкими родственниками, а с ним – никак, потому что и для гостиного дома Семпукана, и острова Наканошима, застрявшего между реками Дожима и Тасобори, и даже для его любимого моста Белоснежного Кита, собранного из костей удивительного морского гиганта, по которому они столько раз ходили с Теруко, он стал теперь чужим. Чужим. Каждый раз, когда он приезжал домой, Теруко тоже менялась – она становилась меньше, ниже и сухощавее, и её когда-то гладкое как лик восходящей Луны лицо вдруг начало туго натягиваться тонкой кожей, и – о ужас! – в местах, где кожи как будто не хватало, она начала дробиться в мелкие чёрточки морщин, везде – у глаз, носа, основания бровей, и вот уже две глубокие стрелки некрасивой скобкой спустились с уголков рта почти до самого подбородка, и незаметно из изящной женщины, которая всегда была в его памяти молодой и прекрасной, Теруко стала превращаться в юркую старушку с высохшим лицом, которой Райдон тоже пока не узнавал. И все же это была она. Мама. Теруко-сан. У неё были те же умные, внимательные, с еле заметной хитринкой глаза, изящные брови, а улыбка! – лучше этой улыбки Райдон не видел ничего на свете, может быть, ещё и потому что она была такой редкой гостьей на её лице. Сердце его сжималось при виде постаревшей матери, и он не замечал, как обжигал губы своим любимым супом из морского угря. Интересно, что из-за постоянной разлуки его чувство вины за длительное отсутствие только лишь усилилось, как будто все эти десять лет он занимался не военной карьерой, чем гордился бы отец и благодаря чему Райдон мог неплохо содержать мать, а будто бы он просто взял и убежал из дома. От неё. От Теруко. Из страха. Страх этот заключался в том, что он всё время боялся не оправдать её надежд. Не так сесть. Не так встать. Не то сказать. Не то подумать. Быть слишком шумным или, наоборот, не отвечать на вопрос, когда надо было отвечать. И ведь она никогда не ругала его, как это делали другие матери. Просто привычка впитывать окружающие эмоции – неважно, откуда они исходили, от людей или от предметов – привела его к тому, что он всё слышал и всё понимал, и, именно реагируя на эмоции окружающего мира, он лепил себя, как морская губка чутко впитывая ответные сигналы взаимопонимания и обретения гармонии, но при этом, как сгусток водорослей, выброшенных на берег, жадно всасывающих солнце, он не только копил мудрость и развивал глубину своей души, но и быстро таял, высыхал, слишком подчиняясь воле и влиянию более сильного. Раз Теруко пришла в этот мир первой, думал он, многим раньше него, и это именно благодаря ей он тоже пришёл в этот мир с готовым ощущением важности каждой долго длящейся минуты отведённого ему времени, он зависел от её настроения намного больше, чем она от его, так же, как и цветы от струй дождя, а не наоборот, и от этого никуда было не деться. Потому его краткосрочные визиты домой не только не снижали глубинного внутреннего напряжения от вины, что он бросил мать, впрочем, так же, как бросил и Уми – по очень рациональным и важным причинам, но напротив только усиливали его. И чтобы хоть как-то показать Теруко, что он не забывает о ней и не намерен терять связь с домом, Райдон попросил её разрешения взять с собой какую-нибудь вещицу, в котором жила бы часть его детства. Мать кивнула, слегка улыбнулась и, ничего не говоря, подошла к полкам с семенами. Райдон посмотрел на них и после некоторого раздумья, взял одну из трёх фигурок нецуке – птицу счастья саси из древесины каштана со шнурком для ключа. В глазах Теруко на минуту вспыхнул лучик света, и она кивнула в знак согласия. Райдон понял, что сделал правильный выбор, потому что это была именно та вещь, которая как нельзя лучше соединяла их друг с другом и могла как ключ надёжно хранить и, когда надо, открывать память их семьи для каждого из них – его самого, Теруко и рано ушедшего отца. 15 Костя пробыл у нас два дня. Надо ли говорить о том, что все в него просто влюбились. Бабушка чуть ли не с порога принялась оживлённо болтать с ним, как будто они были знакомы не пять минут, а пять лет, и тут же распорядилась зарезать самого крупного петуха, чтобы приготовить царский обед в честь гостя. Да, да, она так и сказала – царский. В честь гостя. Лесовой долго показывал ему лошадей и тут же разрешил прокатиться на своём лучшем буланом – Мушкете, жеребце, недавно купленным у купца Лыкова, – хотя мне приходилось вымаливать подобное разрешение часами. При этом Костя сразу чуть не упал c седла, но Лесовой даже и бровью не повёл, хотя мне всегда строго выговаривал, а тут радостно шкандыбая на деревянной ноге, которая недавно заменила ему больную, распухшую от небольшой царапины ногу, да так, что пришлось её спешно удалить в уездной больнице по самое колено, чтоб не началась гангрена, подтянул чумбур, поправил подпругу, и даже незлобиво шлёпнул Мушкета по блестящему крупу, чего никогда не делал, потому что только сдувал с него пылинки. Мушкет лягнулся, обиженно фыркнул, дёрнул шёлковой чёрной гривой, обдав всех терпким духом конского навоза, и понёсся вскачь, словно его ошпарили. Но Костя успел крепко схватиться за поводья и остановить его у самой кромки загона для выезда лошадей, и при этом Лесовой даже не испугался ни за наездника, ни за коня, а ещё и похвалил Костю за ловкое умение управлять скакуном в опасную минуту. – Вот это да! Молодец! Не растерялся, – нахваливал Костю Лесовой, поскрипывая деревянной ногой, как Джон Сильвер, вороша широкими вилами сено и время от времени потирая себе шею за воротником косоворотки, многочисленными нагрудными карманами, смахивающей на армейский сюртук, что было знаком оживлённого волнения. – Не зря у него фамилия лошадиная, – сказал я, вспомнив смешной анекдот писателя Чехова из старой «Петербургской газеты», который мне вслух читала бабушка, и мы громко смеялись. – Это какая же? – удивился Лесовой. – А такая, – гордо сказал я, как будто это была не Костина фамилия, а моя. – Конькович. Лесовой так и подпрыгнул. – Ух ты! – свистнул он восхищённо, откладывая вилы и мечтательно закуривая самокрутку, любуясь, как Костя делает круги по загону. – Фамилия знатная! Да только больше про коньки, а не про коня… – Ну пусть не лошадиная, – сказал я, вспомнив катание на прудике за Костиным домом. – Всё равно красивая… «А у меня? – подумал я. – Какая фамилия у меня? То ли Белозёрцев – белое озерце, что больше пристало к девице, то ли вообще непонятно что – Тоёда». И в моём воображении снова вырос кол, возвышающийся надо мной большой, чёрной горой, окутанной густым туманом… В общем, Костю полюбили все. Даже маман, которая к тому времени вернулась из Санкт-Петербурга. Уставшая и запылённая от тряски в повозке, она буквально ожила, увидев Костю, и вместо привычного «Акиша, мне нужно побыть одной» сказала, что приведёт себя в порядок и непременно будет к обеду. По-видимому, что-то было в Косте такое, что позволяло ему сразу расположить к себе людей, и, даже не зная его, ему улыбались, смеялись над каждой его шуткой и тут же хотели пожать ему руку, как будто желали убедиться, что он и на ощупь такой же славный, как и на глаз – статный, сильный и приятственно осязаемый. Другой бы на моём месте приуныл и почувствовал себя жалким неудачником. Но только не я. Я прекрасно их понимал. Я и сам, когда в первый раз увидел Костю, почувствовал к нему какой-то необъяснимый интерес – его дерзкие, чуть опускающиеся к вискам глаза искрились озорством вместе с располагающей к себе теплотой, лоб был высок и благороден, брови чуть приподнятым посередине уголком ломали аккуратную прямоту линий и придавали его взгляду оживлённое ребяческое любопытство. К тому же он никогда не врал и никого не боялся, при этом не лез на рожон, выставляя себя на показ, и потому я недоумевал, как такой замечательный мальчик мог быть в дружбе с гадким Аркашкой Хромовым. Но это было в прошлом. А теперь мы друзья. И вот Костя у меня. «Как я тосковал по нему! А он… вот он – здесь. Появился. Значит, тоже скучал по мне», – так думал я, глядя на искрящиеся глаза бабушки, с любовью пододвигающей поближе к Косте вазочку с вареньем из ревеня с клубникой. – Бьюсь об заклад, Константин Дмитрич, вы такого ещё не пробовали, – бабушкин голос звенел как у моложавой свахи, расхваливающей невесту. – Все варят просто из ревеня с добавлением яблок для более нежного вкуса, а мы вот, – кивнула она в сторону окна, как бы показывая, откуда у нас ревень – со двора, – любим добавить в него ещё и клубнику, чтобы и слаще было, и ароматнее. Правда, вкусно, Светлана? – обратилась она к дочери, словно та когда-либо участвовала в варке варенья или хотя бы отдалённо интересовалась кухней. После дальнего пути со станции она уже пришла в себя, переоделась, и тоже была слегка оживлена. Если бы мы были одни, без Кости, она бы даже не потрудилась отвечать на такой вздор, а сейчас просто улыбнулась и тихо сказала: – Да с клубникой получается слаще, – и тонкой кистью в кольцах поправила причёску, а Костя почему-то покраснел и сконфуженно пробормотал по-французски что-то вроде «Oui, je vous remercie, je l'ai essayе, tr?s savoureux» («Да, спасибо, я уже пробовал, очень вкусно»), и при этом перепутал правильное окончание в слове essayе и уронил серебряную ложку, чего с ним никогда не бывало. Сначала я не понял причины его смущения, а потом подумал, что это для меня дама, сидящая напротив нас за столом, – изящная, с густыми каштановыми волосами, аккуратно уложенными на затылке, в простом, но очень красивом коричневом платье с белым воротником, чудно оттеняющим её бледное лицо с живыми лучистыми глазами, – для меня она была мама, в обществе – маман, а для других людей она была просто Светлана Алексеевна Белозёрцева, и неудивительно, что при виде такой прекрасной дамы молодой человек начинает конфузиться, краснеет и роняет столовое серебро. Но это всё были досадные моменты, которые никак не могли испортить нашего праздника. Мы катались верхом, болтали как сороки, пару раз сходили на рыбалку с Лесовым на пруд и, хоть ничего не поймали, без конца хохотали как дураки, без очевидной на то причины. Впрочем, причина была одна – нам было очень хорошо вместе, и мысли одного так ловко цеплялись за слова и мысли другого, что в какой-то момент наши головы словно соединялись в один на двоих обоюдный разум, и он, как челнок, бегающий за нитями на ткацком станке, чудно соединял разнородные пряди в один неповторимый узор, был подвижен и гибок в подборе тем для разговора, равно интересным обоим, и потому мы с лёгкостью говорили ни о чём и обо всём, и каждая минута, проведённая вместе, была полна какого-то будоражащего, волнующего счастья. Перед отъездом Кости мы притихли. Мне захотелось показать ему свой овраг – бывшее пристанище моего одинокого, апокрифического робинзонства. Сам я туда больше не ходил, словно боялся его дурного влияния на моё расположение духа, но странное чувство вины, связанное с тем, что я так внезапно расстался с местом своих мечтаний и бросил его, как больного, в минуту скорби о былом, это чувство никак не покидало меня, и потому, видимо, меня так тянуло снова побывать там, как тянет на старое, заброшенное кладбище, что манит заросшими плющом надгробными плитами, хранящими тайну, которую знают только эти плиты и ты сам. А с Костей – с Костей не страшно, потому что я буду не один, и ни за что не поддамся тёмному влиянию своих тяжёлых эмоций, которые в прошлый раз так больно исполосовали мне грудь. Интересно, что пока до оврага было далеко, мы, по обыкновению, весело болтали, но по мере приближения к моему острову как-то смолкли, и каждый задумался о чём-то своём. Вдруг Костя остановился и сказал: – Слушай, Аким, а ты знаешь, почему тебя не приняли в академию? Я вздрогнул. Вопрос прозвучал слишком резко, как удар грома при полной тишине перед надвигающейся грозой. Мне стало не по себе. – Нет, – пожал я плечами. И повременив немного, добавил, поддавая пыль носком башмака: – Наверное, им что-то не понравилось в моём происхождении. Костя вскинул на меня свои пытливые глаза. – Якушка… – он осёкся. – А ты хотя бы сам-то знаешь, что ты… японец? Он до сих пор называл меня по старой привычке Якушкой. Это всегда звучало забавно и напоминало мне о счастливых днях нашей детской дружбы. Но сейчас моё старое прозвище вдруг зазвучало со всей силой своего уничижительного смысла. Я хотел было ответить Косте, что, в принципе, да, знаю. Но в то же время не знаю, вернее, с некоторых пор я уже точно не знаю, что такое быть японцем или русским, или кем-то ещё, ибо я просто человек, и что раньше для меня было всё предельно просто – я был сыном своей матери и внуком своей бабушки, но теперь оказалось, что я был ещё и сыном своего отца, хотя это было тоже естественно, но как будто одновременно и противоестественно, потому отец мой был бог знает откуда и бог знает, кто, и от сложности этих мыслей я не нашёлся, что сказать, и просто молчал, уставившись на Костю. Вдобавок ко мне вернулось то гадливое ощущение своей неполноценности, какое пришло ко мне в разговоре с маман, и ещё такое же тяжёлое чувство, что Костя так же, как и ректор академии, тоже уличил меня в чём-то постыдном, чего я не совершал. Краска стыда стала заливать мне шею, щёки и уши. Они горели так, словно кто их керосином облил и поджёг или оттрепал вволю. Я молчал и силился как-то оправдаться. Но в чём? В том, что скрыл от Кости своё происхождение? Да я вообще о нём никогда как следует не думал. Зачем? Неужели и для него – для славного, умного и обожаемого мной Кости – это было так важно, что могло поставить под сомнение нашу дружбу? «Неужели он приехал именно для этого?!» – с ужасом подумал я, и сердце моё сжалось от страха. Костя почему-то тоже молчал, хотя видел, что мне трудно собраться с духом и признаться в таком странном факте, что я человек чужой крови. Но, думал я, кровь хоть и может быть чужой, если, например, речь не идёт о родственниках, то тогда мы с ним – с Костей, несомненно, люди чужой крови, но тогда, скажем, Лесовой и Костя тоже люди чужой крови, потому что они не родственники, и тогда все люди, кто друг другу не родственники – чужие, что не мешает им быть друзьями, уважать друг друга, и даже любить, и вообще, кровь – это всего лишь красная жидкость солёного вкуса, она не может быть своей или чужой, или другого цвета, потому что она у всех одинаковая, и разве это неочевидно? В общем, абсурдность этих размышлений ещё больше затуманила моё сознание, и я не знал, что сказать Косте. А он смотрел на меня, ждал ответа и молчал. Молчал. Это было невыносимо. Наконец я отвернулся от него и начал быстро спускаться по склону оврага. По шуршанию сучков в траве и запаху потревоженных прелых листьев я слышал, что Костя идёт за мной. И ещё я слышал его шаги спиной – по позвоночнику бегали неприятные, злые мурашки, колючие, как и Костин взгляд. Или мне это только показалось? – Подожди! – крикнул он мне вдогонку. – Аким! Куда ты побежал? Но я упрямо спускался вниз, не желая снова видеть Костины глаза. Щёки мои горели, а уши словно забило ватой. Подгоняемый стыдом и внезапно вспыхнувшим, невесть откуда взявшимся упрямством, я не оборачивался и бежал вниз. Вот и дно моего острова. Стоит только перепрыгнуть его верхнюю границу – старую колоду из ствола почерневшего от гнили дуба, лежащую поперёк того места, что когда-то служило оврагу козырьком, и я буду там. Р-раз! Я разогнался и перелетел через колоду. Но с прыжком не рассчитал и, не заметив длинную крючковатую ветку, зацепился за неё штаниной и кубарем скатился вниз. Моё тело пронзила острая боль. Взгляд уткнулся в ворох сгнивших листьев, среди высоких стеблей осоки, и ещё во что-то пёстрое с серыми крапинками в траве, издающее ужасный запах падали. Я сначала никак не мог разобрать, что это было, но через мгновение, услышав встревоженный голос Кости «Аким, ты где? Жив?», я понял, что это была мёртвая кукушка, видимо, не так давно сбитая выстрелом охотника, целящегося в белку. И хотя, скорее всего, это была совсем не та кукушка, с которой мы были знакомы, играли в прятки и которую я представлял своим английским какаду, мне стало так жаль её, как будто это была не птица, а тень моей самой горькой печали, взбаламученной моим падением, зеркально отражающим нелепость моего происхождения, и поэтому я, отвернувшись от торчащих в разные стороны тёмно-серых перьев со следами почерневшей высохшей крови, горько заплакал. 16 Светлана смотрела на низкие облака, нависшие над хмурым Хакодате, и не могла понять, как в одном человеке – в ней например – могли уживаться такие противоречивые чувства. С одной стороны, она была горда тем, что добилась своей цели и сейчас находится в стране своих грёз, в стране Хангаку, с которой словно заключила неписаный договор, а с другой, она не могла не признаться себе в том, что место, где она теперь находилась, было совсем не похоже на страну её грёз. И что самое ужасное, за что она себя просто ненавидела, вместо радостного оживления, присущего мореплавателям, которые после длительного пути наконец обретают долгожданную землю, на душе у неё было грустно и одиноко, и почему-то больше всего хотелось сесть на первый же пароход, идущий из Хакодате назад во Владивосток и поскорее вернуться домой. То ли от того, что постоянно моросил мелкий, скучный дождь, то ли по причине физической слабости, вызванной тяжёлой качкой на пароходе, и по физиологическим причинам, совпавшим с моментом их переезда, Светлана чувствовала себя разбитой и опустошённой, словно потерявший много крови солдат после ожесточённой схватки на поле брани, или как обессиленный паломник, если бы его корабль не вырулил из злостной стихии, а потерпел кораблекрушение, и его выкинуло на неизвестный угрюмый остров с круто обрывающимися скалами, низкорослыми соснами и мрачными елями, чем-то похожими на испуганных, прижавшихся друг к дружке монашек, где огромные серые валуны на берегу моря походили на стражей порядка из какой-нибудь мрачной сказки, что грозно следят за вновь прибывшими и не всех пропускают к правителю сказочного острова. Словом, для неё всё вокруг было чужим, нерадостным и как-то странно неприемлемым. Но было уже поздно. Их разместили в комнатах для приезжих, в здании недалеко от русского консульства, где временами Светлану начинала бить лихорадка, и в какой-то момент Поликлета подумала, что у неё тиф. «Вот поди ж ты, – качала она головой, без конца меняя мокрое полотенце на голове болезной, – весь путь, почитай, пропёрли, и ничего, так, самую малость, где нос потёк, где голова кругом, из всех переделок вышли. А приехамши – и расклеилась. На мою голову!» Но, как часто бывает, не было бы счастья да несчастье помогло. Видя, как разболелась барышня, японские службы хоть и тянули с бумагами по разрешению пребывания в стране, всё же дали временное право на въезд сроком на неделю до выяснения их дальнейшей судьбы и потребовали срочного перевозу девицы Белозёрцевой из пункта для перемещённых лиц в больницу – на карантин, а Поликлете как провожатой знаками велели дожидаться распоряжений. Доктора русского языка не знали, и потому послали за переводчиком. Не успела Поликлета прийти в себя от стрёкота чужой речи и странного вида больничных палат, где не было коек, а лишь матрасы на полу, отделяемые подвижными перегородками, ширк туда, ширк сюда, отчего рябило в глазах, в небольшую прихожую вошёл маленький, сухонький человечек и представился Самсоном Петровичем. Он был невысок, улыбчив и постоянно кланялся. – Это какой же вы, батюшка, Самсон Петрович, когда я вижу, что вы, извините, из местных, – сконфузилась Поликлета, удивлённо разглядывая человечка, одетого в длинный сюртук, с широким поясом, напоминающим больничный халат с длиннополыми рукавами. На ногах у него было что-то наподобие плотно закрученных вокруг икр солдатских онучей, перевязанных чем-то вроде пеньки, какие Поликлета видела на тунгусах. Тесёмки крепились к ступне у щиколотки и пролегали между большим и вторым пальцем его ноги. – Сусуму, – опять поклонился человек, широко улыбаясь. – Харада Сусуму. «Никак представился по-своему», – подумала Поликлета и сказала: – Поликлета Переверзева, из мещан. Здрасте. Она протянула человечку руку, которую тут же убрала, не зная, что дальше с ней делать, потому как руку человечек не принял, а только поклонился. На этот раз пониже первого. – Я, чай, вы по-русски говорить обучены, не в обиду вам будь сказано, просто на диво, – осторожно сказала Поликлета, разглядывая человечка. Он не ответил и снова почтительно поклонился. «Видать, не шибко и обучен, – подумала она. – Не понимает». – Мы тут это… задержались… приболела моя барышня, – начала неуверенно объяснять собеседнику Поликлета. Но человек улыбался, кивал и очень внимательно следил за её губами. Да так, что ей даже стало неловко. – Да ты, батюшка, не молчи, скажи что-нибудь. Понимаешь ли меня? – наконец не выдержала Поликлета. Он снова кивнул и на удивление совершенно понятным русским языком сказал: – Понимаю, – потом чуть наклонил голову набок, как бы размышляя, стоит ли переспрашивать то, что недопонял, или нет, – барысыня – это мородая девица? Борь-и-ная? – Ну да, барышня, это девица, дочь моей знакомой, Белозёрцевой Наталии Игнатовны. Больная. Нет. Не Наталия Игнатовна, а дочка их, Светлана больная. То есть она здоровая, но приболела. Ай, да ты всё равно их не знаешь, – махнула рукой Поликлета. «Господи, хотела ему всё разъяснить, да только запутала. Как с ним разговаривать-то?» – подумала она. Что-то было странное в облике человека, выглядевшего как местный гражданин, но говорящего по-русски. Он забавно цокал на согласных и вставлял гласные там, где их быть не должно. Впрочем, ей было не до досужих разговоров. Выяснить надо, что дальше делать-то. И главное – где у них тут церковь. Страсть как надо помолиться за здравие болящей Светланы! – Ты это, – обратилась Поликлета к переводчику, японское имя она его сразу забыла, а русским как-то язык не поворачивался его назвать, – ты подскажи, как церковь тут найти. Чтобы, значит, Господь докторам вашим помог. Девицу вылечить. Она перекрестилась и посмотрела наверх, помогая собеседнику лучше понять, что ей нужно. Ох, и поймёт ли? – Восыкрысения Хуристова, – сказал Самсон Петрович и закивал. «Эк перекрутил! И повторить боязно», – поморщилась Поликлета, а вслух сказала: – Не Восыкрысения, а Вос-кре-сения, батюшка. Слова эти надо говорить правильно, чтоб ненароком Всевышнего не обидеть. «Да и самого человечка бы не обидеть, – подумалось ей, – а то если разозлить, то неизвестно, чем сей разговор может кончиться», – и на всякий случай замолчала. Только б не медлил с ответом. Некогда медлить, некогда. Идти надобно. Но Самсон Петрович ничуть не обиделся и, опустив голову, неожиданно ясно сообщил, что служит при Русской православной церкви Воскресения Христова. Так и сказал: – Имею чести сружити при руссыкой церукви. Восы-крЕ-сения Хуристова. На трудном для себя месте – КРЕ-сения – он сделал паузу и с опаской посмотрел на свою новоявленную учительницу, после чего выправил жуткое КРЫ на благопристойное КРЕ, вот только с ударением переборщил, ну да ничего, справился, в общем. «Ай да Самсон Петрович! – подумала Поликлета. – Смышлён». Через минуту-другую, удостоверившись, что человечек, представившийся Самсоном Петровичем, действительно знает, куда идти, они направились в церковь, благо, она оказалась недалеко, пролёта через три с двумя поворотами от больницы. Поликлете идти было тяжеловато, улицы были хоть и мощёные, из гладких аккуратно выложенных камней, но они то круто поднимались вверх, то неожиданно резко опускались вниз и иногда как будто вились одна вокруг другой, как нити спирали, и когда казалось, что одну улицу только миновали, как тут же те же здания и деревья выглядывали уже со стороны другой. «Ну да ладно, к храму негоже на лошадях как барыня ездить, – думала Поликлета запыхавшись. – И також надо помучиться, для веры полезно». Вспотела, конечно, запоминаючи, где какой поворот – это ежели провожатый не будет с ней возвращаться, чтоб не заблудиться ненароком одной в чужой стране. Всю дорогу до «церукви» переводчик благовоспитанно молчал, только иногда бормотал что-то по-японски, Мотомачи какие-то, Хачиман зака, не разобрать, очевидно, названия улиц и переулков, но потом спохватывался, что перевести оное невозможно, а спутница языка не знает, потому конфузился и опять надолго замолкал. Видя, что Поликлете надо остановиться, дух перевести, он тоже вежливо останавливался, чинно выжидал, пока та пот со лба носовым платком промокнёт, и только убедившись, что она готова двигаться дальше, шагал за ней на почтительном удалении. «Вот и крест верхней луковки появился, с колокольни, видать, Слава тебе, Господи», – возрадовалась Поликлета. На душе сразу легче стало, как будто окно кто отворил и воздуху прибавилось, да и провожатый словно на глазах подрос – плечи что ли подтянул, приосанился. Остановились оба. На купол чинно перекрестились. – Ох ты, батюшка, да мы с тобой никак одной веры! – выпучила глаза Поликлета, не сдержалась. – А я давече подумала, что ты службу несёшь при храме гражданскую, а не духовную. Что положено тебе за нами присматривать. А ты… На то спутник смутился немного, закивал, но промолчал. Не готов был, видимо, историю своего посвящения в православие прямо тут, на дороге, ей рассказывать. «Ишь ты какой, застенчивый да сдержанный, не то что наши баламуты деревенские – как начнут брехать, что тебе куры квохчут, не остановишь» – вспомнила Поликлета односельчан-талашкинцев. – Руками машут, бородой трясут, каждый другого перекричать старается, того и гляди в морду кулаком заедут друг дружке, а дело стоит. И как таким серьёзное предприятие доверить, строительство часовенки, к примеру… ну да ладно, успеем об этом подумать. Не вернулись ещё. Сейчас главное барышню из болезни вытянуть, да с Николаем Японским встретиться. Причаститься. И впрямь загадка – как это русский святитель островных жителей православными христианами сделал? Не иначе как чудом…» Вот и вся церква постепенно выросла из-за холма на радость глазу – чиста, бела, зеленоватые купола и крыши словно неба касаются, осторожно так, с разбором, небеса-то чужие, холодные, хмурые… «А впрочем, что это за глупость в голову лезет – небеса везде одни, светлого престола Господня, смотри на них да радуйся», – одёрнула себя Поликлета. Вот и ворота. Ух, умаялась… аж сердце в груди птицей забилось… То ли от усталости, то ли от трепета душевного… Над входом лик Спасителя глянул, будто позвал к себе и говорит, заходи, раба Божья, не убоись, тут он, дом твой, даром, что на чужбине, ибо творить молитву можно везде – и дома, в Талашкине, и на загадочных островах, – Господь везде чад своих услышит. Уж ты не сомневайся. С тем и зашла. Подняла очи к куполу, ахнула. Красиво. Строго и чисто. Прямо настоящий собор, только небольшой, скромный. Вроде как не к месту Успенский собор в Смоленске вспомнила, синие стены, литые купола, великолепные золотые ризы высокого алтаря. Как вспомнила, тут и местные колокола проснулись – на службу народ собирать. Зазвенели ладным перебором, загалдели, вроде шумно, а вроде и негромко, по-домашнему, всю душу как есть вынули. Слёзы на глаза навернулись. Закрестилась. Домом родным потянуло, Талашкиным. Поискала глазами икону Николая Чудотворца. Нашла. Здравствуй, Владыко. Подсоби путешественницам, не оставь без подмоги. На одного тебя надежда… Поклонилась в пол. Свечи-то как тихо горят, потрескивают, словно сёстры друг к дружке наклонились, тайком шепчутся… Эх, знать бы – о чём… Молчат… Ну и ладно… И то хорошо… 17 За годы своей долгой службы в храмовом саду Теруко провожала в последний путь сотни растений и цветов. Несмотря на то, что это грустное событие всегда оставляло в её душе след печали, она понимала, что, как и всё живое в мире, души цветов никуда не уходят и не исчезают насовсем. Из лепестков, стеблей и листьев они переходят в другие уголки природы, смешиваются с ними, дышат землёй и проникающим в её верхний слой воздухом, а ведь в нём уже застряли осколки солнечных лучей и растаяли жемчужные капли лунного света, тончайшая паутинка морского ветра, и даже эхо от щебета птиц и гомона людей, и потому в семенах и корневищах, что она хранила в доме, души цветов не умирали, а лишь погружались в зачарованный сон, набираясь сил для нового всхода. Ведь смерти нет и быть не может. В этом Теруко не сомневалась. Но на этот раз, ухаживая за Гайкоку-джином, она с ужасом ожидала времени, когда он начнёт таять на её глазах. Видя, как его прелестные лепестки с каждым днём становятся менее упругими и тихо гаснут, теряя свой прозрачный свет, она очень печалилась, предвидя его скорое увядание, а значит – расставание. «Как быстро летит время, – сокрушалась она, – хоть и прошло почти четыре недели – срок приличный для цветения хризантемы, кажется, прошло всего лишь несколько дней. Отчего мне так грустно? – спрашивала она себя. Ответ был прост: – Я привыкла к нему и не хочу вместо него видеть только пустую ямку. Я боюсь потерять радость от общения с ним, а главное, ту щемящую, трудно объяснимую нежность, какую испытываю в его присутствии». Это чувство странно напоминало ей время, когда Райдон был такой же крошечный, как росток первоцвета, только что пробившегося из земли, чтобы поглядеть на солнце и расправить свои стреоловидные листья. Тогда маленькому сыну нужны были её забота и безграничное терпение, и первая улыбка, которую он подарил ей чуть скошенным в сторону крохотным ротиком, была незабываема, потому что говорила о его безграничной преданности и любви к ней. «А может, всё дело не в нём, не в Гайкоку-джине, а в неумолимо надвигающейся старости? Я становлюсь очень сентиментальна», – думала она, пропалывая клумбы возле старой сосны, а та, скрипучими, неспешно покачивающимися ветвями, вторила её грустным мыслям: «Да, да, с годами мы всё больше привязываемся даже к тем, кого раньше не очень привечали. Вот я, например, всегда злилась, когда ко мне прилетали крикливые сороки или пурпурные сойки. Только задумаешься о чём-то важном, а они тут как тут, громко щёлкают клювами, суетятся, перекрикивают друг дружку. Все мысли сразу разгоняют. А что теперь? Я только недавно заметила, как эти самые сойки красивы – на чёрных боках пурпурные полоски и на синем хвосте – белые стрелы. Загляденье! И даже сороки… сороки мне стали необыкновенно милы». – А разве они и теперь не прилетают в мой сад? – спрашивала её Теруко, поднимая глаза на поникшую от времени верхушку Шизукэса-я. И, вздыхая, добавляла: – Птицы живут дольше, чем цветы. «Верно, – соглашалась с ней сосна. – Но они почему-то стали прилетать гораздо реже. Видно, никому не интересны крючковатые ветки старух и их редкая, выгоревшая на солнце хвоя». Она горько вздыхала и опять принималась скрипеть, ропща на суетность существования всего живого. Теруко молчала. Она подумала, что, как и пурпурные сойки к старухе-сосне, её сын стал приезжать к ней всё реже и реже. И хототогису. Последний раз она к ней прилетела, когда расцвёл Гайкоку-джин. А Райдон так и не приехал на праздник хризантем. Когда он учился в Кайгун дайгакко, в Цукидзи, он к ней всегда приезжал. А потом… Потом она стала забывать его лицо. И давно не готовила его любимые кленовые лакомства момидзи и гречневую лапшу сабо. Все его одежды, выстиранные и идеально сложенные в холщовые пакеты, хранятся в доме. А его нет. Какая-то новая женщина, наверное, заполнила его душу новым важным смыслом. Что ж, это понятно. Этого следовало ожидать. Но она не обижается на него. Она получает от него письма. У него всё хорошо. Теруко подняла глаза на Гайкоку-джина. – Ну что? Как ты себя чувствуешь? – осторожно спросила она. «Спасибо, у меня всё хорошо», – ответил цветок, но в голосе его уже появился отсвет той отчуждённости, что так трудно спрятать душам, приготовившимся к переходу в иной мир. – Ты скоро покинешь меня? – спросила Теруко. Её вопрос прозвучал как ответ. Цветок только вздохнул и виновато опустил голову. Несколько его лепестков слетело на гладко причёсанную, пожелтевшую траву. «Ужасно неловко тебя огорчать, – сказал он, – но дни бегут так быстро… как облака. Мне так бы хотелось подольше остаться здесь. Но время неумолимо зовёт меня в даль, где я, возможно, был уже много раз, и вот мне опять пора собираться в путь». – Да… – сказала Теруко. – Скоро по ночам будут морозы и, возможно, выпадет снег. Но знаешь, я постараюсь посадить тебя весной. И ты снова вернёшься сюда. К старой сосне. «И ко мне», – не осмелившись выдать своих чувств вслух, подумала она. «Правда?» – обрадовался Гайкоку-джин. В его голосе прозвучала надежда. – Обещаю тебе, – твёрдо сказала Теруко и нежно дотронулась до его головы. Ещё несколько лепестков слетело на влажную землю. «Ой, – смутился цветок. – Они падают так же быстро, как листья с дикого винограда». – Ничего, – сказала Теруко, поглядев на голые ветки винограда у себя над головой. – Они тоже вернутся весной. «Даже когда у тебя совсем не останется лепестков, Гайкоку-джин, я буду любить тебя не меньше», – хотела добавить она. И хотя из воспитания и своей природной скрытности она промолчала, цветок услышал её мысли и вспыхнул от радостного смущения. Порыв ветра сорвал с него несколько лепестков. Они ещё немного помолчали, и Теруко на прощание поклонилась ему. «Я никогда не забуду тебя, Гайкоку джин, – сказал её поклон. – Спасибо, что ты пришёл ко мне». «Я тебя тоже, – тонкой нотой осеннего ветра прошептал ей вслед цветок. – Я никогда тебя не забуду. Спасибо, что ты приютила меня в своём саду». В эту же ночь подул сильный северный ветер. После полуночи подморозило. Гайкоку-джин покрылся инеем и к утру, потеряв все свои лепестки, голосом хототогису, залетевшей в сад, чтобы укрыться от непогоды, послал последние извинения Теруко за причинённую его уходом боль и, не дожидаясь восхода, умер. 18 После своего падения в овраг Костю я больше не видел. Он уехал. А я попал в больницу с дробным переломом лодыжки со смещением. Я не очень помню, как меня вытащили из оврага. Кажется, Костя побежал за Лесовым, и они меня дотащили до конюшни, а там сразу на подводу – и в больницу. Боль была ужасная, кость раздробилась на мелкие внутренние осколки, я был весь в липком поту, меня тошнило, и время от времени я впадал в какой-то бред – мне казалось, что я снова бегу в овраг, на полном ходу задеваю сук на старом бревне, лечу в яму, и надо мной опять гулким эхом многократно раздаётся Костин надрывный крик: «Подожди! Аким! Куда ты побежал?». Я закрывал уши ладонями, зарывался в подушку, но его голос преследовал меня, и я снова и снова разбегался, чтобы прыгнуть в овраг и снова услышать его крик. Этот кошмар длился несколько недель. Меня долго лечили, сначала в больнице, а потом дома, нога опухла и почернела, я не мог ходить и только лежал в постели, подоткнутый со всех сторон одеялами, пледами и бабушкиными расшитыми думками, как то самое бревно, по причине которого я как следует так и не увиделся с Костей. Вскоре я получил письмо от Коньковичей. Сначала, взглянув на конверт, я подумал, что это от Кости, и сердце моё сжалось – наверное, Костя пишет, что мы с ним больше не можем быть друзьями. Но когда я открыл конверт, то увидел, что письмо писано не Костей, а его отцом – Дмитрием Сергеевичем, профессором Коньковичем. Я был так поражён, что запомнил его текст наизусть. «Многоуважаемый Аким Родионович! Надеюсь, Вы поправляетесь и моё письмо найдёт Вас в добром здравии. По приезде Константина Дмитриевича после визита к Вам и длительного с ним разговора, я счёл своим долгом христианина и человека, чья профессиональная деятельность связана с просвещением, а не наоборот – с мракобесием и человеконенавистничеством, восстановить справедливость, так откровенно попранную в нашем учебном заведении по отношению к Вам. По сему спешу сообщить, что по моему прошению дело Ваше пересмотрено, все ведомости экзаменационной комиссии проверены, и решением ректора Чесальникова Вы приняты в академию сегодняшним числом. Бумага о решении будет Вам прислана на днях с курьерской почтой. Искренне рад за Вас, Конькович, Д. С.» Вот это да! Я перечитывал письмо и никак не мог поверить, что всё написанное – правда. Я принят! Я всё-таки принят. Значит, Костя решил не рвать нашу дружбу из-за моего сомнительного происхождения, а наоборот помочь мне, а я как дурак на него взъелся? Я задохнулся от стыда за свою глупость. Как обрадуются мама, бабушка! Лесовой! От радости я забыл, что на моей ноге медицинская шина из твёрдой проволоки и рванулся с постели, чтобы вскочить на ноги, и тут же упал на кровать как тряпичная кукла. Я взвыл от боли. Как же я буду учиться, если совершенно не могу двигаться? Господи, почему Ты так жесток со мной? Сначала я не смог бы учиться вместе с Костей, потому что меня не приняли, теперь уже, когда меня приняли, я не мог даже встать на ноги, ибо каждое моё движение причиняло острую, невыносимую боль. На мой крик прибежала бабушка. Увидев меня, лежащего поперёк кровати с искажённым от спазмы лицом, она заохала и принялась укладывать меня на место, подтыкая со всех сторон одеялами. Оправившись от боли, я показал ей письмо. Она просияла, но тут же растерянно посмотрела на мою ногу. – Акимка, а как же ты, голубчик, будешь учиться, когда ты не можешь на ногу ступить? Она села на край кровати, взяла меня за руку и мы оба задумались. По её встревоженному взгляду куда-то вперёд и чуть наверх я понял, что она тоже подумала о том, что и я – отчего-то Господь не хочет видеть меня студентом академии. Но вот отчего? Ответа на этот вопрос ни у неё, ни у меня не было. Дни мои опять потекли серой, невыразительной чередой. Бумага о моём зачислении в академию пришла, как и обещал Костин отец, через день курьерской почтой. В сопроводительной записке ректор Чесальников сухо извинялся за ранее допущенную ошибку в ведомостях и ссылался на нерадивую работу секретаря приёмной комиссии академии г-на Звынкова, Е. П. Я не знал, кто такой Звынков, Е. П., но мне уже было не до него. Было ясно, что даже если я встану на ноги и смогу двигаться, то только на костылях, и потом, возможно, буду хромать всю жизнь, как Лесовой с его деревянной ногой. И потому об учёбе пока не было и речи. – Теперь мы с тобой будем оба как пираты, – пытался подзадорить меня Лесовой, вспоминая, как я сравнивал его с Джоном Сильвером. Лесовой приносил мне корзинки с душистыми яблоками, дикой малиной, охапками берёзовых листьев – это чтобы бабушка делала мне настой от воспаления костей, – и кусочками древесного гриба чаги, завёрнутого в холщовый мешочек. Лесовой говорил, что этот гриб помогает даже при чёрной немочи. Пётр Петрович рассказывал смешные истории про лошадей, например, как Русалка не хотела принимать лекарство от паразитов и, напоминая вредную, ворчливую старуху недовольно фыркала и пятилась от ведра с горьким раствором до тех пор, пока не свалила часть забора своего стойла, после чего сама жутко перепугалась и понеслась прочь. Насилу он её поймал. Визиты Лесового и игра с бабушкой в лото на какое-то время помогали мне забыть о горестном исходе моих каникул, которые, судя по всему, могли продлиться годы. Радость от решения о моём восстановлении в правах студента академии постепенно сменилась горьким разочарованием. В конце концов, получалось, что это не я сам поступил и что это не справедливость восторжествовала, потому что я сдал экзамены на отлично, а только потому, что Костин отец лично знал ректора Чесальникова, а я – дружил с Костей. Могло статься, что ректор просто поддался на уговоры Дмитрия Сергеича исключительно из уважения к нему или потому, что тот пригрозил ему инспекцией. Ведь кто-кто, а профессор Конькович знал о пристрастии Чесальникова к фруктовым наливкам и его полном несоответствии занимаемой должности… Таким образом, не знай я Костю, бумаги никто не потрудился бы пересматривать, и я снова чувствовал себя тем, кем и был для них, – изгоем, басурманцем, безотцовщиной, японской кукушкой, которой я родился и продолжал быть, несмотря на мои глубокие познания в области геометрии, естествознания, риторики и иностранных языков. Мало-помалу опухоль на больной ноге спадала, и, хотя проволочную шину пока не снимали, я стал понемногу вставать с кровати и мелкими шагами, на костылях, медленно передвигаться от кровати до окна и назад. Август выдался сухим и жарким, у меня в комнате было душно, и меня было решено переселить в спальню маман, окна которой были с северной стороны. Последнее время днями и неделями её не было дома, бабушка говорила, что мама хочет поступить на службу, и вскоре мы узнали, что ей предложили работу в каком-то городском архиве в Смоленске. Она уехала. Потом мы получили от неё открытку, что с ней, Слава Богу, всё хорошо и что она сняла две меблированные комнаты на улице Богоявленской, и что хотя жалованье назначили мизерное, служба помогает ей не чувствовать себя приживалкой в собственном доме на шее у пожилой матери. А мне почему-то показалось, что она уехала из дома из-за меня. Может, ей было слишком горько видеть меня таким неудачником, на костылях? Особенно после того, как она познакомилась с Костей. Мне опять стало очень скучно и одиноко. В моём отношении к Косте произошла какая-то перемена, связанная с отчуждением, причины которого было трудно понять. Я уже не ждал его, как раньше, поскольку мне было жутко стыдно, что я усомнился в его добром отношении ко мне, но, с другой стороны, я не знал, каково на самом деле было его отношение – ведь, возможно, он просто чувствовал свою вину, что наша встреча закончилась так драматично для меня, и хотя я сам как дурак помчался от него прочь и так глупо покалечился, он был к этому всё-таки причастен. То есть, думал я, его просьба к отцу похлопотать о моём деле была, скорее, из жалости, а не из стремления постоянно видеть меня подле себя на курсах академии, да и жёсткий Костин взгляд тогда, перед моим роковым бегом к оврагу – он не давал мне покоя, он пронизывал меня насквозь каким-то внезапно пробежавшим холодком, возникшим, по-видимому, вследствие извечной человеческой привычки разделения мира на он и я, свои и чужие… Чтобы успокоиться, мне надо было бы поговорить с Костей, в конце концов, написать ему и объясниться, но я не мог придумать, с чего начать и что сказать даже в уме, не то что на бумаге. Как только я начинал придумывать фразы своего письма, они не клеились, звучали чопорно и глупо, как будто я винился перед ним – но в чём? В своей несуразности? Но тем самым я только подчёркивал её – эту самую несуразность – и переживал вновь разрыв с ним, вспоминая последние минуты перед расставанием и эту мёртвую кукушку с простреленной головой, её грязные, окровавленные перья прямо перед моим носом, и это было ужасно и невыносимо больно, больно. Больно. В один из таких дней, когда я пытался решить, что же всё-таки написать Косте, я медленными кругами передвигался по спальне, то и дело откладывая в сторону поднадоевшие мне костыли и машинально перебирая предметы на мамином комоде. В который раз я доставал оба японских веера из футляров, бессмысленно щёлкал ими как ножницами – раскрывал, разглядывал и собирал, потом подолгу пялился на открытки с неизвестными мне буковками, но они по-прежнему хранили тайну непонятного мне алфавита, и я не знал, чем бы ещё я мог себя развлечь. На этот раз, стоя у комода, я обратил внимание, что на его поверхности пролегли островки неровных полос – там, где я трогал предметы, пыли не было, а за большим квадратным зеркалом в тяжёлой старинной оправе, прислонённым к стене – была. Тогда я решил протереть пыль и за зеркалом, чтобы не было заметно, где я трогал предметы без спроса, а где нет. Осторожно отодвигая зеркало, к своему удивлению и мгновенному восторгу, я обнаружил за ним две крохотные фигурки с первого взгляда похожие на что-то вроде маленьких нераскрашенных матрёшек. К тому же они изрядно запылились. Я взял фигурки, потёр их о пижамные брюки и увидел, что они представляли собой скульптурки человечков в забавных позах. Вырезанные то ли из светлого дерева, покрытого лаком, то ли из чего-то вроде слоновой кости, они были приятны на ощупь и, скорее всего, являли собой персонажей каких-нибудь японских сказок. Один из человечков держал в одной руке корзинку, из которой высовывалась рыбья голова, – было ясно, что это рыбак. А у другого – весёлого лысого старичка в сандалиях и мешком за спиной – из широко распахнутого халата выпячивалось большое круглое пузо. На первый взгляд эта фигурка очень напоминала уже знакомую мне чернильницу. Я невольно рассмеялся. Какие забавные! Интересно, почему я никогда их раньше не видел? Понятно, что мама привезла их из Японии. Значит, это было до моего рождения. Как тоненькая ниточка связь с моей второй родиной стала снова напоминать о себе, как бы говоря, что я не должен забывать о ней и что меня, возможно, ждут ещё новые неожиданные открытия. Весь остаток дня я рассматривал свои находки, лёжа в постели, и дивился, как точно мастер передал не только фигуры сказочных человечков, но и выражение их лиц, детали одежды и предметов, которые они держали в руках: домик у воина и мешок у толстяка были проработаны до мельчайших подробностей – с узорами и выразительными складками на гладко отполированных боках, а ведь обе фигурки были не больше мизинца. Поистине, передо мной были не просто детские игрушки, а предметы виртуозного ремесла, если даже не самого высокого искусства. Как мне хотелось побольше узнать о них! Натурально, от моей скуки не осталось и следа. Снова в моей больной душе лёгкой, искристой волной свежего ветра под полными парусами стало просыпаться давно забытое чувство неизбывного любопытства к миру, как будто в окно подуло пряными запахами с далёких, сказочных островов, полных удивительных исканий и надежд. Уже в полудрёме, не в силах удержать скульптурки в немеющих руках, я положил их себе под подушку, чтобы не расставаться с ними и во сне, и ещё долго размышлял о них перед тем, как заснуть. Я думал о том, как причудливо складывалась моя судьба. Чем больше я чурался страны, причастной к моему рождению, тем настойчивее она давала о себе знать. Она как будто бы говорила со мной полушёпотом, исподволь, ещё полностью не разгаданными мною знаками. Едва различимыми застенчивыми жестами она зазывала меня в свои чертоги, осторожно толкая к более близкому знакомству. Понемногу я начинал понимать, что смысл моей находки был не только в попытке развлечь меня в минуту горьких переживаний, но и для того, чтобы невзначай сообщить, что забывать историю своего родства, каким бы невероятным оно не казалось – нельзя и что в моей крови может быть запрятано что-то ещё такое, о чём я и сам пока не догадывался. 19 Несмотря на горячие мольбы Поликлеты, понемногу осваивавшейся в новом для неё месте – по приглашению Сусуму Петровича, как она стала называть нового знакомого, она поселилась в трёх кварталах от церкви, в низеньком домике для паломников, на счастье оказавшимся в это время пустым, – Светлана на этот раз заболела не на шутку. Как и догадывалась ранее Поликлета, Светлана подхватила хворь похуже, чем хандра. Тиф. Или что-то в этом роде. Дело в том, что доктора – сменяющие друг друга пожилые японцы в мягких туфлях и как будто домашних халатах с широкими поясами, только что без спальных колпаков на голове, не могли толком объяснить происходящего со Светланой. Они подолгу молчали, хмурились, осматривая больную, простукивали её пальцами, считали пульс, прислушивались к её дыханию, приложив деревянную трубку к спине, и, закончив осмотр, степенно кланялись. Выйдя в прихожую, отделённую от комнаты, где была больная, невысокой ширмой из рисовой бумаги, такой полупрозрачной, что сквозь неё почти всё было видно по силуэтам, они округляли глаза и что-то озабоченно бормотали ожидающему там Сусуму Петровичу, а тот понимающе кивал, почему-то улыбался и потом растолковывал суть их сообщения Поликлете, расположившейся рядом с ним на низкой оттоманке для иностранцев. – Тифа. Похоже на тифа, – утвердительно кивал Сусуму Петрович, по-прежнему улыбаясь. – Ох ты ж и мать моя, – ужасалась Поликлета, темнея лицом и готовясь набрать побольше воздуха в лёгкие, чтобы как следует запричитать, а Сусуму Петрович тем временем спокойно продолжал: – Ири не тифа. Нет. Не тифа, – он снова утвердительно кивал, не обращая внимания на полную разнородность сообщаемой им информации. – Как не тифа? – машинально повторяла за ним сбитая с толку Поликлета. – Тьфу ты, Господи, повторяю за тобой как попугай. Тиф, а не тифа. Так тиф или не тиф? Толком можешь объяснить, батюшка? Сусуму Петрович не отвечал, а вместо этого продолжал внимательно слушать доктора. Тот невозмутимо что-то объяснял, Сусуму слушал и переводил, но получалось очень невнятно. После длинных тирад доктора Сусуму отвечал очень односложно, и было непонятно, то ли это заболевание настолько сложное, что требует подробного объяснения, то ли доктор просто такой многоречивый попался, что просто любит поговорить, то ли самому Сусуму не хватало словарного запаса русского языка. Так происходило по нескольку раз, пока вконец не задуренная туманным переводом Поликлета не принялась тихонько подвывать, уже не надеясь услышать что-либо вразумительное от Сусуму Петровича. – И как только её угораздило? – убивалась Поликлета, сморкаясь в платок. – Заболеть… Как же это я, садовая голова, её не уберегла! Видела же – озорства там на пуд, а сил-то на фунт. Не иначе как просто хотела матушку свою, Наталию Игнатовну, подразнить. И-и-и-и… Да и увлеклась. А я-то. Я-то! Чай не вчера родилась, могла бы и сообразить, что от дури-то надо бы её наперёд лечить, а не от хворей всяких разных. И-и-и-и – вот же старая колода, и-и-и-и… Где ж были твои мозги? Ой, это я не тебе, батюшка, – спохватилась Поликлета, когда переводчик, смешно вскинул на неё глазки и недоверчиво переспросил: – Мои мозги? – и смешно ткнул себя по голове сухенькой ручкой. – Да нет же, мои. Мои мозги, не твои, – теперь она тыкала себя по голове, но неразбериха не прояснялась. – Не твои, а мои? – опять переспрашивал Сусуму Петрович, и разговор зашёл в полный тупик. – Ты уж извини меня, – устыдилась Поликлета, – но ты совсем задурил мне голову, батюшка. Вот язык и заплетается. И то правда, что мне некому пожаловаться на судьбу, кроме тебя. А разговор у нас с тобой, видит Бог, пока не клеится. Сусуму Петрович слушал, кивал, и его небольшие тёмные глазки внимательно следили за собеседницей, то и дело поблёскивая лучиками нескрываемого любопытства. – Чай, – наконец невпопад сказал Сусуму Петрович. – Чай? Что чай, батюшка? – сквозь затихающие завывания спросила Поликлета. – Докутор прописар чай. – Так и я говорю – чаю бы травяного ей попить, – подхватила Поликлета, – с липовым цветом, с крапивой, – а про себя подумала: «Значит, не тиф». – Да в баньке попариться. А потом салом её натереть всю от головы до пят. Всё как рукой снимет. Лучше, конечно, медвежьим. Но можно и бараньим, коли что. Да где же у вас тут сало и баньку-то найдёшь. Вон домишки, гляжу-ко, у вас, не в обиду будь сказано, все хлипкие – ветер дунет, и улетят, поди, какая там банька. Смех один! Сусуму решил не выспрашивать подробности перевода незнакомых ему слов «домишки» и «хлипкие», при фразе «сало медвежье» призадумался, а услышав «банька», радостно осклабился, хотя ничего и не сказал. Как бы то ни было, сошлись на том, что надо Светлану из больницы перевезти к Поликлете, в домик для паломников, потому как пик лихорадки прошёл, хворь, по всей видимости, отпустила, значит, больная пошла на поправку, и теперь ей нужен домашний уход и хорошее питание. Сусуму испарился на минуту, а потом из-за ширмы появились доктор и Сусуму и чуть позже – Светлана с узлом своих дорожных вещей в руках. – Здравствуйте, Поликлета Никитовна, – сказала она еле слышным голосом, увидев свою наперсницу, с которой не виделась со времени их прибытия – больше недели. – Ох и подвела я вас… Простите меня. Сама кашу заварила. И в кусты… – она виновато улыбнулась. – Зато теперь урок выучила… Хотела было Поликлета высказать Светлане, что она по этому поводу думает, да как увидела её, тотчас и закрестилась: не сразу поняла, кто это перед ней – то ли барышня, то ли парнишка какой худосочный, – кожа да кости остались, только потом догадалась, на всякий случай волосы её решили остричь, если бы сыпняк, чтобы вошь не завелась в карантинном помещении, где разный народ перемежается. Теперь от её каштановых кос всем на загляденье не осталось и следа – стриженые волосы едва прикрывали уши. Поверх дорожного платья на ней было надето тоже что-то вроде широкого тёмно-зелёного халата, только что пояс был без кистей, а так – кушаком подвязан вокруг талии, как у пастуха. – Это какой же… – тихо спросила Поликлета., оправившись от испуга. – Урок какой? – А такой, – ответила Светлана, – что лучше родного места в мире ничего нет и быть не может. Светлана стояла перед ней осунувшаяся, губы её были как будто обветрены, и глаза горели ещё тем нехорошим, болезненным блеском, который ещё долго блуждает в потёмках выздоравливающего тела даже после ухода горячки, а вместо румяных щёк на её лице виднелись лишь бледные впадины. – Господи! – охнула Поликлета. – Чем же они тут тебя лечили, матушка, Светлана Алексеевна? Никак голодом морили, супостаты нечестивые! – голос её дрогнул от жалости к барышне. Ей очень хотелось схватить как следует за грудки словоохотливого «докутура» и отмутузить его от души, но, помня, что они не дома, в Талашкине, а в чужой стране, обычаев которой они толком не знают, она тут же взяла себя в руки и сдержалась, брови только сердито нахмурила. Накидывая на плечи Светланы горжетку, выхваченную из споро развязанного дорожного узла, она подхватила девушку за локоток и поспешила из больницы вон, не глядя на Сусуму Петровича, по обыкновению мерно отвешивающему прощальные поклоны «докутуру», что так же степенно отвечал ему поклоном на поклон. 20 Против ожидания у Райдона не всё было хорошо. В довольно простой и понятной его жизни вдруг всё перевернулось. B ней действительно появился новый смысл, и связано это было, как и предполагала Теруко, и с женщиной в том числе. Но представить себе, с какой, не смогла бы даже проницательная, мудрая Теруко, умеющая читать мысли цветов и камней. Только раз она почувствовала, что с сыном может произойти нечто необычное, когда вытирая пыль на полочках с семенами, она нечаянно смахнула одну из фигурок нецуке – рыбака с удочкой и корзинкой. Фигурка упала на пол и часть её – корзинка и вылезающая из неё наполовину рыба – откололись. Зная старинное правило, что негоже держать подле себя треснувшие предметы, даже если они были подарком или изображением богов, а рыбак с удочкой несомненно был Эбису, одним из богов счастья, Теруко погоревала, но мужественно положила осколки в бумажный пакетик для семян и выбросила. Так на её полочке осталась лишь одна нецуке – трёхлапая жаба. «Надо бы написать сыну письмо, – подумала она. – Предупредить, чтоб опасался подвоха судьбы и заодно поискал нового Эбису в подарочных лавках». Но в суматохе ежедневных забот она не сделала ни того, ни другого… …Примерно за год до этого линкор Райдона стоял на причале в Хакодате, готовясь следовать на Йокогаму через Сёндай, когда Райдону вдруг сообщили, что для него будет особое поручение и надо будет остаться на берегу. Он недоумевал. Обычно о таких решениях сообщают заранее. И до этого бывало, что часть команды по разным причинам оставалась на берегу в портах по пути следования. Иногда их помещали в расквартированных учебных частях, где младший офицерский состав продолжали обучать теории корабельной артиллерии. В них изучали явления разнобоя, величины снопа траекторий и без конца подсчитывали срединные отклонения для пушек в зависимости от боевого запаса. Иногда кадеты и младший командный состав просто жили в учебных корпусах, без особой на то надобности и поджидали, пока их не подберёт другое судно. Поэтому в том, что его оставили на берегу, ничего странного не было. Странным было другое – что его оставили, не предупредив заранее и даже не объяснив, почему. И уж самым странным было то, что оставляли его одного, без группы таких же младших офицеров. Было впечатление, что поручение вызвано спешкой и явилось неожиданностью не только для самого Райдона, но и капитана линкора, в тот же день уходящего в Сендай. Как бы то ни было, без лишних расспросов Райдон собрался и вышел на берег. За ним прислали экипаж, но на полпути его высадили в районе городского рынка, и дальше он должен был дойти до части сам или нанять рикшу. Ему оставалось всего ничего – каких-нибудь пару кварталов. Он решил идти пешком. И вот тут и начались самые невероятные события. Всегда предельно исполнительный, никогда и никуда не опаздывающий, вместо того, чтобы свернуть на улицу, ведущую в часть, где его уже несомненно ждали в связи с новым приказом, он почему-то пошёл дальше, в сторону горы Хакодате. Было впечатление, что гора поманила его сама. Он знал, что в этой части города было больше улиц, а также знаменитый западный квартал – Мотомачи, – об его экзотичности он часто слышал от других моряков, ведь в нём жило много иноземцев. Райдон решил подняться чуть выше по склону горы и посмотреть на знаменитый квартал сверху. То, что он увидел, поразило его какой-то диковинной и вместе с тем обыденной красотой. Хотя город находился у подножия горы, некоторые кварталы неровными живописными рядами тоже располагалась на холмах, каждый из которых был чуть ниже предыдущего. На одном из таких рядов, украшенных густыми соснами, в небо устремлялась невысокая башня зелёного цвета с колоколом, а на ней – золотистый крест. Крест ярко посверкивал, когда солнечные лучи преломлялись на его гранях, и на фоне яркой синевы его сияние придавало строению особое неповторимое достоинство. Райдон смотрел на купол и удивлялся, что, несмотря на явную чужеродность архитектурных линий, этот храм не казался ему слишком выпадающим ни из общего стиля привычных японских жилищ, ни из других зданий, построенных чужестранцами. Напротив, было впечатление, что он составляет некий важный центр пейзажа, без которого чего-то бы недоставало. Ниже холмов поблёскивали воды залива, солнце медленно переползало к горизонту, где-то вдалеке тревожно покрикивали чайки, и Райдону показалось, что это с ним уже когда-то было – он как будто уже поднимался из оживлённого города на склон горы, так же смотрел на иноземные кварталы и так же любовался безмятежной красотой залива. Более того чувство, что он здесь уже бывал, особенно ярко вспыхивало, именно когда солнце озаряло золотистый крест на куполе неизвестного храма, а потом, когда луч соскальзывал с креста, чтобы подсветить плывущие мимо него сизые облака, ностальгия по неизведанному постепенно уходила, как дым, исходящий от очагов сгрудившихся внизу домов, и растворялась в белёсой занавеске облаков. На берегу стайка бакланов сушила крылья, растопырив их как широко раскинутые руки. Над ними летели две небольшие чайки и скорбно что-то друг другу выкрикивали. Внезапно Райдон вспомнил легенду о том, что души погибших моряков переселяются в чаек, и оттого у них такой протяжный и жалобный крик. Их голоса напомнили ему и пение хототогису – кукушки, которую всегда ждала и одновременно побаивалась Теруко. Ведь хототогису всегда приносила ей вести от умерших родственников. «Интересно, о чём на самом деле сейчас кричат чайки? – думал он. – А может, они передают ему привет от Морской ласточки? Где она сейчас? Они не виделись уже больше четырёх лет». Ему стало грустно. Охваченный нахлынувшими на него чувствами тоски по тому, что было, и, как это ни странно, больше по тому, чего с ним ещё не было, Райдон уже было собрался уходить с точки своего осмотра, как тут с колокольни иноземного храма послышался мелодичный звон. Крики чаек сначала утонули в его переливах, как если бы птицы разом нырнули в волну, но вот их голоса снова взмыли над морем гулким, встревоженным эхом, когда перезвон стих. Райдону показалось, что колокола звенели, как музыка к окружающему пейзажу, как будто кто-то долго подбирал к нему мелодию, и очень боялся ошибиться, а потом всё-таки решил послушать, как бы крики птиц прозвучали, если бы их переложили на ноты. Всё это вместе создало в его душе странное состояние поиска и тревожной гармонии, чего он раньше никогда не испытывал. «Ведь гармония не может быть тревожной, – думал Райдон, начиная спускаться со склона. – Гармония – это баланс, точка равновесия всех эмоций и сил. Её не бывает много или мало. Она просто есть или её нет». И всё-таки только что увиденная, и более того – услышанная им картина, явно говорила о том, что он, оказывается, ещё так мало знает о явлениях природы и мира и умении своей души их правильно осязать. В глубоком смятении он спускался с горы и постоянно проверял, не ошибся ли он, не показалось ли ему, что такое может быть – и покой, и тревога в одном явственно осязаемом миге. Но нет, чувство тревожной гармонии не только не улетучилось из его груди по мере его погружения в оживлённые холмы квартала Мотомачи, а только усиливалось. Душа его была удивительно спокойна, и в то же время явно встревожена – криками ли чаек, пытающихся перекричать колокольный звон, поблёскиванием ли золотого креста в толще небесной синевы, вечной ли зеленью сосен, обрамляющих храм, или же присутствием некой могучей силы, о которой он раньше не задумывался. Главное – он не мог понять, почему вообще оказался там, у вершины горы – ведь его ждали для особого приказа в учебной части. Он быстро шёл по незнакомым улицам, даже не глядя себе под ноги, и в минуту, когда мельком заметил купол иноземного храма, которым только что любовался сверху, где-то через квартал от себя, мимо него с шумом проехала коляска рикши, а за ней – вторая. Он так спешил и так напряжённо думал о только что поразившим его странном чувстве, что почти столкнулся с первой из них. Огромного роста возница, чуть не наехал ему на ноги, едва успев остановиться. Из его искривленного испугом рта вырвались ругательства. От резкой остановки пассажиры повозки, две женщины-иностранки – важная пожилая дама с густыми прищуренными бровями в чёрном балахоне и очень худая молодая девушка с коротко остриженными волосами, похожая на измождённого мальчишку, – чуть не вылетели на дорогу. Возница второй коляски, хоть чуть и не наскочил на первую, всё-таки успел вовремя притормозить. В ней сидел сухощавый пожилой японец, видимо, провожатый. Заметив, что на недотёпе, бросившимся под колёса, офицерская форма, первый возница стал заискивающе извиняться. Пожилая дама заохала и запричитала на языке, похожем на крики чаек, и стала делать щепотью пальцев какие-то знаки у своего лица и у груди, японец повторил за ней эти же знаки, что Райдону показалось очень комичным, а девушка, полулежавшая на сиденье, бледная как полотно, чуть приподняла голову с подушки и посмотрела Райдону прямо в глаза. Её взгляд длился одно мгновение, но он был таким пронзительным и необычным, что Райдону показалось, что ног у него больше нет, и рук больше нет – они будто бы потеряли вес и растворились в воздухе, – и вообще у него больше ничего нет – оказывается, он не человек вовсе, а просто мягкая глина или отполированный временем камень, что способен делать только одно – отражать свет этих лучистых глаз. В них, как в ярко подсвеченным солнцем морском всплеске, прыгали десятки радужных бликов и горели огни десяти очагов, и жгли они сейчас не уголь и не какие-нибудь там сухие ветки, а его, Райдона, бессмертную душу, с лёгкостью достигая до самого её основания, до самой сердцевины. Впечатление было такое, что кто-то с силой толкнул его с внутренней стороны груди. Это было очень похоже на печальный зов после того, как он расстался с Уми. Замешательство длилось всего лишь доли секунды, провожатый двух женщин тоже извинился перед Райдоном, возница первой повозки с силой потянул палки, колёса её заскрипели, за ней потянулась вторая повозка, и они поехали дальше, а Райдон ещё несколько минут смотрел им вслед, пытаясь понять, где он и что с ним сейчас произошло. Потом он вскинул голову, как будто хотел отряхнуться от увиденного им наваждения, и быстро пошёл в часть, ожидая заслуженного наказания за его безрассудное и, главное, совершенно необъяснимое, опоздание. 21 Я никогда бы не подумал, что после драматических событий того памятного лета, когда по неосторожности и импульсивности молодого ума я так глупо покалечился и практически потерял связь с единственным другом, две фигурки забавных человечков, случайно найденные мною под старым зеркалом, смогли бы так изменить моё настроение, и даже во многом – мою судьбу. Они попались мне под руки самым удивительным, хотя и обыденным образом, когда я именно что опустил руки, разуверился в том, что могу быть счастлив в мире, который не принимал меня, и как бы я ни старался ему соответствовать – всячески мне показывал, что я другой, а потому должен либо уйти куда подальше, либо спрятаться от этого мира и подольше не попадаться ему на глаза. На следующее утро после чудесной находки я проснулся в том блаженном состоянии духа, когда ещё не понимаешь, что же такое произошло, но тебе уже всё нипочём, а в уме загораются искорки от предвкушения нового приключения. «Может, мне приснилось что-то очень приятное? – подумал я. И тут вспомнил про маленьких человечков. – Может, и они мне приснились? – я поискал рукой под подушкой. – Нет, не приснились – вот они, здесь», – мои пальцы нащупали приятную гладкость фигурок с бороздками и выемками, сделанными искусной рукой неизвестного мастера. Я вынул их из-под подушки. Вот они: пузатый старикашка в распахнутом халате и человек с удочкой и корзинкой с рыбой. Я смотрел на их крошечные лица, и мне тоже захотелось им улыбнуться в ответ – особенно старику. Рыбак был более сосредоточен на своём улове, но и у него лицо источало какую-то безмятежную уверенность в его деле. Интересно, из какой они сказки? Я подумал о «Сказке о рыбаке и рыбке». Наверное, и в японских сказках есть подобные истории про сварливую старуху, доброго, жалостливого старика и про волшебную рыбку, которая помогает добрым людям и наказывает злых. Таких, как Аркашка Хромов или ректор Чесальников. Хотя, по правде говоря, ректор тут был ни при чём. Может, он просто пошёл по пути принципа самосохранения – как бы чего ни вышло. В конце концов, ведь дело было не только в том, что у меня отец из другой страны, а в том, что наши державы не очень-то дружили между собой. Тем более что он и вправду был морским офицером, а не, скажем, торговцем рыбой. А почему был? Разве он умер? Меня так поразила эта мысль, что я подскочил на кровати и больно потянул больную ногу. Я отложил фигурки. Действительно, почему я в пылу своих переживаний никогда как следует не задумывался о том, где мой отец? Что он делает сейчас? И не его ли принадлежность к военному сословию соседней страны, у которой с моим Отечеством были всегда более чем напряжённые отношения, и послужила ответом на вопрос «Почему меня выкинули из списков академии?» «Как странно, – подумал я, – слово „Отечество“ прямо указывало на главенство роли отца в принадлежности человека к месту, где он рождён, но на самом деле именно оно, моё Отечество, отторгало меня от моего настоящего, человеческого отца… Как это горько и нелепо…» Но в то утро мне совсем не хотелось об этом думать. Чтобы отвлечься, я снова стал рассматривать пузатого старика. Ах, как ему весело! Да он просто сияет от счастья! Наверное, от того, что за спиной у него мешок набитый деньгами. Как мало надо людям, чтобы веселиться. Мешок с деньгами или золотом – вот и всё счастье? Но нет, постой, постой… Так вот от чего старик так хохочет, догадался я, ведь подобным примитивным образом рассуждать о счастье могут только глупцы. Вот я, к примеру, был бы я счастлив, имей я за спиной мешок, полный денег? Скорее всего, что нет. На что мне деньги? Я бы тотчас отдал их бабушке на хозяйство. Или Лесовому, чтобы тот купил себе нового скакуна вроде Мушкета. А мне? Что мне нужно для счастья? Что бы такое я взял для себя и никому бы не отдал? И тут я растерялся. Я никогда об этом раньше не думал. Может, от того, что я уже был счастлив, только не замечал этого? Нет, не то. С опухшей больной ногой, покинутый Костей, я не мог быть счастлив. Я встал с постели. Взял костыли. Медленно прошёлся по комнате. Сделал пару своих обычных кругов. Остановился у раскрытого окна, выходящего в сад. За окном стояло тихое утро последних дней лета. От него тянуло прохладой и запахами скошенной травы. Где-то сердито покрикивали петухи, иногда раздавался отдалённый собачий лай или мычание коровы. Листочки на старых яблонях сморщились, из тёмно-зелёного они начали переходить в зеленовато-жёлтый. На некоторых поутру был виден белёсый налёт – после череды прохладных рассветов, полуденной жары и стылых ночей в воздухе парило, и получался конденсат, как учили на уроках естествознания, оттого сгустившаяся влажная хмарь оседала на листьях и как будто припорашивала их первым снегом. Заметив меня, с ветки старой вишни с шумом вспорхнули два воробья. Возле этой вишни мы снова увиделись с Костей, когда он подшутил надо мной и, заранее не сказываясь о том, что приедет, метнул ножик мимо меня. Как я был счастлив тогда! То, что счастье – это не вещь, а состояние души, было абсолютной истиной, в которой я не сомневался. Как просто. А всё-таки что? Что мне нужно для счастья? Вернувшись к кровати, я отложил костыли и взял в руки фигурку смеющегося старика. Ясно, что для меня самым большим счастьем было бы помириться с Костей. Раз. Никогда не огорчать маман и бабушку. Два. Видеться с Лесовым и кататься на Русалке или на Мушкете, если б разрешили. Три. Хотя теперь я, наверное, буду хромать и не смогу так лихо, как раньше, ездить верхом. А ещё? Чего бы ещё я хотел, чтоб почувствовать счастье? Ну кроме того, чтобы выходить во двор в жару и пить большими глотками холодную до боли в зубах колодезную воду из кружки, привязанной верёвочкой к стойке колодца, чтобы мог напиться любой, кто зайдёт к нам в гости или по случаю. А что ещё? Жевать горько-сладкие, терпкие кусочки ревеневых цукатов и смотреть через них на солнце. Четыре. Но это было слишком по-детски. Я думал и вертел в руках то пузатого старика, то рыбака. А может… может, найти себе дело, которое бы полностью захватило меня, да так, чтобы я больше никогда не думал о том, что я… что я такой, какой я есть? И тут меня осенило. Я так взволновался, что у меня даже закружилась голова и пересохло во рту. Я отчаянно пытался получше ухватиться за новую мысль, которая была столь невероятна, сколь и привлекательна для меня. Она состояла из двух частей. Первое. Я заново построю себе хижину, как в своём старом овраге! Где-то отдельно от дома, так далеко, чтобы мне никто не мешал, возможно за конюшней, но теперь это будет не только хижина отшельника, выброшенного на берег необитаемого острова, отшельника-Робинзона, отвергнутого миром, а келья отшельника-мастера! Мастера, и это второе – потому что я научусь вырезать из дерева или камня вот такие же смешные фигурки, как эти, что верчу сейчас в руках, и они обязательно, обязательно должны принести мне счастье, потому что резьба по камню или дереву – это труд нескорый, он требует сноровки, терпения и внимания, подбора материала и ощущения готовой работы ещё до того, как ты берёшься за резец, иначе ничего не получится. На это нужны время и терпение. Время и терпение. И главное – я буду по большей части один, и никто не будет мне тыкать обидное «Японская кукушка»… Вот это и будет моим счастьем. Тогда, когда я об этом подумал, я даже не представлял себе, насколько моя глубинная память правильно подсказала мне ключ к решению моей участи – это ведь потом я всё узнал: и как подбирать материал, и как думать над образом, который хочешь воплотить в нём, и как подобрать инструменты. Но откуда, откуда я мог всё это знать? Как и то, что я узнал многим позже, что две крошечные фигурки, спасшие меня от уныния и неверия в свои силы, были на самом деле не просто смешными человечками из сказки, а настоящими богами счастья, и что, оказывается, их было не два, а многим больше. И сколько бы раз я потом не задавался вопросом, как я мог тогда догадаться, что передо мной были не просто рыбак с корзинкой и пузатый смешливый старикашка с мешком денег за спиной, а японские божества, приносящие удачу и радость своему владельцу, ответ найти было не так просто. Однако все эти домыслы и догадки были потом, а в момент моего раздумья над тем, что же такое счастье, я сам был поражён необычностью своей фантазии, которая на этот раз не уводила и не отделяла меня от реальности, как хижина из прутьев на дне оврага, а напротив – крепко связывала с миром практическим, точным, рассчитанным до мельчайших деталей, не терпящим лености рук или ума, миром, которому я был готов отдать все свои силы. Словом, повинуясь какому-то сильному толчку внутри себя, я решил первым делом как следует разузнать о ремесле резчика по дереву или камню… …К счастью – и это было следующим мистическим совпадением моей судьбы, – далеко за этим ходить не было никакой надобности. Потому что в Талашкине, с тех пор как его усадьбу купила княгиня Тенишева, как нигде в округе жили даровитые мастера, собранные в артели, ею же самой организованные; ей также принадлежали земли и школа для крестьянских детей. Мне в ту пору было лет двенадцать, и про перемены в селе я знал понаслышке, проводя почти всё время в гимназии. А на хуторе Флёново, что было от нас рукой подать, размещались не только школа, но и художественные мастерские. Там всегда что-то строгали, пилили, тесали, «выкаблучивали», как говорила бабушка, и поскольку дерева как плотницкого материала повсюду было много, скоро уже никого не удивляли витиеватые завитки на резных ставнях, заморские чудища на карнизах, многострельчатые своды изб, словно сошедших со страниц народных сказок, и всё чаще можно было увидеть супники и самовары, расписанные эмалью, и прочую хозяйскую утварь в домах сельских жителей. Для меня это было частью некоего привычного фона нашей жизни, и я не сомневался, что в любом селении должно быть то же самое. Более того, потому что я понимал – мы тоже были из благородных, только что не князья, а так – образованные, но без дворянского титула, я даже и не считал возможным, что когда-нибудь займусь подобным делом – выпиливать из дерева какие-то там фигурки, что потом раскрашивали густыми яркими красками и бойко продавали на крестьянских ярмарках. Эта сторона жизни была для меня довольно обычным, порой совершенно не замечаемым фактом. Я витал в облаках, сражался с пиратами, мечтал об открытии неизвестных островов и только после событий того лета понял, что путь, который я себе нарисовал, провалился и на самом деле не имел ничего общего с моей настоящей судьбой. Но для того, чтобы я это понял, мне нужно было пройти через тернии выше описанные и, как это ни печально, расстаться со многими грёзами своего надуманного Робинзонства. Но как же подобраться поближе к своему плану? И получится ли у меня то, что я задумал? Я кружил по комнате на костылях с тревогой в сердце. Стоя у окна, долго всматривался в очертания облаков, деревьев, скамьи, где мы болтали с Костей обо всём на свете, слушал пересвисты ласточек и горихвосток, залетающих в сад полакомиться червячками на падалице, и старался представить себе моё новое занятие. Вот я строю себе хижину среди зарослей лип и тополей, вот я собираю по лесу древесный материал, вот я покупаю нужные инструменты в базарных лавках, и вот, перевязав непослушные чёрные пряди, а я непременно запущу себе длинные волосы, как у настоящих мастеров, ведь мне некогда будет заниматься своей внешностью, я сажусь за станок и выпиливаю крохотные скульптурки – животных, людей, птиц. Но я буду не один. За спиной у меня будет сидеть настоящий попугай, и это будет единственная дань моему романтическому прошлому на дне старого оврага. Я назову его Тортуга, и время от времени он будет кричать мне что-нибудь бодрящее. Потом ко мне зайдёт Лесовой и я буду показывать ему свои работы. И после этого мы поедем кататься верхом. «А что, ничего, – думал я, – совсем даже неплохо. По крайней мере, я буду занят каким-то делом». Чтобы не пугать бабушку, я решил сначала поговорить с Лесовым. Нога моя ещё была довольно нетрудоспособна, потому я дождался дня, когда Пётр Петрович придёт к нам, чтобы поиграть с бабушкой в карты после вечернего чая. Дождавшись удобного момента, когда бабушка ушла распорядиться насчёт угощения, я вышел из своей комнаты и, сложив костыли, сел рядом с гостем на диван, сгорая от внутреннего волнения. – Ну что, Акимка, нога уже получше себя ведёт? – спросил он задорно. – Не шалит? Моя вон иногда спотыкается, – он подвигал своей деревяшкой, креплёной к закатанной штанине чёрными кожаными ремешками с заклёпками. – Вот давече иду я… – он приготовился уже было начать какую-то долгую историю, но я его перебил. – Пётр Петрович, извините… вы поможете мне… э-э-э… построить… мастерскую? Лесовой выпучил на меня глаза: – Это какую же? – Да такую, как у дядьки Паприкина, что раньше у бабушки служил по хозяйству. – Да зачем тебе, коли уж и есть? Того же дядьки. – Нет, не такую, – я представил себе ветхий сарай Паприкина, что-то вроде свалки разных старых вещей, деревяшек, мебели, досок, железяк и прочего хлама в пыльном чулане, откуда тот умел выуживать как фокусник нужные детали для ремонта того же – мебели, повозок, граблей, курятника и других хозяйственных построек и штуковин. – Нет, я хочу настоящую мастерскую, художественную, где буду работать только я один. Лесовой недоверчиво посмотрел на меня, прикидывая, шучу я от скуки своего положения полукалеки или говорю о чём-то серьёзном? – А для чего тебе мастерская? – повторил он, глядя мне в глаза. Я не хотел пока раскрывать всех своих планов, но, как это часто со мной бывало, импульсивность моей натуры в самый ответственный момент подводила меня, и вместо осторожного объяснения, я выпалил: – Я хочу стать мастером. Лесовой так и подпрыгнул. – Вот тебе, бабушка, и капустная голова! – это у него была такая глупая присказка, которую он говорил в минуты крайнего удивления. – Это каким же таким мастером? Я покрылся пятнами и только хотел было объяснить Лесовому, что я задумал, как в комнату вошла бабушка. В руках у неё был поднос с пирогами. – Ох, и получились пироги на славу у нас с Матрёшей, на диво-дивное. Гляньте-ка, так и пышат, так и пышат! Матрёша была девушка из села, что помогала бабушке по хозяйству. И то правда, на пироги была особая мастерица. – И с грибами, и с картошкой с салом, и с капустой квашеной. «Да уж, с капустой – это было очень по теме!» – подумал я, и мы с Лесовым переглянулись. Видя моё замешательство, Лесовой понял, что я не желал бы до поры делиться с бабушкой своими замыслами, и потому остаток вечера мы провели в карточных играх, разговорах о покосе, о том, как куры перестали нестись, и о приметах – будет ли зима долгой и лютой или не очень. Скоро у них, по обыкновению, завязался спор. – А я вам говорю, Пётр Петрович, – волновалась бабушка, – что куры когда плохо несутся к осени, то это к долгой зиме, да со снегом больше обычного. И белки вон желудей насовали по всем клумбам, копать не повыкопать, вон как цветник под окном перелопатили, ироды! Три куста розовых начисто повыдергали. – Да вы на скорлупу этих желудей внимательно смотрели, уважаемая Наталия Игнатовна? – не сдавался Лесовой, теребя воротник кителя. – Да она тонёхонька, что тебе папиросная обёртка, а значит, снега много не будет. Это я вам говорю… сто раз мной проверено… Но бабушка и не думала ему уступать, и они начинали всё сначала. Заскучав от их споров и немного обескураженный отрицательной реакцией Лесового на мои планы, я поковылял к себе. Если не он мне поможет, то кто? – переиначил я про себя знаменитый библейский стих. Но перед самым уходом полуоткрытая дверь спальни скрипнула и отворилась. На пороге стоял Лесовой. Я понял, что бабушки рядом не было. – Ты это, Аким Родионович, зря так насупонился. Ага. Покумекать тут надо, так с ходу не решишь. Ты бы мне наперёд толком объяснил, какая муха тебя укусила, зачем тебе, барину, мастерская. В артель, что ли, задумал поступить? К Тенишевским? «Да какой я барин, – подумал я, – смех один». А Лесовому сказал: – Пётр Петрович, кроме вас, мне никто не поможет. А мне очень, очень надо! И при том, – добавил я, – никакой я не барин. Вы же сами знаете. Мы из разночинцев. Он снова посмотрел на меня с любопытством, помял в руках картуз и, собираясь уходить, сказал: – Ну ладно, разночинец-фантазёр, пораскинем мозгами, что да сё. И главный-то вопрос – для чего. Бывай, Аким Родионович, доброго здоровьичка. Спокойной ночи! – Так придёшь завтра? – не удержался я. – А, Пётр Петрович? И, увидев за его спиной бабушку, добавил: – Может, выведешь меня на прогулку? А то доктор велел гулять, чтобы инфекцию почаще выветривать. – Пфуй, Акимка, что за вздор ты несёшь? Как можно инфекцию выветривать? – всплеснула руками бабушка. Но Лесовой понял мою мысль – обговорить дело во время прогулки – и, кхекнув, ответил: – А отчего ж не прогулять вас, Аким Родионович. И на кобылу ежели что посадим – только ремнями покрепче к седлу прикрепим и прогуляем! Лишь бы не понесла, непутёвая! Бабушка было запротестовала, но потом стихла. – Возьмите пирогов на дорожку, Пётр Петрович, – закудахтала она, видя, что Лесовой направился к выходу. – А и возьму, не постыжусь, Наталия Игнатовна, – радостно согласился Лесовой и незаметно подмигнул мне через порог. Он ушёл. Бабушка с Матрёшей стали собирать со стола. А я, приободрённый, притворил дверь в спальню и достал свои фигурки – старика и рыбака, – и тоже подмигнул им. – Ну вот, голубчики. Теперь вы никуда не денетесь. Теперь вы мои соучастники, – сказал я им. – Довольны своей затеей? Ведь это вы всё задумали, так? Фигурки хранили молчание, но что-то в хитрых глазках старика и в чуть скошенных к носу сосредоточенных бровях человечка с удочкой мне подсказывало, что вся эта история с мастерской принадлежала не только мне одному. Ей-богу. Клянусь. 22 Капитан 3-го ранга Кобаяси Эйси, комендант учебной части военно-морского гарнизона, куда должен был вернуться Райдон и куда он так непростительно опоздал, был из тех людей, которых побаивались не столько из-за его положения начальника, сколько из-за него самого. Он всегда был предельно спокоен и внимателен к окружающим, и даже вежлив, никогда не гневался и не повышал голоса на подчинённых и не заискивал с вышестоящими. Но при этом, когда люди находились с ним рядом более десяти минут, им становилось не по себе. Понять причину такого ощущения было нетрудно – несмотря на видимую общительность и некую отстранённую доброжелательность, он был полностью закрыт для окружающих так же плотно, как был застёгнут его мундир. Понять, о чём он думает, было практически невозможно. Вдобавок он часто что-то монотонно бубнил себе под нос, что раздражало и одновременно сбивало с толку собеседника, потому как бубнение было ритмическим, с нажимом голоса в одних строках и совершенным спадом голоса в других, но без чётко определённых слов, поэтому собеседник недоумевал: то ли это он сам разучился понимать речь, то ли капитан над ним посмеивается, затеяв какую-то шутливую игру, вроде кто лучше проговорит бессмысленную скороговорку. При этом провинись кто-то из младшего состава, им можно было не позавидовать – Кобаяси Эйси устраивал им настоящую пытку, заключающуюся в том, что без единого слова он заводил подчинённого к себе в кабинет, вежливо указывал ему на место, где тот должен был стоять навытяжку, потом подолгу ходил вокруг него и, заложив руки за спину, молчал, стоя рядом, а иногда – у человека за спиной, что было особенно неприятно, ибо видеть его подчинённый не мог. Потом капитан садился за стол и что-то быстро записывал в толстый журнал, нацепив на нос очки. Было впечатление, что его целью было сначала задавить подчинённого невыносимой тишиной в присутствии начальника, что само по себе ужасно, и таким образом создать условия для некоего последующего эксперимента, а потом наблюдать, как в курсанте начнёт происходить трансмутация духа: одних эти наблюдения быстро ломали, они оборачивались или начинали задавать глупые вопросы; другие после длительных выстаиваний, когда вокруг них происходило что-то такое, чего они не понимали, начинали двигаться, издавать звуки, чихать или кашлять, а это строго воспрещалось, поскольку команды «Вольно» не было и таким образом их вина лишь усугублялась. И вот тогда их помещали уже в каземат для провинившихся, больше похожий на настоящую яму, без окон и практически без дверей, напоминающий нору, выкопанную каким-нибудь диким животным под полом казармы. В норе было темно, раз в день туда спускали на верёвке кувшин с водой и двумя рисовыми лепёшками, и нередко, почуяв еду, на несчастного набрасывались злобные крысы, чтобы вырвать из его рук кусочек лепёшки. Чтобы добавить драмы, в нору часто спускали голодных котов, и тогда наказанный становился свидетелем настоящих схваток не на жизнь, а на смерть – с шипением, искрами, летающими в воздухе клочками шерсти, злобными завываниями, отвратительным писком разъярённых крыс и ещё более отвратительным хрустом ломаемых костей. А поскольку в норе было темно, хоть глаз выколи, сидевший в ней нередко попадался под зубы и когти остервенелых противников, что было причиной тому, почему часто после таких боёв наказанные возвращались из исправительной ямы сильно покусанными и оцарапанными до крови и до конца дней своих ненавидели и котов, и крыс. Райдон был наслышан о коварстве капитана Кобаяси и, хотя сам никогда не попадался в его лапы, подходя к гарнизону, уже приготовился к тому, что его сейчас же сопроводят в исправительную нору, и это было в лучшем случае, а в худшем – сначала подвергнут унизительной пытке многочасовым стоянием перед капитаном, который будет рассматривать его как подопытную мышь и монотонно бубнить скороговорки себе под нос. Но на этом загадки сумбурного дня не закончились. Отрапортовав дневальному о своём прибытии и собираясь с силами, дабы вынести с честью все испытания судьбы, Райдон был крайне удивлён, что его не позвали к капитану немедленно – тотчас же, как он прибыл, как и следовало ожидать, – а вместо этого любезно провели в комнату расположения. «Ясно, он даёт мне возможность подумать об причине опоздания», – думал он, задумчиво усаживаясь на вещмешок, брошенный посреди его новой «каюты». Раньше их всегда селили вместе с другими офицерами и никогда по одному. Но и через полчаса, и через час его не позвали к капитану. Это было очень странно. «Возможно, он готовит мне какое-то особое наказание», – решил Райдон. Устав от напряжённого ожидания заслуженной расправы, заложив руки за голову, он растянулся на матрасе с на удивление чистыми простынями. Голова гудела, в животе бурлило от голода. Пусть делают, что хотят. Как учила его Теруко, иногда надо уметь становиться камнем или деревом и переключать сознание с человеческого ума на восприятие другого рода, ведь деревья могли замедлять ток живительных соков по своему стволу, и потому им не было холодно зимой так, как, скажем, цветам, которые были больше похожи на людей, потому что жили мало, заботились о своей внешности, много попусту болтали, сплетничали и смеялись, часто плакали, как люди, и не имели твёрдой тёплой коры, чтобы уберечься от холодных ветров. Потому они быстро умирали. Когда Райдон был совсем маленьким, Теруко часто брала его с собой на работу в храмовый сад. Там он противно хныкал от скуки и очень мешал ей. Тогда Теруко придумала ему игру – она просила его прикинуться речным камешком или ростком гиацинта, и он сразу переставал плакать. Он отчаянно пытался долго молчать и не двигаться, смешно морща нос и потешно чихая, если на него в это момент садилась крошечная садовая мушка – грибной комарик. Не выдерживая щекотки, малыш Райдон забавно шлёпал насекомое ручкой и опять напрягал лицо, отчего Теруко чуть-чуть улыбалась и кивала, показывая, что он на правильном пути. «Каким же растением лучше всего представить себя сейчас? – размышлял он. – Если Кобаяси всё-таки решит меня наказать в норе для провинившихся? Может, побегом бамбука?» Ничто не сравнится с настырностью и бесстрашием молодого бамбука, с его силой, твёрдостью духа и… некоторой тупой самонадеянностью и недалёкостью, что может ему сейчас очень пригодиться. Ноги Райдона гулко ныли после продолжительной прогулки на гору и обратно, и особенно после нервного бега назад. Он сомкнул веки и почти сразу снова увидел перед собой прыгающие огоньки в светлых глазах юной чужестранки, под повозку которой он так глупо чуть не угодил. В груди у него опять непривычно защекотало тонким, упоительным холодком. Он попытался сосредоточиться на значении этого ощущения и быстро определил его причину – ну да, это был холодок восхищения и страха при виде чего-то такого, что объяснить словами нельзя, а можно только с удивлением наслаждаться, как цветущей сливой или колыханием тростника у тихого пруда; а страх – страх приходит оттого, что знаешь, что красота хрупка и длится она – мгновение, даже если на неё смотреть очень, очень долго, потому что на самом деле красота неуловима и состоит не только из видимых черт и мельчайших частиц света, цвета и линий, но и из невидимых, только предполагаемых воображением частиц запаха, времени, зависшего как капля росы на листе, крупиц тонкого настроения и вкуса, причём они перемешаны так тесно, что отделить их нельзя и потому надо просто кротко и благодарно ими наслаждаться. Так можно наслаждаться небом, морем, облаками. Временами года. Стихами. Утренним туманом над рисовым полем. Криком цапли в камышах. Это наслаждение даёт возможность тоже представлять себя хоть и неглавной, но зато равноправно сущей частицей мира… Он снова вспомнил строгие контуры горы Хакодате, поблёскивание золотого креста на холме под горой и перезвон колоколов, заглушающий крики встревоженных чаек… Убаюканный своими видениями, Райдон заснул и уже неспешно прогуливался по мостовым осенней Осаки, шурша багровыми листьями опавших клёнов, потом опять вернулся к горе над заливом, и уже был готов раскинуть руки как те бакланы, что сушили крылья на берегу, и полететь, как тут его резко окликнули. Ему показалось, что он упал с высокого выступа горы Хакодате, через край которого неосторожно перешагнул. «Ну держись, салага», – сказал он себе, вскакивая с матраса. Он быстро поправил одежду и вышел за дежурным по части, ведущим его к капитану Кобаяси Эйси. «Теперь мне точно каюк», – подумал он. Райдон вошёл за дневальным в кабинет. Капитан сидел за столом и что-то писал. Он был гладко выбрит, подтянут, от него шли волны полной уверенности в себе. Дневальный отрапортовал о приходе Райдона и после лёгкого кивка капитана вышел. Райдон встал по стойке «Смирно» и заученной скороговоркой доложил о своём прибытии. Кобаяси на секунду оторвал взгляд от своих записей. – Опоздали, – наконец сказал он, хладнокровно констатируя очевидное. – Так точно, господин капитан, – подтвердил Райдон. – Виноват. Задержался. – Задержались. По городу гуляли, – беззлобно продолжал перечислять факты Кобаяси, продолжая писать и пока не глядя на Райдона. – Заблудились? – Так точно, – господин капитан. – Виноват. Немного отклонился от курса. «Навряд ли он понимает юмор. Но вроде бы не зол, – подумал Райдон. – Хотя это может быть частью обычной игры. Надо быть предельно осторожным». – Зашли в заморский квартал? Райдона как кипятком ошпарило. Следил он за мной, что ли? Теруко всегда говорила, если не хочешь говорить неправду, лучше не говори. Она сама за тебя всё скажет. Но у каждого события есть две стороны – и правда, и неправда. Человек волен сам выбирать, какой путь служит его цели. Старайся говорить о событии со стороны правды. Так ты никогда не свернёшь на путь лжи… – Никак нет, господин капитан, – ответил он. И это не было неправдой – он специально туда не заходил, а прошёл мимо, спускаясь с горы. – А где же вы были? – тут в голосе капитана зазвенели железные нотки. – Захотелось на город посмотреть. С горы, – и это было чистой правдой. Капитан резко отложил перо и пронзил Райдона любопытствующим взглядом. – С горы? – Так точно. – На город? – Так точно. – Посмотрели? – Так точно. – И? Что увидели? Разговор всё больше напоминал позиционную пристрелку в самом начале боя, когда боевые запасы тратятся впустую. Райдон этого терпеть не мог. Хочешь бить – бей, к чему эта бомбёжка по лягушкам, как говорили матросы. Но ему ничего не оставалось, как играть роль штабного дурака, подыгрывая капитану. – Вы что, плохо меня слышите? – голос Кобаяси взмыл вверх тонкой, издевательской ноткой и завис где-то под потолком. – Никак нет, господин капитан. – Так отвечайте. – Странно. – Что странно? – насторожился капитан. Он отложил своё письмо и вышел из-за стола к Райдону. – Странно видеть столько иноземных зданий. Оттуда. С горы. Кобаяси чуть не подпрыгнул на месте. – Вот! – почти с радостью воскликнул он. – Вот. Именно. Именно! И тут же лицо его исказилось гримасой крайнего отвращения. Он нервно потёр ладони. Но потом быстро взял себя в руки и его черты снова застыли непроницаемой маской. Вот это да! Таким – исказившимся от отвращения – Райдон его никогда не видел. Впрочем, он мало сталкивался с Кобаяси до сих пор, будучи в подчинении своего командира Аоки, оставшегося на уплывшем линкоре. И хотя то, что он сейчас говорил капитану, было правдой только с одной стороны, он не лгал ему. Он не мог прямо сказать, что ему понравился вид иностранных зданий, но он действительно был удивлён, как по-чуземному выглядит квартал сверху, и это тоже было правдой, причём правдой, которую явно очень хотел услышать капитан. «Ну так пусть он услышит эту часть правды», – думал Райдон. А Кобаяси тем временем кружил вокруг него как старая сова, что почуяла запах мыши, но не видела, с какого бока её лучше подцепить себе на коготь. Началось! «Я не человек, – приказал себе Райдон. – Я – побег бамбука. Я вечнозелёный, тропический злак». Он попытался рассредоточить свой взгляд и не смотреть в определённую точку, а делать это диффузно, как в серии огневых ударов, направленных наугад, по предполагаемому противнику, направляя взгляд внутрь себя. «Моё тело – это ствол, – говорил он себе, – быстро произрастающий из стебля. На нём есть поперечные полосы, отделяющие одно сочленение, идущее от корней, до другого. Вот это неподвижно стоящее посреди комнаты растение – это я. У меня гладкая зелёная кожа, вернее кора, более плотная и коричневая снизу и ярко-зелёная у верхушки, там, где сейчас моя голова. Стоп, я не человек, я – побег бамбука, – снова дал себе внутренний приказ Райдон, – и поэтому вместо головы у меня закрученный в спираль новенький клейкий листок». – Отвечайте! – прервал долгое молчание Кобаяси. – Вы что меня не слышите? Я спросил вас, что вы увидели? «Нет, – хотел сказать Райдон, – я ничего не слышал. У меня начинают расти листья». Но вовремя спохватился. – Разрешите отвечать? – на всякий случай осведомился Райдон, чтобы его не упрекнули в нарушении данной прежде команды. – Да, – почти прошипел Кобаяси. Было ясно, что начало боя он проиграл. – Вольно! – рявкнул он. Райдон мысленно возликовал. – Я увидел, что заморский квартал весь состоит из строений, нетипичных для Империи, господин капитан. – Да. И что? – И с горы… когда смотришь на них с горы… кажется, что ты… – он замешкался… – Что? – цеплялся за каждую его паузу капитан. – Что ты находишься не дома, а где-то в другой стране. Я даже спросил себя. Где я нахожусь? – Вот, – Кобаяси отошёл от Райдона. – Вот. Этого я и боялся. Было ощущение, что он был одновременно очень доволен ответом Райдона и в то же время очень расстроен им. Он заложил руки за спину, сделал вокруг молодого человека ещё пару молчаливых кругов. Подошёл к столу. Сел. Что-то записал. Потом он отложил перо и заговорил чёткими, отрывистыми фразами. – С сегодняшнего дня вы в моём подчинении, младший лейтенант. Империя нуждается в помощи таких людей, как вы. Мне нужен помощник. Будете выполнять мои приказы. Здесь, на берегу. Три раза в неделю будете помогать обучать кадетов в учебных помещениях теории ближнего берегового боя. А семь раз в неделю вы будете изучать обычаи, особенности поведения и языки иностранцев, обманом прибывших на нашу землю. В остальное же время будете выполнять мои личные, – при слове «личные» капитан оторвался от своих бумаг и пристально посмотрел на Райдона, – поручения. Я знаю, как вас зовут и из какой вы семьи. Я наводил справки. Я знаю о вас всё. Будете исполнительны, а я надеюсь, что будете, – это отмечено во всех рекомендациях, данных мне вашим… – он сделал паузу. – Вашим бывшим командиром. – Так вот, будете исполнительны, быстро пойдёте наверх. За мной остаётся право наказывать вас и решать, куда направлять дальше. Считайте, что первое поручение вы уже выполнили, забравшись на гору. Разумеется, я не приветствую подобную самодеятельность, но она доказывает наличие у вас воображения и способности самостоятельно мыслить. Буду откровенен с вами, болваны мне не нужны, что говорит о моём мнении о вас, а именно – что вы к ним не относитесь. Но тем не менее вы опоздали. Я не буду наказывать вас за это, – он чуть помолчал и жутковато улыбнулся. – Сейчас. А всё остальное зависит от вас. У вас есть ко мне вопросы? У Райдона было много вопросов. Очень много. Главным из них был, пожалуй, вопрос, каким способом хотел бы Кобаяси умереть от его, Райдона, руки в эту же секунду. Если бы он мог, то с удовольствием бы задушил капитана, утопил или выпустил ему кишки самурайским мечом прямо на его чистенький капитанский китель или дурацкие записки, а лучше и на то и другое, несмотря на то, что сам Райдон был очень мирным и тихим человеком. Однако этого он спросить не мог. Поэтому он сказал как попугай то, что требовалось по уставу: – Никак нет, господин капитан. Но Кобаяси умел читать по лицу. Он подошёл к Райдону и, внимательно посмотрев на него, сказал: – Это неправда. Что вы хотели у меня спросить? Ведь вы что-то хотели у меня спросить и побоялись. Но я знаю, что вы не трус. Спрашивайте! «Это какой-то демон!» – подумал с ужасом Райдон, но, вспомнив, что он сам – всего лишь побег бамбука, а не человек, равнодушно спросил, как если бы его это практически не интересовало: – Когда я смогу отплыть к своему экипажу? Кобаяси задохнулся от подобной наглости. – Когда вы мне больше не будете нужны, – сказал он, прищурившись. – Мой ответ вам ясен, младший лейтенант Тоёда? – Так точно, – сказал Райдон, не надеясь, что это чудо – то, что он когда-нибудь не будет нужен капитану, – сможет когда-либо произойти. Ясно, что он умудрился заинтриговать этого демона своим опозданием и полным отсутствием панического страха перед наказанием и теперь, судя по всему, самой интересной игрушкой из всего гарнизона для Кобаяси Эйси будет именно он – Тоёда Райдон. Поэтому теперь, если он захочет вернуть себе в одночасье утраченную свободу, ему придётся надолго забыть, что он человек, и продолжать оставаться побегом бамбука. И, к его великому ужасу, возможно, очень, очень долго. 23 Кроме испытания болезнью – для Светланы и многодневной разлукой с барышней – для Поликлеты, обеим пришлось пройти ещё одно не менее суровое испытание – местной пищей. Ни Светлана, когда лежала в больнице, ни Поликлета в новом своём пристанище, оказались не готовы к дегустации местной кухни, приветливо представленной последней всё тем же услужливым Сусуму Петровичем. Пока Светлана лежала в больнице в бреду и лихорадке и не была в состоянии отчётливо понимать, чем её кормят, Поликлета терзалась вопросами, где бы чего покушать, и с самого первого дня прибытия на жёлтый остров постоянно испытывала чувство голода. То, что она увидела в харчевнях и лавках, её поразило до глубины души – кроме риса и рыбы, при этом частенько сырой, местные жители, казалось, ели только водоросли, грибы и морских гадов всевозможных мастей в пугающем воображение изобилии. Что до мяса, пирогов, картофеля и капусты, так привычных русской душе, об этом не было и речи, и даже чай – чай японцы пили как будто ненастоящий, а прозрачный, ядовито-зелёного цвета. – Господи, прости им, неправоверным, наверное, с рождения животами маются, поедая всякую нечисть морскую, – жаловалась Поликлета Всевышнему, разворачивая тонкий бумажный пакет с очередным подношением Сусуму Петровича. Так и есть, в пакете оказались две аккуратные коробочки, перевязанные красной атласной ленточкой. Сусуму протянул коробки Поликлете. Она поняла, что он предлагает сразу посмотреть их содержимое. Развязав ленточки – ишь ты, какой деликатный мужчина – Поликлета увидела, что в одной коробочке был рис, присыпанный сверху мелко накрошенной зеленью и тремя лепестками хризантемы, а в другой – не менее аккуратно нарезанные тонкие ломтики чего-то бурого, с ужасным запахом протухшей рыбы. – Да что ж это за еда такая? – изумилась Поликлета, слегка воротя нос от коробочки с рыбным духом, так, чтобы не обидеть нечаянного спутника своих дней на чужбине. – Шиокара, – расплылся в блаженной улыбке Сусуму Петрович, – это карамара. Сорёный, – он приободряющее кивнул, показывая, что и сам не прочь бы отведать лакомство, но это подарок гостям и он не может позволить себе такое кощунство. Потом он поискал где-то у себя за пазухой и вынул маленький пузырёк с тёмной жидкостью. Поклонившись, он протянул пузырёк Поликлете. – Поривать, – сказал он, наклоняя пузырёк над рисом, – риса. Шиокара. Тоже поривать. Поликлета открыла пузырёк, понюхала, хотела было поморщиться, да вовремя остановилась. Неловко, старается человек, угощает, а им всё ж не угодить никак. Да главное, чтоб не отравил ненароком, любезный. Не должен вроде. Христианин какой-никакой. С другой стороны, ежели ты православный, зачем людям гадов несёшь на закуску? Однако негоже с ним ругаться. – Спасибо, батюшка, за дары твои, – поблагодарила Поликлета услужливого японца, который застыл в ожидании её реакции – предположительно радостного удивления. – Что и соус не забыл. Да только не научены мы вашей кухне и, как питаться правильно, не знаем. Прости ты нас, неблагодарных. Ты бы вот подсказал нам лучше, где бы мы могли чем-то попривычнее разжиться. А? Блинков бы там каких или баранок к чаю. Да и чаю нам тоже хочется, не в обиду будет сказано, не ядовитого цвета хлебать, словно лебеду взяли из-под ног и заварили, а покрепче чего – чтобы красный чай был. Понимаешь? Сусуму Петрович закивал: – Понимая… Тонкацу? Ести, ести, тонкацу и йошоку. – Это что ж такое будет? Вместо ответа Сусуму показал ладонь, прислонил её к очагу в середине комнаты и презабавно хрюкнул, а потом зашипел, имитируя звук чадящей сковородки. Поликлета поняла. Котлеты свиные, вот что это такое – тонкацу. – Нет, батюшка, не шибко мы любители тонкацу. Хотя получше, конечно будет, чем… – она покосилась на бурое «лакомство». – Чем шиокара. А вот если бы ты нам капустки квашеной или картошечки с маслицем да с селёдочкой где нашёл, ух и со стопариком, так очень бы ты нас уважил, батюшка! Сусуму кивал и улыбался, но продолжал терпеливо и настойчиво разъяснять тонкости местной кухни. Светлана слушала разговор этих двоих со странным равнодушием. Видно было, что она не совсем ещё оправилась от болезни, так подпортившей ей общее впечатление о стране её мечты. Она никак не могла найти в душе баланса, спокойствия, так необходимого для решения, что делать дальше – поворачивать поскорее назад, пока цела осталась, или вернуться к своему первоначальному плану – встретиться со святителем Николаем, или, на худой конец, познакомиться хотя бы с одним настоящим самураем как легендарный Савабэ. Всё в этой стране было не таким, как она себе представляла, – и пейзаж, и люди, и еда. Воздух был стыл и промозгл. Улочки – узкими и запутанными, и даже тот факт, что в квартале, где они поселились, было много европейских зданий, тоже раздражал её; а может, в этом всё дело, думала она, что это не настоящая Япония и что надо просто уехать из этого несчастливого для них места как можно быстрее, и вот где-то там, в глубине страны, она и увидит все красоты своей мечты – горделивых японок, мужественных воинов, удивительную природу, изысканную пищу. Она покосилась на коробочки с сомнительным подношением Сусуму и снова вспомнила о рисунках в книжках, которые взахлёб читала дома, не понимая, как могла так ошибиться. Поликлета и Сусуму ещё о чём-то говорили, как будто препирались, но в очень вежливом тоне, а у Светланы горели виски, и почему-то то и дело возникали мысли об ещё одном несчастливом знаке – во время её переезда из больницы в теперешнее их жильё под колёса их коляски чуть не попал молодой человек, в военной форме, с задумчивым, печальным взглядом, таким, как будто он что-то потерял, искал, но так и не нашёл. Удивительно, что на громкую брань возницы он никак не отреагировал. Да, пожалуй, из всех их приключений этот молодой человек был единственным, кто был отдалённо похож на героев её книжек – в нём угадывалась какая-то скрытая сила и глубина. А впрочем, может, это ей показалось. От резкой остановки она чуть не вылетела из коляски и, когда подняла голову, едва удержавшись на сиденье, то первое, что увидела, были его глаза под чуть съехавшей низко на брови фуражкой. Чуть удлинённые к вискам, бархатно-чёрные, как маслины, что приносил ей в подарок Капитон Кожакаев из лавки деликатесов Смоленского купца Тишинского, по десяти рублей за фунт, глаза эти впились взглядом в Светлану, и ей показалось, что молодой человек был очень чем-то удивлён – может, тем, что не заметил их коляску? Ещё она заметила, что он был повыше и постройнее других местных жителей, и, возможно, эффект стройности происходил от того, что на нём была военная форма. Наконец, Сусуму ушёл. Поликлета осторожно подцепила пальцами кусочек бурого нечто из коробочки, что им так торжественно вручил гость, и поднесла ко рту. – Воля твоя, Светлана Алексеевна, я это есть не буду. Глядишь, мы так и ноги протянем с ихней пищей, – она пожевала кусочек, с трудом проглотила его и, вынув платок, долго оттирала губы. – Тьфу ты, Господи, что есть приходится! Но не помирать же с голоду. Надо, ой надо скорее с нашими познакомиться. Они небось не едят этих гадов земноводных, приноровились, поди. – Кальмар – это не земноводное, Поликлета Никитовна, – сказала отстранённо Светлана, всё ещё думая о молодом военном. – Это морское животное. Моллюск. Поликлета махнула на то рукой: – А хоть бы и моллюск, разве он от этого вкуснее бы стал! Вон, попробуйте сами. Сейчас вилки принесу. Благо, что жильё для паломников было обставлено частично и по европейскому вкусу: здесь были не только спальни, которые у японцев были одновременно и гостиными, и столовыми, и кабинетами, но и маленькая кухня с жаровней, а над ней – навесные шкафчики вроде посудных полок с раздвижными дверцами. В одном из них Поликлета нашла тарелки, вилки и ложки. – Вот, слава Богу, хоть кто-то позаботился. А то палочками этими есть – всё на стол просыпешь, а в рот так и не попадёт. Может, оттого они тут все хилые такие? Ясное дело, что сыт не будешь, когда кусок мимо рта через раз падает… Поликлета ещё долго сокрушалась по поводу местных столовых привычек. Они сели за низенький стол – такой низенький, что пришлось на полу расположиться на циновках навроде худого тюфяка, и принялись есть рис, поливая его тёмным острым соусом из пузырька, данного Сусуму. И то ли от совместной неторопливой трапезы после долгого одиночества в больнице, то ли от комичного стрекота Поликлеты или более или менее привычной еды – чего-то наподобие полурассыпчатой рисовой каши на воде без масла, – Светлане стало чуть теплее на душе, а от почему-то упорно появляющихся время от времени в её воображении чуть грустных глаз молодого японца – даже светлее. Слава Богу, что колёса их повозки не задавили его… «Как оклемаюсь, сразу же пойдём знакомиться с местными русскими, в Миссию отца Николая, – подумала Светлана, – а там разберёмся, что дальше делать – бежать домой что есть сил или подзадержаться». Она осторожно отправила в рот кусочек кальмара, поддев его на деревянные палочки, услужливо положенные рядом с коробочками Сусуму Петровичем, зажмурилась и, чуть пожевав, решила, что его вкус хоть и отвратителен, справиться с ним можно – он был очень похож на что-то среднее между маринованными патиссонами и ревенем, если бы и то и другое долго вымачивали в морской соли, йоде и… чернилах. 24 Лесовой сдержал своё обещание. На следующий день он приехал за мной на старой Русалке и, долго и тщательно проверяя все ремни и детали сбруи, посадил меня верхом, но не дал мне управлять лошадью, а вёл её под уздцы. Бабушка суетилась вокруг нас и приговаривала: – А может, не стоит рисковать, Пётр Петрович? А вдруг Акимка свалится, не ровён час? С больной-то ногой? Но Лесовой её не слушал, а, продолжая натягивать на седло и соединять ремешки, повторял: – Стоит, любезная Наталия Игнатовна, стоит, а то он тут у вас в подушках да на пирогах скоро не выздоровеет. Человеку нужен свежий воздух, простор, а вы его – пирогами да подушками обложили. Вот он у вас и чахнет. Ему надо двигаться, правда, Аким Родионович? Я послушно кивал. Бабушка махнула рукой и попыталась накинуть мне на плечи что-то вроде старого дедушкиного пледа, сложенного вдвое. Лесовой ничего не сказал, только нахмурился и, как только мы выехали за забор, тут же его снял, сложил вчетверо и заткнул в кожаный кофр с одной стороны седла. Вскоре мы выехали на окраину села. Я попросил Лесового отдать мне поводья, и он просто шёл рядом. Подъехав к раскидистой липе, у большого пня, я хотел спешиться, но вовремя вспомнил, что привязан к седлу. Я дёрнулся. Русалка споткнулась. Я чуть не упал. Лесовой схватил поводья: – Э-э-э, потише, залётные… Он привязал поводья к пеньку, потом сел на него: – Привал? Я кивнул. Лесовой достал из зипуна табак и скрутил цигарку. Задымил. – Пораскинул я мозги над твоим прожектом, Аким Родионович, покумекал. Понял я одно – не хочешь ты сиднем у бабушки на шее сидеть. Хочешь делом заняться. А чем – толком не знаешь. Маешься. Так? Я кивнул. Русалка фыркнула и, опустив морду, стала искать в траве, что бы такое пожевать. – Я, Пётр Петрович, задумал научиться ремеслу, – некоторое время подумав над ответом, сказал я, ведь оттого, как я скажу, зависит, будет он мне помогать или нет. – Резьбе по дереву. Или по камню. Вон ведь у нас у княгини Марьи Клавдиевны мужики в артелях какие чудеса делают. Загляденье. А я что, хуже? – Да ты-то не хуже. А может, и лучше. В том-то и дело. Как же теперь с академией? Никак тебя приняли в конце концов. Мать бы порадовалась. Я примолк, а потом со вздохом сказал: – А в академию меня не приняли, Пётр Петрович. В академию меня силком втолкнули. Какое будет там ученье, если силком? Каждый раз, видя меня, ректор Чесальников будет вспоминать, как Костин отец его пристыдил или припугнул. Да и педсостав будет знать, что я протеже профессора Коньковича. Ну что с его поддержкой поступил, – пояснил я слово, которое Лесовой мог не знать. – Одних это будет злить, других – сподвигать на то, чтоб льстили мне. Нет, такого отношения мне не надо. Я с грустью подумал о Косте. Письмо ему я так и не написал. Скоро у них начнутся лекции и он про меня совсем забудет. Напишу ему. А пока… – Ну и кто ж тебя учить-то будет, ремеслу этому? Я вот, поди, не умею. Тут инструмент нужен отдельный, сноровка. Материал. Идеи. Он махнул рукой в сторону неба. – Будет где делом заниматься, и идеи придут, – уверенно сказал я, будучи совершенно не уверенным в этом, но по упрямству своей натуры на тот момент я очень хотел только одного – во что бы то ни стало уговорить Лесового построить мне хижину, а там посмотрим. Может, идеи и появятся. Я потрогал фигурки рыбака со стариком у меня в кармане куртки – на всякий случай я взял их с собой. На счастье. Лесовой неторопливо курил и посматривал на Русалку. На липе звонко щебетали птицы. Небо синим озером стыло у нас над головой, солнце медленно, осторожно – по-осеннему – ползло по небу, как бы нехотя дотягиваясь до золотистых листьев тополей, стоящих вдали. – Ну вот что, – наконец сказал Лесовой. – Знаю я одного мужичка. Степаном Веригой зовут. Он тут одно время на Флёнове в артели подрабатывал, а потом по худому здоровью сник, зачах, сейчас на вольных хлебах перебивается. Карнизы там вырезает всякие, ставенки. Я поищу его, а найду, поспрашиваю, велика ли эта затея – выучиться его мастерству. – А хижину, мастерскую то есть – поможете, а, Пётр Петрович? – не унимался я, загоревшись любой ценой заиметь своё пространство, куда я мог бы уходить от мира и предаваться своим фантазиям. В конце концов, даже если у меня не получится работа по дереву, я смогу там просто проводить время, один. Думать. Или даже изучать науки самостоятельно – вот спрошу у Кости учебники и тоже выучусь. – А хижину… – решил наконец ответить на мой вопрос Лесовой. – Хижину помогу, – он затушил цигарку о пенёк. – Только место надо найти подходящее. Есть один такой уголок у меня на примете – за конюшней, в шагах ста, за ручьём. И вроде как ты сам по себе, и вроде как не один. А я рядом – недалече. Надо будет, свистнешь. Он посмотрел на меня из-под картуза. Мол, доволен ли я его предложением? Но доволен – было не то слово. Я просто расцвёл. Если бы я не был привязан к седлу как соломенная кукла, что после трёх кругов на кобыле вокруг костра потом жгут на масленицу, я бы кинулся к Лесовому, чтобы расцеловать его. Милый, милый Лесовой! Как он точно понял, что именно мне надо – место уединения, где можно и поработать, и поспать. Видимо, будучи конюхом-одиночкой, он сам очень ценил своё личное пространство и возможность доказать себе, что ты ценен не только как часть большого хозяйства, но и сам по себе, просто как человек, у которого есть своя жизнь и занятость любимым делом. Где тебя не судят, не попрекают, не гонят, не склоняют делать то, что тебе не нравится. Не спрашивают, болен ты или нет, когда у тебя просто плохое настроение, где ты не должен подстраиваться под этикет, под прописанные Бог знает кем и когда нормы поведения; ведь взять хотя бы меня – даже в такой уютной и спокойной обстановке, как у бабушки, я всё равно чувствовал себя иногда напряжённо, думал, что я им всем в тягость, и они были бы рады, чтобы я наконец ушёл и занялся каким-нибудь полезным делом. Да, именно этого я и хотел! – Спасибо тебе, Пётр Петрович! – счастливо выдохнул я. А Лесовой только махнул рукой: – Да ладно, за что спасибо, коли ничего ещё не построили, – а потом лукаво добавил: – А как же пироги ревеневые, а? Акимка? Как же ты без пирогов-то! – Так я буду у бабушки с Матрёшей их таскать! – с жаром подхватил я. – Я так и думал, – хихикнул Лесовой, – эх, капустная ты голова! В ремесленники он решил податься! Тогда уж и мне тащи пирогов, коли что! На то и корзину приготовлю. Мы расхохотались. В тот же вечер я устроился за письменным столом, неудобно вытянув ногу в проволоках в сторону, и написал Косте письмо. Мне почему-то казалось, что в этот день, когда Лесовой пообещал мне помочь, у меня начинается какая-то новая жизнь, и поэтому мне должно обязательно повезти не только с письмом, но и с ответом. Я верил, что Костя поддержит меня и мы снова станем друзьями. Вот что я написал: «Дорогой мой друг, Константин Дмитриевич, Доброго тебе дня. Надеюсь, что ты здоров и семья твоя тоже. Сразу прошу прощения за то, что не ответил уважаемому Дмитрию Сергеевичу на его письмо и не поблагодарил за участие в моей судьбе. Надо ли говорить, как глубоко я был тронут его искренним желанием помочь мне. Именно поэтому, возможно, я не собрался с духом ответить сразу, поскольку в силу несчастных обстоятельств, которые привязали меня к постели на долгие недели, а сейчас и к костылям, учёба моя в академии, куда я так стремился, откладывается на неопределённые сроки. Нужно ли говорить, как мне горько от этого обстоятельства…» Я остановился и перечитал письмо. Зачеркнул повторенное дважды «Нужно ли говорить» после слова «сроки». Заменил его на «Вы и сами можете себе представить». Письмо хоть и звучало вежливо и разумно, но показалось мне слишком сухим и чопорным и мало выражающим ту бурю чувств, которые я испытывал, пока писал его. Подумав немного, я добавил: «Костя, я очень скучаю по тебе. Прости меня за упрямство и нелепую самонадеянность в том, что ты желал меня чем-то обидеть в тот злополучный день у оврага. Простишь? Пожалуйста, Костя, приезжай ко мне с оказией, на Рождество Пресвятой Богородицы, а то и на Евтихия, бабушка будет печь пирог с яблоками и ревенем, который тебе так понравился, или так приезжай, без оказии, и мы с тобой обо всём поговорим. Храни тебя Господь, Всегда твой, Аким Белозёрцев». Подписавшись, я подумал, что моё привычное имя как будто прибавило мне сил и убедило меня в том, что ничего такого со мной и не произошло, а всё это был лишь ужасный сон. Отправив письмо, я долго ждал ответа от Кости, но он не приходил. Наверное, Костя был занят первыми лекциями. Как бы то ни было, тяжесть печали от того, что я так несправедливо поступил с Костей, прошла – письмо помогло мне избавиться от угрызений совести, что я его нечаянно обидел, хотя думал, что это он обидел меня. В этот же день мне сняли медицинские проволоки с ноги, и это тоже подействовало на меня обновляюще. Все последующие недели я учился наступать на ногу без костылей, было очень больно, первые шаги – ибо было полное впечатление, что я учился ходить заново – давались мне с трудом, я покрывался липким потом, голова кружилась, подлая нога не хотела слушаться, и, когда я наступал на неё, казалось, тысяча иголок разом втыкалась мне в пятку. Но я не унывал. У меня голова пухла от планов: какой строительный материал использовать, что будет внутри домика, какую старую мебель я смогу перетащить туда с чердака и заброшенного чулана Паприкина. Понемногу я стал таскать разные предметы домашнего обихода и складывать их в углу спальни, прикрывая на всякий случай пледом, чтобы бабушка не заметила. Вскорости у меня уже были собранные следующие вещи: табурет с подпиленной ножкой, две книжные полки без петель, коробка ржавых гвоздей, два треснувших горшка из под герани, латунный чайник без ручки, три медных подсвечника и – особый предмет моей гордости – старые часы с кукушкой с двумя гирьками-шишками на цепи, которыми я любовался не меньше, чем фигурками старика и рыбака. Кукушка уже давно не желала вылезать из своего окошка, но я твёрдо решил починить часы – как только запущу отсчёт времени, поселившись в своём новом жилье. Через некоторое время Лесовой сообщил мне, что начал потихоньку рыть яму для неглубокого фундамента в ранее обговоренном нами месте – недалеко от его конюшни, за ручьём, а ещё через пару недель, он сказал, что нашёл мастера Степана Веригу, и, хотя тот встретил его неприветливо и отнёсся к его расспросам с большим подозрением, Пётр Петрович всё-таки уговорил Степана принять меня и обсудить с ним моё дело. Когда Степан сам его оповестит – занят был по горло. 25 Несмотря на то, что многие его подчинённые считали монотонное бормотание капитана Кобаяси частью психологического давления на собеседника, настоящая причина такого поведения была проста – в глубине души Кобаяси считал себя поэтом-хайдзином. Он был уверен, что его дар был так же силён, как и у его знаменитого однофамильца, и даже имя, имя у него было созвучно гению поэзии прошлого – потому что тот был Кобаяси Исса, хотя при рождении его нарекли Нобуюки, а капитана звали – Кобаяси Эйси. И подобно своему великому предшественнику, Кобаяси Эйси вёл журналы-дневники и писал в них хокку, дополняя их хайгу – рисунками и пояснениями. А главным в хокку был, конечно, ритм. Ритм нерифмованных пятнадцати слогов. Вот их-то постоянно и бубнил капитан, чтобы не сбиться с эталона. Причём, чтобы этого не случилось, он сочинял хокку на ходу, а когда свои не получались, бубнил строки великого Иссы, как бы стараясь никогда не терять с ним сакральной связи. Снова весна. Приходит новая глупость Старой на смену. Бормотал, почти не раскрывая рта, Кобаяси, когда ему приходилось иметь дело с особо тупым подчинённым. Если кто-то из вышестоящих уж очень донимал его придирками, он саркастично цитировал себе под нос другое хокку: Вот радость-то! Первый день года, и первый комар Меня укусил. Если у него было неважное расположение духа, он находил утешение в таких философских строчках непревзойдённого мастера: Так я и знал наперёд, Что они красивы, эти грибы, Убивающие людей! Если хотелось мысленно пошалить, Кобаяси гудел шутливое: Кровельщик. Зад ему обвевает Весенний ветер. А из своего очень любил следующее: Шелест бумаги. Скользит в тишине перо. Эйси снова один. И уж совсем он обожал из недавно написанного: За тебя умереть Мне не жаль О, долина заснувшей Фудзи! Из этого было очевидно, что капитан страдал сразу двумя тяжёлыми недугами: манией величия и истерическим патриотизмом с паническим уклоном. Причём как человек умный и образованный он сам прекрасно отдавал себе отчёт и в том, и в другом. Но поделать с собой ничего не мог. Все окружающие поэтому для него делились на тех, кто сразу догадывались, что имеют дело с гением и патриотом до мозга костей, и на тех, кто были тупы, а потому этого не видели. В начале своей карьеры Кобаяси думал, что лучше всего он будет укреплять обороноспособность империи с моря – с самой уязвимой точки её безопасности, но потом решил, что переменами, в результате которых иноземцы хлынули на острова, на берегу гораздо больше опасности для целостности страны, и потому именно там нужны тонкие, умные и преданные люди: такие, как он. Страну, где он родился, он обожал до умопомрачения, считая её лучших представителей – куда относил, конечно, и самого себя – высшей человеческой расой. В конце концов, неслучайно, что это именно в его стране каждое утро всходило солнце. Что касается особого свойства его патриотизма – неотступно следующей за ним по пятам паники – оно заключалось в безоговорочном убеждении, что весь мир не дремлет и существует только лишь для того, чтобы отобрать у его страны её самобытность. Отчасти это было правдой – всё больше и больше иноземцев посягали на Японию извне, а в последнее время, благодаря попустительству властей – уже и изнутри. Вот и этот в меру смышлёный молодой офицер Тоёда Райдон – он тоже почувствовал, как архитектура заморского квартала Хакодате буквально голосила о тлетворной инвазии, как следствие – о размывании местной традиционной архитектуры. Повинуясь чуткой интуиции спасителя страны от инородцев, Кобаяси давно просил старших по группам обучения офицеров присмотреть ему такого человека, который мог бы стать его секретным помощником и который бы по его, Кобаяси, наводке исподволь наблюдал за гремучей змеёй – выходцами из Европы и дальнего Запада, а поскольку сам капитан всегда был занят на территории корпуса в виду выполняемой должности коменданта части, он не мог претворять в жизнь тщательно подготовленный им план по спасению нации от этой чумы. Долгими месяцами он искал подходящего кандидата на придуманную им втайне от начальства должность, долго списывался с другими командирами, через руки которых проходили сотни молодых офицеров, но нужный человек никак не находился. То староват. То слишком молод. То образования никакого. То слишком прост. То чересчур услужлив. То слишком себе на уме. А Кобаяси нужен был именно тот, кого он нарисовал в своём воображении и в рисунке сопровождающего его хокку: Горы свернёт, Но не тронет лягушки, Спешащей домой. С рисунка на него смотрел молодой человек умеренно приятной наружности, чем-то смахивающий на капитана-лейтенанта Того Хэйхатиро, с которым Кобаяси познакомился будучи вторым капитаном на канонерской лодке «Амаги». Тот факт, что Того учился в Великобритании, не смущал Кобаяси, а лишь подчёркивал исключительную черту собственного народа – наблюдать за иноземцами, учиться у них премудрым инженерным наукам и, приехав на родину, изобретать и делать в три раза лучше и по-своему. На вид человеку на рисунке было не меньше двадцати пяти и не больше тридцати. Он выглядел в меру привлекательным, но в тоже время без вычурной внешности – если б ему пришлось быстро затеряться в толпе, его бы никто не запомнил. Он должен быть из праведной семьи, желательно с родителями, отдававшими жизнь служению чему-то традиционному, и чтобы молодой человек не был изворотливее самого Кобаяси и, конечно, никак не амбициознее. Ну и конечно, силён духовно и физически, а душой – тонок. Поиск длился так долго, что Кобаяси уже устал от неудач и в пылу отчаяния даже переделал строчки Иссы, заменив птенца на орла: Снова напрасно Клюв широко раскрывает Орёл над землёй. И вот – когда он почти отчаялся найти этого смертного – тот вырос перед ним как отражение ранее начертанного рисунка. И надо же – после такого досадного инцидента, опоздания! Этому просто не было объяснения. Конечно, Кобаяси приметил молодца ещё во время их расположения в его попечении, но долго сомневался. Не зная о нём ничего, капитан осторожничал, раздумывал, наводил справки. Мать – из старинного рода. Отец – храмовый садовник, дед занимался народными ремёслами. Отец молодого офицера рано умер. Мать воспитывала сына одна. Братьев и сестёр нет. Когда страна призвала молодёжь идти в императорскую армию и флот, сын сразу отозвался. Служил комендором на броненосце «Фусо» – тоже совпадение: его прообраз Того Хэйхатиро наблюдал за его строительством! Затем молодой комендор Тоёда Райдон был рекомендован кадетом в главную академию флота. За три года учёбы и год службы практически ни одного нарекания от старших по званию. Из характеристики, данной на него бывшими командирами – только похвалы. Отличник учёбы, исполнителен, образован, сдержан, находчив и скрытен. Молчалив. Шумным компаниям предпочитает уединение. Умеет поддержать беседу. Читает труды Ямадзаки Ансаи и Хаяси Радзана. Вот! Именно то, что искал Кобаяси. Находчив и скрытен. Молчалив. Сдержан. Исполнителен. Образован. Читает труды мыслителей, чьими главными идеями были нерушимость установленных правил, строгое подчинение властям и акцент на благе группы, а не благе отдельной личности, как проповедует Запад. При этом роль и ответственность сильной личности как главы иерархической структуры в трудах этих философов не умаляется, а лишь возрастает в процессе возвеличивания государства. Ну разве самонадеянный болван будет читать такие труды? Конечно, нет! Кобаяси сравнивал эти характеристики с описанием воображаемого им человека в своих записках и был поражён: это был почти точь-в-точь портрет лейтенанта Тоёды Райдона. Однако, по иронии судьбы, ответ командира Аоки о его подчинённом лёг на стол капитана Кобаяси только в то утро, когда его линкор уже должен был отходить в Сёндай. Пришлось срочно отправлять депешу с курьером, чтоб кандидата в помощники сняли с линкора и вернули в часть. Вот почему сообщение о приказе так удивило командира Аоки. В нём ничего не объяснялось, кроме того, что младший лейтенант Тоёда должен был вернуться в полное распоряжение коменданта учебной части гарнизона в связи с выполнением особого поручения. О характере поручения ничего не упоминалось. По расчётам Кобаяси, Райдон должен был явиться к нему ровно к полудню. Но особое чутье и привычка никому и ничему не доверять, в том числе и себе, подсказало капитану проверить исполнительность будущего помощника. Поэтому сначала он прислал за ним экипаж, а потом велел высадить в городе на таком удалении от части, чтобы было и не очень далеко, но и не прямо рукой подать и посмотреть, что будет дальше. Для этой цели – следить за Райдоном – был отправлен нынешний ординарец капитана старшина Уэда – не слишком большого ума человек, но зато с талантом полного подчинения своему командиру. После того как Райдон вышел из экипажа, Уэда ловко прятался за кусты, уличные коляски, повороты кварталов и видел, как вместо того, чтобы пойти прямо, куда положено, Райдон свернул с дороги и, дойдя до горы Хакодате, взобрался на один из её склонов. Также Уэда увидел, как, постояв на склоне, через некоторое время Райдон решил спуститься к заморскому кварталу и как его чуть не сбила коляска здоровенного рикши, везущего двух женщин-иностранок. Тут Уэда бросил слежку, чтобы не быть замеченным, и побежал назад к капитану доложить об увиденном. Услышав рассказ Уэды, капитан пришёл в ярость, но, сцепив зубы, ничем не выказал своего негодования и приказал не вести лейтенанта прямо к нему. Он не находил себе места. Как? Как так получилось, что он, такой умный и хитрый, такой опытный, капитан Кобаяси Эйси, после стольких поисков и отбраковывания человеческого материала мог ошибиться? Тот факт, что Райдон сразу нарушил предписание явиться в часть ровно в двенадцать, да ещё забрел на гору Хакодате и в заморский квартал, опоздав больше, чем на час, говорил о полном провале его, Кобаяси, гениального психологического анализа. Он был так зол, что, по привычке прибегая к повторению поэтических строф, в минуту аффекта, даже забыл последнее слово в последней строчке своего любимого хокку Иссы о распустившемся одуванчике, на который вдруг выпал снег: Даже если рассмотреть В самом выгодном свете Он выглядит… «Он выглядит… Чёрт побери, каким, каким же он выглядит?! – повторял про себя Кобаяси, снова листая характеристики на Райдона, сверяя их со своими записками и с портретом на полях. – Умершим? Нет, не то, не так прямолинейно. Белоснежным? Нет, не так лирично, нет, и не мёртвым, и не погибшим. А каким? Каким же? Ах да, замёрзшим, наконец вспомнил он – последним словом в этом хокку было слово „замёрзшим“». Он встал, отложил свои дневники, походил взад-вперёд, прожужжал раз пять любимые строчки и внезапно успокоился. Так. Логически рассуждая, поступок кандидата на его помощника ещё не означал, что план полностью сорван. Вопрос был, почему Райдон – такой исполнительный – вдруг поступил столь неожиданно. Значит, первое: он довольно бесстрашный человек – не было в части курсанта или офицера, который бы не знал об испытательной норе его, Кобаяси, и не боялся бы туда ненароком угодить. Второе: с чего бы это он полез на гору? Он что-то там пытался увидеть. Но что? Любопытно! И третье: без личного знакомства с ним не стоит принимать резких решений – ни того, чтобы не делать его своим помощником, ни того, чтобы отправить его назад, разумеется, после нескольких ночей, проведённых для порядка в крысиной норе. Вот в таком неважном расположении духа Кобаяси встретил Райдона. И его расчёт оказался верным. Молодой человек произвёл на него очень сильное впечатление. Во-первых, он имел разительное сходство с Того Хэйхатиро. Может, чуть смазливее, чем Того. Во-вторых, его ответ насчёт вида с горы прозвучал настолько в унисон с мыслями самого капитана, что Кобаяси не поверил своим ушам. «Он как будто прочитал мои мысли! – подумал он. – Несомненно, в его груди бьётся сердце истинного патриота». Но в этом впечатлении, как ни странно, капитан никак не мог выделить самое главное: чего в нём было больше – положительного или отрицательного, так как, вне сомнения, лейтенант оказался человеком незаурядным, но… довольно непредсказуемым. «А что, чем я рискую?» – думал Кобаяси, вглядываясь в непроницаемое лицо лейтенанта, который стоял перед ним на вытяжку как деревянный столб и, казалось, смотрел не прямо вперёд – хотя глаза его смотрели прямо вперёд, – а куда-то глубоко внутрь себя и как будто оттуда наблюдал за собственным телом. Такие штуки мог делать не всякий, а только тот, кто был знаком с управлением стихий своего тела и природы – например ямабуси, таинственные горные отшельники. Они могли соотноситься с ками, духами всего сущего. Не есть сутками, долго не пить, проходить через каменные стены, исчезать в горных ущельях с одной стороны и в ту же через минуту появляться с другой, укрощать взглядом диких зверей, понимать язык птиц и заговаривать кровь. В детстве Эйси зачитывался рассказами про ямабуси, но считал их легендой, потому что сам никогда их не видел. Может, Райдон тоже читал эти легенды и даже видел лесных отшельников? Может, в заброшенные горные ущелья водила его мать, чтобы получше объяснить природу земли? Кобаяси нервно поправил свой китель. «Если я не ошибусь в выборе – он мне сослужит хорошую службу, – думал Кобаяси, разглядывая Райдона, который, казалось, совсем перестал дышать. – А если я ошибусь, нет ничего проще, чем избавиться от него, благо, способов для этого хватает, – успокаивал себя капитан, – как и власти их претворить в жизнь. Да так, что никто ни о чём не догадается». 26 С тех пор как мы с Лесовым уговорились построить для меня хижину-мастерскую, жизнь моя хоть и катилась по-прежнему, тем же неспешным ходом, качество восприятия мною окружающего мира всё-таки поменялось. Мне стало не так скучно вставать по утрам, кружить по спальне, а потом, отложив костыли, медленно ходить по комнатам, держась за мебель и испытывая на прочность мою новую ногу Нет, у меня, конечно, оставалась моя нога, не так, как у Лесового – деревяшка пиратская, но ощущение было, что мне её приделали взамен старой, разбитой на мелкие кусочки. Чтобы заглушить тупую боль, неизменно возникающую при ходьбе, я заметно хромал, и Пётр Петрович как-то предложил мне опираться на тросточку. Я сначала очень расстроился и буйно запротестовал: шутка ли, мне ещё и двадцати не исполнилось, а я должен был опираться на трость как глубокий старик! Но пошумев и повозмущавшись вволю, пока Лесовой был у нас, я вернулся к дивану, у которого Пётр Петрович оставил трость перед тем, как ушёл, и попробовал походить с ней. И надо же – с тростью действительно оказалось гораздо легче: я мог переносить вес своего тела на трость в самых болезненных моментах своего передвижения, что позволяло мне меньше хромать. Более того, увидев себя в зеркале с тростью, я так себе понравился, что не мог даже и представить: чуть похудевший, с более бледным лицом от постоянного сидения в помещении, в длинной чёрной рубашке на военный манер, как у Лесового, с нагрудными карманами и на пуговицах спереди, с отросшей шевелюрой чёрных волос, откинутых со лба, я стал похож на опального революционера-народовольца или поэта-изгнанника. В моём облике, как ни странно, появилась какая-то загадочность и инфернальность, и я был весьма этим польщён. А что! Трость так трость! Благодаря трости я теперь осмеливался сам выходить на крыльцо без сопровождения бабушки или Матрёши, а потом и потихоньку, крепко держась за перила, спускаться с крыльца по тропинке мимо забора в сад. По утрам и вечерам становилось уже совсем прохладно, шли частые, затяжные дожди, пахло грибами, жёлтая листва постепенно краснела, темнела и потихоньку гасла, ссыпаясь с деревьев. На рябинах у самого забора ярко горели капли оранжевых ягод, и на фоне тут и там кое-где оставшихся жёлто-багровых листьев они казались мне нарядными бусами, что кто-то развесил в саду посушиться после дождя и забыл снять как стираное бельё. Я любил стоять под дождём под рябинами и долго-долго смотреть на ягоды, опираясь на трость одной рукой в единственной чёрной перчатке, найденной где-то в чулане дядьки Паприкина и с полинявшим, сломанным бабушкиным зонтом с торчащими в некоторых местах спицами в другой. В таком виде, в небрежно накинутым на плечи плаще, я представлял себя неким членом тайного общества, изгоем-романтиком, нигилистом, наслаждающимся высокопарным одиночеством и состоящим в заговоре с самим собой против косного, трухлявого мира. Эх, жаль, что в чулане Паприкина не нашлось ещё и чёрного английского котелка или цилиндра! Шли дни и недели. Я ждал от Кости ответа на своё письмо, но он почему-то не отвечал. Неужели всё-таки обиделся? Как-то я сидел на скамейке под старой, совсем облетевшей вишней, как тут мне принесли письмо. Наконец-то! От Кости! Я схватил конверт, но потом увидел, что это письмо от маман. Она тоже давно нам не писала, но я знал, что у неё всё хорошо, так как она часто передавала нам привет и деньги по триста-четыреста рублей с оказией – с талашкинскими, торгующими в Смоленске, возвращающимися домой, откуда мы знали, что она по-прежнему служит в архиве, ни на что не жалуется и обещается приехать если не на Иоанна Постника, то на Рождество Пресвятой уж точно. Письмо её было на удивление оживлённо и благостно. Она обращалась к нам вдвоём с бабушкой в начале письма, а потом перешла на обращение только ко мне. «Как ты, Акиша? Выздоравливаешь ли? Je l'esp?re. Всё время чувствую себя виноватой (последнее время постоянно так себя чувствую), что уехала, не дождавшись твоего полного выздоровления. Ну так хоть помогаю вам деньгами – и то радость. Да, через неделю домой будет ехать человек от купца Смирнова из Талашкина – некто Меленин, и я попросила завезти вам кое-какой провизии, в том числе коробку сардин, копчёных, Черноморских, мешок сахару, мешок крупы и также для тебя, Акиша, конфеты – фунт клюквы в сахарной пудре и три плитки козинаков, я знаю, ты любишь. Напиши, каких книг тебе прислать? По дороге на службу я часто прохожу мимо книжной лавки г-на Симеонова, он привозит литературу из Москвы. Да, кстати, недавно я встретила друга твоего давнего, Константина Дмитриевича Коньковича, в Лопатинском саду. Он славный молодой человек. Велел тебе кланяться и всё сетовал, что не отписал тебе на полученное письмо. Ну так ты, Акиша, не сердись на него – он сейчас начал учёбу и извиняется, что не с руки было ему пока. Eh bien. ce qui se passe… Как право, жаль, Акиша, что ты не пошёл учиться с ним, а, впрочем, может, это и к лучшему – часто, к чему мы так рьяно стремимся, оборачивается для нас совершенно неожиданной стороной». Потом она перешла к приветам от общих знакомцев, кого видела в Смоленске и городским новостям, и заканчивала письмо надеждой на скорейший приезд. Вот тебе и раз! Я думал, что письмо от Кости, а оно было от маман, но в её письме оказалась весточка от самого же Кости! Как причудливо всё обернулось! Второй раз я сидел под старой вишней и думал о Косте, и второй раз он так неожиданно напомнил о себе. Как прекрасен мир. Сколько в нём удивительных совпадений! И сколько меня ещё ждёт… А вот что, что меня ждёт? Ах, как хотелось бы заглянуть в будущее через волшебную потайную щёлочку, как в детстве на Рождественскую ёлку, и подглядеть, какие подарки готовит мне судьба… Нельзя… Жаль… Через некоторое время я так лихо приноровился гулять с тростью, что Лесовой взял меня посмотреть на строительство хижины. Я и не ожидал, что у него так споро дело пойдёт. Правда, потом Лесовой признался, теребя воротник, что нанял двух ребят с Флёнова, чтобы помогли, – по сходной цене одолжил коней с подводами на перевозку леса. Так или иначе, я ожидал увидеть всего лишь вырытую яму за ручьём, а передо мной уже стояли и бревенчатые стены, и почти готовая крыша. Ай да Лесовой! Ай да ребята с Флёнова! Потом я покраснел как рак – получалось, что я попросил Лесового только помочь мне, а он сам всё и сделал. Я поступил как настоящий, капризный барчук. Лесовой заметил моё замешательство: – Ты что там в рот воды набрал? Разве не нравится? Вон какая изба – почище даже, чем у артельских. – Пётр Пётрович, ты это… извини меня… – Это за что же? – Да за то, что я просил тебя помочь, а выходит, что ты сам всё сделал, пока я на печи сидел. – Ну и на печи! А ежели и на печи? Тебе положено. Ты – раненый был человек, вот тебе и положено – на печи… а мы люди привыкшие… Я тебе так скажу, Аким, – Лесовой помолчал и похлопал бревенчатый сруб, – сначала и слышать про работу не хочешь. Потом любопытствуешь – получится ли, крутишь, вертишь в мозгах, привыкаешь вроде, а потом тык да тык лопатой – и вроде ничего, идёт. А там уж и самому приятно, что там, где ранее ничего не было, что-то путное вырастает. Вот и я так – тык да тык… Увлёкся маленько… Ребята тож – пришли, за топоры ухватились – за уши не оттащишь. Хороши! Я слушал Лесового и рассматривал строение: теперь его нельзя было назвать хижиной. Да для меня это был почти дворец! Мы зашли внутрь – впереди была вырублена маленькая прихожая. Затем дверца в комнатку. И наконец само помещение: потолок хоть и невысок, а пространства достаточно. Лесовой как будто продолжил мои мысли вслух: – Тут и стол можно поставить с инструментом, и окно вон большое, чтоб света хватало. А вон там – поодаль – и лежак какой-никакой поставим. Пол ещё земляной, правда, но это не беда – ребята за два приёма настелют. А тут и погребок можно вырыть. – Да зачем Пётр Петрович, я же не собираюсь здесь жить! Грибы, что ли, солить буду? – Да, ты прав, это я так, про себя подумал. Погребок, он ведь всегда в хозяйстве пригодится. Обратно мы шли с Лесовым через его конюшню. Я радостно поковылял со своей тросточкой к знакомому стойлу. И сразу как будто почувствовал – что-то не так. В стойле Русалки не было. Я оглянулся – и в загоне не привязана, как бывало, и на лугу, что рядом с конюшней – не видно. Где же она? От нехорошего предчувствия меня даже пот прошиб. Вот и Лесовой сзади подоспел. Кашлянул нехорошо. Нет. Пожалуйста, господи, только не это. Я повернулся к Лесовому. Он снял картуз, голову опустил. Молчит. – Я и сам уже вторую неделю… сам не свой, – нескладно начал Лесовой. – Нет её тут, Акимка. Не ищи. Нету раскрасавицы моей. Померла… Неделю назад. Что ты будешь делать, – он тяжело вздохнул. – …Годы! Ох и любил же я её, – его голос дрогнул. Он стал неловко крутить папироску. Табак то и дело просыпался, от его дрожащих пальцев крошки летели во все стороны. Я замер. Русалка. Рыжая моя. С тобой прошло всё моё детство… В стойле как будто ещё задержался запах её тёплого тела, в ушах привычно звучало недовольное пофыркиванье – совсем недавно я ещё катался на ней, когда мы с Лесовым искали место для моей хижины. – Как же это, Пётр Петрович… – еле слышно сказал я, почернев от горя. Лесовой как будто стал меньше, весь сжался в комок. Вокруг него заклубились облачка сизого дыма. – Так вот. Годы, Акимка, – это тебе не шутка. Я уж и считать боялся, когда ей за двадцать пять перевалило. А потом только и думал, ну ещё годок. А потом – ну ещё. И надо же, она жила и жила. Я и бросил считать. Радовался. Слышал же, что иные и до тридцати дотягивают. И вот когда считать бросил… – он замолк, пожевал губами и продолжил: – А она подслеповатая стала, понятное дело, и нюх не тот… семян сурепки наелась. И как я проглядел! Помаялась всего ничего, и пока я ветеринара Синельникова привёз… – он махнул рукой. – Спасать некого было. Я молчал. Русалка. Милая моя. Так вот почему Лесовой так увлёкся строительством моей мастерской – чтоб беду свою руками занять и чтоб стойла пустого не видеть. Лошади у него жили долго, иная мамаша за дитятей малым так не ходила, как Лесовой за лошадьми. Но Русалка была одна. Она была частью его мира, той, с которой всё началось и на которой всё держалось. И вот её нет. Беда. Мы помолчали. – Пойдём, покажу, где она теперь, моя родимая, – глухо сказал Лесовой. Мы вышли за загон конюшни. Прошли метров триста, перешли ручей. Шли молча. У меня от долгой ходьбы резко заныла нога, но я не жаловался. За ручьём начинался густой березняк. Прошли чуть дальше. Недалеко от одной высокой берёзы, что стояла чуть в стороне от других, травы будто не было – только квадрат подсохшей земли. Из него столбик деревянный торчал. Возле него – рябины веточки. Мы остановились. – Вот она, моя родимая. Тут, – сказал Лесовой, – еле дотащил. Тяжёлая… Он снял картуз, посопел и вдруг – совсем неожиданно для меня – заплакал. Слёзы текли по его шершавому лицу, по коротко стриженой бороде, попадали за шиворот, а он всё плакал и плакал, горько и безутешно, как маленький. Теперь у меня ныла не только нога, но и сердце – тупой, давящей болью, что долго не отпускает. Я хотел ему что-то сказать – чтоб он перестал. Но вместо этого подошёл к нему поближе и, бросив трость, обнял за трясущиеся плечи и уткнулся в остро пахнущую табаком шею. «Не надо, Пётр Петрович, – думал я, – не надрывай мне сердце». А сам почувствовал, что и по моим щекам тоже потекли горячие слёзы. – Осиротели мы с тобой, Акимка, – едва сдерживая рыдания, прошептал через некоторое время Лесовой, – осиротели… Вот тебе, бабушка, и капустная голова… 27 Теруко аккуратно выкопала корешок Гайкоку-джина с большим клубнем земли, чтобы он не высох, и бережно сложила его в пакет из вощёной бумаги. – Каждая часть твоего цветка будет мною сохранена, – говорила она корешку и одновременно пыталась успокоить северный ветер, который хоть и извинялся за причинённый её саду ущерб, всё же продолжал рвать чудом оставшиеся листья на двух клёнах и бешено ударяться об окна и двери её дома. – Ни к чему так бесноваться, – уговаривала ветер Теруко, – мы все – я и мои растения – понимаем, что ты очень силён и холоден как снег. Но тебе лучше умчаться в поле, чтобы спеть свою рьяную песню там. Не то что бы я гнала тебя, но там, среди холмов и равнин, тебе будет просторнее испытывать свою силу, чем у меня в саду. Зайдя в дом, Теруко завернула пакет с корнем в промасленную ткань и завязала его узлом. Оставив у узла достаточно большой зазор, чтобы корень мог дышать, она пришпилила булавкой приготовленную заранее пометку с его именем на ткань. – Ну что, теперь тебе теплее? Ответа не последовало, но Теруко не удивилась. – Прости, что продолжаю разговаривать с тобой, как с цветком, – прошептала она. Спящая сущность ками в частях корней или семян не позволяет растениям свободно общаться с кем бы то ни было. Разговоры отнимают кучу энергии, а тебе сейчас её надо беречь до весны. Больше я не буду тебя тревожить, Гайкоку-джин, – сказала Теруко и отнесла его корень в прохладное помещение, где хранила ящики с такими же, как и он, корешками усопших цветов, завёрнутыми в ткань, чтобы их не побил мороз. Она вернулась к себе и, никак не решаясь заняться приготовлением завтрака, долго смотрела в окно – в ту часть сада, где ещё так недавно цвёл Гайкоку-джин. Ей совсем не хотелось есть. Как незвано он пришёл к ней и как она злилась на него! И как потом он стал ей дорог… Внезапно по её лицу потекла горячая солёная струйка. Что это? Теруко недоверчиво потрогала лицо. – Слёзы? Неужели я плачу? – удивилась она. Она забыла, когда плакала в последний раз. Наверное, это было когда её муж, Акира, ушёл в тусклую полоску света над землёй. Это было так давно. Она забыла, что такое слёзы. В её занятой жизни им, слезам, нет места. Слёзы – это уколы слишком привязчивого ума, который оплакивает своё несовершенство. Ну что ж, я слишком привязчива. Мне надо меньше думать о нём – о Гайкоку-джине. И о муже. И сыне. Мы все только часть большого мира, который раскинулся над нами и под нами, и одновременно везде. Колесо жизни крутится, и мы только спицы. Но без спиц не было бы колеса. Она подошла к зеркалу и убедилась в том, что это правда – она плачет. – Ах, как это неразумно убиваться по тому, что продолжает жить, как по мёртвому! А то, что я этого не вижу, – только моя вина. Надо прекратить плакать. Она вытащила из шкафчика платок и вытерла им слёзы. – Я скучаю по тебе Гайкоку-джин, – слетело у неё с полузакрытых губ, хотя она упорно давала себе приказание перестать плакать. – Я скучаю по тебе. Что-то звонко ударилось в окно. Теруко вздрогнула, подошла поближе и обомлела. Хототогису! Птица, покачиваясь, сидела на ветке сливы, то и дело касающейся окна. «Он передаёт тебе привет, Теруко! И просит прощения!» – просвистела кукушка. Теруко вышла во двор, осторожно отодвинув двери, чтобы не спугнуть птицу. Но та не собиралась улетать. «Теперь я опять спою тебе свою песню, – сказала она Теруко, едва удерживаясь на ветке, качающейся от сильного ветра, – потому что родственная душа по-прежнему шлёт тебе привет». И она запела. Слушая её песню, даже ветер притих – он перестал стучаться в дом и срывать листья. «Всё имеет начало и конец, мудрая Теруко, – пела хототогису. – И ты это знаешь. Одна душа уходит, чтобы открыть двери для другой. Будь благословен ваш род, твой и Тоёда Акиры. Новая душа готова продолжить ваш путь». Ветер слушал-слушал, а потом спохватился и, очнувшись от завораживающего пения птицы-времени, с силой тряхнул сливу. Птица улетела. – Вот несносный, – всплеснула руками изумлённая Теруко. – Опять принялся за своё. А впрочем, главное она успела услышать. Теперь она точно знала, почему Гайкоку-джин пришёл в её жизнь – чтобы растопить от холода её душу и позволить новой душе продолжать их род. Чтобы продолжался род, в душе женщин этого рода должна вспыхнуть любовь. Сомнений быть не могло. У неё скоро должен появиться внук! Она перестала плакать и вернулась к себе. Спасибо, хототогису! Теперь я знаю, что мне надо делать – терпеливо ждать его прихода, а пока… пока заниматься обычными делами. Она зажгла в очаге огонь и поставила греться воду для чая. Её жизнь наполнилась новым, удивительно тонким смыслом. * * * …Райдон сразу понял, что Кобаяси был из тех, кого называют психопатами. Так рассматривать живого человека, как будто это деревянный столб, – затаив дыхание и выпучив глаза, – и бежать к столу, чтобы побыстрее записать свои впечатления об увиденном мог только тип с очень большими отклонениями в голове. После аудиенции с Кобаяси Райдон первым делом нашёл туалет с умывальником, где минут десять обливался холодной водой, чтобы выйти из состояния бамбука и полностью прийти в себя. Вернувшись в свою каюту (он никак не мог привыкнуть к сухопутным терминам – комната, расположение, для него место, где он спал, могло быть только каютой, а циновка на полу – койкой, как на линкорах, где он служил, хотя была далеко не гамаком), не раздеваясь, в полном отчаянии он плюхнулся в постель и долго приходил в себя после поединка с капитаном. Райдон понял, что он влип по-крупному. Не было сомнения, что капитан Кобаяси считал себя гением, что он был болезненно чувствителен к любому возражению или отклонению от своих планов и в придачу болезненно патриотичен. Из всех перечисленных пороков Кобаяси Райдон мог адекватно реагировать, даже с некоторой долей уважения, только на последний – он не видел ничего зазорного или ненормального в том, что человек ранга Кобаяси был слепо влюблён в свою родину. Райдон тоже её любил. Но не так слепо. Ведь когда ты слеп, ты не видишь недостатков, а именно они могут привести к гибели. Поэтому любить надо с открытыми глазами, с умением видеть и снаружи, и изнутри – чтобы когда надо, можно было бы спасти положение, так думал Райдон. А если только слепо восхвалять и ненавидеть остальных только потому, что они не японцы, вредило бы в первую очередь самой Японии. «Мы все – частицы большого целого, сынок, не забывай этого», – слова Теруко никогда не уходили из его памяти. Ещё он злился на себя, что позволил себе каким-то образом внушить Кобаяси, что он, Райдон, именно тот человек, который был ему нужен. «Ну какой из меня помощник-шпион?» А в том, что Кобаяси хотел сделать из него что-то вроде личного соглядатая, сомнений не было. У него нет на это никакой разнарядки свыше, думал Райдон, иначе приказ по зачислению в совершенно другое качество происходило бы иначе: его бы отобрали наряду с другими, потом долго проверяли, потом так же долго готовили и снова проверяли, и только потом бы вынесли приказ. А тут была полная самодеятельность, хотя Кобаяси сказал, что не любит самодеятельность. Ну так это он не любит её в подчинённых, таких, как Райдон. А сам позволяет себе всё, что взбредёт в его гениальную голову. А это значит, что ему – Райдону – действительно, каюк. Крышка! Райдон почувствовал острый приступ голода. Он сел на постели, и, окинув взглядом каюту, впервые заметил поднос с салфеткой в освещённом углу недалеко от окна. Он подошёл, сел на колени, снял салфетку. Под ней стоял чугунный чайник, еще горячий, чашка и коробочка с едой. Открыв коробочку, он обомлел – тёплая лапша соба с грибами, совсем как домашняя, а рядом, в более мелком отделении внутри коробочки – два кусочка момидзи – его любимого лакомства из кленовых листьев! У него гадко похолодело в животе. Только Теруко знала, что это его любимая еда. Первый приступ радости сменился испугом. Откуда Кобаяси мог узнать, что ему готовит мать, когда он приезжает на побывку домой? Или это очередная случайная странность сегодняшнего дня? Ладно, не помирать же с голоду. Райдон съел всё содержимое и налил себе чаю. Он уже не удивился, что это был его любимый чай – генматча с жареным коричневым рисом. «Ну что ж, ты показываешь мне, что ты всевидящий демон? Что ты изучил меня как цикаду под увеличительным стеклом, которую можно долго рассматривать, а потом прихлопнуть? Хорошо, я принимаю твой вызов. Потому что на каждого демона есть свой ямабуси – лесной отшельник, знающий, как его обезвредить, – Райдон вспомнил сказки, которые иногда читала ему Теруко. – Тебе не удастся сделать из меня презренного нэдзуми – крысу-оборотня. Я буду сопротивляться». «Да, но как? – тут же спросил себя Райдон. – Как? Написать письмо майору Аоки? Это взбесит Кобаяси, и он всегда найдёт способ, как выставить меня посмешищем в глазах любого, и кому они поверят – подчинённому или капитану? Нет, такой способ никуда не годится». Райдон медленно пил чай и напряжённо думал. Он так увлёкся своими размышлениями, что не услышал, как дверь в его каюте тихо отворилась и в комнату скользнула тень. Через мгновение Райдон заметил, что кто-то вошёл к нему и распластался в глубоком поклоне, не поднимая головы. Струящиеся складки дорогой одежды не могли его обмануть. Женщина? В военно-морском гарнизоне? Или это ему показалось? Конечно, время от времени офицерскому составу разрешалось посещать чайные домики и таверны, для разжижения крови, как смеялись командиры, но на территории самих частей подобного нельзя было себе даже представить. А здесь ошибки не было. Перед ним, уткнувшись лицом в пол, с согнутыми руками, в расписном кимоно, с широким шёлковым поясом оби, расшитым танцующими журавлями, сидела девушка, с большой красивой причёской как у гейко. С её волос свисали украшения – два золотых гребня с шёлковой бахромой и белые цветы. От неё приятно пахло свежесрезанными ирисами. «Видимо, Кобаяси решил сразу убить двух зайцев, – подумал Райдон, – показать своё расположение к нему и тем самым подтвердить его особый статус своего помощника и заодно успокоить его бдительность, прислав эту женщину». Но только безмозглый осёл не понимает, что первый, кто может предать человека в его положении, – это как раз незнакомая женщина, самим демоном присланная к нему в качестве „подарка“ и, скорее всего, с очень хорошей способностью выпытывать секреты и запоминать всё, что он будет шептать ей в ушко, надушенное лепестками гвоздики, растёртыми с высушенной лимонной коркой и сердцевиной только что сорванного ириса. Такой рецепт он как-то увидел в инструкции о применении цветков ириса в трактате о чудодейственных свойствах цветов. «Кажется, масло ириса притупляет злость, размягчает разум и окутывает тело мягким покоем. Но нет, так ловко я не поддамся на эти уловки, маленькая дрянь». Девушка продолжала сидеть перед ним, низко уткнувшись в пол, показывая, что ждёт его команды поднять лицо. Райдон решил заговорить с ней. Он учтиво поздоровался. Девушка подняла голову от пола. О, да она совсем юная. Хотя лицо её было густо накрашено белилами, было заметно, что ей немногим больше шестнадцати. Широкий пояс был завязан у неё на груди как у ойран. Но это только означало, что она должно быть образованна, неглупа и не так уж доступна, как это могло бы ему показаться с первого взгляда. Ну-ну, посмотрим. Девушка молчала. Чего она ждёт? После церемонных приветствий уже пора сообщить о причине визита. – Как вас зовут? – осторожно спросил Райдон, стараясь быть не слишком грубым, но и не чересчур вежливым. Девушка смущённо опустила голову, не прерывая молчание. Не очень-то говорливая соратница у Кобаяси. Или это всё часть их игры? Он повторил свой вопрос. По-прежнему, не отвечая на него, что само по себе могло быть знаком крайней невежливости, девушка вытащила из вышитого шёлкового мешочка на поясе небольшую шкатулку и, открыв её, вынула узкие бумажные свитки, наложенные один на другой и закрепленные красным шнурком. Из шкатулки она вынула кисточку и тушь, и с лёгкостью, каллиграфическим письмом, нанесла на один из свитков несколько строк. Райдон с удивлением прочитал знакомые с детства строки Басё [6 - Басё – японский поэт, теоретик стиха, сыгравший большую роль в становлении поэтического жанра хайку.]: Рыбаки пугают ворон. Под нацеленным острием стрелы Кукушки тревожный крик. – Как же зовут тебя? – снова как дурак спросил он, не раскрыв тайну её имени, спрятанной в хокку. «Не вороной же, – подумал он, – и не кукушкой – это было бы не по её облику». Если она ойран, то, насколько ему известно, им дают другие имена во время посвящения, чем те, что им дали при рождении. Ни по возрасту, ни по виду девушка не могла сойти за этих птиц. Она была изящна, нежна и в меру приветлива. Он снова вчитывался в строчки, сдвинув от напряжения брови, а девушка, наклонив голову, едва заметно улыбалась и украдкой, из-под веера, следила за ним. «Ах, я дурак, ну конечно же!» – наконец догадался Райдон. Он взял из рук девушки свиток и, обмакнув кисточку в тушь, коряво написал слово, подражая каллиграфическому письму. – Так? – спросил он, увлечённый её игрой в молчанку. Девушка беззвучно засмеялась, прикрыв лицо веером, и кивнула. Конечно, её зовут Юмико – прелестное дитя стрелы. Теперь ясно, что ключевым словом в хокку, что он с трудом разгадал, было «стрела». Они помолчали. Райдон принял условия игры и написал на свитке: «Почему ты здесь?» За его вопросом последовало несколько её рисунков: ветки плакучей ивы – янаги – над озером. А чуть ниже – морская волна, из неё плавник акулы, а на берегу – черепаха. Так, попробуем разобраться…Райдон долго смотрел на рисунки. Ну что ж, янаги – это ива, образ заботливой женщины, способной принести в дом тишину, порядок и счастье. Если поставить веточку ивы в воду, то она быстро распускает листочки. Так часто делала Теруко, чтобы поскорее прикоснуться к ками весенних веток, – всем известно, что они дают силы и ощущение духовного возрождения после зимы. Морская волна и плавник акулы – это символ того, что акуле всё нипочём и она может на своей спине вынести моряка из беды, даже из бушующего штормом моря. А черепаха – это, конечно, ками моря, мудрости и удачи. Но как собрать все эти рисунки в ответ на вопрос «Зачем она здесь?» Чтобы помогать ему в его деле так, как может помогать женщина, – мудрым советом, спокойствием и неторопливой гармонией? А если надо – то вытянуть его из беды? Из какой? Райдон посмотрел на Юмико. Она склонила голову к рисункам и низко поклонилась ему. От неё снова повеяло сладковато-древесными запахами ириса. «Я буду вам служить», – значил её ответ, хотя она по-прежнему не произнесла ни слова. Райдон вспыхнул, устыдившись многозначности ответа. У него слегка закружилась голова. «Кажется, я начинаю поддаваться её чарам», – поймал он себя на пугающей мысли. Надо держать дистанцию как можно дольше, хотя игра в рисунки и молчаливый диалог с Юмико очень пришёлся ему по душе – это было совсем не похоже на то, что он себе сначала вообразил – что девушка тут же полезет к нему в постель и начнёт исподтишка выпытывать его секреты. – Я бы хотел остаться один, – сухо сказал он, давая понять, что ему надоело изображать из себя очарованного дурака и теперь она может говорить без иносказаний – обычной игры умелой гейко для привораживания мужчин. Но против ожидания Юмико промолчала и опять взялась за кисточку. «Вот настырная!» – подумал Райдон. На свитке появились два рисунка – голова орла и цветок душистого горошка. Так, орёл – это одиночество, сила, власть. А душистый горошек – это явно символ из ханакатобы – языка цветов, он видел много таких книжек у матери и бабушки. Кажется, горошек обозначает прощание. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=41863014&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 У берега пруда откормлена, жирна, Предавшись сладкому мечтанью, Сидела Крыса: видимо, она Совсем была не склонна к воздержанью. – Франц. 2 Моя дорогая. – Франц. 3 Примерно 750 м. 4 Чужестранец. – Япон. 5 Не угодно ли объяснить причину вашего замешательства? – Франц. 6 Басё – японский поэт, теоретик стиха, сыгравший большую роль в становлении поэтического жанра хайку.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 249.00 руб.