Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Клуб сочинителей эротики. Главы и интермедии

Клуб сочинителей эротики. Главы и интермедии
Клуб сочинителей эротики. Главы и интермедии Светлана Богданова Повесть, в которой главный герой журналист Максим оказывается вовлеченным в деятельность закрытого клуба литераторов. Цель существования этого клуба – создание пласта эротических произведений, которых, по мнению основателей, так не хватает русской литературе. Клуб работает тайно, в нем действуют жесткие правила, и каждому, кто их нарушит, грозит наказание…На обложке иллюстрация автора. 1 «Следующий трюк назывался «Заводной апельсин». И когда Кирилл увидел его и разгадал замысел постановщика, он решил, что всем «Эротическим цирком» заправляла женщина. Внезапно все затихло. Слышны были лишь далекие звуки челесты, напоминавшие пение музыкальной шкатулки. Из-под купола мягко падали сверкающие снежинки. И вот, где-то там, в цирковой небесной хляби, зародился огромный оранжевый шар. Он медленно опускался на сцену, как бы плавая в этом густом снегопаде, челеста тем временем дополнилась скрипками, потом ударными, наконец, духовыми, и когда шар замер на сцене, все снова смолкло. И в тишине зазвучала арфа. Кириллу показалось, что это был Чайковский, но на самом деле, это был какой-то дьявольский микс, нарезка, смешение самых чувственных классиков – и того же Чайковского, и Брамса, и Бетховена, – звуки то волновали, то успокаивали, словно повинуясь ритму летящего снега. Оранжевый шар, тем временем, дрогнул. Со странным звуком, напоминавшим тот, который издает упавший на землю спелый плод, он разделился на дольки и стал медленно раскрываться. И взорам публики, сидевшей вокруг сцены, предстало самое откровенное зрелище. В каждой дольке располагалась мягкая оранжевая, как и сам апельсин (а это был именно апельсин) кушетка. На кушетках возлежали женщины, плечи и головы их были скрыты яркими, будто бы сочными, волокнами, имитировавшими мякоть фрукта. Зато нижние части их тел можно было рассмотреть, и рассмотреть подробно: циркачки лежали, широко разведя в стороны ноги. Поначалу это было не так очевидно, ведь первое время, разделившись на дольки, апельсин еще крутился. Наконец, он замедлился. И вдруг, сверху, из-под купола, на сцену стали рывками спускаться мужчины-акробаты в сверкающих фиолетовых трико. Одежда плотно облегала их мускулистые тела, и было очевидно, что они довольны предстоящим выступлением заранее». «Что это значит, довольны предстоящим выступлением заранее?» – перебил Максима Председатель. «Значит, что у каждого из них стоял», – с достоинством ответил Максим. «Хм…» – задумался Председатель. «Ты ходишь по грани. Осторожнее», – заметил Секретарь. «Я держу себя в руках», – спокойно кивнул Максим. – «Мне продолжать?» «Продолжай», – сказал Председатель. И Максим продолжил. «Сложность трюка заключалась в том, что, как отмечалось в программке, циркачки были невероятно «опытны», а потому «самое обыкновенное воздействие» на них не производило никакого впечатления. Акробатам следовало показать немало трюков и применить ловкость рук и сложнейшие приспособления – сверкающие трости, греющие шары, свистульки с наконечниками из роскошного меха – фиолетового, как и трико акробатов, – чтобы добиться хотя бы какого-то результата. А добиться результата им предстояло в течение всего нескольких минут, на которые музыка смолкла, и, по цирковой традиции, сложный номер был отмечен долгой, но все же не такой долгой, как некоторым хотелось, барабанной дробью. Циркачки, возлежавшие на роскошных апельсиновых кушетках, дойдя до нужного состояния, выпрастывали из оранжевых волокон руки и дергали за золотистые шнурки. В этом случае, долька освещалась отдельной праздничной гирляндой, а фиолетовый акробат, подбросив вверх весь свой необыкновенный арсенал, отходил от апельсина и, пройдясь по сцене колесом, замирал под все еще падающим сверкающим снегом в торжественной позе, подняв правую руку и отставив вбок мысок левой ноги. Всякий раз, отмечая победителя, зал бурно аплодировал. Наконец, остался один акробат, которому никак не удавалось закончить трюк. Барабанная дробь стихла. Из апельсина послышались стоны. И, наконец, циркачка дернула за шнурок, и ее долька «Заводного апельсина» осветилась сотней крошечных лампочек, а зал взорвался овациями. Акробаты стояли по кругу и медленно приседали, кланяясь и обращая внимание публики на свои тонкие облегающие костюмы. Публика же визжала, топала ногами и свистела от восторга. И вот, акробаты синхронно взмахнули руками и вытащили откуда-то огромные шелковые платки – алые, завораживающего цвета, особенно впечатляюще смотревшегося на фиолетовом фоне. Платки эти немедленно и лихо были замотаны вокруг бедер, и все трико одновременно точно взорвались на мощных мышцах акробатов. Теперь на поджарых загорелых телах циркачей оставались лишь восхитительные яркие повязки. Апельсин снова закрутился, и в конце концов каждый акробат подскочил к приблизившейся к нему дольке. Оказавшись на кушетке, красавцы сорвали с себя этот последний лоскут материи, и овладели ожидавшими их женщинами – красиво изогнувшись, под невероятную музыку романтиков. Зрители сошли с ума»… «Овладели. Не слишком ли откровенно?» – перебил Максима Секретарь. «А что ты предлагаешь?» – поинтересовался Председатель. «Может быть, они закончили номер с ожидавшими их циркачками?» – предложил Секретарь. «Может быть… Штраф?» – спросил Председатель. «Ну, небольшой. Тысячи рублей хватит», – кивнул Секретарь. И добавил: «С учетом поправки». «Согласен», – вздохнул Максим. «Что там дальше? Ты дописал?» – продолжил Председатель. «Я дописал, но теперь, раз вы меня штрафанули, кое-что бы подправил, прежде чем это показывать нашему собранию», – признался Максим. «Очень хорошо. Да, хорошо», – закивали и Секретарь, и Председатель. Все это время те, кто находились за круглым старинным столом, сделанным из роскошной карельской березы, молчали. Но теперь они забарабанили ладонями по полированной деревянной, с янтарными разводами поверхности, и Максим подумал, как славно отражаются ладони его коллег, сочинителей эротики, в чудесном антикварном лаке. Пожалуй, это стоило бы запомнить, и выдать какую-нибудь сцену на таком вот столе… Впрочем, потом. Сначала надо закончить главы про «Эротический Цирк», а там – как пойдет. Наконец, все успокоились, и Секретарь спросил: «Есть ли еще желающие сегодня выступить?» Все молчали. Тогда слово взял Председатель. Он сказал, что русской литературе по-прежнему не хватает хорошего, доброго, как он выразился, «жирного» пласта эротических произведений. Что они, Клуб Сочинителей Эротики, собрались здесь вовсе не для того, чтобы потешить себя и окружающих возбуждающими «писульками», как это делали «борзописцы» двадцатых и тридцатых в этом «гнойном», по мнению Председателя, Париже. Задача Клуба куда более серьезная и концептуальная. И, если не забывать про устав Клуба, то можно не только увековечить себя и свое произведение, но и принести невообразимую пользу нашей культуре. Тут Председатель процитировал Бродского, которого он страстно любил: «Где любовь как акт лишена глагола». Все закивали. Наступила тишина. Больше никто ничего не собирался читать. В таком случае, возвестил Председатель, сегодняшнее собрание объявляется закрытым. Встретимся через неделю. Максим спустился вместе со всеми в гардероб роскошного старинного особняка, где каждый субботний вечер собирался Клуб Сочинителей Эротики. Заседания длились три часа, все это происходило с благословения дядюшки Председателя: его, дядюшки, компания владела этим особняком еще с девяностых. Несмотря на окружающую роскошь интерьеров, на мраморную лестницу, на прелестные темные дубовые перила и латунные шарики дверных ручек, несмотря на необычный чугунный пол вестибюля и изогнутые светильники, гардероб выглядел по-советски бедно. К грязно-белым стенам, покрытым неровной штукатуркой, были прикручены светлые меламиновые доски под бук, из которых торчали алюминиевые крючки. На этих-то крючках и «вешались», как говорил охранник особняка, «поэты». «Господа поэты!» – обращался он к ним, когда те входили в особняк и направлялись к парадной лестнице. – «Вешайтесь в гардеробе!» Все это он произносил с таким кинематографическим лоском, что трудно было ни приосаниться и ни кивнуть в ответ с достоинством: «Да-да, конечно!» Когда же сочинители эротики покидали здание, охранник открывал им старинную дверь подъезда, украшенную витражом, и деловито напутствовал: «Будьте здоровы, господа поэты, не болейте и обязательно возвращайтесь к нам в следующую субботу!» На этот раз Максим был погружен в свои мысли, и потому, когда он столкнулся лицом к лицу с Кариной Лютой, поэтессой, которая тоже состояла в клубе, но до сих пор еще ни разу не выступала на собрании, он как-то машинально взял у нее из рук пальто и помог ей одеться. Сцена была неловкая, поскольку Карина явно ни от кого не ждала подобной галантности, и долгое время боролась с сумочкой, мешавшей ей вдеть руки в рукава. Наконец, пальто было поддалось, и под обычное слащавое воркование охранника Максим и Карина вышли на улицу. Было уже темно. Вдоль бульвара несся пронизывающий ветер, снег колол глаза. Максим, сам не понимая, зачем, предложил Карине дойти до ближайшего кафе, которое слыло недешевым, но уютным, и поговорить о литературе. Карина согласилась – тоже, видимо, не понимая, зачем. Они зашли в кафе, потопали ногами, чтобы стряхнуть налипшую на обувь слякоть, затем снова последовала сцена с пальто, на этот раз, гораздо более непринужденная. И когда Максим и Карина уселись за столик, они вдруг поняли, что обсуждать им, по сути, нечего. Они не знали друг друга. Они не знали ни работ друг друга, ни литературных вкусов друг друга. Все это могло бы стать прекрасной основой для легкой беседы ненастным вечером в выходной. Но сложность заключалась в том, что устав Клуба не позволял им общаться на подобные темы. В Клубе можно было только читать вслух, в редких случаях – делиться друг с другом распечатанным текстом, но это лишь с позволения Председателя. Тот же полагал, что «чистота» влияния друг на друга у писателей эротики должна быть «стерильная», то есть, члены Клуба имели право вдохновлять друг друга только теми сочинениями, которые были вслух прочитаны на заседаниях, и больше ничем. Все человеческие контакты между теми, кто состоял в клубе, были запрещены. А потому, оказавшись вне клубного пространства, на улице, а потом в кафе, ни Максим, ни Карина не знали, как им взаимодействовать друг с другом. Они наперебой позвали официантку и так же наперебой заказали кофе. Он – ристретто, она – латте. Наступила пауза. Затем появились спасительные чашки. Оба пили свой кофе так, словно он был лекарством от всех несчастий. «О чем, если не об этом?» – спросил Максим, наконец, прекратив отхлебывать муравьиными наперстками свой невероятно крепкий и кислый, как лимон, ристретто. Карина сразу же поняла. «Похоже, нам вообще нельзя общаться», – с усмешкой сказала она. У нее были глубокие темные глаза и полные губы, а кудрявые волосы приятно падали на щеки, делая лицо темным, узким и загадочным. «Если мы хотим следовать правилам, то нельзя», – Максим почувствовал, что с этими словами он как бы скопировал усмешку Карины. Он будто на мгновение превратился в ее отражение, ощутив на своем лице ее смугловатую кожу и щекочущие шею локоны. Карина, слава богу, не заметила этого превращения, Максим был полной ее противоположностью: высок, сухощав, русоволос. Она вообще его не видела. Кажется, она была смущена, а потому старательно изучала молочную пенку на остатках своего уже почившего латте. «А мы хотим следовать правилам?» – медленно произнесла она. «Меня зовут не Максим», – горячо заверил он ее. «Постойте», – она попыталась прекратить все это, но нет, никакая сила уже не могла его остановить. «Меня зовут Алексей. И я журналист. Писательство – вернее, графомания, – это то, с чем я никак не могу совладать. Буквы постоянно сыплются из меня, и мне совершенно все равно, о чем писать», – тараторил он. «Погодите», – она опять хотела его остановить, и на этот раз он остановился. – «Вы хотите сказать, что не чувствуете в себе призвания писать эротику?» «Я вовсе не это имел в виду!» – воскликнул он, и тут же заметил, что официантка опять направляется к их столику. Она выросла перед ними – серьезная и непреклонная, и он попросил ее повторить заказ. Карина удивленно посмотрела на него, но он прошептал ей: «Я вас угощаю». «Так что же вы имели в виду?» – спросила Карина, когда официантка исчезла за стойкой. «Я имел в виду, что мне нравится писать эротику. Но мне нравится писать и самые разные тексты, совершенно другие, иногда даже откровенно скучные». «Например?» – губы Карины слегка задрожали, она медленно улыбнулась. Когда он заметил эту улыбку, у него словно гора упала с плеч. Невероятно, это невероятно, что она улыбнулась. Какое счастье, подумал он. «Например, статьи о технике, об играх, об экономике…» «Странно. Ведь это очень разные тексты», – заметила Карина. «А вы? Что делаете вы, когда не пишете эротику? Как вас зовут?» – спросил Максим. «Меня зовут Карина. Но, конечно, фамилия у меня не Лютая, это мой шуточный псевдоним», – она продолжала улыбаться, и он ощущал какой-то странный подъем, острую радость от того, что они сидят с ней вместе здесь, что решили выговориться, что молчание последнего года по поводу Клуба и всех его правил, наконец, было нарушено. – «Я только и делаю, что пишу стихи. И это эротические стихи. Я ни разу не решалась читать их в клубе, потому что у меня ощущение, что я одна там пишу стихи. Кроме того, в клубе есть еще только две женщины, кроме меня, остальные все – мужчины. И я не чувствую себя уверенной в этой компании. Да и женщины эти… Другие…» – она замялась. «Да они лесбиянки!» – воскликнул Максим. «Ну, да, кажется, лесбиянки», – кивнула Карина. – «Так что мне вообще как-то не по себе. Как будто я там совсем одна». «А на что вы живете?» – спросил Максим, и тут же осекся. – «Извините, я лишь хотел спросить, кто вы по профессии в обычной жизни». «Я никто», – Карина пожала плечами. – «Я просто пишу стихи. А живу я на деньги, которые заработала когда-то, когда была главным бухгалтером». «А вы можете прочитать мне ваши стихи?» – попросил Максим. «Вы знаете, у меня странная особенность. Я не могу запомнить свои стихи. Они какие-то… не запоминающиеся для меня. Вроде бы, надо, чтобы хорошо выступить перед публикой. Но я не могу». «Обещайте мне, что вы прочтете стихи на собрании через неделю… И – по-моему, можно читать с листа или с гаджета, все же так читают», – вдруг сказал Максим. «Ну, все, кто пишет прозу. А я-то – нет. И потом. Я не могу. Я не готова», – улыбка пропала, теперь Карина была очень серьезна. «Пожалуйста. Вы очень поможете мне двигаться дальше. Я не знаю, что мне делать с моим «Эротическим Цирком». Мне нужно вдохновение. Мне кажется, вы могли бы меня вдохновить на продолжение». «Максим. То есть, Алексей», – начала было Карина, но он ее перебил: «Леша, просто Леша. Только не в Клубе, а здесь, за его пределами». «Леша. Лешенька. Это не честно. Вы на меня давите. Вы на меня слишком рассчитываете. Это огромная ответственность. А ведь мы с вами совершенно незнакомы. И не должны знакомиться. Мы не должны были здесь сидеть и разговаривать». «Но идея Клуба как раз в том, чтобы вдохновлять друг друга. Эти чтения… Они для того и проводятся, чтобы можно было создать определенную культурную среду, контекст, как сказал Председатель…» «Да, но вы просите меня прочитать стихи на собрании Клуба, а при этом мы с вами сидим в кафе и нарушаем правила Клуба, его устав. Нас за это могут исключить, не опубликовать в первом эротическом альманахе… А вдруг они закроют нам путь в серьезные издания… Я, конечно, ни разу не публиковалась в серьезных изданиях. Да и вряд ли буду: кто напечатает эротические стихи? А я больше ничего писать и не умею… Но все равно, мне как-то не по себе. Ведь наш Клуб – это единственная возможность для меня общаться с себе подобными…» – Карина явно была расстроена. Максим не мог удержаться. Он мягко накрыл ее руку своей. Она вздрогнула, он убрал руку, она улыбнулась, и он снова прикоснулся к ней, на этот раз просто легко погладив ее пальцы. «Не огорчайтесь, пожалуйста. Вы такая красивая. У вас такая улыбка! Мы ведь никому не скажем о том, что мы здесь говорили. Это будет наш секрет. Никто из членов клуба не узнает об этом кафе, о том, что мы познакомились, то есть, по-настоящему познакомились, обо всем… Но я вас умоляю. Прочитайте в следующую субботу ваши стихи! Я хочу, я хочу их слушать. Я хочу, чтобы вы читали. Я умираю от любопытства, это удивительно, вы пишете только эротику, вы – сама эротика, и при этом… Вы какая-та другая», – вдруг заявил он, вглядываясь в ее лицо. «Какая?» – она серьезно смотрела ему в глаза, прямо в глаза, но как-то легко. Никакого напряжения. Теплая волна, открытость, полное доверие. Неужели в нашем возрасте вообще возможно доверие?.. «Глубокая. Вы не играете в игру. Вы не должны играть. Вы пишете от сердца, из глубины, откуда-то… Не знаю. Я, конечно, не читал. Не слышал. Но я предполагаю, что вы другая», – взволнованно вещал он и чувствовал себя героем какого-то старого романа. Почему он так говорит с ней? Почему он каждый раз говорит с людьми по-разному? Зачем он так меняется во время общения с другими? Каков он на самом деле? Кто он такой? И почему он позволяет себе изрекать то, что не скажет теперь даже последний школьник, пытаясь понравиться современной девушке… Он что, настолько крут, что уже не боится штампов? «Странно. Откуда вы знаете», – задумчиво произнесла она – так, словно и впрямь поверила ему. «Счет, пожалуйста!» – вдруг обратился он к вновь подошедшей официантке. – «Пойдемте, я хочу вас проводить», – шепнул он Карине на ухо. «Нет, нет, мы не должны. Давайте просто договоримся встретиться в субботу. Это все, что я могу. И большего не ждите, пожалуйста», – Карина взяла свое пальто, когда он снова пытался за ней поухаживать, и на этот раз ловко надела его сама, несмотря на сумочку, которая по-прежнему была у нее в руках. Максим почувствовал опустошение. Ему показалось, что у него только что забрали что-то важное, что он потерял какую-то особенно дорогую вещь, может быть, фамильную драгоценность, может быть, дом, может быть, смысл всего. Пустота была тянущая, как боль. Но он ничего не мог с этим поделать. «Всего хорошего», – мягко сказала она, когда они вышли на бульвар. И сама дотронулась до его руки. – «До субботы», «До субботы», – растерянно пробормотал он и, щурясь, долго смотрел в желтовато-синюю морось, туда, где еще недавно стояла Карина, и где теперь не было никого. 2 Это был еще один нелепый ноябрьский день, когда все казалось каким-то новым, мутным, не проработанным до конца, окружающее словно было отделено полупрозрачной завесой, слегка искажавшей цвета и очертания предметов. Максим решил выйти из дома с утра, чтобы немножко привести в порядок чувства. Ему не сиделось дома, он был слишком взволнован. Впрочем, погода не располагала к прогулкам, поэтому он сразу же собрался в какое-нибудь кафе, чтобы посидеть там с ноутбуком и пописать – что угодно, хотя бы и эротику. Всю неделю ему не писалось, и он корил себя за то, что, если вдруг на заседании Клуба никто не возьмет слова, то и он сам смолчит и не вызовется заполнить паузу, как это было уже несколько недель подряд. Действительно, последние пять или шесть суббот Максим брал слово, убедившись в том, что никто пока не готов показать коллегам свои новые эротические опусы. Он читал медленно, вдумчиво, с выражением, и выходило, что весь Клуб собирался лишь для того, чтобы послушать очередную главу его «Эротического цирка». Когда-нибудь, думал Максим, им это надоест, и Клуб будет распущен. Что очень и очень жаль. Или нет? Или не жаль? Все равно это произойдет не сегодня. Сегодня, наверное, выступит Карина. Всю неделю он вспоминал их неожиданное знакомство и то, что Карина пишет эротические стихи. Интересно, какие они? Может быть, в них она запечатлела свой сексуальный опыт? Можно ли встретить в ее строчках тени мужчин, которые ее любили? Эти мысли роились в его голове и совершенно не давали ему покоя. Как только он вспоминал лицо Карины, ее губы, ее глаза, – он тут же фантазировал на тему ее поэзии. И – дальше, о ее жизни, о ее любовниках, о том, как все это выглядело на самом деле (янтарная кожа, округлые колени взметнулись вверх, пальцы на ногах странно скрючены, в полутьме поблескивает вишневый лак, ее лицо запрокинулось назад, губы сжаты, брови сведены… черт возьми, как он хотел бы на это посмотреть!)… Но сначала… Он предпочел бы послушать ее стихи. А если они будут невыносимы? Ужасные слова, нелепый ритм, сбивчивые рифмы, если это будет поток дурновкусия, который невозможно остановить ничем… Если она не зря стесняется читать? А вдруг единственным выходом будет просто заткнуть уши и смотреть на то, как движется ее лицо, когда она произносит свои сочинения вслух, просто наблюдать за ее телом, абстрагируясь от того, что у нее в голове? Возможно ли это? И как только эти мысли пришли ему в голову, ведь еще неделю назад он говорил ей, что она другая, глубокая, что она пишет иначе! Он был не в состоянии представить себе, как бы она могла писать плохо. Но это – тогда, когда они сидели рядом и пили кофе. А теперь его одолевали сомнения и подозрения. Касающиеся не чего-то настоящего, по-киношному, по-литературному настоящего, например, что она подослана какими-то силами, что она каждую неделю пишет отчеты о работе Клуба, что она предательница, что она желает лишь чего-то самого скучного, обыкновенного – денег, славы, мужа побогаче… Нет, его мучила неуверенность исключительно по поводу ее литературных талантов. Как он нелеп в этих своих сомнениях, какие глупости ему приходят в голову, словно ему пятнадцать, а не сорок! Удивительно, неужели люди никогда не меняются, неужели они, оказавшись в сумеречных зонах эмоций, например, в состоянии легкой влюбленности, ведут себя и в восемьдесят так же, как тогда, когда они были подростками? Легкая влюбленность. В этом он себе признался. Не очень понятно, почему, но он действительно был слегка влюблен в Карину. Вот, стоило только это сформулировать, как Максим ощутил странное болезненное состояние. Теперь это было не просто любопытство. Теперь это была боль. А что, если?.. Что, если она не согласится читать сегодня стихи? Что, если они будут ужасными? Вот, снова – страх разочарования. Как сказал однажды его преподаватель в институте, «разочарование – это плохо, ведь оно означает, что было очарование, а очаровываться не стоит». Он очарован. Очарован и совершенно разбит. Максим оказался в центре в тот самый момент, когда сухой ледяной ветер понес по улицам мелкую поземку, и большинство москвичей решило сегодня никуда не ходить, а посмотреть кино и заказать себе на дом ресторанную еду. Порывы ветра подталкивали Максима то в спину, то в бок, и он, повинуясь этой силе, ощущая ее не столько как природную, сколько как городскую, силу, которая не могла бы существовать без окружающих домов, деревьев и следов человека, – быстро шел по Большой Никитской, щурясь и присматриваясь сквозь обледенелые ресницы к вывескам. Куда бы сесть? Где я мог бы провести пару часов, попивая кофе и пытаясь вбить хотя бы пару слов в ноутбук?.. Каждая кофейня здесь выглядела очень уютно и в то же время отчужденно. Буквы сияли бледным неоном через сероватую дымку ненастного, совершенно уже зимнего, дня. Двери казались запертыми наглухо, хотя было видно, что, на самом деле, все заведения работают и открыты. Вот здесь он не смог бы просидеть и получаса, а здесь, пожалуй, смог бы, но уж никак не час. Почему? – А бог его знает, просто такое ощущение. Как-то неловко, что ли, будет занимать столик так долго, сидеть с ноутбуком, задумываться, показывать бездельничающим официантам эту свою задумчивость и свой неожиданно накатывающий энтузиазм. А между тем, впереди еще целый день, и с такими настроениями, пожалуй, он должен будет сменить десять кафе, чтобы вечером прийти в Клуб – слегка заранее. Максим свернул в пустынный переулок. Здесь было странно тихо. Об ограду бились сухие ветви дикого винограда с парой красных листочков, заиндевевших на морозе. Должно быть, летом эта ограда скрыта под пышной растительностью, и кажется, будто ты не в Москве, а в каком-то южном приморском городке. Среди безжизненных веток вдруг зажегся шарик фонаря, и Максим остановился и стал смотреть на этот яркий желтоватый светильник слезящимися от ветра глазами. Он и сам не знал, зачем стоит здесь, почему не идет дальше. Пожав плечами (как будто на него в этот момент кто-то смотрел, и ему, неведомому наблюдателю, надо было показать, что вот, пешеход задумался, и сам от себя не ожидал этой остановки, а сейчас двинется в путь), Максим сделал несколько шагов и увидел кованную калитку, на которой было написано название ресторанчика, скрывавшегося за оградой. Может быть, у них есть датчики движения и фонарь загорается, когда по переулку кто-то идет, – вне зависимости от времени дня?.. Максим толкнул калитку и вошел во двор. Пустые столы и скамьи словно заброшенного летнего ресторана, были покрыты тонким инеем. На коричневатой траве газона вертелся в снежном смерчике обрывок крафтового пакета. Дорожка шла и уводила вниз, по лестнице, в полуподвал, где источал теплый желтоватый свет маленький семейный ресторанчик. Максим, держась за шаткие перила и боясь поскользнуться на ступеньках, аккуратно спустился и, рванув дверь, вошел внутрь. В нос ему ударил теплый запах кофе и хлеба, и ему почему-то ужасно захотелось остаться тут. Надолго. Он положил кончики пальцев на клавиатуру и замер. В голове было пусто, он разглядывал крошечную капельку кофе, стекавшую по краю толстой фаянсовой чашки. Чтобы эти чашки не опрокидывались на ветру, – вспомнил Максим экскурсовода, юлившего между столиками парижского кафе позапрошлым летом и болтавшего без умолку, как болтальная машина, эдакая мясорубка, в которую достаточно было закинуть любую жирную картинку, чтобы на выходе получить мягкое и легко усваиваемое ее толкование. Экскурсия – это хорошо, это надо запомнить, решил Максим, моргнул, перевел взгляд с кофейной капли на светящийся экран ноутбука и снова замер. Он никак не мог понять, что бы еще такое придумать, как бы сделать очередное цирковое шоу еще более ослепительным и возбуждающим. У него уже были прозрачные велосипеды, ездившие по шкурам зверей и щекотавшие наездниц разноцветными перьями (идею он подсмотрел когда-то в Музее Секса в Праге), женщины-змеи в золотых клетках, сквозь прутья которых пытались проникнуть верткие дрессировщицы с длинными синими языками и в леопардовых трико с особыми прорезями в самых разных местах, был и клоун, утешавший сразу трех плачущих девушек, и струнный квартет, состоявший из виолончелисток и арфистки, которые невесть что вытворяли со своими инструментами, да так искусно, что музыка лилась и не прерывалась ни на секунду, тогда как сами музыкантки испытывали весьма извращенные виды блаженства… Максим сидел за столиком в совершенно пустом ресторанчике. Рядом на блюдце лежал свежайший субботний круассан. А в голову не приходило ни одной новой мысли. Зато о Карине он думал постоянно. А что, если он поговорит с Председателем, и тот согласится включить стихи Карины в альманах, который они планируют выпускать? Он представлял себе полное лицо Председателя, его кривоватую, и одновременно округлую усмешку, пухлые пальцы, убирающие длинные волосы за ухо. Каждое действие через него могло стоить каких-то денег, собственно, Председатель ратовал за русскую литературу, и спокойно обдирал членов Клуба по каждому поводу – с этими своими бесконечными штрафами и другими взносами «на общественную деятельность», как он это сам называл. Интересно, что все были согласны платить. Даже те, кто ни разу не читал своих текстов на заседаниях. А что, если это все – тайные извращенцы, как говорилось в одном советском кино, эротоманы? Боже мой, самое забавное, размышлял Максим, что мне плевать. Мне хочется писать, и я буду писать. И все равно, что потом станет с эротическим пластом русской литературы… И все-таки. Допустим, стихи Карины выйдут не только в альманахе… Но и в старом советском журнале, скажем, в «Красном Луче»… Это будет настоящий прорыв. Эротические стихи в таком серьезном издании… Хотя – теперь Максим вспомнил – когда-то он читал в этом журнале роман одного известного автора, это было лет пятнадцать назад, и там была описана дикая и откровенная сцена. Героиня, обнаружив смертельную эрекцию у человека, которого она любила и которого только что при ней повесили, запрыгивала на его болтающееся в петле тело, обхватывала его руками и ногами, и таким образом в итоге зачала. Страшная сцена, жуткая. Но ведь опубликовали! Может быть, и стихи Карины… Хотя – с чего он все-таки взял, что они непременно должны быть хороши? И почему ему вдруг пришло в голову как-то задобрить ее, и даже купить ее – с помощью публикации?.. Отвратительно. А если у Карины муж, дети? Странно, что она все-таки делает в этом Клубе Сочинителей Эротики? Знают ли ее домашние, где она пропадает вечером в субботу? А если она их обманывает? А если она живет двойной жизнью? Если всю неделю она – примерная мать и домохозяйка, а вечером в субботу она говорит, она говорит… Допустим, она говорит, что ходит к психологу. Каждый раз ее муж ей дает на психолога деньги… Нет, у нее же свои деньги, она же сказала, что живет на то, что когда-то заработала сама. Должно быть, на проценты… Но вдруг… Вдруг все-таки есть муж, и он обманут этими ее отлучками, хотя в них ведь, по сути, нет ничего особенного. Каждую субботу она ходит в Клуб Сочинителей Эротики. Там она заряжается, и потом… Потом пишет. Или нет, наверное, после всех этих текстов она возвращается домой и бросается на мужа, а он и рад. Или в полном недоумении… В недоумении… Что, если представление в цирке окончено? Оно окончено, и люди расходятся по домам. И это представление навсегда меняет их жизни. Они пришли в Эротический Цирк, они побыли там два, или нет, три часа. И эти три часа их изменили настолько, что им уже никогда не стать прежними, им больше не стать теми, кем они были три часа назад. Это как… Может быть, это как тяжелая травма? Нет, мы же избегаем чернухи. Мы посвящаем свои тексты только возбуждающему, только позитивному, такому, что не породит нового де Сада или Захер-Мазоха (хотя почему Председатель так не любит бедного романтичного Мазоха?), но что станет питательным слоем (Председатель говорит, «гумусом») для целого пласта новой русской литературы. В конце концов, у них там, на Западе, был Лоуренс, был Генри Миллер, была Анаис Нин… После их излияний – в случае Лоуренса, ванильно-викторианских, в случае Миллера – почти битниковских, хотя битники, конечно, появились позже, а в случае Нин – порнографических, – после их излияний западная культура смогла себе позволить полную свободу. Набоков с его «нимфетками», Жан Жене с его «морячками», Роб-Грийе с его «революцией в Нью-Йорке», Берроуз с его наркотическими видениями, и так далее, страшно даже вспомнить чудеса конца двадцатого века… Кумиром Максима был страстный, таинственный и очень опасный Федерико Андахази, аргентинский писатель, который умел пугающе сгущавшиеся сумерки из викторианской сточной канавы превратить в возбуждающую сцену, разворачивавшуюся возле роскошного камина. И все же, у Андахази все и впрямь проникнуто мистикой и острой любовью к искусству, хотя и «откровенностей» (которые запрещены для членов Клуба) он не боится. Но что дальше? Что делать им, русским авторам, читающим всю эту переводную литературу и не имеющим даже глагола, чтобы описывать любовь как акт?.. Люди расходятся по домам. И что? Может быть, его главный герой, который наблюдает все представление от начала до конца, знакомится с кем-то прямо в зале? Да, точно, Кирилл, эстет, оказавшийся здесь случайно, скорее всего, он был обманут, втянут во все это против своей воли, и теперь, обнаружив себя в самом сердце этого извращенного места, оглядывается и не знает, что делать дальше… Хотя, чего стесняться за своего героя, он художник, и сам захотел сходить в Эротический Цирк, да, захотел! Итак, Кирилл и некая женщина (она постоянная посетительница этих представлений, одинокая, страдающая, но безмерно любопытная, обладающая недюжинной фантазией) знакомятся в зале. Все представление они посматривают друг на друга. Он – высокий, сухощавый, человек экспромта, как Максим, она – яркая, чувственная, мечтательная, как Карина. Первый же разговор приводит их в постель… Нет. Все не так, напряжение должно расти постепенно. Вот, например, как у них, сегодня он ее увидит, услышит стихи. Удастся ли ему сегодня затащить ее в кафе? Да что, в кафе. Удастся ли ему сегодня хотя бы перекинуться с ней парой фраз?.. А что там с людьми в цирке? Да, они идут, сначала в гардероб. Он касается ее, подавая ей пальто. У нее теплая шея – изысканного янтарного оттенка с легким восковым свечением. Уши слегка оттопырены, он это замечает, когда видит ее сзади, мочки розоватые, представление освежает ее… Боже мой, но ведь это уже больше похоже на влюбленность. А нам нужна голая эротика. А бывает ли голая эротика без романтики? Как показать желание? Как добиться того, чтобы читатель сопереживал герою, чтобы он вожделел этот едва понятный, едва пойманный, образ? Хорошо, пожалуй, решил Максим, я сейчас быстро запишу то, что пришло в голову. Можно на этом подробно не останавливаться, но лишь обозначить то, что происходит, несколькими штрихами. В конце концов, шея, мочки, – этого достаточно для того, чтобы читателю захотелось проводить ее до квартиры, а потом – как в американском кино – напроситься на кофе. Этого достаточно. А эротика начнется позже. И будет так, как требует устав Клуба. А что, если представление в цирке прерывается? Если происходит какой-то катаклизм? Если Кирилл оказывается запертым с незнакомкой в гримерке… Как они туда попали? А может быть, это не просто женщина, а та самая, которая ставит все эти фантастические трюки? Эдакий монстр воображения, цирковая дива в отставке, мадама с мышлением шоу-мена?.. Или, вот, другой поворот. Кирилл встречает старого знакомого, ситуация неловкая, но вполне допустимая. Лысина, мешки под глазами, брюшко. Слащавая улыбка. Кирилл там случайно, говорят же вам, случайно. Или – нет, решили же, что не случайно. А этот его приятель – тот еще персонаж, любитель сахарку, отвратительный для нас, но терпимый для Кирилла, ведь тот помнит его еще юным, стеснительным, – одним словом, другим. Впрочем, может ли быть в эротическом повествовании кто-то противный, отталкивающий? Ну, и шут с ним, идем дальше. В конце концов, можно убрать и лысину, и брюшко. Пусть будет такой же поджарый, как Кирилл, может быть, введем потом его в какую-нибудь пикантную сцену… Итак, они узнали друг друга, и старый знакомый предлагает нашему герою пройти в антракте за кулисы и там… Что там? Что, в конце концов, там? Максим взмахнул рукой и разбудил свой ноутбук. 3 «Вошел слуга – в ливрее и при парике, ибо так было велено ему всякий раз встречать гостей, – поклонился, как требовалось по этикету, и возвестил прибытие князя Паласара Льва Тиглатовича. В ту же секунду из-за его атласной спины появился и сам Лев Тиглатович – в черном фраке, словно он и не князем был вовсе, но завзятым каким грумишкой, впрочем, фрак ничуть не портил его фигуры, ибо осанка его оставалась неизменно благородной и изрядной. Войдя, Лев Тиглатович, не замечая Марианны Петеровны, с нежною улыбкою протянувшей ему ручку в митенке, бросился напрямик к Абигайль Ивановне и, облобызав одно из ее белоснежных запястий, да лишь слегка склонив торс в сторону обиженной его холодностию Марианный Петеровны, немедля приступил к делу. А дело у него было вот какое. Ильины давали бал, да не просто бал, но маскарад, и Лев Тиглатович незаметно был приглашен туда с оговоркою, что ни один кавалер не может явиться без дамы. И вот, Лев Тиглатович почел бы за честь, если бы Абигайль Ивановна отправилась без обиняков вместе с ним. Трудность же и двусмысленность его предложения заключалась в том, что сам он желал посетить сей маскарад под видом дамы, тогда как Абигайль Ивановна, несмотря на столь очевидные свои женские формы, должна была нарядиться кавалером. Лев Тиглатович уговаривал Абигайль Ивановну чудо как учтиво, притом окидывая ее всю взглядом и страстным, и почтительным, к тому же явственно не испытывая никакого интересу к Марианне Петеровне, что Абигайль Ивановна, не помня ни себя, ни приличий от незнакомого ей дотоле волнения, согласилась. Была уж почти ночь, когда скорым шагом вышли они из парадного – юная высокая девица в синем бархатном платье с кринолином и полноватый мужчина небольшого росточку, семенивший рядом с девицей и держащий ее под ручку на женский манер. Они вошли в экипаж и захлопнули черную лаковую дверцу, не оглянувшись и не ведая, что из окна спальни следит за ними Марианна Петеровна, трепеща от обиды и невыплаканных слез. Надобно сразу же предупредить внимательного читателя: многое из того, о чем я имею честь ему поведать, восстановлено уже лично мною, спустя почти сто лет, по дневникам Абигайль Ивановны и Марианны Петеровны, хранящимся до сего дня на чердаке нашей усадьбы в Соснино. Записывая происшедшее старательно и безо всякой спешки, я нет-нет да и поднимаю затуманенный вожделением взгляд свой на два овальных портрета – Абигайль Ивановны и Марианны Петеровны. Их высокие прически, украшенные перьями и жемчугами, прибраны на сих портретах тщательнейшим образом, глаза темные, выпуклые, с поволокой, глядят пристально на своего потомка, изогнутые линии грудей угадываются под нежным кружевом декольте, станы туго стянуты корсетами, а милые их влажные губы хранят тени таинственных улыбок, кои пленили ни одного кавалера. Вернемся однако к нашему повествованию. Экипаж князя Паласара едва заметно скользил между деревьями, кучер зажег лампаду, и одинокому путнику, забредшему в поздний час на отдаленные проулки, чудилось, будто то огонь Святого Эльма подпрыгивает карминною точкою в ночи. Воспользовавшись мраком, Лев Тиглатович прикоснулся к затянутой до боли груди Абигайль Ивановны, и, не почуяв никакого препятствия, окромя легкого вскрика – стремясь скрыть собственные натуральные очертания, Абигайль Ивановна явно переусердствовала, – юноша погрузил разгоряченную свою физиономию в бархатные складки одеяний и принялся лобзать сладостную кожу Абигайль Ивановны, проникая глубже в самую сердцевину предмета, в подлинный, так сказать, центр ее воспламенявшегося тела, и чуть было не добрался до самого стремительного пункта ее наслаждения, когда кучер возвестил о прибытии экипажа к назначенному особняку, и нашей парочке пришлось отпрянуть друг от друга и принять вид представительный и строгий. Не смея далее отдаться своим сочинительским амбициям, смиренно привожу здесь страницу из дневника моей прабабки, без каких-либо исправлений и приукрашений, ибо архаический стиль ее записок кажется мне самим по себе и прекрасным, и мистериозным»*. «Постой», – вдруг как будто выкрикнул Председатель. Злата читала так быстро, так неумело, она здорово тараторила, и порой было вообще трудно понять, где кончается одно предложение и начинается другое. Но все же те, кто ее понимал, как-то неловко посмеивались и удивленно переглядывались. До сих пор она молчала и ни разу еще ничего не читала, и вот, пожалуйста, какая-то витиеватая сказовая манера, впрочем, довольно искусственная… Странный сюжет, бал-маскарад, происходивший как будто бы в восемнадцатом веке… – «Постой», – уже спокойнее произнес Председатель, убедившись, что «фонтан», вернее, «пулемет» – затих. – «Мне кажется, в твоем рассказе очень много подробностей, которые нельзя назвать эротическими. Это не эротика в полном смысле слова». «А что, в таком случае, эротика?» – вдруг спросил Максим. «Ну, ты-то пишешь чистую эротику», – Председатель поощрительно кивнул в его сторону, убрал непослушную прядь своими пухлыми пальцами за ухо, и снова обратился к Злате. – «Где же то, что мы так ждем на наших собраниях? Где, собственно, подробности?» «Иногда я не уверен, что пишу именно эротику», – снова встрял Максим. – «Иногда мне кажется, что у меня это, скорее, порнография. А у Златы вот – как раз эротика…» Злата, крупная полная девушка в черных джинсах и черной рубашке, с нелепой прической в стиле конца девяностых – почти полностью бритая голова, а сзади, в ложбинке на шее, – длинный крысиный хвостик, – сидела, опустив глаза, и молчала. Ее пальцы, изуродованные черным маникюром и огромным количеством колец с какими-то кельтскими символами, дрожа, перебирали рукопись, которую она только что читала. «Тогда поясни, что ты имеешь в виду», – сказал Председатель Максиму. «Я имею в виду, что мои персонажи не обладают историей, в них нет глубины, они безымянны и больше похожи на кукол, на – как когда-то говорили, картонных дурилок. А в рассказе Златы есть предыстория, есть отношения между героями, есть характеры. И потом, интересно, что о проказах дам мы узнаем из воспоминаний их правнука, или кто он им там. То есть, имеет место не только некий исторический контекст, в котором происходят все эти события, пусть и нарочито искусственные. Но ощущается и определенная… не знаю, как сказать… глубина, которая уводит нас в будущее, и это будущее не менее искусственное, чем прошлое…» «Спа-си-бо», – прошептала Злата, все так же не поднимая глаз и нервно теребя листы, – с механической интонацией, словно бы пародируя какого-то робота и компенсируя живость своих персонажей, о которой только что говорил Максим. «Да не за что», – пожал плечами Максим. Он был абсолютно спокоен и удивленно оглядывался, не находя поддержки. Все молчали, словно боялись, что за их высказывания их исключат из Клуба. Максим же жаждал высказываться, и если при этом он невзначай нарушит правило Клуба, то готов был расплатиться за это – и деньгами, и даже уходом. Он ощущал внутри уверенность и силу, вероятно, скопившиеся из-за долгого молчания и из-за – как это ни парадоксально – частых выступлений. Он был сильнее, крупнее, выше всех, кто здесь находился, он был точно Алиса в карточном суде, – одно неловкое движение локтем, и все эти морские свинки полетят со своей скамьи присяжных в тартарары. «Что значит, искусственное будущее?» – спросил у Максима Председатель. Он тоже явно ощущал силу и правоту Максима, и не готов был сейчас с ним сражаться. Поэтому его тон смягчился, он словно бы старался примирить самого себя с этим неожиданно появившимся защитником испуганной, но, наверное, все-таки правой, девчонки. «Ну, Злата играет со стилем. Оказывается, что у правнука более замороченное, более вычурное письмо, нежели у самих прабабок, и тогда получается, что прабабки – это порнография, но переосмысленная потомком, она становится эротикой, обретает плоть и кровь, перестает быть чем-то плоским и плотским…» «Гм… Наверное, ты прав. Наверное, я не все понял, Злата, ты читаешь слишком быстро. Продолжай, пожалуйста, но помедленней», – вздохнул Председатель. И Злата продолжила. «И вот мы подъехали. Надо сказать, особняк Ильиных более всего напоминает голландский дом, стены кирпичные, украшенные завитушками окна и даже мезонин, крыша покатая, закругленная, из кирпичных труб валит прозрачный дым. На крыльце – лакей, открывает и прикрывает двустворчатую дверь с витражом. Войдя, мы оказались на широкой лестнице, покрытой ковром. Наверху стояли еще два лакея, оба были в масках и париках с косичкой. Ах как славно было подниматься мне по лестнице без ужасных этих юбок, как же мужчины удобно живут в панталонах! Лакеи приняли наши шубы, и мы направились по длинному тусклому коридору в залу, освещенную тысячью свечей, блеск которых умножался многократно зеркалами, развешанными по стенам, потолку и даже выложенными по полу. Да, да, пол был также зеркальным, хотя поверхность его была не стеклянная, а похожая скорее на какую-то грубую рогожу, на корку неведомого прозрачного фрукта, поскольку, ступая по нему, мы не скользили, но чувствовали себя уверенно и могли даже разбегаться и подпрыгивать в танце. В зале нас встретили сами хозяева – чета Ильиных, он высок и черен, она – миниатюрна и рыжеволоса, впрочем, как потом я разглядела, то были не Ильины, но пара, похожая на них и по росту, и по масти. Волосы их были сильно смазаны жиром и сверху припудрены, потому нельзя было точно сказать, настоящая ли то шевелюра или же парик. Лица скрыты были под масками из папье-маше – он изображал Пьеро, она – Коломбину. Пьеро склонился и поцеловал руку Льву Тиглатовичу, мне же пришлось поцеловать руку Коломбине, ведь я была одета мужчиной, и никто не должен был догадаться, кто я есть на самом деле. Признаться, меня порадовала моя смелость и еще одно – меня восхитил запах, исходивший от запястья Коломбины – горьковатый ореховый аромат, сильный, резкий, и в то же время чувственный. Закрой я глаза и не знай, что подобными духами надушена женская рука, я бы обязательно приняла этот запах за запах чего-то тайного, интимного, и мужского. Тогда на мгновение у меня явилось подозрение, что люди, изображавшие Ильиных, тоже поменялись полами, и мне только что впервые в жизни довелось поцеловать руку мужчине. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=41862964&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 490.00 руб.