Сетевая библиотекаСетевая библиотека

История в зеленых листьях

История в зеленых листьях
Автор: Светлана Нина Жанр: Современная русская литература, эротика ЛГБТ Тип: Книга Издательство: SelfPub Год издания: 2020 Цена: 49.90 руб. Другие издания Книга Бесплатно Просмотры: 66 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 49.90 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
История в зеленых листьях Светлана Нина Главная героиня вторгается в загородный дом благополучной пары, спасшей ее от смерти. С каждым днем душного лета трое все больше погрязают в нарывающих девиациях и вытаскивают наружу тайники собственного сознания. 1 Она остановила велосипед. Кажется, здесь… за беспардонно разросшимися кронами. В краю затянувшейся неги и замершей тревоги. Покалывали внутри прежняя тронутая холодком кристальность неба. И повисшая в воздухе угроза умирания, следующая за этими пленительными вечерами с гусиной кожей по ногам. А чуть дальше, за северными просторами, не разбирая времени года, в черную бездну уплывала Нева в свистопляске дождя, перекрывающего яркие шлепки замирающего рассвета. Мира уселась на землю и принялась ждать. Ветер вяло колыхал необъятные деревья. Слишком хорошо после месяцев заточения в Петербурге, после вечно смывающего осязаемого тумана, бьющегося о гранит. После сбитой чешуи рвано замерзающей Невы и темно-серых раскатов новостроек вдали. После дымки, обхватывающей берега, обрывающейся в небытие. Так бы и просидела здесь весь день под отдаленный шепот Тургенева… – Приехала? – послышался звучный голос. Мира нехотя подняла глаза. Ожидая увидеть сломленного неврастеника, она с удивлением обнаружила на нем румянец загара. – Как видишь. Он тяжело вздохнул. – Зачем? Мира молчала. Она не знала ответ. – Ты поранилась. Он опустился и воззрился на царапину, разрывающую ее ногу на две неравнозначные части. Мирослава апатично наблюдала за ним. Однородный массив торса и крепких ладоней навел ее на толчок воспоминания, но видение быстро рассеялось. Когда-то этот человек, как и прочие, значил очень много и служил предметом для подпитывающих умозаключений, не обязательных к воплощению. А теперь удостаивался воспоминаний с непременным покалыванием, как от чего-то неприятного, досадного, что хотелось похоронить в памяти. Каждый ушедший человек был оторванной частью чего-то, без которой она беднела и вынуждена была брести дальше, на новые земли, в новые кабинеты. – Поговорим? – с сомнением спросила Мира. – Что же ты это не спросила по телефону? – А ты бы ответил? – Сомневаюсь. – Ты же сюда от нас и сбежал. Арсений молча продолжал сидеть на карачках. Как всегда, колкий даже без произнесенного. Не знала бы она его подноготной, вполне бы продолжала верить в изначальный его шлейф умиротворенного дядюшки, с которым, может, и желанно пересечение грани, но оно никогда не состоится. – Ты слишком распоясалась. – Не тебе меня сдерживать. – А что если мне? На Миру пахнуло кривой, как корни вековых деревьев, чужой жаждой подчинить, регламентировать. И ощущением смутной тревоги, исходящей от его процветающего тела. – Знаешь, я в какой-то момент начал жалеть, что вытащил тебя из той реки. Лицо Миры сокрушенно вытянулось. Но закостенелая привычка сворачиваться в скорлупу при обнаружении чьего-то безразличия в свою сторону возобладала и сейчас. Быть может, эта самая привычка и служила причиной охлаждения ее отношений с теми, кто, казалось, сросся с ней. Сросся – и исчез. Она научилась принимать это как необратимость, но было ли это действительным законом? 2 – Ты за конкуренцией с ней сюда пришла, – заключил Арсений, когда они добрались до вершины холма и уставились на стыки домиков внизу. Мира нахмурилась. Она уже так давно не утруждала себя быть милой, что даже допустила сожаление по девочке, которая когда-то красила глаза. – Какого же ты мнения о себе… А хочешь правду? Да от жалости к тебе. Как бы ты не сбрендил тут без нее. – Это придает тебе силы. Твое упрямство и желание доказать всем, что ты лучшая, заставляет тебя делать даже то, что ты не хочешь. Из-за этого ты и карьеру делаешь – доказать бабушке, что ты не хуже двоюродной сестры. И чтобы сестре в нос это сунуть. И закричать, какая ты преуспевающая, что покупаешь дорогие кроссовки. Мира спросила себя, почему порой так вклиниваются в боль головы фразы, которые бродили в подсознании, но только теперь дошли до цели через строптивость видения другого. – Знаешь, гораздо хуже, если тебя вообще ничего не волнует, никому не хочется утереть нос. – Для выскочки вроде тебя это ожидаемый ответ. Реальность, отдающая многоголосием сожалений и молчания от страха быть непонятой, вновь завертелась перед Мирой. Реальность, пугающая своей четкостью и яркостью. В противовес приятно припорошенному прошлому. – За твоей напыщенностью – обыкновенная слабость и страх, – отозвалась Мира сниженной громкостью. – Но заложенность образа не дает тебе хотя бы ослабить актерскую игру. Не влюбленный и друг, а жадный свидетель личности Арсений, чье одобрение Мира алкала еще недавно, недобро перевел на нее за минуту до этого такой величавый взгляд. – Дружба двух гордых женщин едва ли может длиться долго. Потому что одна обязательно ущемит вторую, а та этого не забудет. Что и произошло с вами. Так я и думал. Это только сперва накрапывались ваши нежности. – У нас все великолепно. А ты – оставленный ревнивец. Жалкий и никому не нужный. – Не преувеличивай. Мне от вас обеих только одно было и нужно. – Ты лжешь. А вечерами, наверное, трясешься от страха. Альфачи теряют все с мужской привлекательностью и становятся выжатыми ничтожествами. А ты даже не альфач вовсе, просто прикидываешься. Арсений захохотал. Но Мира хотела верить, что он тревожно закусил травинку, жестоко оторванную от земли. Мира смотрела вниз со своим извечным отрешенным выражением. Удивительно, как это получалось у нее невзирая на напыщенную болтливость и неудобство озвучивать собственные мысли, которые казались косноязычными, едва вылетев изо рта. Арсений думал, что развивает ее, а в ней был неподвластный и непонятный ему океан. Преуспев в учености, он потерпел крах в иллюзиях чужой души. – Ты ненавидишь меня теперь? – неожиданно спросила Мира. А он невозмутимо отозвался, будто ожидая подобного. – Нет. Я не ты. Мира потерянно улыбнулась. Ее охватило двойственное чувство, что причиняющие ей боль люди активно пытаются выставить ее виноватой. 3 Она одна шла по этому чертовому мосту над прозрачным лезвием воды, по касательной от затемненных дымкой пролесков рассеянной зелени. Затерянные в глуши крон трамвайные остановки в спину дышали едва различимым постукиванием колес о рельсы. Едва не завывая от обиды, что он сейчас сидит в уюте родительского дома – вот как она на самом деле дорога ему. Вместе с тем ночь была предательски хороша, пряный и влажный воздух растворял в себе, как чай. Разительный контраст с упущенной красотой Петербурга и бесполезными урывками неразберихи поездок за город, не разбавляющих общего колпака. Сквозь тернь заглушенного запаха упадка лета, помутневшей темноты водоемов. Было ли ей хорошо без него? Было. Но, как только рассеялась беззаботная эйфория девичьего щебета, сгрудились над ней древние обиды. Обиды на то, чего в принципе не существовало. И Мира ненавидела Тимофея, ненавидела себя за то, что вообще думает обо всем этом в таком шальном ключе. И тут же бешено, безрассудно цвела надежда, что он выскочит из ближайшего поворота, обнимет ее и окутает безумной магией своей лупоглазости. В нем столько энергии – прикоснешься, и словно перенимаешь ее, греешься об этот не иссякающий реактор. Именно то, чего так недоставало Мире, ведь последние годы она тщательно ограждала от рассеивания о жадных других свою и без того не впечатляющую энергию. Все больше она сама пиявкой присасывалась к тем, кто чем-то пленял, и наматывала вспышки их сознания на собственное веретено. Но он не вышел. Он наверняка спал своим проклятым бесчувственным сном, не различая шуршаний вокруг. Мирослава в бешенстве захлопнула входную дверь. – А, ты уже пришла, – раздался из жерла дома искомый голос. – Как видишь, – сквозь зубы процедила Мира, сверкая мерзлым взглядом, который направлялся куда угодно, но не появившегося в дверном проеме Тима. – Что такое? – настороженно спросил он. – Что такое? – издевательски переспросила Мира. Повисла тишина. Невинный вид Тимофея окончательно доконал ее. – Что такое?! Я перлась сюда по темным улицам! А ты восседал тут и даже не подумал меня встретить! – Ты не просила… – Это просто какой-то кошмар! – закричала Мирослава на весь мир, создавший какие-то правила, на Тимофея, который не желал их нарушать, на собственное тотальное бессилие получить желаемое. Она бросилась на лестницу. Тимофей побежал за ней. – Да что с тобой такое? – в свою очередь заорал он. – Не твое дело! Оставь меня в покое! – Мира закашлялась задушенной речью. – Что – то случилось с девочками? Он держал ее за плечи, а она невидящим взором смотрела в половицы. – Нет. Тимофей обнял ее. Мира зло вырвалась. – Поздно! Раньше надо было думать! – О чем?! Мира вырвалась и со всей силы влепила ему пощечину. Он скрутил ей руки. – Ненормальная! Успокойся! Как Мира ни пыталась, унижение и боль проступили наружу через глаза. Она начала безудержно рыдать. Сначала бесшумно, затем с уморительными всхлипываниями. Тимофей, увидев это, выпустил ее запястья и беспомощно начал причитать: – Ну же, перестань. Пожалуйста, не надо. Милая. Эти слова только спровоцировали новый поток запертой любви в поисках отмершего утраченного. Серебром обдающий лунный свет, мысом продолжающийся в никуда, отблескивал в кухонное окно. Вверху от него жалобно таял подсвеченный самолет. Тимофей начал гладить ее по голове, по щекам, прижимать к себе. Через тонкую ткань ее лилового платья проступало тепло живого. Живого, которое он не должен был делать частью своего, хотя Мира удивительно совпала с его стремлениями и чудаковатым юмором, обидным для неуверенных людей, готовых оскорбляться на весь мир за собственную несостоятельность. Мира мягко и бурно реагировала на красоту и чуткость, исходящую от него, считая, что одухотворенный человек не может не быть прекрасным. А он и правда вынудил ее пробираться через эти дебри самостоятельно. Как несправедлива жизнь, что они встретились только сейчас, будучи связаны узами крепче обещания кому-то еще! Лучше бы не встречались вовсе. Сколько было шансов, что они просто до конца жизни будут созваниваться по праздникам… Он начал целовать ее щеки. Мира в ответ вцепилась в его плечи своими коротко стриженными ногтями. Не отдавая себе отчет в том, что делает, Тимофей перешел на ее губы, пахнущие апельсинами. Наверное, в кафе она ела какой-нибудь разрекламированный пирог, на заказ которого ее подначила заводила их компании… Странно, но он больше не чувствовал стыда и страха. Над ними распласталась ночь древних легенд. Магическая ночь, в которую совершались тайные ритуалы. Безумства предков, воспринимающихся безгрешными истуканами, проступили через шлифовку социумом. В конце концов, кому и что они должны? Разве она виновата, что так утончена, разве он в ответе за свою безудержную энергию, заражающую других? Главной фобией Миры стало то, что Тим исчезнет, оставив после себя все как прежде. Никому не нужное пустое прежде взамен ослепляющих цветов своего существа. Их похожесть придавала совершаемому что-то сакральное, запретное, только их собственное и ничье больше. Такая юная, такая его родная. Лучший друг, соратница… Мира предпочла просто отключить разум, оставив себе лишь пожирающий мир чувств и прикосновений. Пусть Тимофей сделает с ней все, что хочет, лишь бы хотел. Его упругое тело плясало с ней в каком-то пугающе гармоничном танце. Это было вовсе не то, что с Артемом. Не ободранное утоление инстинктов и злорадство в мегаполисе, где отношения щеголяли щедрой приправой демонстрации собственного благополучия в обход партнера, чтобы в конце концов похвастать победой над ним. А растворение в терпком вкусе приоритетного существа, возносящее и разбавляющее в прозрачно-синем соке Вселенной. Впервые Мира чувствовала такое тотальное единение с чужой душой. Не было больше ни ее, ни его, лишь они – исконный феномен редкостного совпадения духовной и физической близости. 4 Это была другая жизнь, подобие литературного салона. Они спорили, смеялись, влюблялись, словом, чувствовали, что существуют, что жизнь хлещет через край, затопляя их своей теплой патокой. Выбившись из провинции, Мира жаждала этого, погрязая в затуманенных рассказах серебряного века. Ведь такой стертой тоской преследовали россказни об интеллектуальных сборищах прошлого, заражающих своим вдохновением всех, кто имел к ним отношение. Для Миры по мере взросления феномен человеческих отношений становился более отчетливым и обросшим взаимоисключающими деталями, но по-прежнему неописуемым, что не мешало удивлению от многообразия этих вариаций. В основе всех взаимоотношений, по ее мнению, лежал беспредельный эгоизм автономного существа, жаждущего для себя страсти, познания и вдохновения, самоутверждения или уважения. В бескорыстную любовь Мира не верила, виня в неудачах и страданиях, которые европейцы возводили в культ, на рефлексии строя цивилизации, более социальный институт, чем поведение отдельно взятых людей. Социализация предполагала получить в наследство от человечества не только знания, накапливаемые поколениями, но и тяжелый груз моделей поведения и сомнительных архетипов, намертво впечатавшихся в мозг… Мира не верила, что в человеке может проявиться то, что не привили ему в детстве, не запрещали или не учили любить. Она четко видела, что большинство привязанностей или отторжений неосознанные, пытаясь принять хотя бы свои собственные и продолжить зароненное родителями развитие. Инвестиция в себя – а есть ли вообще какие-то другие настоящие инвестиции? Раньше Мира не понимала, чем обусловлена пестрота сексуальных отношений в богемных кругах и винила во всем пресловутую распущенность, потакая засохшим суждениям толпы и вслед за матерью оставляя за собой легковесное право на снисхождение. Теперь до нее дошло, что таким образом мыслящие женщины пытались сбежать в мир свободнее того, в котором их воспитывали консервативные родители. А вернейший способ достичь свободы – иметь профессию и возлюбленного, выбранного самостоятельно. Возлюбленного, являющегося Пигмалионом, а не смотрителем в темнице. История постепенно раскрывалась с иных сторон, открывая показную неповоротливость человеческой сообщности, удушающей, но и обеспечивающей прогресс преемственностью поколений одновременно с постепенным отказом от прошлых воззрений. Писатели, заимствующие друг у друга атмосферу, психотипы или короткие зарисовки, оставляют неизгладимое впечатление на отроков, лишь приоткрывающих для себя завесу мира эмоций и хитросплетений. Как дороги открытые на заре прозрения образы, невзирая на ясные впоследствии огрехи ослепляющей прежде прозы и воззрений. Но вместе с этой нежданно накатывающей описуемостью истории человечества Миру по-прежнему парализовывала сама загадка жизни, не имеющая никакого отношения ни к человечеству, ни к планете Земля. Сам процесс размышлений и пропусканий через себя происходящего с его неповторимой для каждого интенсивностью и окраской неразгаданных деталей, быть может, и оправдывал жизнь, которую все они не без фырканья глотали, пока могли. 5 – Мужчин с детства учат, что любовь – не смысл, а средство. Поэтому они свободны – жертвуют собой лишь когда им самим этого хочется. Или, жертвуя, в конце поступают как Рогожин. – Тут дело даже не в том, кто кого и как учит, а в повторяющихся закономерностях. Человек редко задумывается над природой вещей, чаще же просто катится по протоптанной тропе. – Мужчины и женщины любят друг друга, потому что они абсолютные загадки, на решение которых можно потратить жизнь, а можно сдаться и бросить все в поиске чего-то более понятного, – мелодично озвучила Варвара. – Все люди друг для друга – полнейшие загадки в силу самой нашей самости, физической оторванности от других, как бы мы ни пытались создать коллективный разум. – Другие люди и не обязаны подчиняться нашей логике. Да и своей тоже. Мира улыбнулась, опасаясь рассыпать это волшебство. – Меня всегда парализовало, что у людей были отношения до меня. Это до сих пор не укладывается в голове. Наверное, я до такой степени эгоистична, что не могу принять факта, что другие обладают сознанием и волей. Раньше меня влекла музыка их отношений… Но уже порядком наскучила. Цена за осведомленность – собственная энергия, которая так туго восполняется. – Паталогическое одиночество существования – вот что страшно на самом деле. Все мы обманываем себя, что кому-то нужны – семье, любимым, друзьям… Но заточены каждый в своем личном аду, из которого никто вытащить не способен. Обе замолчали с уже знакомым унынием, накатывающим на обеих при подобных выводах. – Знаешь, раньше я мало что понимала. А теперь научилась смотреть на вещи с иной, более трансцендентной стороны. Все в человеческом социуме более-менее легко объясняется – предпосылки каких-то действий и особенно воззрений. Все так или иначе уже было, корни нашего поведения очень часто даже не в семье и детстве, а в тысячелетиях человеческой истории. Это страшит. – Почему? – Потому что история эта не блещет человеколюбием. – Но времена меняются. Посмотри на Скандинавию, – Варя приподняла брови в несогласном удивлении. – Времена меняются медленнее, чем нам бы хотелось. Прогресс почему-то не останавливает грязи. – Все мы милы, пока относительно сыты. По европейцам это прослеживается особенно доходчиво. – А миллионы людей сделают все, лишь бы оставить сложившийся порядок вещей, потому что остальное предполагает какое-то напряжение, пересмотр взглядов, а, значит, умственную работу, которая выбрасывает их из зоны комфорта. Им лень. Они боятся думать и особенно показывать себя глупыми и беспомощными, вот в чем правда. Что бы ни пытался сделать человек во имя свободы, это будет встречать препятствия и насмешки. Просто потому, что люди не могут вытерпеть развенчания намертво впечатанных стереотипов, ведь это пошатнет жизнь, заставит строить новые планы взамен устаканившихся… И особенно общество ненавидит, когда кто-то пытается скинуть с себя клише. Осознавшиеся люди опасны, скрыто они внушают зависть и восхищение, но, не выразившись в безвредной осознанности, это порождает выверты и агрессию у тех, кто понимает их величину, но не видит, откуда она исходит. Варя слушала эти полудетские изобличения не без удовольствия. Часто даже искренние мысли типичны на выходе. – Природа и социум – две составляющие личности. – Это только так кажется. В личности должны быть вселенные, океаны. Мало быть хорошим специалистом или хорошим человеком, безмерно мало. Как часто, произнося бравые речи, мы все равно руководствуемся в итоге чем-то интуитивным, что наш же собственный разум отвергает… – Чтобы понять, надо либо побывать в шкуре другого, либо попросить хорошо объяснить. Есть такая чудная вещь, как эмпатия. Я, например, физически не могу находится рядом с людьми, которые мне не нравятся. Начинаю ерзать и мечтать исчезнуть из помещения, – Мира улыбнулась собственным словам. Думая о Тиме, Мира продолжала скакать по темам. – Даже если об этом не говорят, все хотят найти для себя идеальную пару. Это мечта, сидящая в нас со времен основания мира. Это древний миф о раздвоенности человеческой души. – Грани между людьми иллюзорны. Единственная ощутимая – нежелание сближения. – Между людьми пропасти… – Ты пессимистична. – А ты наивна. При том, что сама себя позиционируешь как закоренелого пессимиста. Варя как-то странно посмотрела на Миру. – Может, просто хочу такой казаться перед самой собой. – Пессимисты не работают над собой, как ты. Они просто прикрываются тем, что все ужасно, значит, и работать нет надобности. – Быть может. Мира почувствовала раздражение. Столько изгаляться и получить безразличный ответ! 6 – А я, по-твоему, закаляю сама себя на жесткие суждения? – с сомнением произнесла Мира немного погодя, опасаясь, верно ли она поняла непроизнесенное. – Я не говорила этого. – Может, так мы себя и строим. Говорим – и лепим себя по подобию произнесенного. Наши действия – энергия. А она имеет колоссальное влияние на все проявления жизни. Варя зажмурилась, с удовольствием обдумывая эту мысль. А Мира, охваченная упоением ее присутствия, когда так ясно соображала голова, продолжала: – Мне сносит крышу от того, что каждая жизнь, комбинация людей, книг и событий в ней неповторимы. То, что видела и думала ты, не повторится в тех же сочетаниях и той же окрашенности, ровно как и не повторится ничего из жизни того, кого ты знаешь или любишь. Вопреки теории мультивселенной. Лично я безумно завидую тому, что видят другие. – Для этого и придумали искусство. – Намекаешь, что чувства нам навязываются? – Разумеется. В нашем-то перегруженном сторонними образами мире. Плюс к этому люди не замолкают, тут и их видения не нужно – все преподнесут на блюде. – Но при этом большинство людей вовсе не хочется слушать. Хотя я и пытаюсь их опытом заполнить пробел узости своего. Потому что я только человек… А хочется знать чуть больше, чем нам дано. Не выдумать, а знать. – А как же априорное знание и солипсизм? – Не впечатлена. – Как и я. Как-то меня назвали слишком рациональной. – А я идеалист, но лишь в сфере чувств. Во вселенной ничего идеалистического быть не может, она все больше расшифровывается математикой. Даже то, что мы называем чудесами или интуицией, рано или поздно возведется в четкий описанный алгоритм, когда переломит и снобизм ученых голов, и невежество примет. – Сомнительно, что когда-то это расшифруют. Мира рассмеялась. – Все же твой пессимизм невыносим. – Я к тому же меланхолик. – У нас похожий темперамент, но я оголтело пытаюсь перебороть его, особенно зимами. Стоит только отойти с намеченной тропы света и понимания, погрязнешь в темноте. – Может, ты просто сильнее. – Ты такая утонченная, выверенная, все ты понимаешь… И не перестаешь омачивать такие фразы. Обе улыбнулись, погрязая во взаимопонимании. – Почему проявления жизни так трагичны? Оттого ли, что мы усиливаем чувства, которые, по нашему мнению, испытывают другие? Или потому, что трагедия интереснее, чем счастье? Счастье мы допускаем у себя, но не у других. Мы не можем поверить, что другой человек может быть счастлив тому, что у нас вызывает приступы паники или омерзения. – Почему ты говоришь такое? – тревожно отозвалась Мира. – Нет людей, у которых все хорошо. – Это с какой стороны посмотреть. Дело здесь в нашей цивилизации, в раздробленности людей. – Сама обожаешь эту раздробленность. – Да, без нее мне нет счастья. Если бы кто-то влезал в мой дом и постель, если бы ежечасно нужно было быть на виду, я бы двинулась. Но и без отблесков на меня людей с их теплотой так мутно порой на сердце… – Ты – как Солнце, а говоришь такие вещи, – с утонченной улыбкой произнесла Варвара. Мира зарделась, скрывая свой путанный восторг от похвалы. Вот оно – наконец-то ее теплое отношение к кому-то отразилось на нее саму, а не кануло в небытие. – Не терплю, когда на человечество сваливается столько критики. «От людей больше зла, чем добра», – значит, зла больше именно от тех, кто говорит такое, и они продуцируют его на собственную картину вселенной. Вот к ним бумеранг и возвращается. И некого становится винить в своих проблемах. Человечество показывает такой диапазон от скотства до вознесения, что видеть лишь низ стыдно. В природе все выстроено потрясающим законом круговорота. Тут говори – не говори, запрещай – не запрещай, а твоя отправленная энергия нигде не рассеется, она неуничтожима. И от этого порой реально страшно, как будто тебя неотвратимо преследует расплата за то, в чем ты не уверена, а никто не дал тебе реального талмуда, как жить. Пытались, конечно, прихлопнуть книгами, которые некоторые зовут святыми, но слишком они избиты… – И вовсе не универсальны, – с озорным отсветом поспешила добавить Варя. – … и тогда на самом деле понимаешь, что жить никто не умеет. – А порой гонишься в какой-то карусели, сама не понимая, зачем, и думаешь – к чему все эти усилия, уехала бы сейчас в Индию просветляться, может, счастливее бы была. Мы живем, чтобы восхищаться жизнью, быть за нее благодарными… Только это имеет смысл, только это оправдывает рождение детей. Если ты не понимаешь, зачем они рождаются, выталкивать их на свет – преступление. – Никто не понимает. – В том и трагедия. Когда слепые учат видеть беззащитных существ, приученных лишь копировать. – И любовь, которая тлеет, выплескивается и наполняет счастьем. Любовь ко всему вокруг. Это ли не смысл сам по себе? Как и наполненность каждого мига красками, запахами, звуками, лицами. Смысл, который мы и передаем своим детям без пафосных речей и оправданий. Смысл не может быть в чем-то одном, как не может быть односторонним ни одно чувство. – Может, любовь – только побочный эффект познания. Мира погрустнела, как бывало часто, если не удавалось найти в собеседнике желанный ответ. – Как ты можешь говорить такое? Любовь – основа всего. Варя обнажила зубы. Мира против воли испытала раздражение. – Всякое можно говорить, устав. Не воспринимая уже области, считающиеся ценными, как догмы. Пропуская от обилия сорной информации. Все, что мы разводим, в любом случае – лишь треп. – Но из таких разведений и складывается жизнь. – Если ты так воспринимаешь любовь, тогда любить надо всех. А я не могу. Мира изумленно взирала на Варю. Совершенство… обнажившее человеческую черствость и мягкотелость в недозрелости суждений. – Если умеешь ненавидеть одного, любовь к другим-притворство, преломления собственной личности через уродливое стекло Снежной Королевы, – продолжала Варя. – Притворство или вывернутый инстинкт собственничества – ревность и зависть. Уродливые вариации. Как к мухе относишься, так и к человеку будешь. Это кажется сумасшествием, но это одна из основных задач нашего пребывания здесь. Потому что нет ничего легче, чем любовь к родственнику или подходящей для размножения особи. Варвара замедленно провела ладонью по щеке и остановила пальцы на подбородке. – А я все чаще думаю, что не хочу, чтобы кто-то мучился по моей милости. Я просто не потяну детей эмоционально. Они не заслуживают расти в таком мире. Нет такого запаса нежности во мне, чтобы все стерпеть. – Может, стоит лишь сместить акценты здесь? Жизнь прыщет, сочится. Она повсюду, особенно в искусстве – столько выплеснутых душ, которые остальным помогают обрести смысл. Да, материально нам всем тяжело. Хотелось бы просто не думать об этом, наконец. А мы тратим на заработок столько своего времени… – Но мы же и учимся при этом. – Хотя да, ты сама говорила, что не работать тебе скучно. – А, может, я поменяла мнение и теперь хочу на пенсию. Невозможно заскучать наедине с собой, столько еще можно узнать, исследовать, открыть. – Люди, которые убежденно говорят, почти всегда неправы, – осторожно заметила Варя. – Люди вообще никогда не правы, как и мы с тобой. Понять это – значит понять историю человечества. Ее подвалы. – История человечества – худший враг ее будущего тогда уже. – Или на ошибках учатся? – Недостаточно. 7 Мира помнила мучительность того путешествия. После него дом уже не был прежним. А навязчивое ощущение хода времени и его безвозвратности только обострилось вдали от привычной среды обитания. Западная цивилизация так мечтает сбежать в тропики и негу от давящего севера, забыться вдали от суеты. Но в жизни нет рая. Земля – чистилище, совмещающее ужас и красоту на одной улице. И в хижине у моря свои беды. Побег – не искупление, а рубеж, несущий новые муки и новые вспышки благоденствия. Жизнь – борьба и работа, и Мира все отчетливее осознавала необходимость сталкиваться с ней лбом и натыкаться на мнения узколобых. Чтобы неудовлетворенностью настоящим растормошить сок грез. Люди расходятся не потому, что что-то выгорело или иссякло. А потому, что понимают – нарушен какой-то непреложный баланс их удобства, в чем бы оно ни заключалось. – Ты любишь нарушать правила, – сказал он ей у трапа самолета, выкидывающего их обратно в монолитный массив сожалений и словно мстящего за что-то ветра. Мире хотелось лишь молчать, чтобы в неосознанном прерываемом сне добраться до собственного дивана и расплескаться по нему. – Тебя заводит мысль, что ты плохая девочка, что ты исключительная, раз можешь переступать через что-то. Но ты не плохая. Тебе просто скучно. Ты ищешь впечатлений, тянешь из людей их чувства и жизнь. И они это ощущают. Мира не верила своим ушам. Ей никогда не было скучно с пятидневной рабочей неделей и кучей увлечений. Напротив, все больше истово хотелось просто задернуть шторы и не вылезать наружу. Скука – признание, что в жизни нет ничего взамен. А ее жизнь фонтанировала, хоть и не всегда приятным. Фонтанировала настолько, что своим переизбытком будто забивала ее личность и мечты, не давая им пробиться. – Ты сам всегда говорил про правила и смехотворность тех, кто их соблюдает. – Значит, я ошибся. Не все так однозначно. Ты сама любишь повторять это. – Ты струсил, – догадалась она, не желая раскрывать глаза сама себе. – Есть вещи важнее юношеской потребности идти наперекор всему. – А если это не юношеская потребность, а стиль жизни? Свобода духа. Мира почувствовала, как тяжело стало дышать. Она была убеждена, что он ее друг, что они двое против всех, Сид и Нэнси, Исида и Осирис… Она ведь тоже способна оплакать, а затем воскресить силой своей самоотверженности. Отозваться на любовь – уже быть влюбленным. А он же тогда отозвался! Эта завораживающая рок-н-рольная связь должна была родить нечто долгосрочное, непримиримое против остальных… То, о чем Мира столько мечтала, создавая себе воображаемых друзей в противовес тем, которым всегда чего-то недоставало, и со временем они растворялись где-то в пучине двадцать первого века. Тим так привлекал своей особостью, непохожестью на нее, дополняя ее суждения оголтелым юмором и пропуская в закрытые для нее прежде миры. Но… должно быть, она зря возложила на него столько призрачных надежд. «Меня заводит не мысль, что я плохая, а ты…» – жалобно думала Мира после тирады, пока он мрачно сидел у иллюминатора, под которым проплывали вырезанные лоскуты улиц и полей. Всклокоченный, статный. Постыло склонив голову, которая так часто запрокидывалась назад в приступе хохота. Он никогда не стеснялся. Над ним не властвовали законы общества. Он был свободен. Так казалось… Он что есть мочи кричал, обращался к случайным прохожим, танцевал на улицах, высмеивал религии… Мирослава обожала его за это. То, что на миг показалось достижимым миражом, накрыло своей безвозвратностью. Осень запятнала деревья, вгрызлась в поникшие листья. Неизменное начало конца природы придавало дням эту острую прелесть. Только она прикоснулась к Тиму, и он снова уплывал… Мира с пугающей отчетливостью помнила, что он говорил еще, как предлагал ей раф, забирал сумки, сажал в метро… Она устала, бесконечно устала. Ей было все равно, как и когда она доберется до дома, проложенного через Неву. И доберется ли вообще. Кристальный колющий свет сочащегося восхода тоскливо подчеркивал талую красоту города и неразличимые очертания пара вдали, где-то на границе фаз. А осколки нарождающегося солнца прятались в распластанного дракона, покрывающего Неву. После ослепительного солнца юга, от которого болели глаза и плечи, босых прогулок по пляжу и тихих поцелуев под завораживающий шум невидимых, но опасных волн внизу, сурово шепчущих людям свою околдовывающую песню. После растворенного в воздухе счастья под застенчивое мерцание маяков, в ряд выстроившихся вдоль прибрежного городка. После задернутых штор в их номере и совместного обряда смывания пляжного песка. Под защитой дымкой распластанных гор и бледно – зеленого купола сумерек в момент, когда море становится таким же серебряным, как нагретое небо с рассеивающимся по вершинам гор мягким закатом. Тотальная свобода и отсутствие дум о том, что будет, когда придется возвращаться домой. Тим так же старательно обходил эту тему, как и сама Мира. 8 Она не помнила, как и с каким лицом ехала в лифте. Она не помнила, зачем. Она даже не замечала обращенных на себя испуганных взглядов. Наверное, видок у нее был заоблачный. Ну да какая разница теперь. После изматывающего страстью и жарой лета по возвращении в Питер в ловушку захлопнул дождь. Показались изуродованные городом пейзажи с низкорослыми двориками, изъеденными пылью. И из жизни разом исчезли радость, красота и желание будущего – самая необходимая деталь. Утром не хотелось подниматься с широкой постели, заправленной простыми светлыми простынями. Не хотелось даже пить свежий кофе с булочкой. Не хотелось выбираться из квартиры под боль в мышцах и тяжесть в голове. Она вышла на этаже Артема. Внизу на необозримой высоте виднелась серая аскетичность городских построек и канал, пронзающий бетонную почву. Дверь с рассеянным видом открыл поджарый блондин. – Где ты пропадала, мать? – грубовато разразился он. Не дождавшись ответа, добавил: – Сейчас не время. Скоро придет жена. Мира впилась в него мутным полузакрытым взглядом. – Да плевать я хотела на тебя, на твою жену и на твоих чертовых детей! Артем молча смотрел на нее, напустив на себя легкий отголосок стали. Этим искусством он владел в совершенстве. – Сейчас не время, – хрипло повторил он. – Нет, сейчас самое время! – зло проговорила Мира. – Слушай, она придет с адвокатом по разводам. Черт возьми, как она, Мира, выросшая на тех золотистых просторах под вечернее чтение истрепанных народных сказок, могла скатиться до такого? Это не ее жизнь, не ее желания. Это лишь какая-то навязанная проклятая игра, которую она вела, до конца не понимая, насколько чужда этому. Все расставил по местам Тим, фонтанируя жизнелюбием и новостями, только вот зачем? Может, и дальше стоило обманывать себя, имея шанс хоть на призрак благополучия? Чем тушить предательскую боль выше желудка. Но, как бы она ни пыталась обманывать себя, чувство освобождения и даже легкой гордости за себя постепенно вырывалось из тусклых отсеков неосознанного. – Да чтоб тебя… ты что, серьезно думал, что мне не насрать на тебя? Откуда такое самомнение у блудливого козла? Твое раздутое на пустом месте ЧСВ даже не забавно. Да я приходила к тебе только затем, чтобы выбросить из головы другого человека. Который лучше тебя в миллиард раз! А ты – просто ничтожество. Оболочка. Она повернулась и резко зашагала прочь. В ответ ей не послышалось ни звука. Мира припомнила, как от отчаяния, что Тим недоступен, продолжила погрязать в ничего не сулящих отношениях с жестким женатым мужчиной. Но ей было плевать, Артем залечивал пошатнувшуюся от слепоты Тима самооценку. Они умело использовали друг друга, находя сладость в нарушении норм. На первых порах даже с ним создалось подобие сносной сопричастности. Свой быстротечный каркас романа она с раздражением бросала под нос Тима, а он вздыхал и уже иначе смотрел на нее. С отвращением ли, с осуждением? И Мира чувствовала подступающее к пищеводу отмщение невесть за что. Вполне устраивающее обоих увлечение с обрубленным будущим. Но затем что-то изменилось – Артем начал названивать по выходным, которые Мира целиком посвящала себе, и намекать на развод. Может, и в ней он увидел отголосок мощного восхищения и не афишируемого одобрения, которые ожидал ото всех. А она лишь смеялась в ответ после коротких прерывистых свиданий, сдобренных ложью, которую она не выпрашивала. Присланные букеты вызывали у Миры горьковатую усмешку. Наверное, это должно было растрогать ее, сподвигнуть к покладистости и разом наскучить партнеру. Чем циничнее Мира отзывалась на тривиальные знаки внимания, тем более заботливым и предупредительным оборачивался Артем. И Миру тошнило от того, что она якобы победила. Что это было будто ее заслугой и главным достижением. Изломанная сексуальность Миры не доверяла злоупотребляющим силой, но тяготела к ним. Заманчиво и запретно было просачиваться в эти вечеряющие номера к тяжелым закрученным отношениям. Она пыталась вытравить из себя скрытое восхищение мазохизмом, в повседневной жизни это вовсе стерлось, оставив платформу лишь для неосознанных фантазий с чужим мужем. Мазохизм их отношений перелился в осознанность, лишенную сексизма. Играть в романтизированный психотип и пожинать плоды дискриминации в социуме было неравнозначными измерениями горьковатости жизни. Артем занимался политикой – работа его заключалась в том, чтобы всюду светить свое выверенное лицо и хорошенько замазывать нелицеприятные детали, словно о них никто не подозревал. Образ мужчины без страха быть на виду и поражать тем, от чего она маниакально укрывалась. Бахвальствуя, выдавая остроты и будучи приятным, он не видел личностей ни в своей жене, ни в Мире. Он даже умел казаться преломленно духовным, шифруя, что превыше всего ставит удовлетворение своих интересов. «Но ублюдки и кобели и евнухи», – думала Мира. Мира понимала, насколько глубок симбиоз между людьми, которые заводили детей и клялись друг другу в светлом будущем, и насколько болезненно обрубать его, вытравляя из себя гигантские пласты прошлого. Но это даже добавляло Артему дополнительные баллы в игре в недосягаемость. Месяц назад к ней пришла его жена. Мира ожидала увидеть напомаженную хищницу, одуревшую от власти и праздности. А увидела тихонькую женщину, едва не замотанную в платок. Вредно заочно сооружать образы патриархальной культуры. Мире стало стыдно с отчетливо-тошнотворной ноткой пренебрежения. Не за себя – в душе она оставляла личности полное право творить то, к чему тянет душа. А за нее. Так унижаться – и ради кого? Ради социальной установки о нерушимом очаге? Психанула бы и пошла работать… Коллеги Миры так ныли из-за необходимости обеспечивать себя, но становилось ясно, что это для них не только обременительное жертвование личным временем, но и социальный тренажер, развлечение и разнообразие. Неспроста же прабабки боролись за право учиться и работать не только кухарками. Стыдно должно было быть и Артему, поскольку жена не была для него абстрактным понятием в рамке для фотографий, как для Миры. – У тебя есть целая жизнь, – после небольшого предисловия проронила безликая гостья. – А у меня кроме семьи ничего. В обычное время Мира бы не растрогалась. Но одно дело было говорить о таких и не понимать их, а другое – смотреть на живого человека со своими градациями общепринятых явлений. Человека, попавшего в мясорубку женоненавистничества и ухищрений, что кто-то просто так позаботится о ней, любя до гроба. Про грядущее злоупотребление властью, разумеется, они уже промолчат. Кто платит – тот и заказывает музыку… «И кто виноват»? – хотела спросить Мира, но так и не смогла вымолвить ни слова. Счастье всегда конечно. Грусть же разливается повсюду, застревая в венах и прорастая наружу маленьким кустом из плеча, который можно выдрать с мелкими беленькими корнями. 9 Хоть Мира и хотела отношений со многими, чтобы понять людей и вдохновение, которое они черпали из скрученности с посторонней энергией, сжималась в кожуру и трусила теперь от новых знакомств, смотря словно сквозь людей, а не в них. Потому что все это уже было – сковырнувшиеся общие интересы, пересечение каких-то убеждений… А затем неизменное исчезновение без объяснения причин. Просто пошли своей дорогой, сделав ее черствой и сухой. В работе было проще – там жили люди-манекены, люди-функции, с которыми получалось безболезненно трепаться о перспективах компании, не затрагивая сути. Артем нравился по большей мере столкновением с оголтелой уверенностью в себе. Возбуждением от его эксгибиционизма, такого нового по сравнению с запахнутой жизнью ее семьи, где фамильные секреты раскрывались в основном из-за обиды матери на отца. Будоражащее чувство быть приобщенной к истинно мужскому закрытому прежде миру тоже добавляло Артему неотразимости. В юности Мира и представить не могла, что так непринужденно будет обращаться с квинтэссенцией собственных подростковых романтических устремлений. Но теперь мужские разговоры мерещились предельно скучными и хвастались лишь дешевой злободневностью, основанной на проторенных тропах наскучившего социального неравенства. В Артеме Миру привлекало пересечение черты, за которой скользкие отношения со взрослым выдрессированным поражать мужчиной переходят в новую плоскость и тем самым теряют некую недосказанность, зато приобретают надломленность. Его непомерное самомнение служило отличным цементом. Мира отдавала мужчинам пальму первенства лишь в одном – потребности блистать. Она не обладала даром увлекать, поражать. Ее никогда не бывало слишком много. Для этого ей казалась необходимой определенная внутренняя распущенность и даже неуважение к себе – раскрываться навстречу кому-то, кто не способен оценить. А вот Артем блистал непередаваемо… умело смешивая самовлюбленность, очаровательную наглость и здоровую самоиронию. Не обремененная ханжеской моралью, Мира без стеснения задевала его, проходя мимо. Тогда у нее были на это и силы и желание. Еще не лизало сожаление о самой себе, более здоровой и энергичной. Ее отвращение к обнаженному мужчине как к чему-то чужеродному, что способно нанести вред и привести к нежелательным последствиям, сдалось под напором смутного желания, чтобы ее наказали. Потому что другая модель поведения пришла позже и до конца не вытеснила детскую, полностью воссозданную на женском подчинении не столько из-за физической слабости, сколько из-за социальной обездвиженности. Но и раздражал этот перевертыш широтой плеч и отсутствием застенчивости. Мира таила к Артему омерзение, подпитываемое завистью и попранной справедливостью. Было в нем что-то ненатуральное – широта склабящегося рта, размах шагов. Нелюдимость Миры прогрессировала даже несмотря на показную легкость, с которой она завербовала себя в эти узы. От оголтелости мегаполиса, но главным образом от проецируемой им полнейшей топи желаний, стремлений и мнений. О родных краях не осталось почти ничего помимо воспоминаний – отпечатавшихся кусочков мгновений, отдавших мозгу импульс рассеивающейся энергии и сожалеющего раздражения. А прошлые золотистые видения воссоздавали утопичную картину взросления и счастья вхождения в жизнь. – Сознание – единственный смысл и цель существования. Все на свете – его производное, – сказал как-то Тим, отзеркалив предшествующую этому ее собственную фразу, навек канувшую в забвение. А Мирослава припомнила ночные огни Смольного, утопающие в глубинной черноте Невы, ослабленные капли на окнах такси. И свои походы по мостам, по новоявленной траве… В ней самой заточена была вся прошлая жизнь в воспоминаниях и немного будущего в грезах, как не будет… И эта золотая пыль воздуха, распластанная солнцем. Одновременно все и ничего, сакральная пустота и наполненность каждого вздоха прозрачным голубым воздухом. Без семьи, которая прежде так тяготила своими непрошенными комментариями о ее внешности и друзьях, Мира порой чувствовала себя потерянной и ненужной. Хотелось бы возни, смеха, как в завязке английского романа. А реальные люди чересчур прыскали своими иглами, вывертами и лютой уверенностью в собственных смехотворных убеждениях. Каждый был невыносим по-своему. Утомляли и притирались до крови, даже не пытаясь нарастить ореол родственности и тактичности. Да и Тим разбил то, что еще было склеено. Наверное, ей стоило ходить в детский сад, чтобы знакомство с людьми не переросло в истовую юношескую ослепленность ими же, произрастающую из повышенной любви к классике, написанной экзальтированными социофобами с дремучими взглядами на действительность. Но взросление сменило акценты с интереса на утомленность, чему способствовало несколько болезненных историй расставаний с теми, кто, казалось бы, был близок и как никто необходим. 10 Для этого времени года река была подозрительно теплой. Ее зеленоватое течение опутывало ноги шелковой паутиной желанных прикосновений. Хлопковая юбка вздулась и потемнела, к ней прилипли водоросли. Елозя ладонями по блестящей поверхности воды, Мира думала, как славно вытравить из себя неотвратимый крах последних дней. Всегда такая вежливая, предупредительная… она бы усмехнулась сама над собой, если бы могла. Закончить… как заманчиво. Простота этого решения разом перекрыла чудовищность произошедшего. Если бы не страх потустороннего, куда проще было бы сделать это. Страх узнать больше того, что было позволено органами чувств и о чем можно было догадываться лишь по косвенным признакам. Сделать и освободиться… а вдруг еще не время, вдруг она все вершила неправильно и теперь будет расплачиваться за свой поступок, совершенный в краткий момент слабости?.. может, перерастет, рассосется, как прежде… залижется. Но боль в центре грудины была чрезмерно сильна при воспоминаниях о Тимофее, настолько, что будто выпаривала кровь. Страшно, но она даже не злилась на него. Злилась бы – это бы существенно помогло в ярости обрести освобождение. Брат… о котором она мечтала, взахлеб читая о династических притираниях средневековых монархов. Брат, нежданно раскрасивший эту странную домашнюю весну, плеск и метания мая. Брат, приведший к катастрофе. Одинокий родительский дом заблестел, рассмеялся, как прежде, когда она училась в школе и водила на дачу подруг. Тогда каждый день был открытием – столько еще было непонятно и не исследовано, а на балконе, обращенном к полям и лесу, можно было целыми днями читать Мориса Дрюона из макулатурной коллекции бабушки. Дом стал полной чашей. Выловились из сервантов хрусталь и фарфор. Все стали счастливее с приездом этого весельчака с глубоким взглядом, вдохнувшего новую атмосферу в родные стены и незаметно перетянувшего фокус своей непобедимой энергией и жизнелюбием. Семья взбудоражилась, а сконфуженный отец заглядывал дочери в глаза, как будто прося о прощении. Мира, любящая отца – с самого начала лучшего друга, сперва взорвалась. И у него, и у матери, она знала, существовали свои секреты, которые они не спешили раскрывать друг другу. Но чтобы так, поломанной жизнью кого-то еще… Мира всегда рассуждала книжными понятиями, не признавая поверхностности. Она негодовала на отца, на ту женщину и на собственную мать, потому что та не только все знала, но и воспринимала случившееся с циничным философствованием. Понятно, за эти годы она вылила на отца такой ушат помоев, что уже, кажется, даже залезла в кредит. Отец изменял матери сразу после их свадьбы… та женщина забеременела и родила этого потрясающе красивого мальчика, которого его младшей сестре было, тем не менее, жаль. Удар был тяжелее, чем если бы Тим явился следствием случайной связи когда-то давно, как в «Старшем брате». Что заставило ее родителей продолжать жить вместе? Лицемерие, чувствовала Мира. Но не ей судить. И мать, и отец оказались далеки от канонического портрета. Но на отца Мира не могла злиться долго – слишком свежи были воспоминания о его ощутимой, полнокровной и яростной поддержке на протяжении всей ее жизни. С отцом не было замкнутого круга. Она не выбирала, как он, по его шаблонам, отпечатанным в подсознании. Он влиял на внешнее, земное. Мать же запечатлелась в митохондриях, в костном мозге. В самом разрезе улыбки и особенно – в восприятии. Мира же для Тима стала будто тем же самым, но наоборот – прикосновением к закрытому для него миру утонченной сосредоточенности на собственной душе. Они будто нашли друг в друге недостающие осколки себя. Мира, изнывающая от разрыва прошлых связей с земляками – кто разъехался, кто напрочь ее позабыл, с осознанной радостью прошлых ослепленностей людьми протянула к брату ладони. Сильный экстраверт, которыми она так восхищалась в юности и к которым все не могла подобраться, безраздельно перешел в ее властвование. Тогда она еще действительно пыталась коллекционировать людей, не понимая их неизбежный уход. Мира дошла до момента, когда то, от чего она сломя голову бежала, настигло ее чредой рассеянных в золотом свечении воспоминаний пополам с фантазиями о том, как хотелось бы. Расплавленное блаженство того лета вернуло ее неиспользованную частицу юношества. Того самого, с чердаками и тропинками. Запоздало сбылись грезы. Повзрослевшие, с грузом первой разочарованности, но надеждой склеить все снова, они скрепили узы. В очередной раз резануло сердце от недалеких воспоминаний. От здорового запаха Тима, нетипично приятного для мужчины. В нем не было навязчивой маскулинности, отвратительности следуемым шаблонам. Не было даже желания притоптать, разрушить чью-то цельность, чтобы обрести успокоение и уверенность в собственной неотразимости. Апофеоз тоски по прошлому и крушение окрашенных ускользнувшей хрупкостью воспоминаний резанули память. И в миг не осталось ничего. Неужели все снова будет как прежде, без дружбы, без вдохновения? Лишь серый Питер и кофе с коллегами… Ленивый шелест дождя, бесцельное блуждание по вычерченным улицам. И мучительность воспоминаний. Захотелось прекратить эту интенсивность, хотя прежде она подкупала. Спонтанно прыгнуть в воду, плюнув на все земные связи. Ведь несколько последних десятилетий человечеству талдычили, как ничтожна планета вместе с нашими собственными жизнями. Нарастало. Сначала просто привлекательны казались волны, потом хотелось погрузиться в них, чтобы уменьшить боль, как при ожоге. А потом просто прыгнуть в пучину, ни о чем не думая. Только об избавлении. Беспредельное одиночество, но не от недостатка людей вокруг. Поигрались с ней, поулыбались и пошли своей дорогой. Мир, отдающий многоголосием сожалений и молчания от страха быть непонятым, был так обрублен и так жесток за внешней статичностью. – Ты что творишь?! – услышала Мира грубый мужской крик. Не слепленные думы сменились до тошноты отчетливой неотвратимостью реальности. Он стоял наверху, на мосту и что-то кричал. Мира не шевелилась. Ей все осточертело. Какой-то навязчивый незнакомец, что ему надо? И вот он уже здесь, тянет ее за руки, в разные стороны разлетаются брызги… он вытаскивает ее из реки, что-то говорит, успокаивает, куда-то звонит. 11 Смеркалось. Ее летящее платье невесомо облепляло пропитанную теплым летним воздухом кожу. Страшно было подходить к двери, потому что она растаптывала прошедшие часы истинно юношеского счастья, ставя перед неотвратимостью двигаться вперед вместо того чтобы желанно оставить все прежним. Между ними установились в тот день самые доверительные отношения. А она, вместо того чтобы просто наслаждаться компанией и размеренностью пригородных садов, с тревогой и трепетом, коря себя, думала о том, что хочет закончить этот день как прежде, во времена кратковременных, но богатых воспоминаниями вознесений. Словно вернулась в зарождение собственной молодости с беспечными медовыми закатами и свободой передвижений. В те исполненные полной отдачи дни истинной расслабленности. Он шел рядом и балаболил о чем-то, золотистый, юный. Может, мечтающий в этот момент о какой-то девице, оставшейся там, в его жизни до нее. Мучительное, цепляюще-изматывающее, неповторимое чувство, доводящее едва ли не до экстаза… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/svetlana-nina/istoriya-v-zelenyh-listyah/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 49.90 руб.