Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Маэстро Юлия Александровна Волкодав Он не вышел на эстраду, он на неё ворвался. И мгновенно стал любимцем миллионов женщин. Ведущий только произносил имя «Марат», а фамилия уже тонула в громе аплодисментов. Скромный мальчик из южной республики, увидевший во сне образ бродячего комедианта Пульчинеллы. Его ждёт интересная жизнь, удивительная судьба и сложный выбор, перед которым он поставит себя сам. Уйти со сцены за миг до того, как отзвучат аплодисменты, или дождаться, пока они перерастут в смех? Маэстро Юлия Александровна Волкодав © Юлия Александровна Волкодав, 2019 ISBN 978-5-4496-4496-1 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Пролог Июнь 2006 Больше всего доктора поразил его вид. Агдавлетов выглядел так, будто минуту спустя собирался выйти на сцену. Идеально белая рубашка, идеально ровный пробор неестественно чёрных волос. Чёрные насмешливые глаза. И резким контрастом ярко-красный пиджак. Алый. Лучше всего ему бы подошло определение «алый». Агдавлетов сидел в кресле, положив свободную руку на позолоченный подлокотник. Во второй руке тлела сигарета. На стеклянном столике возле него стояла полная до краёв пепельница. Тоже позолоченная. В этой комнате было слишком много красного и золотого, словно её оформлял тот же человек, который потрудился над интерьерами Большого театра. Доктор не мог отделаться от мысли, что именно в Большом он сейчас и находится. Неестественная, застывшая поза Агдавлетова. Натянутая, явно отрепетированная сотни раз на сцене улыбка его супруги. В комнате словно находились не люди, а персонажи какой-то классической трагедии. Увидев гостя, Агдавлетов хотел подняться навстречу. И вот тут морок рассеялся. Той стремительности в движениях, к которой привык каждый ровесник доктора, сотни раз видевший Агдавлетова по телевизору, не было и в помине. В кресле сидел старик. Безупречно одетый, с гордо вздёрнутым, как всегда, подбородком. И с отёкшими ногами в домашних тапочках, так не сочетавшихся со строгими костюмными брюками. Ноги его и подвели. Марат Алиевич остался в кресле, досадливо скривившись, но руку для пожатия всё равно протянул, с вызовом глянув гостю в глаза. – Добрый вечер, Борис Аркадьевич. Присаживайтесь, – он кивнул на второе кресло. – Сегодня чудесный закат, не находите? Окно в гостиной было раскрыто, тяжёлые портьеры, чем-то тоже напоминающие Большой театр, его пропитанный пылью и высоким искусством бархатный занавес, раздвинуты, так что любоваться закатом Агдавлетов мог в полной мере. А что ещё оставалось человеку, который уже полгода не выходит из дома? Доктор ему очень сочувствовал, но меньше всего хотел обсуждать сейчас природные явления, пусть и самые прекрасные. – Хотите кофе? Мария Алексеевна, будьте любезны! Голос у него сохранил прежнюю мощь, прокатился по комнате, миновал двустворчатые двери и наверняка достиг ушей супруги. Надо же, после стольких лет брака и на «вы»? Или это только при посторонних? Легендарный семейный и творческий дуэт. Марат и Мария Агдавлетовы. Чаще они выступали поодиночке, но уж если появлялись на сцене вместе, публика просто сходила с ума. Такой простор для фантазии, мечтающих о несбыточном, советских женщин. Красавец, гений в музыке, да ещё и всю жизнь верен супруге, очаровательной Марии. – Я не хочу, спасибо, – попытался отказаться доктор. – Поздно для кофе. А вам так категорически нельзя, и… – Бросьте, Борис Аркадьевич. Вас и ваших коллег послушать, мне давно уже нельзя ничего, даже дышать. А хорошая чашка кофе – это единственное, что хоть как-то заставляет меня функционировать. – Марат Алиевич, давайте без долгих предисловий. Я посмотрел результаты всех исследований. Хотя, признаюсь, предпочёл бы даже для предварительного заключения понаблюдать вас в своём стационаре… – Мы уже говорили, это исключено, – на полуслове оборвал его Агдавлетов. Борис Аркадьевич вздохнул, мысленно сосчитал до десяти. Его предупреждали о непростом характере артиста. Впрочем, гению простительны капризы. Другой вопрос, что в своём деле Борис Аркадьевич тоже гений. Не слишком ли велик процент гениев на квадратный метр? На стене ещё и портрет Моцарта. Или Верди. Или Шопена. Вот в музыке он не силён. То ли дело патологии сердца. – Так вот, Марат Алиевич, даже по тем исследованиям, что были у меня на руках, я могу сказать вполне определённо. Нужно оперироваться. Агдавлетов невозмутимо щёлкнул зажигалкой. Сколько он курит? Пачку в день? Или две? В комнату, позвякивая чашками на блестящем, слишком ярком, как всё в их доме, подносе вошла госпожа Агдавлетова. – Кофе по-восточному! И свежайшая шарлотка. Борис Аркадьевич, вы обязательно должны попробовать хотя бы кусочек. Она ещё горячая. Марик, прошу тебя, попробуй тоже. Знаете, доктор, он так плохо ест… Агдавлетов досадливо поморщился. Как странно, когда они вместе стояли на сцене, казалось, что темпераменты в их семье идеально совпадают – страсть плескалась в каждом его аккорде, в каждой взятой ею ноте. А здесь, в домашних декорациях, она была слишком звонкой, слишком шумной на фоне мрачного, застывшего в кресле супруга. Доктору стало неудобно. Ему показалось, он присутствует при семейной ссоре, хотя не прозвучало ни одного резкого слова. Напряжение между Агдавлетовыми чувствовалось физически. – Мария, оставь нас с доктором наедине, пожалуйста, – Марат Алиевич любезно улыбнулся, но и в глазах, и в тоне сквозило недовольство. Госпожа Агдавлетова, кажется, не обиделась. Должно быть привыкла. Когда двери за ней закрылись, Марат Алиевич стёр с лица дежурно-вежливую улыбку и пристально взглянул в глаза собеседнику. – Сколько, Борис Аркадьевич? Доктор оторопел. Судя по обстановке и всему, что он знал об Агдавлетове, финансовый вопрос должен был быть последним, что волновало бы его в таких обстоятельствах. – Признаться, я не знаю точных цифр. Можно выяснить в регистратуре клиники. Я закажу полную калькуляцию. Но мы учреждение государственное, и по медицинскому полису… В конце концов, ваши звания, заслуги тоже должны учитываться, и… – Сколько мне осталось? Теперь он уже не скрывал раздражения. Выпрямился в кресле. Смотрел в упор и явно ждал честного ответа. Что ж, Борис Аркадьевич в силу профессии тоже не любил ходить вокруг да около, хотя врачебная этика порой и заставляла. – Без операции – полгода. Это максимум. – А с операцией пара лет? Прозвучало с насмешкой. Борис Аркадьевич почувствовал некоторое раздражение. Как будто результат его возможного труда, очень нелёгкого, между прочим, уже заранее обесценивали. Как будто пара лет – это не много, не стоит внимания. Иные пациенты зубами выгрызают себе несколько дополнительных месяцев, торгуются с неизбежным до последнего. А этот сидит, приценивается. – Не знаю, Марат Алиевич. Может быть, гораздо больше. Попытаться однозначно стоит. Операция в любом случае улучшит качество вашей жизни. Значительно. По крайней мере, вы избавитесь от отёков и сможете ходить. Не уставать от пары шагов. А там уж как повезёт. Всё это он хотел добавить, но не добавил. Слишком хорошо умел читать по лицам. Агдавлетов и не скрывал эмоций. – Боюсь, ваша операция не вернёт мне ничего по-настоящему важного, – произнёс артист, закуривая третью или уже четвёртую за время их разговора сигарету. – А потому я не вижу в ней смысла. Он сидел в своём пафосном кресле, такой невозмутимый, будто не произошло ничего особенного. Будто они обсуждали его ближайшие гастроли, которые могут состояться, а могут и отмениться. С видимым удовольствием курил, через две затяжки отпивая по глотку кофе. Для довершения богемного образа не хватало только рояля. Рояль остался в холле, доктор видел его, когда шёл сюда. Доктор чувствовал раздражение. В конце концов, он востребованный специалист. Он провёл сегодня две операции, отстоял почти шесть часов у стола. А ещё текущие пациенты, бумаги, отчёты. Он давно уже мог быть дома. Тоже сидеть в кресле, пусть и не таком роскошном, и смотреть, что там опять вещают в телевизоре о паводках, урожае и угрозах американцев. А вместо этого вынужден уговаривать маэстро на жизненно необходимую операцию. Ну взрослые же люди… – Марат Алиевич, времени на раздумья не так много, но оно всё-таки есть. Мне кажется, вопрос слишком важный, чтобы рубить с плеча. Подумайте, посоветуйтесь с супругой. В конце концов, можно проконсультироваться и у других специалистов. Ему показалось, Агдавлетов как-то резко потерял интерес к разговору. Взгляд стал отрешённым, сигарета дотлела, и он, чуть не обжёгшись, с досадой кинул её в пепельницу. Рядом с ней стояла изящная фигурка. Пузатый карлик в шутовском колпаке и с мандолиной в руках. Половину лица карлика скрывала маска. Агдавлетов потянулся было к пачке за новой сигаретой, но вдруг передумал, и взял карлика. Любовно повертел его в длинных, неестественно гибких пальцах. Жест показался доктору странным, как и неожиданная задумчивость собеседника. Ещё одно проявление болезни или действительно для себя всё решил? Нет, так нельзя. В конце концов, он народный любимец. Пусть и давно не выходивший на сцену. Впрочем, так ли давно? Года два назад доктор его видел в каком-то сборном концерте. Наверняка у него ещё есть поклонники. Куда бы они делись? И близкие, которые его любят. Можно попытаться хотя бы ради них. Тем более, что шансы есть, и очень неплохие. Возможно, надо зайти с другой стороны, убедить. Вот только Агдавлетов мало походил на человека, меняющего собственные решения. – Обещайте мне, что подумаете. Я позвоню вам через пару дней. Он дождался кивка, но ощущение, что его не слышали, Бориса Аркадьевича не покинуло. – Мне, пожалуй, пора. Ещё десять минут потратил на объяснения с супругой. Разговаривали в холле, вполголоса. Доктор решил, что она имеет право знать. Кто, как не жена, может уговорить его лечиться? Лифта в их доме не было – старинное здание, да и всего пять этажей. Ещё одна причина для вынужденного затворничества. Нет, он не жалел Агдавлетова. Скорее, искренне не понимал. Выходя на лестничную площадку, увидел девушку, поднимавшуюся навстречу. Бросился в глаза контраст между тёмной одеждой и ярко-красными розами, которые девушка несла в руках. Барышня наверняка шла со свидания. Надо же, ещё встречаются среди молодёжи галантные кавалеры? А он думал, все они остались в прошлом веке, во временах его юности. Уже закрывшаяся было дверь в квартиру Агдавлетовых вдруг снова распахнулась. На пороге показалась Мария. – Борис Аркадьевич, вы забыли зонт. Чёрт, ну конечно. Он постоянно его забывает, а потому предпочитает вообще не носить. Но утро было пасмурным, и жена настояла. Доктор повернулся к двери, и услышал быстрый стук каблуков за спиной. Девушка с цветами убегала из подъезда. *** Газета «Вестник России», номер 16 от 28 декабря 2006 года. «С прискорбием вынуждены сообщить, что сегодня ушёл из жизни известный певец, Народный артист Советского союза Марат Агдавлетов. Марат Агдавлетов получил признание как исполнитель эстрадных песен, однако в его репертуаре значительное место отводилось классическим произведением. Как отмечают друзья певца, заслуженные деятели культуры, Агдавлетов всегда был мостиком, соединявшим академическую и популярную музыку. Марату Агдавлетову удавалось исполнять на советской эстраде мировые шлягеры, однако не чужда ему была и народная песня, и творчество современных композиторов. Его исполнение „Катюши“ и „Подмосковных вечеров“ считается каноническим. В последние годы артист редко выступал, что было связано с состоянием здоровья. Свои соболезнования вдове певца уже выразил Президент России…» *** Газета «Слово столицы», номер 26 от 29 декабря 2006 года. Интервью с Народным артистом России Леонидом Волком. «– Леонид Витальевич, всех нас поразило известие о кончине Марата Агдавлетова. Вы ведь хорошо его знали? – Да, для меня это тоже шок. Я очень хорошо знал Марата, мы вместе работали. Поездки, гастроли, выступления в общих концертах. Последние годы реже виделись, Марат как-то отошёл от концертной деятельности. Кажется, уезжал за границу… – Вы знали, что он болел? – Нет! Не в характере Марата было жаловаться. Даже если с ним что-то такое происходило, знали об этом только самые близкие. Его супруга, я полагаю. – Скажите, каким вы запомнили Марата Агдавлетова? – Страстным! Понимаете, сейчас на эстраде много артистов, и их публика с трудом различает по лицам и именам. А тогда на экране появлялись личности. Так вот, из всех певцов моего поколения Агдавлетов был самым ярким. Самым искренним. Самым пронзительным. Я сейчас говорю вам совершенно откровенно. – Вы ему не завидовали? Ведь кажется, что ему так легко всё давалось – лучшие композиторы, звания, зарубежные поездки. – Мы им восхищались, молодой человек. Мы им восхищались». *** Журналист с первой секунды почувствовал себя неуютно. Не дом, а Большой театр. В Большом театре Артём никогда не бывал, но представлял его себе именно так. Одна люстра чего стоит! Килограммов тридцать, наверное. Три яруса, сотня блестящих подвесок. Такую мыть замучаешься. Впрочем, что им, артистам. У них же прислуга. Дверь, правда, открыла хозяйка. Вдова. И впервые увидев её вживую, Артём едва узнал тётку из телевизора. Мама её очень любила, все выступления смотрела, а в парикмахерской обязательно показывала мастеру карточку Агдавлетовой и просила сделать такую же завивку. Так Артём её и запомнил, по карточке. В жизни Мария Агдавлетова выглядела гораздо страшнее. Ладно морщины, она даже старше мамы. Но чёрная подводка по контуру глаз! И чёрные же глаза. И под глазами чёрные тени. Платье тоже чёрное. Фильм ужасов какой-то. – Снимать будем здесь, – повелительно сообщила вдова, указывая на кресло возле стены. – Напротив окна самое лучшее освещение. Сзади портрет Марата Алиевича удачно дополнит кадр. Артём хотел сказать, что сам может выстроить композицию. И сам выберет лучшее освещение. И вообще у оператора есть фонарь специальный над камерой. Но возразить не решился. Кажется, этой женщине было невозможно возражать. По комнате идёт, как будто по сцене. Спина идеально прямая, подбородок вверх. Что она пытается изобразить? Горе? В той среде, где вырос Артём, горе выглядело иначе. Оно могло быть тихим, затаённым, с перебиранием рубашек отца в неприкасаемом ящике комода. Или громким, истеричным, с попыткой кинуться в разрытую могилу, куда только что опустили гроб с телом брата, погибшего в Чечне. Но такого, величественно-театрального горя, Артём раньше не встречал. Поставили камеру, закрепили микрофоны. Артём пристроился напротив и приготовился задать первый вопрос. Но спрашивать ничего не потребовалось. Едва оператор кивнул, что запись идёт, Агдавлетова заговорила сама. – Мы прожили с Маратом Алиевичем двадцать пять лет. Знаете, если есть браки, заключённые на небесах, то наш был именно таким. Наша работа не позволяла нам ежеминутно находиться вместе, но не мешала ежеминутно думать друг о друге, чувствовать друг друга. Вполне естественно, что, когда он заболел, мне пришлось уйти со сцены. Кто-то должен был о нём заботиться. А сейчас? Сейчас можно было бы вернуться, ведь голос ещё есть, и поклонники не забыли. Но как, скажите, как я могу петь, если его больше нет? Монолог получался долгим. И слушая его, Артём думал, как же сокращать отснятый материал. Агдавлетова говорила так стройно, слова лишнего не выбросишь. Как будто по писаному. Он сам, закончив журфак не последнего вуза в стране, так бы не смог. И кадр действительно получился красивый. Кресло с золотыми подлокотниками. Любимое кресло артиста, о нём она тоже рассказала. Портрет самого Агдавлетова на заднем фоне. Его пепельница на переднем плане. И забавная фигурка какого-то толстяка рядом с ней. – Здесь всё как при Марате Алиевиче. И, мне кажется, будет правильным сделать в доме музей. Если правительство Москвы откликнется и поддержит эту идею… Я очень хочу, чтобы память о замечательном артисте, гениальном, не побоюсь такого эпитета, музыканте, жила. Его инструмент, его костюмы, а главное, его ноты и, конечно, записи могут вдохновлять не одно поколение исполнителей. *** На подготовку передачи ушёл почти месяц: пока удалось отловить всех коллег Агдавлетова, на время посленовогоднего затишья разъехавшихся по тёплым странам, пока отсняли с ними материал, пока смонтировали. К тому же вдова потребовала, чтобы передачу перед эфиром обязательно показали ей. И теперь Артём без особого энтузиазма возвращался в неприветливый дом. Хорошо хоть добираться удобно, самый центр города. Своей машины у Артёма ещё не имелось, да и служебную по такому поводу не выпросишь. А мороз градусов двадцать. Держащая портфель рука уже закоченела. Вторую руку Артём предусмотрительно прятал в кармане дублёнки. И всё же, несмотря на погоду, он остановился в скверике напротив дома Агдавлетовых и закурил. Вдова наверняка захочет посмотреть всю передачу целиком. Ещё и ценные правки внесёт, как пить дать. А в их доме курить нельзя, она в прошлый раз сразу об этом сообщила. Мол, решительно не переносит табачного дыма. Потом, когда Артём собирал архивные записи, смотрел интервью самого Агдавлетова, ни разу не видел певца без сигареты. Как они, интересно, уживались? Напротив, возле мусорных баков стояли две женщины. Лет по пятьдесят, может быть, и больше. Добротно одетые, у одной шуба, кажется, натуральная. Бобёр? Вторая в сапогах на каблуке, в такой-то гололёд. Обе при макияже. Ждут кого-то? Артём хотел уже выбросить окурок и уходить, но произошло нечто неожиданное. Из подъезда, того самого, куда нужно было Артёму, вышел парень азиатской внешности с огромным чёрным мешком, какие обычно используют для строительного мусора. Внешность, заляпанный краской комбинезон и затравленное выражение лица не оставляли сомнений – парень был гастарбайтером. Удивительным показалось то, как отреагировали на его появление те самые хорошо одетые барышни. Они отчаянно замахали парню, одна даже перекрыла ему дорогу к мусорным бакам. – Сюда-сюда. Да ставь, мы сами разберёмся. – Нельзя! – запротестовал парень. – Я вчера такой пакет отдал, меня ругали. Вы мусор раскидаете, меня опять ругать будут. – Не раскидаем, давай сюда! Барышня в бобровой шубе чуть ли не вырвала тяжёлый мешок. Сунула парню что-то в руку, вероятно, купюру. Артём уже жалел, что не взял с собой оператора с камерой. Происходило что-то явно выдающееся. Правда, у них приличный канал, а всякий треш – скорее формат соседней «кнопки», конкурирующей. Но профессиональное любопытство подняло голову, и Артём поспешил к женщинам, потрошащим содержимое мусорного мешка. Он ещё не придумал, что им сказать, как представиться, а та, вторая, на каблуках, уже на него накинулась: – А тебе чего надо? Что смотришь? Сегодня наша смена. Из «Лиры», что ли? Совсем совесть потеряли. Иди давай отсюда! – Я журналист, телевидение, канал… – Серьёзно? А где камера? Вы обязаны это снять! – тут же сменила тон с грозного на требовательный барышня. – Потому что здесь происходит форменное безобразие! Архивы великого артиста летят в мусорку! И если бы не поклонники… Но Артём уже и сам догадался, а точнее, увидел, как из мусорного мешка достаются исписанные нотные листы, помятые афиши и даже пластинки Марата Агдавлетова. А представительные женщины, скорее всего, были поклонницами певца. – Ремонт она решила сделать, – делилась Татьяна Алексеевна, когда они полчаса спустя сидели в кафе неподалёку, отогреваясь горячим какао – Артём угощал. – Сорока дней дождалась, и сразу бригаду гастарбайтеров пригнала. Уже неделю дежурим по очереди. День наш фан-клуб, день «Лира». Тоже поклонницы, только у них молодёжь. Вчера, говорят, костюмы попадались. Значит, всё перетряхивает, даже шкафы. Не терпится забыть, наверное. – Не суди да не судим будешь, – вставила Лидия Васильевна, задумчиво оглаживая мех на рукаве. – Люди по-разному горе переживают. Может быть, ей слишком тяжело видеть его вещи? – Ну конечно. А без гардеробной и будуара, или что она там решила в его кабинете сделать, так просто жизнь не мила! Артём слушал барышень и не переставал удивляться. За десять минут он узнал об Агдавлетове больше, чем за месяц, пока готовил передачу. Если бы ещё что-то из услышанного можно было в ту передачу включить. *** На ужин планировался салат. Только салат из самых прекрасных тосканских овощей, сочных и ароматных. Может быть, с ложечкой киноа. И никакой пасты. И без хлеба. Нужно поддерживать форму. Алла начинала худеть с периодичностью раз в неделю. Чаще всего это случалось после сытного обеда. Диетический ужин она героически выдерживала, с чувством гордости за собственный стоицизм ложилась спать без традиционного чаепития с булочкой или шоколадкой. Утром пила кофе. Впрочем, её утро всегда начиналось с кофе, вне зависимости от диет. А к обеду она срывалась, всегда, без исключений. Придумывала себе тысячу оправданий, среди которых были особенности организма, приближающиеся критические дни, надвигающаяся депрессия, неподходящее для диеты время года. И вообще, итальянским мужчинам нравятся пышные формы. Всё вышеперечисленное не мешало ей спустя неделю снова грустить, глядя на отражение в зеркале (давно пора заменить зеркальную душевую кабинку и перестать расстраиваться!), и мужественно садиться на очередную диету продолжительностью полсуток. Сегодня был как раз такой день, и полная решимости Алла строгала овощи на залитой солнцем кухне. Её любимое место в доме. Казалось бы, в твоём распоряжении два этажа, чудесная гостиная с безразмерным диваном, на котором можно уместить всех гостей разом, веранда с видом на горы, спальня с огромной кроватью, на которой они с… Ладно, неважно. А ещё кабинет, предмет её особой гордости, где стоит массивный письменный стол. Классический, с тяжёлыми ящиками и зелёным сукном, как у каждого уважающего себя русского писателя. За таким и Лев Николаевич не побрезговал бы писать. У Аллы же запросы были куда скромнее, на лавры гения русской литературы она не претендовала. Вместо размышлений о судьбе России она писала любовные романы. И писалось ей чаще всего не в пафосном кабинете, а вот здесь, на кухне, под бубнёж телевизора и бульканье закипающей поленты. Такому творческому чудачеству можно было найти два объяснения. Первое благородное, с глубокой психологической подоплёкой, утверждавшее, что именно кухня была первой мечтой, которая осуществилась в Италии. Огромная, площадью едва ли не больше, чем вся их крошечная квартира в типовом доме на окраине Москвы, где прошли детство и юность Аллы. Пытаясь сотворить на отведённых под приготовление еды паре квадратных метров свой очередной шедевр: домашний «Наполеон» с заварным кремом и смородиновым джемом или «Пьяную вишню», – Алла мечтала об огромной кухне. И когда в её жизни случилась Италия и двухэтажная тосканская вилла, первой оборудованной комнатой стала именно кухня. С какой любовью выбирала она каждую мелочь: от дизайна навесных шкафчиков до узора на вилках. Свежеобретённые подружки-итальянки смотрели на неё как на сумасшедшую. Узор на вилках? Тридцать метров полезной площади под приготовление еды? Зачем? В городе есть несколько чудесных ресторанов, где можно поужинать за разумные деньги и приятно провести вечер. Эти русские такие странные! Алла не пыталась объяснять, к тому же в те времена её итальянский был не таким уж свободным. После переезда выяснилось, что три десятка неаполитанских песен и сотня отдельных итальянских слов, большая часть из которых относится к музыкальным терминам, не очень-то помогают в общении с продавцом на рынке или сварливым соседом. Но ничего, выучить язык оказалось не сложно. Куда сложнее было забыть того, кто первым познакомил её с волшебным миром Италии. Лей каписко итальяно? Си, синьоре. Второе объяснение иррациональной любви к кухне было банальным, но более правдоподобным. Когда Алла трудилась над новым романом, она постоянно жрала. Да, именно так, грубо. Любое другое слово, описывающее этот процесс, оказалось бы недостаточно точным. В моменты выписывания любовных страстей ей постоянно хотелось жрать. И неважно, что – она не особенно обращала внимание на содержимое тарелки. Да господи, можно вообще без тарелки. Можно грызть оливки, ей больше нравились зелёные, можно хрустеть местной разновидностью баранок – здесь они более жёсткие, с привкусом оливкового масла, которое добавляют в тесто. Но и более рассыпчатые, так что крошки после очередного свидания с Музой приходилось выметать. А так как писательством Алла занималась регулярно, мысль о диете посещала её тоже часто. Но в этот вечер она ничего не писала, равно как и в прошлый. И три дня назад. Уже месяц прошёл после того, как был закончен роман «Источник счастья», последняя часть трилогии, на которую ушло почти два года жизни. Во-первых, Алле банально хотелось отдохнуть. А во-вторых, редактор, которому была послана едва законченная рукопись, опять молчал. И опыт подсказывал, что, если бы работа, окончания которой в издательстве так долго ждали, про которую так часто спрашивали, понравилась, ответ Алла получила бы очень скоро. Молчание же никак не располагало к новым творческим изысканиям. Салат был почти готов, оставалось его только заправить. Хорошо бы маслом, но худеть так худеть. Выжмет половинку лимона, и ладно. Алла потянулась к корзинке, где у неё лежали лимоны, неаполитанские, такие душистые, что корзинка с ними заодно служила и отличным ароматизатором воздуха. И на экране телевизора увидела знакомое лицо. Слишком хорошо знакомое лицо. Русский канал у неё был всего один, и меньше всего Алла ожидала, что по нему могут показать Марата Агдавлетова. Она машинально потянулась к пульту, прибавляя громкость. Говорил не он. Экран показывал Марата, но голос за кадром звучал не его. Какой-то совершенно чужой, слишком молодой голос. И голос не пел, а что-то рассказывал. Алле никак не удавалось уловить смысл, хотя русский язык, главный инструмент писателя, регулярно ею используемый, она точно не могла забыть. А потом на экране показалась Мария Агдавлетова. И смысла в звучащих словах стало ещё меньше. Алла почувствовала раздражение. Сидит, словно кол проглотила. Вещает что-то поставленным голосом о божественном союзе, коим был их брак с Агдавлетовым. То есть как – был? Они развелись? Нет, невозможно. Алла скорее бы поверила, что Флоренция признаёт себя частью Италии, чем в развод Агдавлетовых. А Мария Алексеевна, ой, да ладно, Машка, и всегда она была Машкой, продолжала вещать о великом творческом наследии Марата Алиевича и о том, что она просит правительство Москвы подумать о создании музея певца. И тут до Аллы дошло… Два щелчка по экрану смартфона, Интернет у неё быстрый – смышлёный темноглазый мальчик с такой тонкой талией, что хотелось срочно его накормить, полдня провозился, устанавливая тарелку и настраивая какие-то коробочки с антеннами. Но теперь любая информация ей доступна за считаные секунды. Полминуты, чтобы прочитать заголовки, ещё несколько минут, чтобы прочитанное перестало быть только буквами. Страшнее слов оказались только фотографии, которые услужливый Google тут же ей показал. Он и видео бы показал с не меньшим удовольствием, но у Аллы не хватило духу нажать на «плей». Как бесстыдны российские папарацци, готовые засунуть объектив куда угодно, пусть даже и в гроб. Ей следовало бы, подобно героиням её собственных романов, картинно упасть на рояль и рыдать. Ладно, просто рыдать, тем более что рояля под рукой не было. Но в минуты настоящего горя Алла всегда становилась на редкость собранной и серьёзной. То есть зарыдать потому, что сломала ноготь – легко. Из-за расставания с мужчиной можно поплакать. Но когда умирал кто-то из близких, Алла просто каменела. Ближе Марата у неё, пожалуй, не было никого. И ведь никто не позвонил. Ни одна сволочь. Сколько у них было общих друзей и знакомых. Ни одна. Нет, наверное, к лучшему. Она всё равно не приехала бы прощаться. Но как же невыносимо слушать Машкин пафос! Впрочем, на экране давно появилось другое лицо. Круглое, голубоглазое, до сих пор, несмотря на солидный возраст, румяное. Алиса Максимовна улыбалась в камеру, как будто передачу снимали к очередному юбилею. Да она всегда улыбалась. Наверное, когда бросала маленького Марата, тоже лыбилась во весь рот. – Марат был очень талантливым ребёнком. И я понимала, что должна пожертвовать своими материнскими чувствами ради его таланта, – прощебетала она, не забыв состроить глазки оператору. Очень захотелось бросить чем-нибудь в телевизор. Пожертвовала она! Кукушка чёртова! Да Марату ты в страшных снах ночами снилась. Боже, как они все отвратительны. Лучшие друзья, радостно залезшие в эфир центрального канала, старые враги, оказавшиеся тоже лучшими друзьями, примерная жена с правильными речами, самоотверженная мамочка. Марат, наверное, в гробу переворачивается, если слышит их россказни. А правду теперь не скажет никто. Кому она нужна, правда? Вечером она всё-таки заплакала. А может, слёзы были просто пьяными? Бутылка хорошего, дорогого кьянти опустела за какой-то час. Алла сидела на веранде с видом на горы. Два ротанговых кресла, ротанговый столик со стеклянной поверхностью. Два бокала с кьянти. В один, свой, она подливала. Второй, Марата, стоял нетронутым. Марат не любил вино. Говорил, толку нет, ни радости, ни хмеля. Они так редко в чём-то совпадали. И всё равно были одним целым. А утром пришёл е-майл от редактора. Длинное и бестолковое письмо, в котором подробно объяснялось, почему её новый роман не возьмут в печать. Что-то про падение тиражей, рост цен на бумагу, угасание интереса к любовным историям в целом и неубедительность её героев в частности. Неубедительность. С чего бы им быть убедительными, придуманным людям и их придуманным страстям? Кому нужно читать эти сказочки, когда жизнь бывает куда более захватывающей, чем любой роман? Жаль, что про жизнь рассказать нельзя. И вдруг подумалось, а почему нельзя? Нельзя, если заявить, что всё написанное – истина в последней инстанции. Нельзя замахнуться на официальную биографию великого артиста. Официальную расскажет жена, по телевизору. Нельзя писать правду под видом правды. А под видом очередной сказки – сколько угодно. А может, это и будет её новая книга? С самыми убедительными героями. Часть 1. Марик В тазу варилось варенье из айвы. Крупно нарезанные желтые, твёрдые и вязкие дольки (Марик, разумеется, успел попробовать) уже начинали краснеть. Белая пенка пузырилась по краям таза, и очень хотелось подцепить её пальцем. И облизать, конечно же. Но мама пристально следила и за вареньем, и за Мариком, ошивавшимся поблизости. А Марик откровенно скучал. Он уже миллион раз обошёл двор, шлёпая босыми ногами по плотно утоптанной земле. У деда во дворе идеальный порядок, можно смело ходить босиком. У него не то, что стёклышко нигде не заваляется, у него лишняя травинка не вырастет в неположенном месте. Хотя огорода у них нет, только сад. Бабушка всё причитает, что это неразумно. У всех огороды: помидоры, огурцы, капуста, лук. У Семипаловых даже арбузы растут. А у них только яблони, несколько груш и айва. – Всё подспорье было бы, – говорила бабушка. – Огород-то всегда прокормит. Капусту засолил, зимой как хорошо! – Не позорь меня, женщина! – кипятился дед. – У меня прекрасный паёк, уж мы-то не голодаем. Дедушка Азад большой начальник. Что-то там по партийной линии, Марик пока не очень разбирается. Но знает, что каждое утро, ровно в семь пятнадцать дедушка надевает чистую рубашку и уходит на службу. Рубашек у деда две, поэтому бабушка стирает каждый день, и каждый день гладит большим чугунным утюгом, куда засыпают красные угольки. А мама смотрит и вздыхает. И молчит. – Ну что ты шатаешься без дела? – не выдержала мама. Она стояла посреди двора с деревянной ложкой как солдат с ружьём наперевес. Перед ней табуретка. На табуретке керогаз. На керогазе таз с вареньем. В доме готовить невозможно, слишком жарко. Во дворе тоже жарко, но хоть ветерок. – Ты этюд выучил? Марик кивнул не очень уверенно. Он и сам не знал, выучил или нет. Надо бы ещё раз повторить. Но так не хочется сидеть в душной комнате за пианино, когда можно заняться куда более интересными делами. Поиграть в мяч, например. Мяч есть у Рудика, лучшего друга и верного напарника во всех играх. Марик то и дело поглядывал в дырку между штакетником, отделявшим их двор от двора Рудика. Но нет, у Семипаловых во дворе никого не было видно. Мама прекрасно поняла его намерения. – Рудик, в отличие от тебя, занимается. Вот кто станет настоящим музыкантом, не то, что некоторые лодыри! Марик только плечами пожал. Да на здоровье. Во-первых, он не жадный. Пусть Рудик становится кем хочет, Марику не жалко. А во-вторых, настоящих музыкантов может быть сколько угодно. Недавно Марик был на городском празднике, там целый оркестр выступал. Вон сколько человек! Еле на сцене все уместились. И все настоящие музыканты! А в-третьих, но это большой секрет, о котором маме говорить никак нельзя, Рудик ещё сам не знает, кем он хочет стать. Может быть, музыкантом, а может, и маршалом. Как Жуков. Маршалом же тоже интересно! Проскакать на белом коне по Красной площади перед поверженными фашистскими знамёнами. А солдаты будут кричать тебе «ура» и честь отдавать. Здорово же! Только взрослым такое рассказывать нельзя, ничего они в настоящих героях не понимают. У Рудика в семье все хотят, чтобы он стал певцом. Потому что его папа тоже певец. А про маршала Жукова они и слушать не захотят. А дедушка Азад хочет, чтобы Марик стал композитором, как папа Али. Марик в принципе не против, композитором так композитором. Но сейчас ему больше хочется гонять мяч. – Алиса! – во дворе появилась бабушка. – Я так и знала! Всё ещё варишь? Я же тебе сказала, прокипяти пять минут и снимай! Айва будет резиновая! – Да посмотрите, Гульнар-ханум, она даже не вся покраснела! – Ты ещё и споришь! Наказание какое-то. Только керосин зря переводишь. Выключай, кому говорю. И беги за полотенцем, снимать будем. Дал бог непутёвую… Тут Марик понял, что час настал. Если бабушка начала маму ругать, то это надолго. Самое время улизнуть за калитку. А можно и через штакетник перемахнуть, невелика важность. И сразу оказаться во дворе Семипаловых, с тем самым огородом, который так возмущает дедушку Азада и не даёт покоя бабушке Гульнар. Приземлился Марик удачно, не в первый раз. Тут главное штаны не зацепить. Порвёшь – бабушка неделю во двор не выпустит. Нет, она вообще-то добрая и Марика любит. Она не любит, когда вещи портят. Или вот как сейчас, варенье. Дедушка говорит, это потому, что у неё раньше жизнь была трудная. А почему трудная, не рассказывает. Дальше всё просто: пробежать по дорожке между грядок, вытереть босые ноги о пёстрый коврик на крыльце, постучать в деревянную дверь и дождаться, пока откроет тётя Айшат, мама Рудика. У Семипаловых всегда дверь открывает только она. А дальше заготовленная фраза, которую Марик выстреливает, как пулемётную очередь: – Здравствуйте, а Рудик выйдет? Ритуал отработан годами. Никогда Рудик не заходит за Мариком, потому что боится дедушки Азада. Да чего уж там, он и бабушку Гульнар побаивается. И если Марик ему срочно нужен, то Рудик просто кидает камешки через забор. Или свистит под самым дальним окошком, где комната Марика. Зато Марик беспрепятственно залезает во двор Рудика. И делает это с большим удовольствием, потому что у тёти Айшат тоже есть свой ритуал. – Выйдет, выйдет, – улыбается она, вытирая руки о передник. – Но сначала ты зайди. Я только что шекер чуреки испекла. Давайте-ка, попейте чаю со сладеньким. Кто же откажется? Марик никогда и не отказывается. Сладкое он любит. На столе стоит огромная миска с белыми, посыпанными сахарным песком, шекер-чуреками. Тётя Айшат разливает чай по выпуклым, похожим на стеклянные груши, стаканчикам «армуду». Их надо брать двумя пальцами за верхний край, тогда не обожжёшься. У Марика дома тоже такие есть, но пьют чаще из обычных кружек. – Привет! – на кухню влетает Рудик. В одной руке ноты, вторая тут же хватает ещё горячий шекер-чурек. – Ты выучил? А вот это место у тебя получается? Мальчишки склоняются над нотами, сверху сыплются крошки от шекер-чуреков. Кажется, даже немного пролился чай. Но у Рудика дома никто за это не ругает. Тётя Айшат куда больше увлечена тестом, которое скоро превратится в новую партию сладостей. – А чему тут не получаться? Тут же легко, – пожимает плечами Марик. – Ну это тебе легко! Тебе всё легко, – обижается Рудик. – А я с утра мучаюсь. – Пошли, покажу. И они бегут в комнату к инструменту. Не забывая прихватить ещё по шекер-чуреку, разумеется. *** В комнате Марика ничего лишнего: кровать с огромной, туго набитой утиным пухом подушкой и пёстрым, сшитым бабушкой Гульнар из лоскутков одеялом, этажерка, на которой хранились его книжки и ящик с игрушками, цветастый коврик на полу – тоже работа бабушки Гульнар, и пианино. Для Марика оно было таким же естественным и необходимым предметом, как стол или ванна. Впрочем, у них в классе один мальчик не знал, что такое ванна, и все над ним смеялись. Дедушка потом объяснял, что ванна и прочие «удобства», как он сказал, бывают не во всех домах, и, если Марику и Рудику повезло жить с «удобствами», это ещё не повод смеяться над другими. Дедушка часто объясняет Марику что-нибудь непонятное. По вечерам, придя с работы, он любит сесть на диван, подозвать внука и расспросить, как прошёл день, ответить на все вопросы, рассказать что-нибудь интересное. Ну и отругать иногда, чего уж там. Дедушка строгий и ругает всех: подчинённых на службе, бабушку Гульнар, иногда Марика. Только маму Алису не ругает. Бабушка ему жалуется, а он головой качает и молчит. Но вернёмся к пианино. Оно чёрное, с клавишами цвета слоновой кости. На верхней крышке белая кружевная салфетка. Перед пианино круглый стул. Не очень удобный, без спинки, но тот факт, что на нём можно крутиться, примиряет Марика с необходимостью сидеть именно на нём. Поиграл десять минут, покружился ещё минуты две. Больше не получалось, Марика начинало тошнить. Стул подрастал вместе с Мариком, только в обратную сторону. Три года назад, когда Марика первый раз посадили за пианино, стул был совсем высокий, самостоятельно и не залезешь. А сейчас Марик легко запрыгивал на жёсткое сидение. Ноги, правда, немного не доставали до пола. Но так даже удобнее, когда кружишься. С чего началось его знакомство с пианино, Марик даже не помнил. Он просто знал, что каждый день, будь то лето или зима, даже в Новый год или собственный день рождения надо заниматься музыкой. «Хотя бы час», – говорил дедушка. Подразумевалось, что чем больше, тем лучше. Сначала к Марику несколько раз в неделю приходила учительница: показывала гаммы, объясняла сольфеджио, давала задания и проверяла, что Марик выучил самостоятельно. А с прошлого года его отдали в школу. В шесть лет, на год раньше, чем положено. Этим обстоятельством очень гордилась мама Алиса, рассказывала о нём всем встреченным по пути из школы знакомым. Марику даже надоело, и каждый раз, идя с мамой домой, он очень надеялся, что никто из знакомых им не встретится. Но везло ему редко: в их маленьком городе все знали друг друга, обязательно останавливались при встрече, чтобы обменяться новостями, узнать, как здоровье чьей-нибудь бабушки, поделиться рецептом черешневого варенья с орехами. – Такого маленького и уже в школу! Ай-яй! – ахали соседки и норовили погладить Марика по голове. Марик обычно вытаскивал из портфеля машинку, опускался на корточки и принимался катать её по песку. А чего время терять? Мама теперь полчаса будет рассказывать, он хоть поиграть успеет. А мама вдохновлённо рассказывала и даже показывала в лицах, как Марик в три года написал первую пьесу! – Представляете, сам залез на стул, сам открыл крышку пианино и начал играть. Мы думали, просто балуется. А у него мелодия получается! Очень красивая мелодия. Жаль, не догадались записать. Марик ничего подобного не помнил и иногда даже сомневался, правду ли рассказывает мама, потому что с тех пор ничего больше не сочинял и не очень представлял, как это делается. Но маме не возражал. Зачем? Если ей так нравится рассказывать эту историю, пусть. – Вот увидите, он станет композитором, как его отец! Да-да, очень скоро мир услышит про второго Агдавлетова! Тут Марик обычно тяжело вздыхал. Потому что после этих слов мама вспоминала, что они очень спешат домой: Марику ещё надо учить уроки и заниматься музыкой. Чтобы стать вторым Агдавлетовым, знаменитым композитором, как его папа. Папа. Папа оставался для Марика самым таинственным персонажем среди всех его многочисленных родственников. Даже более таинственным, чем прабабушка Зульфия, которая жила в далёком-далёком посёлке, и к которой они ездили всего один раз, но с тех пор она постоянно передавала Марику какие-нибудь гостинцы. Прабабушку он хоть смутно, но представлял. А папа существовал только в виде портрета. Портрет висел в спальне Марика, над пианино. И каждый раз, забыв нужный аккорд и поднимая глаза к потолку, в надежде потерявшийся аккорд найти именно там, Марик встречался глазами с папой. Все говорили, что они с Мариком очень похожи, но Марику так не казалось. Где же похожи? У папы нос большой и с горбинкой, а у Марика маленький и кнопкой. У папы густые брови, а у Марика тонкие ниточки. И глаза у папы серьёзные, а может быть, грустные. А у Марика, по маминому выражению, в глазах черти пляшут. Весёлые, в общем, глаза. И в чём они похожи? Но Марику всё равно приятно было думать, что похожи. Сначала Марику говорили, что папа в командировке, в другом городе. И однажды приедет, но это будет ещё совсем не скоро. А в прошлом году, как раз перед тем, как пойти в школу, выяснилось, что папа Марика погиб на фронте. Мама так сказала учительнице, отдавая какие-то бумажки. Тихо сказала, думала, что Марик не слышит. А он всё прекрасно слышал и совсем не расстроился тогда. Только не очень понял, зачем было врать? Ведь если погиб на фронте, значит, герой. Как папа Мишки Салахова из сто третьего дома. И как папа Женечки Илюшиной с Виноградной улицы. Да у половины детей из их компании папы погибли на фронте. А Ильдар из сто седьмого был вообще сирота, у него на фронте все погибли, кроме тёти, которая его к себе забрала. И нечего обманывать. Дома потом целый скандал был. Очень Марика возмутило, что его обманывали. Ну что за дела? Он же не маленький. Так дедушке и заявил. Как бабушка потом на маму кричала! А дедушка увёл Марика к себе в комнату, долго рылся в ящике стола, а потом достал какую-то коробочку. В ней оказалась медаль, которую папе дали посмертно. И ещё какая-то сложенная в треугольник бумажка, но на ней было написано от руки, а Марик тогда умел читать только печатные буквы, так что ничего не понял. Но дедушка долго рассказывал про то, что папа у Марика герой, что воевал под Сталинградом, что спасал товарищей. Что он вообще мог на фронт не ходить, потому что был композитором, и ему полагалась какая-то «бронь». Но всё равно пошёл, чтобы защищать нашу родину, чтобы такие маленькие мальчики, как Марик, учились в мирной стране. Много и хорошо говорил, так что Марик совсем успокоился и всё понял. Только попросил, чтобы его больше никогда не обманывали. Дедушка очень серьёзно пообещал, и даже руку ему пожал. А когда они вышли из дедушкиной комнаты, мама с бабушкой уже не ругались, а накрывали на стол, к ужину. И как-то всё уладилось. Но музыкой Марик с тех пор ещё усерднее занимался, потому что зря, что ли, папа на фронте воевал? *** – Вы понимаете, что здесь для меня все дороги закрыты? – доносилось из комнаты. – Кто я тут? Вдова Али Агдавлетова. Русская девочка, даже языка не знающая. Меня никуда не берут на работу! И не возьмут. Мне так и сидеть у вас на шее? Вместе с Мариком? Марик застыл на пороге. Всё понятно, бабушка с мамой опять ссорятся. Опыт подсказывал, что в такие моменты лучше не появляться им на глаза. Но, как назло, именно сейчас ему очень нужен был кто-нибудь из взрослых. Бабушка сидела в кресле, прямая, как струна. Марика всегда поражала бабушкина осанка, сам он пробовал хотя бы за пианино сидеть прямо, но через десять минут забывал и начинал привычно горбиться. А бабушка держала спину всегда, даже когда готовила или стирала бельё в тазике. Сейчас она вязала, быстро перебирала спицами, не глядя на них. Всё её внимание было приковано к маме. А мама стояла посередине комнаты, в самом центре круглого жёлто-зелёного коврика, как будто на сцене в луче прожектора. И кажется, она и ощущала себя как на сцене, потому что картинно заламывала руки и говорила своим «особым» голосом. Марик его хорошо умел отличать от голоса настоящего. Настоящим голосом мама спрашивала, как у него дела в школе и будет ли он обедать. А «особым» голосом разговаривала со случайно встреченными знакомыми на улице, а иногда с бабушкой и дедом. У «особого» голоса был другой оттенок, он требовал, чтобы на него обратили внимание, чтобы к нему прислушались. Но бабушка прислушиваться не хотела. – Вот именно! Здесь ты вдова Али Агдавлетова! Всеми уважаемая женщина из знаменитой семьи. А в Москве ты будешь никем! Там таких, как ты, миллионы. Куда ты пойдёшь? В филармонию? Здравствуйте, возьмите меня на работу? – Почему бы и нет? У меня профильное образование! – Боже мой, конферансье. Можно подумать! В Москве ни одного конферансье больше нет. Ещё и женщина. Это просто смешно. Алиса, не выдумывай глупости. У вас с Мариком есть крыша над головой, вы одеты-обуты, накормлены. Есть мы, в конце концов. Ну хорошо, ты устроишься в Москве на работу. А Марик? Кто будет его водить в школу? Куда ему деваться после школы? И школа. У нас одна из сильнейших музыкальных школ в Союзе! – Ну конечно, сильнее, чем в Москве! Вас послушать, так на свете нет ничего лучше вашей республики! Давайте не будем спорить! После смерти Али нас с вами не связывает ничего, кроме Марика. Я уже всё решила, я даже взяла билеты. – Взяла билеты? Бабушка повторила мамины слова с такой интонацией, как будто случилось что-то страшное. В интонациях Марик разбирался очень хорошо. Он вообще воспринимал мир в первую очередь через звук. И то, как повторила мамину фразу бабушка, как звякнули спицы в её руках, как скрипнуло кресло, когда бабушка откинулась на его спинку, заставило Марика по-настоящему встревожиться. Лучше всего было бы уйти в свою комнату, подождать, пока взрослые успокоятся, и осмыслить всё услышанное. Но дальше ждать у Марика не оставалось никаких сил. Мало того, что он уже заляпал кровью рубашку, теперь его ещё и тошнило. Тяжко вздохнув, он всё-таки переступил порог комнаты. – Я немножко неудачно упал, – сообщил он как можно более беспечным тоном. – Мне бы свежую рубашку. И зелёнку. – Марик!!! Взрослые тут же забыли про свои разногласия, бросились к нему. – Где ты упал? Что случилось? Сколько раз я тебе говорила не шататься по двору! – причитала мама. Бабушка не причитала, просто сняла с него перемазанную рубашку и повела в ванную комнату, где висел шкафчик с лекарствами. Открыла кран, из которого тут же ударила тугая струя холодной воды, заставила Марика наклониться над ванной и стала смывать кровь и грязь с его лица. – Мы на велосипеде катались, – объяснял Марик. – Рудику же велосипед подарили. А я тоже хочу. Дедушка обещал! Тогда у нас будет два велосипеда, а пока что один на всех. Мы по очереди с горки катались. Моя очередь была кататься, я оттолкнулся, поехал, а руль отвалился. Прямо в руках у меня остался, представляете? Я даже не ожидал, что так может быть. Ну а потом упал, конечно. – Господи, этот ребёнок сведёт меня с ума, – голосила мама. – Он ещё рассуждает! Надо ехать в больницу, Гульнар-ханум! Посмотрите, сколько крови! – Глупости не говори. Просто лоб расквасил, в таких случаях всегда много крови бывает. Сейчас зелёнкой помажем. Главное, чтобы не сотрясение. Марик, тебя не тошнит? Голова не кружится? Пришлось сознаться, что кружится. И что тошнит. Бабушка огорчённо зацокала, но зелёнку всё равно достала. – Сейчас будет щипать, – честно предупредила она. – Не дёргайся, я подую. – Не поможет, в прошлый раз ты тоже дула. Но подуй всё равно, – решил Марик. Бабушка не просто намазала ему лоб зелёнкой, она его ещё и забинтовала. Сказала, что пластырь держаться не будет. С бинтом вокруг головы Марик выглядел прямо как раненый разведчик из фильма. Тут же захотелось побежать во двор и перед всеми похвастаться. Но бабушка не разрешила. – Марш в кровать. Сейчас ляжешь и будешь отдыхать. Читать нельзя, ты меня понял? А я тебе чаю принесу. – С вареньем? – Тебя же тошнило? – Ну и что? Варенье тут причём? – Хорошо, с вареньем. А потом вызовем доктора. Хотя тут и так всё понятно. – Мне ещё этюд надо учить на завтра, – заметил Марик уже по дороге в свою комнату. – Подождёт твой этюд. Радуйся, что не руку сломал, а то был бы этюд. Вы хоть немного думайте, когда что-то делаете! – Я не виноват, что руль отвалился. Это потому, что велосипед немецкий. Ненадёжная машина. Вы мне с дедушкой советский купите, ладно? Бабушка только вздохнула и пошла за чаем с вареньем. А мама уселась к Марику на кровать. Взъерошила ему мокрые волосы над повязкой. – Какой ты у меня уже взрослый. И такой рассудительный. Маленький мужичок. – Так маленький или взрослый? – Взрослый, взрослый. Как же ты не вовремя упал, а, взрослый? Нам с тобой скоро в Москву ехать, а ты в таком виде. – А можно упасть вовремя? – тут же заинтересовался Марик. Про Москву он ничего спрашивать не стал, не очень-то она его интересовала. Просто незнакомое слово, которое мама почему-то произносила с особым придыханием. *** Часов в комнате Марика не было. Если требовалось узнать точное время, бабушка или дед заглядывали в гостиную, где стояли тяжёлые, потемневшие от времени деревянные ходики. А Марик время определял по звукам. Сегодня, к примеру, он проснулся в половине восьмого. В обычный день считалось бы, что он проспал, но после того, как доктор сообщил, что у него сотрясение мозга, в школу Марик не ходил, и вот уже целую неделю спал, сколько захочется. В семь утра в комнате за стеной журчит вода – дедушка бреется перед службой. В семь ноль пять скрипят половицы – он идёт мимо спальни Марика на кухню. В семь пятнадцать на кухне свистит чайник. А в половине восьмого хлопает калитка у Семипаловых – Рудик всегда выбегает во двор первым и дожидается, когда выйдет Марик, чтобы вместе пойти в школу. Марик всё на свете определял звуками: настроение бабушки по тому, как громко стучит её нож о разделочную доску; погоду на вечер по шуму дождя с утра, даже готовность каши по её пыхтению в кастрюле. Кашу варила мама, и никогда не угадывала, когда снимать – крупа то скрипела на зубах, то слипалась как клейстер. И чтобы бабушка опять не называла маму безрукой, Марик помогал кашу варить, на звук определяя момент, когда следует снять кастрюлю с плиты. Так вот, сегодня он проснулся в половине восьмого, за минуту до удара калитки у Семипаловых. Потянулся, высунул из-под простынки, которой укрывался, босые ноги. Сентябрь уже заканчивается, а всё ещё теплынь. Сейчас бы бегать во дворе с ребятами. Но доктор велел лежать десять дней. Прошло уже семь. Чуть-чуть осталось. Но скучно же. Глупость какая-то. У него и лоб совсем зажил, даже повязку сняли. Так и не успел перед друзьями похвастаться. И чувствовал он себя прекрасно. И чего лежать? Но с бабушкой попробуй поспорь! Марик тяжело вздохнул и нагнулся к тумбочке возле кровати. Извлёк из ящика перочинный ножик и деревянный брусок, уже смутно напоминавший человечка. По крайней мере, у него появилось время на поделки. Строгать из дерева его научил дедушка, он же и ножик подарил. Когда Марик был совсем маленьким, дедушка мастерил для него деревянные игрушки: кузнецов, ударяющих по наковальне, петушков-свиристелок, лошадок. Но игрушки Марику быстро наскучили, а вот волшебство, превращавшее кусок дерева в фигурку, его очень заинтересовало. Он долго упрашивал деда научить, и летом тот сдался. А может, понял, что Марик уже достаточно большой, и ножик ему давать не опасно. Тогда, вместе с дедушкой, Марик выстрогал несколько лошадок и одного кривобокого человечка, да и забросил – слишком много времени занимала музыка. В школе стали задавать этюды, а ещё сольфеджио, которое приходилось зубрить, и вырезание Марик забросил. А теперь вот вспомнил, и уже третий день корпел над поделкой. Ещё вчера он не знал, кого именно вырезает. Просто человечка в просторных штанах и рубахе. А сегодня он проснулся с идеей. Марик вдруг понял, кем должен быть этот человечек – он его увидел во сне. У него был острый подбородок и длинный нос, а на глазах красная маска. В руке человечек держал что-то вроде маленькой гитары, на которой себе аккомпанировал. Человечек пел красивые песни. Во всяком случае, музыка Марику понравилась, а слов он не разобрал. Но человечек ему очень приглянулся, так увлечённо он играл и пел, так искренне хотел развеселить толпу, собравшуюся посмотреть на его выступление. Вот его Марик и вырезал. Теперь, когда он чётко представлял лицо своего героя, дело пошло как по маслу. С гитарой только вышла заминка – её Марик заранее не планировал. Но можно вырезать её отдельно, и вложить в руки человечка. Только ещё подходящий брусочек добыть. В восемь снова заскрипели половицы, звякнула ложка в стакане. Мама шла к нему с завтраком. Первые дни Марика очень веселило, что еду ему приносят в постель, как какому-нибудь султану из книжки со сказками. Потом надоело, и хотелось есть на кухне, вместе со всеми. Но сегодня что-то было не так. Половицы скрипели по-другому, громче, чем обычно. А шаги наоборот, были реже, медленнее. Бабушка. И Марик вдруг всё вспомнил. А он ведь до последнего надеялся, что их ночной разговор ему просто приснился, как приснился странный человечек в красной маске. – Доброе утро, Марат. Губы у бабушки поджаты, тарелка стукнула о тумбочку громче, чем следовало бы. Но на тарелке лежали его любимые бутерброды с докторской колбасой, хотя обычно бабушка настаивала, чтобы на завтрак он ел кашу. А в стакане был чай со сгущённым молоком. – Как ты себя чувствуешь? Марик пожал плечами, не прерывая своего занятия – маску на лице вырезать оказалось не так-то просто. – Так же, как и вчера – хорошо. Шутить настроения не было у обоих. Бабушка стояла и молча смотрела, как он возится с человечком. Не ругалась, что стружка сыплется прямо на кровать. И не ворчала, что ножик не самая подходящая игрушка для ребёнка. – Ты можешь пойти поиграть с ребятами, если хочешь. Марик поднял голову. Неожиданно. Ещё ведь три дня. – Если действительно хорошо себя чувствуешь, – добавила бабушка. – До обеда все в школе, – заметил Марик, снова принимаясь за человечка. – Я после обеда пойду гулять, хорошо? Бабушка кивнула. Марик сделал ещё несколько ловких движений, у человечка обозначился нос. Длинный, загнутый, смешной. Дедушка сказал, у него феноменальная моторика. Марик не знал, что такое «моторика». Да и что такое «феноменальная» тоже, но фразу запомнил. Судя по всему, дедушка его похвалил тогда. – Она уехала, да? Бабушка снова кивнула. Похоже, бабушке тоже не хотелось сегодня разговаривать. Зато мама вчера ночью была очень разговорчива. Она сидела у Марика на кровати и долго объясняла, что ей нужно ехать в Москву. А Марику нужно остаться здесь. Потому что у него талант, а тут очень хорошая музыкальная школа, и бабушка с дедушкой могут уделять ему достаточно времени, могут нанять ему дополнительных педагогов, и вообще так будет гораздо лучше. Марик не хотел признаваться, что слышал их разговор с бабушкой в тот день, когда упал с велосипеда, но не удержался, и всё-таки спросил, почему она едет без него, если собиралась с ним. Мама всплеснула руками, вскочила, стала ходить по комнате и причитать, что Марик очень сложный ребёнок, потому что рассуждает как взрослый, а это неправильно. – Но всё равно ты ребёнок, – заявила она. – С тобой постоянно что-то случается. С велосипеда вот упал. Сотрясение мозга! Ты понимаешь? А я была бы на гастролях. А ты дома один. И что получилось бы? Нет, бабушка Гульнар права, это безответственно. Тебе лучше остаться здесь. Марик слушал её и даже не знал, что ему делать. Обижаться, расстраиваться, радоваться? Он не хотел, чтобы мама уезжала без него. Но и от бабушки с дедушкой уезжать он не хотел тоже. А нельзя всем жить как раньше, вместе? Почему кто-то обязательно должен уезжать? И как это будет, когда мама уедет? Как с папой? Оказалось, гораздо грустнее. Когда бабушка приносит завтрак вместо мамы – это грустно. И когда хочешь показать маме человечка и рассказать, что у него будет красная маска и гитара, а мамы нет – тоже грустно. Можно бабушке показать, но ей не нравится, что Марик вырезает из дерева, и она вряд ли похвалит. Да можно и не хвалить, можно совет дать. Как его назвать, к примеру? Не просто же Человечек в Маске. Имя нужно! – Кто это у тебя? – бабушка села к нему на кровать и наклонилась поближе, чтобы рассмотреть человечка. – Не знаю, – честно признался Марик, слегка удивлённый вопросом. – Он мне таким приснился. У него ещё гитара будет, только деревяшку нужно. И краски попрошу у дедушки, когда он придёт. Маска должна быть красной. А костюм белым, наверное. Башмаки можно чёрными сделать. Бабушка внимательно его слушала. А когда Марик замолчал, встала и вышла. Через несколько минут вернулась. В одной руке у неё были бруски из дедушкиных запасов, в другой дедушкины же краски. Очень быстро она вернулась, наверное, знала, в каком ящике стола он хранит всё для поделок. Так быстро, что Марик едва успел отдёрнуть руки от лица. Да не плачет он совсем, что за глупости. Нос просто очень чешется. Опилками надышался, наверное. *** – Смотрите-ка, кто пришёл! Маэстро! Прозвище приклеилось к нему ещё до школы. Марику тогда очень нравилось «играть в оркестр» с друзьями по двору. Он подбирал первую попавшуюся ветку и «дирижировал» ребятам, исполнявшим что-нибудь на воображаемых музыкальных инструментах. – Ого, Маэстро! Ас-саляму алейкум! Кто-то из мальчишек со всей дури хлопнул его по плечу, выражая полноту чувств. – И тебе привет, – фыркнул Марик, швыряя портфель на парту. – Рудик, двигайся, давай! Обалдевший Рудик, вольготно расположившийся во всю скамейку, спешно подвинулся. – Ты откуда здесь? Гульнар-ханум говорила, ты до среды ещё дома. – Мне надоело. Валяешься, валяешься, смотришь в потолок. Сколько можно? Она мне погулять разрешила. А с кем мне гулять, если вы все здесь? Ну я и пришёл. – Сумасшедший. По доброй воле на музлитературу прийти, – проворчал Рудик. – Смотри, Сычиха тебя ещё и спросит. – А что задавали? – Состав симфонического оркестра. – Ерунда! Марик деловито обустраивался. На парте уже появилась тетрадка с большой кляксой прямо на обложке и деревянный пенал, уголок которого посинел от пролитых в портфеле чернил. – Чернильницу опять забыл? – Рудик подвинул к другу свою фарфоровую непроливайку с дурацкой вишенкой на боку – мама купила, ничего лучше не придумала. – Мне теперь не надо. Марик открыл крышку пенала и гордо продемонстрировал содержимое. – Видал? Дедушка подарил. – Да ладно? Самописка? Ребята тут же обступили их парту. Про вечные перья, которые не нужно было поминутно обмакивать в чернильницы, все знали, о них все мечтали. Но чтобы у школьника, у второклассника была такая? Своя собственная? Однако рассмотреть чудо чудное мальчишки не успели, прозвенел звонок, и в классе появилась Сычиха. Школа, в которую ходил Марик, была не обычной. Пожалуй, это была самая необычная школа в республике, потому что она соединяла в себе общеобразовательную и музыкальную, и музыкальное образование ставилось на первое место. Сюда принимали только после серьёзного экзамена, здесь никого не удивляли абсолютный слух или врождённое чувство ритма – без таких качеств ребёнка просто сюда бы не взяли. Несколько лет дети учились вместе, а потом разделялись на классы: композиторские и исполнительские, в зависимости от дарований. Марик и Рудик уже заранее переживали по этому поводу, так как Марик должен был стать композитором, как папа. На певцов в их школе не учили, но папа Рудольфа считал, что умение отлично играть на фортепиано не мешало ещё ни одному певцу, поэтому Рудик готовился пойти в исполнительский класс. Одна мысль о том, что придётся расстаться, казалась мальчишкам невыносимой, и они часто строили планы, как избежать грозящей им беды. Сычиху в классе не любили, она имела обыкновение за первые пятнадцать минут урока спрашивать не менее пятерых человек, поднимая с места, задавая неожиданные вопросы. И щедро раздавая не всегда хорошие оценки. – Я даже знаю, но теряюсь, когда она вот так орёт: «Семипалов! К какому циклу Шумана относится произведение „Пьеро“?», – поделился как-то Рудик. – «Карнавал», – не задумываясь ответил Марик, и не понял, почему Рудик на него тогда обиделся. Сам он Сычиху нисколько не боялся, да и музлитература ему нравилась. Интересно же узнать, какая музыка на свете бывает. В конце урока Сычиха садилась за пианино и играла им какое-нибудь новое произведение, о котором рассказывала в начале. А иногда даже ставила пластинку, и тогда Марик просто блаженствовал, прикрыв глаза. Сычиха играла недурно, но разве сравнить звучание школьного пианино и звучание целого оркестра? – Агдавлетов! Марик, погружённый в свои мысли, аж вздрогнул. Голос у неё всё-таки неприятный, слишком резкий и визгливый на верхних нотах. – Ну держись, Маэстро, – прошептал Толик, сидевший за ним. – Поднимайся, поднимайся. Почему тебя не было на прошлом занятии? – Я болел, – честно ответил Марик. – Значит, у тебя была масса времени, чтобы изучить, какие же инструменты входят в состав симфонического оркестра. Поведаешь нам, какие группы ты знаешь? – Деревянные духовые, медные духовые… – Стоп, стоп. А что за тон? Ты мне одолжение делаешь? – возмутилась Сычиха. – И что за расслабленная поза? Встань, как должен стоять советский школьник перед учителем. Марик нахмурился. Нормальный у него был тон, просто ему скучно отвечать на такие детские вопросы. И жалко тратить время урока. Лучше бы быстрее перешли к прослушиванию чего-нибудь интересного. – Струнные и ударные, – закончил он. – Хорошо, садись, – смилостивилась Сычиха. – Открываем тетради. Сегодня мы с вами напишем музыкальное сочинение. По рядам прошла волна взволнованного шёпота. Слово «сочинение» не сулило ничего хорошего, три дня назад они писали сочинение по русскому и литературе, и двоек оказалось предостаточно. Никто и не предполагал, что на музыкальной литературе их может ждать та же самая неприятность. – Тишина в классе! Сейчас я поставлю вам музыкальное произведение. Вам нужно его внимательно прослушать и написать свои впечатления. Подумайте, что хотел выразить композитор? Какие чувства он испытывал? Каков был его посыл миру? Попробуйте также охарактеризовать музыку, которую услышите. Сычиха уже открывала конверт с пластинкой. В классе стояла громоздкая радиола, с помощью которой пластинки воспроизводились. Получался достаточно громкий, но не очень чистый звук – у проигрывателя в радиоле давно следовало заменить иглу. Марика лишнее шипение очень раздражало, и каждый раз, когда игла заедала на музыкальной дорожке, он невольно морщился. Дома у них стояла точно такая же радиола, но дедушка регулярно менял иглы, у него в ящике стола целая коробка хранилась. Класс всё ещё недовольно шептался, а Марик с нетерпением поглядывал на учительницу. Сколько можно возиться с проигрывателем? Там же всё очень просто: щёлкнул тумблером, поставил пластинку, опустил иглу. Сейчас опомниться не успеешь, и уже звонок. А следующий урок, между прочим, арифметика. Вот почему интересные уроки пролетают так быстро, а нудные и нелюбимые тянутся так медленно? – Произведение короткое, всего пять минут. Первый раз просто слушаем, потом начинайте писать, а я поставлю его второй раз. Приготовились… Да, Агдавлетов? – Вы не сказали, кто автор произведения, и как оно называется. – Да, не сказала, – в тоне Сычихи Марик легко различил недовольство, хотя лицо её оставалось непроницаемым. – Потому что вы должны описывать свои мысли и чувства от звучащей музыки. А если я назову вам произведение, вы будете отталкиваться от названия. – То есть мы должны придумать то, чего нет? – уточнил Марик. – Агдавлетов, ты отбираешь время у своих товарищей! – не выдержала Сычиха. – Если ты настоящий музыкант, ты почувствуешь, что хотел сказать композитор, через его музыку! Причём здесь название? Всё, прекратили разговоры, слушаем! Марик сел на место, несколько растерянный. Он же задал вполне логичный, как ему казалось, вопрос. Почему взрослые так часто сердятся на пустом месте? Неужели нельзя просто ответить? Но пластинка уже заиграла, и при первых же звуках скрипки Марик облегчённо вздохнул. Он прекрасно знал это произведение – «Петя и Волк» Сергея Прокофьева. Детская симфоническая сказка. У него дома лежала такая пластинка, мама купила её миллион лет назад, когда Марик был совсем маленький. Что тут представлять и фантазировать? Всё же ясно как день! Петя – это скрипка, птичка – флейта, утка – гобой, и так далее. Пионер гуляет по зелёной лужайке, волк пытается съесть птичку, а охотники хотят убить волка. Скучно до зубовного скрежета. Марик вытащил ручку-самописку из пенала и принялся выводить слова. Писал он значительно хуже, чем разбирался в музыке, рука не поспевала за мыслью. Хотя учительница по чистописанию его хвалила и говорила, что у Марика очень хорошо развиты пальцы. Что же тут удивительного? Пианино. Если ты хочешь играть что-то действительно красивое, а не детские песенки про всяких журавликов и соловушек, то придётся тренировать руки. Марик в пять лет забастовал против песенок, которые разучивал с приходящей в дом учительницей музыки. Потом, когда они перешли на этюды и пьесы, пожалел – половина «взрослых» аккордов ему никак не давалась. Но упорно сидел за инструментом, пока пальцы не растянулись в достаточной степени. Впрочем, хвастаться тут было особо нечем. В их классе каждый мог рассказать подобную историю. Толик вон на скрипке играл произведения для пятого класса. А у Рудика получался даже «Венгерский танец» Брамса, который Марика просто завораживал звучанием, но Марик пока не мог сыграть его так, чтобы самому понравилось. Однако музыкальное сочинение у ребят, похоже, шло туго. Марик видел, что далеко не все узнали сказку Прокофьева, и теперь сидели с озадаченными лицами. Кто-то грыз кончик пера, кто-то ковырял ногтем царапину в парте, кто-то пытался заглянуть в тетрадку соседа. Не хватало фантазии, а может, литературных талантов. Сычиха раздражённо ходила между рядами и призывала внимательно слушать произведение и думать. О чём тут думать? Как можно догадаться, что хотел сказать автор? Марик толкнул Рудика локтем, привлекая внимание, и слегка подвинул к нему свою тетрадь. – «Петя и Волк», – шепнул он другу на ухо. Но Рудик сказку Прокофьева не знал, содержание её на конверте пластинки не читал. И всё равно не мог ничего сообразить. Марик придвинул свою тетрадь ещё ближе, мол, списывай. И в ту же минуту услышал громкий окрик Сычихи. – Агдавлетов! Да что же такое! Ведёшь себя сегодня безобразно! Разговариваешь, вертишься. Ты бы лучше своей тетрадью был занят. – Я уже всё написал, – отчеканил Марик. Ему не нравилось, когда на него кричат. Дома на Марика не кричал никто и никогда. Мама иногда повышала голос, но не лично на него, а вообще. Но её «концерты», как выражалась бабушка, Марик давно воспринимал с некоей долей снисхождения. Дедушка и бабушка не кричали никогда. – Неужели? Дети, посмотрите, у нас появился новый Пушкин. А может быть, Юлий Цезарь? За пятнадцать минут он успел и послушать произведение, и понять его, и сочинение написать. Во втором классе! Может быть, тебя перевести из музыкальной школы в литературную? – Нет, я хочу быть музыкантом, – снова отчеканил Марик, протягивая тетрадь, чтобы продемонстрировать – он действительно уже всё написал. Сычиха взяла тетрадь, поднесла к глазам. Кажется, она была неприятно удивлена. – А почему у тебя такой странный почерк? Чем ты пишешь? – она перевела взгляд на парту. – Это что? Вечное перо? Кто тебе разрешил принести его в школу? – Мне его дедушка подарил. – Это не ответ. Что за манера быть лучше других, Агдавлетов? Мы очень рады, что у твоего дедушки есть возможность делать такие дорогие подарки школьнику. Но ты не подумал, что хвастаться перед товарищами нехорошо? – Я не… – Не смей меня перебивать! Ты школьник, октябрёнок. Точно такой же, как твои товарищи. Изволь соблюдать правила. «Петя и Волк», надо же! Подсмотрел, из какого конверта я доставала пластинку? – Нет, я знал… – Ты всё знаешь, Агдавлетов. Садись, достаточно. А это, – Сычиха взяла с его парты самописку, – я забираю. Отдам твоим родителям. До конца урока Марик сидел молча, демонстративно сложив руки на парте, как школьник из букваря. Даже спину выпрямил. Не чтобы задобрить Сычиху, нет. Просто не хотелось становиться поводом для очередных придирок. После звонка Сычиха собрала тетради и ушла в учительскую. Вечное перо она унесла с собой. Марик проводил её мрачным взглядом, Рудик тяжко вздохнул, полез в портфель, зашуршал чем-то. Извлёк завёрнутые в пергамент пирожок и яблоко, пирожок разломил пополам, протянул половину Марику. – Лопай, Маэстро. С повидлом. Знал бы, что ты сегодня придёшь, взял бы два. – Не хочу. Марик сидел, насупившись: чёрные брови сошлись на переносице, чёрные глаза сверкали. Руки он сложил на груди, всем видом выражая негодование. – Так ты на дедушку Азада похож, аж страшно, – заметил Рудик и принялся методично распиливать яблоко с помощью линейки. Сок потёк по парте, но Рудика это мало заботило. Главное, чтобы поровну. – Ну чего ты расстраиваешься? Расскажешь маме, тётя Алиса добрая, наказывать тебя не станет. Да и не за что же! Придёт к Сычихе, заберёт самописку. Ну? Марик всё-таки взял половинку яблока, с хрустом откусил, вытер сок с парты рукавом форменной курточки. – Мама добрая. Только нету её, мамы. – Как нету? – опешил Рудик. – Уехала. В Москву. Насовсем. И вот теперь Марику стало по-настоящему грустно. *** Здание школы было двухэтажным, и учительская располагалась на втором этаже. Марик подтянулся на руках, ветка старого платана скрипнула, но даже не прогнулась. Марик легко закинул на неё ноги, ухватился руками за следующую. – Может, не надо, а? Высоко же, Маэстро! Убьёшься. Рудик стоял на стрёме, следил, чтобы на школьном дворе никто не появился. Собственно, появляться тут, кроме сторожа, было некому – в пять заканчивались все занятия, и школа пустела. Окна по случаю жары никто не закрывал: на первом этаже решётки, а на второй кто полезет? Никто, кроме отчаянного и очень упорного мальчишки. – Лучше бы я полез, – причитал Рудик. – Я ловчее. – Кто ловчее? – Марик аж притормозил и глянул вниз на друга. – С чего ты взял? Смотри! Але-оп! И перемахнул на следующую ветку. – А назад как? Вверх-то всегда легко, а ты попробуй спустись потом! – Все как-то спускаются. Я ещё не видел ни одного мальчика, живущего на дереве. К Марику уже вернулась привычная рассудительность. До последнего урока он раздумывал, как быть. Сказать дедушке, что его вызывают в школу – немыслимо. Бабушка тоже за самопиской не пойдёт, она точно расскажет деду. Оставался только один вариант, и он нравился Марику больше всего. Не надо никого просить, не надо выслушивать упрёки. Мужчина должен сам решать проблемы. Кажется, это тоже дедушкина фраза. Он же мужчина? Мужчина. Ну вот и решает. Марик без труда забрался на подоконник – дерево росло очень близко к окну. На минуту засомневался, правильно ли поступает. Да, самописка его, но рыться в ящиках в учительской как-то нехорошо. К счастью, вечное перо лежало на столе, на стопке тетрадей второго «А». Марик не удержался, открыл верхнюю. Нет, ещё не проверили. Ну и ладно. Схватил перо, сунул в карман штанов, снова влез на подоконник. В голове звучала «Стаккато-прелюдия» Майкапара, которую он недавно начал играть, – она у него прочно ассоциировалась с разного рода проказами. Впрочем, к этой его проделке куда лучше подошёл бы «Полёт Валькирии» Вагнера. Но его, к сожалению, в школе не проходили, – у дедушки была пластинка. И когда Марик заикнулся, что хотел бы разучить это произведение, взрослые как-то странно на него посмотрели, в один голос начали убеждать, что ещё рано, техники не хватит, и вообще Вагнер писал не для фортепиано. Глупость какая-то. Техники не хватит! Техника дело наживное! Если всю жизнь детские песенки играть, то техника и не появится. Марика уже тошнило от всяких там «Пастушков» и «Горочек». Он так погрузился в свои мысли, что не заметил отчаянно машущего ему Рудика. И спрыгнув с последней ветки, оказался в лапах дяди Коли. Школьного сторожа. Несчастный Рудик, не посмевший бросить товарища, с обречённым видом стоял рядом. – Вот охальники, а! За журналом лазили? Дядю Колю все дети любили: он всегда пускал опоздавших, без дела не ругался, а при случае с ним можно было и поболтать «за жизнь». Но сейчас он был настроен решительно. – За пером, – Марик вытащил самописку из кармана. – Это моё. Сычиха отобрала. – Ишь ты, Сычиха! Валентина Пална! – дядя Коля погрозил пальцем. – Ну и чего с вами делать? К директору вести? – Не надо к директору, дядя Коля! – тут же заныл Рудик, прекрасно понимая, чем ему это грозит. – Ну пожалуйста! Мы больше не будем! Да, Марик? – Гарантий дать не могу, – пожал плечами Марик. – В жизни всякое случается. Бывает, и в окна лазить приходится. Пойдёмте к директору, если нужно. Только его уже нет, он час назад ушёл, я видел. – Вот шкет! – то ли возмутился, то ли восхитился дядя Коля. – Как взрослый рассуждает! Точно журнал не крали? Ладно, идите уж. Но если ещё раз поймаю… – В другой раз постараемся, чтобы не поймали, – пообещал Марик, и друзья припустили со школьного двора, пока дядя Коля не передумал. С Рудиком, как всегда, попрощались у его калитки. Марик посмотрел, как за другом захлопнулась дверь, постоял возле забора, ковыряя носком сандалика пыльную землю. Домой идти не хотелось. Бабушка наверняка будет ругаться – она отпустила его на пару часов погулять, а его не было весь день. Да просто не хотелось, не только из-за бабушки. Раньше, когда Марику становилось грустно, он шёл к маме. С ней было сложно разговаривать о музыке, ей не нравилась его страсть к вырезанию. Она часто говорила, что Марик не по годам взрослый. Но она умела как-то так особенно обнять, взъерошить ему волосы, назвать «маленьким профессором», и на душе светлело. – И чего ты там стоишь, забор подпираешь? Он вроде не падает. Бабушка. Вышла на крыльцо, смотрит на него насмешливо. Кажется, не сердится. – Иди в дом, там дедушка сок крутит! Дважды Марика приглашать не требовалось. Он рванул на кухню – такое событие пропускать нельзя. Дедушка занял весь кухонный стол: к краю прикручена железная мясорубка, рядом с ней миска, в которую стекает свежий томатный сок, прямо с мякотью. А дедушка подкидывает к мясорубку всё новые, спелые, только что сорванные помидоры. На плите, в огромной выварке кипятятся банки. – Из колхоза привезли, урожай в этом году рекордный! – сообщил дедушка. – Ну-ка подставляй тару! Марик добыл в серванте стакан – из стеклянного стакана пить сок вкуснее, чем из жестяной кружки. И солонку прихватил по дороге. Подставил стакан под решётку мясорубки, полился сок. – И главное, я говорю Арно: «Не возьму!». А он не слушает, суёт мне целый ящик. На зиму, говорит, закатаешь. От чистого сердца, Азад-джан. И обидеть же нельзя. – И не надо, – кивнула бабушка. – Закатаем, как зимой вкусно будет. А Марику и сейчас было вкусно. Он сидел на выбеленной кухне за большим круглым столом, пил уже третий стакан сока, слушал дедушкин с бабушкой разговор и барабанил пальцами по деревянной столешнице. Какая-то мелодия складывалась будто бы сама. И определённо требовала, чтобы её записали. *** Марат исполнял песню «Рассвет над рекой», наверное, тысячу раз. Не самый главный его шлягер, не самый любимый у слушателей, но для Марата эта песня имела особое значение. А что касается публики, то Марик частенько её воспитывал. Знал ведь, что любят его беспредельно: зал взрывался овациями уже на слове «Марат», так что фамилию конферансье чаще всего не успевал произнести. И знал, что в его исполнении будут слушать что угодно. Так вот, «Рассвет над рекой» он часто включал в выступление. Хорошая, лирическая песня, довольно спокойная для Агдавлетова, у которого всегда страсть плескалась через край. Уж я-то знаю. Как же там было? «Встал рассвет над рекой, тихо шепчет камыш. Край родной, милый дом, почему ты не спишь…» Не помню, кто текст написал, да и неважно. Важно, что музыку написал сам Марат. В восемь лет! Потом, в двадцать, уже оркестровал, сделал более интересную аранжировку и включил в репертуар. Но факт, мелодию он придумал и записал в восемь лет… Алла раздражённо захлопнула крышку ноутбука. Ну кто ей поверит? Её редактор миллион раз повторяла, что достоверность – важное качество текста. И любила подчеркнуть, что в текстах Аллы достоверности вечно недостаёт: то главная героиня слишком умна, то слишком красива, то слишком легко покоряет мужчин. И вот теперь ей надо достоверно описать детство маленького музыкального гения, который в три года уже сел за пианино, а в восемь написал первую песню. Как это сделать? Она уже видела, как презрительно кривятся губы редактора, а красный карандаш вычёркивает абзацы один за другим. Марик действительно был гением. Только все привыкли воспринимать его как певца с потрясающим тембром и огромным диапазоном. Как очень красивого мужчину, в конце концов. А композиторский дар всё время уходил на второй план. Но Алла хорошо знала, музыка для Марика всегда оставалась на первом месте. Бокал с молочно-жёлтой лимончеллой запотел, капли влаги стекали по пузатому боку и изогнутой ножке, собираясь в лужицу на столе. Перед тем, как сесть за рукопись, Алла всегда делала себе любимый коктейль: треть бокала лимончеллы и очень много льда. Незатейливо, но вкусно, как вся итальянская кухня. И несколько кусочков ароматного сыра на чёрной тарелке из сланца. Идеальное сочетание цветов. Да, привычка эстетствовать у неё тоже от Марата. Даже там, в далёком и уже почти забытом сейчас СССР, он создавал для них двоих настоящую сказку. Он сам готовил для них двоих «коктейль Джеймса Бонда»: терпкий «Мартини» с зелёными оливками, и ещё вопрос, что сложнее было достать, бутылку заокеанского вермута или банку оливок. И бокалы, обязательно, правильные, трапецеобразные, о которых никто и не слышал в Союзе. Бокалы он привёз с гастролей, и долго объяснял на таможне, зачем советском артисту Агдавлетову буржуазная посуда. Впрочем, Агдавлетов был самым несоветским артистом из всей тогдашней плеяды. Опять мысли ушли не туда. Как же сложно о нём писать. И как мучительно-приятно снова погрузиться в ту жизнь, которая уже никогда не вернётся. Почему она не сделала этого раньше? На страницах книг наши любимые снова с нами. Здесь маленький Марик, живой и здоровый, сигает через забор и таскает шекер чуреки, сочиняет первые мелодии и даже не подозревает, какая судьба его ждёт. О детстве Марата, конечно, ей сложно писать. Что она знает? Они познакомились, когда Агдавлетов был уже в зените славы. Иногда он рассказывал какие-то истории: как ссорились и мирились с Рудиком, как не хотел заниматься математикой и сбегал от бабушки через окно на улицу, к друзьям, как организовал дворовый театр. Но это всё отдельные эпизоды, которые сам Марат считал забавными, достойными её внимания, или которые приходились к слову. Тогда они, молодые, жадные до жизни, проводили редкие совместные часы между бесконечными концертами совсем не за разговорами. Если бы она знала, что спустя тридцать лет будет писать о нём книгу… *** – Что у тебя тут происходит? Марик заранее слышал шаги в коридоре, но всё равно вздрогнул. Дедушка стоял в дверях и с интересом на него смотрел. – Ничего не происходит, занимаюсь. Марик сидел за пианино, как и положено прилежному ученику. В воскресный вечер, ещё достаточно тёплый, чтобы поиграть с ребятами в футбол или даже сбегать на речку. Ноты на пюпитре, за ухом карандаш, которым он делал пометки. Что же не так? Дедушка подошёл ближе, заглянул в ноты. – Бах, значит. «Французские сюиты», до минор. Мне кажется, они несколько иначе звучат. Ну-ка сыграй. Марик послушно заиграл. Какая же скукотень! Секундные интервалы, молоточковые каскады. Да, они нужны, чтобы развивать технику. Но как же Бах тяжело даётся. Сиди и считай, повторяй снова и снова. Никакого полёта фантазии, никаких чувств, никакой импровизации. Одна сплошная долбёжка. Получалось средне, и Марик спиной чувствовал дедушкино недовольство. Ну почему у него все в семье музыканты? Дедушка в своё время не мог серьёзно учиться музыке, ему рано пришлось пойти работать, потом революция, гражданская война. В итоге он закончил партийную школу, и стало совсем не до пианино. Но играть он умел и ноты читал. К огромному сожалению Марика. – Исполнение, прямо скажем, не шедевральное, – вынес вердикт дед, когда сюита наконец закончилась. – Но оно было бы гораздо лучше, если бы кто-то занимался именно Бахом. Позволь узнать, что же ты играл до этого? И что за ноты у вас под мягким местом, молодой человек? Вы считаете, они должны лежать именно там? Марик со вздохом поднял попу со стула и вытащил смятые листки. Ну а куда ещё он успел бы их спрятать? Жаль, что у него такая маленькая попа. – Позволишь? – дедушка протянул руку и взял ноты. – Хм, любопытно. Сыграй. – Она ещё не готова, – пробормотал Марик, отчаянно краснея. И куда делась его обычная самоуверенность? Дедушка, кажется, тоже был удивлён. Он просматривал ноты, а брови его ползли наверх. Нечасто он проявлял эмоции, тем более чему-то удивлялся. Ну и как ему объяснять? Тогда придётся начать с самого начала. С фильма, который они посмотрели в кинотеатре. С уроков сбежали, между прочим, потому что всё самое интересное в кинотеатре показывают, когда дети в школе. Мимо билетёрши прошмыгнули зайцами, разумеется, и не из-за отсутствия финансов, а чтобы не вызывать лишних вопросов. К огромному восторгу Марика попали на итальянский фильм. Рудик сказал, трофейный, и объяснил, что самые интересные фильмы наши привезли из Европы в качестве военных трофеев. Марика такие тонкости не особо волновали – его куда больше волновала музыка, звучавшая в фильме. Сюжет тоже прошёл мимо: какие-то дяденьки всё время пытались привлечь внимание пухлой и глупо смеющейся тётеньки и попадали в дурацкие ситуации. Но это всё ерунда. Главное – музыка! Она не имела ничего общего с тем, что они разучивали и слушали в школе. Такая весёлая, живая, пьянящая. Марику очень хотелось её как-то сохранить, хотя бы в памяти, ведь о пластинке с музыкой из кино он мог только мечтать. Её, наверное, и в природе не было, такой пластинки. Прибежав домой, он кинулся подбирать на пианино то, что услышал. Но понимал, что в точности воспроизвести волшебную музыку не получается – каким бы замечательным слухом он ни обладал, с одного раза запомнить так много невозможно. Однако он уловил основную тему, а дальше стал подбирать, импровизировать. И, как ему казалось, получалось не так уж плохо. Он начал записывать, показал Рудику. Рудик долго слушал, почему-то наклоняя голову то в одну, то в другую сторону – была у него такая смешная привычка, как у собаки. А потом вынес вердикт: не тот инструмент. На скрипке будет в сто раз лучше звучать. Притащили Толика как лучшего скрипача класса, показали ноты. Толик загорелся, сбегал за скрипкой, тут же начал играть. Всё происходило дома у Рудика, как в самом безопасном месте. Марик подозревал, что его домашние подобные музыкальные опыты не оценят, особенно в свете последней двойки по математике и четвёрки по специальности, за которую ругали даже сильнее, чем за двойку. Ну а что поделать, если Бах ему не давался?! А потом всё как-то само закрутилось. Марик сделал аранжировку для скрипки, потом решил попробовать какую-нибудь импровизацию в том же стиле, но только для пианино. Получилось очень здорово, но Рудик возмущался, что вещь технически очень сложная, у него она никак не игралась без ошибок. А ему тоже очень хотелось исполнить «итальянщину». Слово они услышали от папы Рудика, так он окрестил их музыкальные экзерсисы, не зная, кто автор. Но не ругался, что примечательно, просто констатировал факт и посоветовал не увлекаться лёгкой музыкой. Марик ещё поразился нравам в семье приятеля. Он бы получил такой нагоняй, мало бы не показалось… Словом, теперь Марик трудился над ещё одной итальянской импровизацией, не менее мелодичной, но технически более простой. У него не очень получалось, потому что приходилось всё время оглядываться на возможности Рудика. Марик злился: ну как можно уродовать музыку, потому что у кого-то не хватает техники? Занимайся лучше! Потом вспоминал, что сам не хотел играть Баха, как раз технику и развивающего, и успокаивался. По-хорошему, заниматься сочинительством стоило бы в будни, когда дедушка на службе. Бабушка в музыке не разбиралась, она контролировала только время, которое Марик проводил за инструментом. Но его уже так увлёк процесс сочинительства, что ждать подходящего момента не было никакой возможности. И вот, пожалуйста… Дедушка аккуратно поставил ноты на пюпитр. Марик ждал взрыва. Он прекрасно понимал, что сейчас произойдёт. Вместо того, чтобы заниматься по программе, которая у него и так идёт ни шатко ни валко, он тратит время на лёгкую музыку. На «итальянщину». Если даже папа Рудика про неё не слишком одобрительно говорил, то можно представить, что скажет дедушка. Но дедушка сказал совершенно другое. – Сыграй, пожалуйста, я тебя прошу. Марик обомлел. И от дедушкиной реакции, и от тона, которым он озвучил просьбу. Но всё-таки заиграл. Пальцы быстро бегали по клавишам, нога сама нажимала на педаль. Не зря же он максимально облегчал эту вещь с точки зрения техники. А в середине он ещё и поймал кураж. Страстная итальянская музыка, впрочем, почему итальянская? Ведь это уже его, Марика, музыка, увлекала, пьянила, заставляла забыть о настоящем моменте: о стоящем рядом строгом дедушке, о невыученном Бахе с его секундами и молоточками, о реальности. Марик уже плыл куда-то, импровизируя на ходу. Как же здорово играть своё: никто не одёрнет, правильно или не правильно, так написано в нотах или по-другому, потому что как правильно – решает только он, автор. Когда Марик закончил, ему потребовалась ещё пара секунд, чтобы вернуться в настоящий момент. И осознать, что он натворил. На дедушку он боялся смотреть, весь кураж куда-то улетучился. Марик сидел, чуть сгорбившись, и пинал ногой педаль. Вдруг почувствовал, что на плечо ему легла тяжёлая ладонь деда. – Неплохо, Марат. Только не ленись записывать. На память не надейся, завтра тебе захочется сыграть по-другому. На, возьми. Дедушка вынул из кармана брюк несколько помятых рублей и несколько монеток, положил на край инструмента. – Зачем? Карманные деньги на школьные завтраки ему выдавала бабушка. – Завтра зайдёшь в лавку Штеймана и купишь себе нотные тетради. Побольше. Всё записывай, ты понял? Ошеломлённый Марик кивнул. – А это у тебя кто? Дедушка заметил деревянную фигурку, стоявшую на крышке пианино. Марик её почти закончил, осталось только маску разрисовать. – Не знаю, – он пожал плечами. – Я ещё не придумал ему имя. Дедушка взял фигурку, поднёс поближе к глазам, покрутил в руке. – Белый балахон, мандолина, колпак и маска. Да это же Пульчинелла. Где ты его видел? В кино? – Нет. Он мне приснился. А кто такой Пульчинелла? – Герой итальянских сказок. Что-то вроде нашего Петрушки, но не совсем. Он артист, певец. Вечером зайдёшь ко мне, поищем о нём статью в энциклопедическом словаре. Дедушка направился к выходу. Но прежде, чем прикрыть за собой дверь, обернулся и добавил: – Но Баха это всё не отменяет, молодой человек. И за четвёрку мне бы на вашем месте было очень стыдно. Поздно вечером Марик крался на кухню за вареньем. Банку открыли накануне, и хранилась она в буфете. Сладкое полагалось только к чаю после обеда и ужина, но Марику хотелось варенья прямо сейчас. Если неслышно пробраться на кухню, пока все спят, и слопать пару ложечек из банки, никто ничего и не заметит. Но в коридоре Марик остановился – на кухне ещё горел свет. Судя по звяканью стаканов о блюдечки, бабушка с дедом чаёвничали. Марик хотел уже развернуться и уйти к себе, но услышал, о чём взрослые говорят, и задержался. – Я не понимаю, что это за музыка, Гульнар. И откуда она в нём берётся. Не наша она, не народная. И уж точно не советская. Но музыка. Самая настоящая. – Ой, не знаю, Азад. Он совсем не похож на отца. Даже не верится, что он всё-таки будет как Али. Так хотелось бы… – Он лучше, чем Али… Как музыкант – лучше. *** Идея устроить дворовый спектакль пришла, разумеется, Марику. Их класс водили в театр, на спектакль по мотивам «Отверженных» Гюго. Неделю потом все мальчишки дружно играли в Гаврошей и кидались на воображаемые баррикады за свободу и справедливость. Затасканный томик «Отверженных» из школьной библиотеки ходил по рукам, но чтение второклассникам не особо давалось: роман оказался большим и сложным. То ли дело спектакль. Всем очень хотелось попасть в театр второй раз, но свободных билетов не было – они распределялись по школам, и в продажу не поступали. И Марика осенило. – А мы свой собственный театр создадим! И ещё лучше даже! Мы музыкальный театр сделаем! – Как музыкальный? Обсуждение происходило за другим крайне важным делом – обрыванием зелёной ещё хурмы с совхозного дерева, на котором и сидели Марик, Рудик и Толя. Хурму требовалось оборвать срочно, пока она ещё твёрдая и хрусткая, как яблоки. Глупые взрослые всегда оставляли её на деревьях до ноября, пока не превратится в мягкий кисель. Такую хурму мальчишки ненавидели, потому, собственно, и обрывали общественную. Сторожа никто не боялся, Рудик видел, как тот шёл от продмага с бутылкой водки. Он и сообщил друзьям, что лучший момент для набега на совхозный сад настал. – Очень просто! Мы будем играть спектакль под музыку! Я напишу! – Марика уже всерьёз захватила идея, он забыл про хурму, и просто сидел на ветке, жестикулируя руками. – Я даже знаю, какой должна быть тема Гавроша. В мажоре, точно. Лёгкая такая, хулиганская. Что-то вроде… Он попытался насвистеть только что пришедшую в голову мелодию, отчаянно жалея, что сейчас не самый подходящий момент, чтобы её записать. – У меня больше места в портфеле нет! – пожаловался Толик. – Давай в мой! – Рудик подставил свой ранец, куда тут же посыпались твёрдые плоды. – Ну, не знаю. А где мы возьмём всё необходимое? Декорации там, занавес! – Я у бабушки покрывало возьму, оно почти как настоящий занавес! – у Марика горели глаза, он уже видел будущий спектакль, и не желал замечать никаких сложностей. – Красное и бархатное! А декорации нарисуем. – Погодите вы с декорациями! – Толик застегнул ранец, скинул его на землю и стал спускаться следом. – Надо сперва роли распределить! Потому что Марик будет Гаврошем, а остальные что? Остальным неинтересно совсем. А Козетту кто сыграет? Ты, что ли, Рудик? – Почему сразу я? – Ну ты у нас стройный и пищишь как девчонка! – Чего? Я тебе сейчас как дам! Рудик вмиг слетел с дерева, Марик за ним. Но не для того, чтобы встать на защиту друга. Он шмякнулся на траву, подхватил упавшую хурму и с аппетитом ею захрустел, наблюдая, чем кончится дело. – Я, может, Жаном Вольжаном буду, – кипятился Рудик. – А Козетту Ленка сыграет из шестого дома! Или Аглая. – Кто? Аглая? Козетту? Смешно! Она пусть старуху Тенардье играет! Да она и не согласится ещё! А Жаном Вольжаном буду я! Ишь ты, герой нашёлся! Толик действительно больше подходил для роли Вольжана – он был самый высокий и самый крупный в их компании. Щуплый Рудик на роль героя никак не тянул. Марик догрыз хурму: несмотря на зелёный цвет снаружи, внутри она была с шоколадными прожилками, вкусная и сочная. Выплюнул косточки аккуратно под дерево, чтобы в следующем году выросла ещё одна хурма. А потом внимательно посмотрел на друзей и поинтересовался: – А кто вам сказал, что Гаврошем буду я? Мальчишки переглянулись. – Ну ты же придумал про театр. Значит, и главный герой ты. – А я, может, не хочу? Пусть Рудик играет Гавроша. А ты Вольжана. – Но кем тогда ты будешь? Марик загадочно улыбнулся. – А я буду режиссёром! Ну и композитором, конечно! *** Театральными подмостками для них стал двор Семипаловых. Чьи ещё родители позволили бы вытащить из дома все стулья и расставить их перед крыльцом, на бельевых верёвках натянуть бархатную скатерть, то есть, простите, занавес, а из деревянных ящиков и мешков с картошкой организовать баррикады времён Французской революции? Только мама Рудика могла пойти на такие жертвы. Тем более, что обожаемому сыночку досталась главная роль. Она и репетировать им позволяла сколько угодно, там же, в саду. Репетировали почти месяц. Сначала писали сценарий, в ходе которого роман Гюго претерпел значительные изменения, а вся драматургия «Отверженных» свелась к героической миссии Гавроша. Потом Марик занялся музыкальным оформлением: он написал мелодию, под которую будет разыгрываться финальная сцена, тему трактира Тенардье, тему Козетты и, предмет его особой гордости, песенку Гавроша. Текст взяли из книги, а над музыкой Марик бился почти неделю. Ему хотелось, чтобы у песенки был характер Гавроша: независимый, дерзкий, весёлый. Проблему с музыкальным сопровождением решили очень просто. Пианино Рудика стояло вплотную к окну, выходившему во двор. И если открыть ставни, а сцену организовать поближе к дому, можно играть прямо из комнаты, и зрителям будет отлично слышно. А если ещё и почаще педаль нажимать… И Марик нажимал, не стесняясь. Бедная мама Рудика на время их репетиций старалась уйти куда-нибудь из дома, потому что слушать в миллионный раз звонкий голос сына, распевающий: «Во всём вина Вольтера, во всём вина Руссо», не было никаких сил. К вечеру, к приходу папы, все репетиции заканчивались, но только чтобы завтра возобновиться с новой силой. На уроки времени катастрофически не хватало, оценки у всех троих стремительно ползли вниз. Но мальчишки были слишком поглощены идеей. К тому же спешили поставить спектакль до холодов. В их тёплой республике зима была довольно условной, но в ноябре-декабре могли зарядить дожди, что для театра под открытым небом не очень здорово. Сложнее всего оказалось договориться с девчонками. Без них никак – кто сыграет Козетту? Если без старухи Тенардье ещё как-то можно обойтись, то без Козетты ну никак. С девчонками отношения были сложными, в их специальной школе одарённые мальчики и девочки учились в параллельных классах и почти не пересекались. Они встречались только на занятиях хора и общались исключительно по делу. Ленку из шестого дома, примерную отличницу и прекрасную флейтистку, кое-как уговорили, но она постоянно прогуливала репетиции, а потом говорила, что её мама не отпускала. Словом, одна нервотрёпка с этими девчонками. Больше всех спектаклем горел Марик, и самые серьёзные проблемы с учёбой образовались именно у него. Но дедушка в тот месяц очень много работал, бабушка закатывала овощи и фрукты на зиму, и без лишнего контроля Марик всецело отдавался своему детищу. – Не так! – вопил он на репетиции, отрываясь от пианино и сигая во двор прямо через подоконник – не тратить же время на то, чтобы обходить через весь дом. – Рудик, ну что ты встал истуканом! Ты же не в опере! Ты должен танцевать, уворачиваясь от пуль. Дразнить этих дураков с винтовками, понимаешь? – Понимаю, – кивал Рудик. – Давай снова! Марик опять лез через подоконник за пианино и играл с начала. А Рудик в костюме Гавроша: короткие штаны на помочах и лихо заломленный кепарь, – уперев руки в боки, как показывал Марик, начинал петь: Я пташка малого размера, И это по вине Вольтера. Но могут на меня лассо Накинуть по вине… В этот момент его доставала шальная пуля невидимого стрелка, которую изображал трагический аккорд пианино, и Рудик падал как подкошенный в пыль. Занавес, бурные аплодисменты. Ладно, занавес у них пока не задвигался, над его конструкцией ещё трудился Толик. А аплодисменты звучали только в головах мальчишек. Но всё-таки дело продвигалось. Спектакль назначили на последнее воскресенье октября. За неделю до премьеры Марик сидел в своей комнате и, прикусив от усердия кончик языка, рисовал афиши. Афиш требовалось много: они планировали развесить их на всех столбах своей улицы. «Приглашаем вас на спектакль Первого дворового театра музыкальной драмы „Отважный Гаврош“ по мотивам романа В. Гюго, 29 октября в 18.00 по адресу ул. Ленина, дом 8. Вход свободный. Стул приносить с собой обязательно!» Про стул тоже Марик придумал. Потому что где столько сидений взять? А так каждый захватит из дома по табуретке, и будет у них настоящий партер. Текст требовалось написать красивым и крупным почерком, а внизу каждой афиши Марик ещё и рисовал две театральные маски. Чтобы всё по-настоящему! Он как раз заканчивал седьмую афишу, когда в комнату вошла бабушка. Увлечённый делом, он её даже не заметил. – Вот, значит, чем ты занят вместо учёбы, – раздалось за его спиной. Марик тяжело вздохнул. Он не то, чтобы скрывал свою идею дома. Скорее, не особо о ней распространялся, понимая, что его домашние вряд ли придут в восторг. Но теперь он решил не отпираться. – В следующее воскресенье будет музыкальный спектакль. С моей музыкой. По «Отверженным», – повернувшись к бабушке лицом, спокойно сообщил он. – Во дворе у Семипаловых. Придёшь? – Посмотрим, – лицо бабушки оставалось непроницаемым. – Марик, мы с дедушкой очень рады, что ты увлёкся сочинительством. Но ты понимаешь, что это всё баловство? Что в первую очередь ты должен осваивать школьную программу. Сегодня заходила Валентина Павловна. И жаловалась на тебя. Просила, чтобы я обратила внимание на твой дневник. Не хочешь его показать? – Не хочу, – честно ответил Марик и тут же скис, потому что лицо у бабушки вытянулось. – Там нет ничего хорошего. – Я догадываюсь. Дневник. Пришлось доставать из ранца. Бабушка полистала страницы. Посмотрела на внука поверх очков. – Знаешь, твоего отца выпороли бы и за меньшее. И заперли бы дома, заставив заниматься за инструментом, пока от зубов отскакивать не будет. – Скорее уж от рук. – Марат! Марик вздохнул, пожав плечами. Ну неинтересно ему играть Баха и Генделя! – А что, если я посажу тебя под домашний арест? Что тогда будет? – Тогда я начну убегать через окошко. – Вот и я так думаю, – с грустью согласилась бабушка. – Совсем от рук отбился. Ступай в большую комнату. Там письмо от мамы пришло. Она ожидала, что Марик со всех ног кинется в комнату за письмом. Первый раз со времени отъезда Алиса соизволила напомнить о себе. И что бы Гульнар-ханум по этому поводу не думала, она понимала, как важно для Марика получить весточку от мамы. Но Марик не тронулся с места. – Хорошо, я позже посмотрю, – кивнул он, снова берясь за трафарет и перо. – Мне ещё три афиши нужно дорисовать. А уроки я на завтра сделал, честное слово. – Да бог с ними, с уроками, – пробормотала ошарашенная бабушка и вышла из комнаты. *** Зрителей собралось больше, чем мальчишки могли мечтать. Казалось, во двор Семипаловых набились все жители их улицы, и даже кое-кто с соседних подошёл, с табуретками, как и просили. Вот только ставить табуретки было уже некуда, некоторые устраивались чуть ли не в огороде. Марик боялся, что мама Рудика начнёт ругаться – там же её бесценные грядки. Но она даже не заметила проблемы. Тётя Айшат металась между соседями, стараясь всех угостить только сегодня приготовленным чак-чаком, разливала чай. Стаканов не хватало, и Марик бегал выпрашивать у бабушки дополнительные. Бабушка стаканы дала, но на вопрос, пойдёт ли она смотреть спектакль, ответила уклончиво. Мол, чуть попозже, а то пирог в духовке. И вообще ей из окна всё прекрасно видно. Что ж там видно-то, через два забора? Но спорить Марик не стал, не до того. Нарядный, в белой рубашке и даже в бабочке, одолженной у деда, тщательно причёсанный, он чувствовал себя именинником. Неважно, что он не на сцене, а за инструментом, и публика его даже не увидит. Всё равно это его спектакль: от идеи до песенки Гавроша, которая прозвучит в конце. Он, конечно, волновался, но вполовину меньше, чем Рудик. Приятеля просто трясло. – Ты видел, сколько народу? – шептал он, выглядывая из-за занавеса-скатерти. – Человек двести! – Заливай! Сто, не больше. – Пятьдесят, – вставил веское слово Толик. – Сразу ясно, что у вас двойки по математике. – Сто сюда никак бы не влезло. – Всё равно много! Мне страшно! – Хватит ныть! – одёрнул друга Марик. – Ты же бесстрашный Гаврош! Давай уже, входи в образ! – Короче, Маэстро у нас самый умный, – ехидно заметила Ленка. – Сядет себе за пианино, и не видно его, только слышно. Вот он и не волнуется. Потом на поклоны выйдет, нарядный, в бабочке. А я тут позорься в обносках. На Ленке было самое рваное платье, какое они смогли достать. А так как оно всё равно смотрелось прилично, пришлось его ещё немножко порвать и повалять в пыли, чтобы образ Козетты получился достоверным. – Между прочим, вы меняетесь на сцене, а я играю весь спектакль, – парировал Марик. – Всё, начинаем, публика уже хлопает! – «Публика»! Маэстро искренне считает, что у нас настоящий театр, – фыркнула Ленка, но мальчишки уже не обратили на неё внимания. Начали бодро, с музыкального вступления. Сцена с Вальжаном: Толик играл уверенно, не хуже, чем на репетиции. Сцена в трактире, опять Толик, теперь в нахлобученной на глаза шляпе, сгорбившийся старик Тенардье. Появление Ленки-Козетты, под грустную мелодию наблюдающей за недоступной ей куклой (кукла Ленкина, собственная). На прогоне спектакль длился сорок минут. Но сейчас Марику казалось, что он какой-то бесконечный. Ему приходилось и играть, и следить за тем, что происходит на сцене, и поглядывать на зал – уж очень было интересно понять, какой эффект производит их детище. Хотя вечер выдался прохладным, Марик вспотел так, что рубашку хоть отжимай. От напряжения ныли все мышцы, и ему казалось, что он играет хуже, чем обычно из-за скованности в руках. Но соседи очень внимательно смотрели на сцену, никто не вставал, не уходил. Люди даже забыли про чак-чак и остывавший чай в стаканах. Наконец дело дошло до финальной сцены и триумфального появления Гавроша. Марик уже предвкушал успех, он чувствовал, что песенка получилось лучше всего. По крайней мере, ему она очень нравилась. Он видел, как мама Рудика в первом ряду замерла от волнения. Уж она-то наизусть выучила все сцены их спектакля за время репетиций, и теперь тоже ждала выхода сына. Хорошо Рудику всё-таки, его дома так поддерживают. Все хотят, чтобы он стал певцом, хвалят, что бы он ни сделал. Мама пришла на спектакль, даже папа Рудика следил за происходящим из окна гостиной. А бабушка Марика так и не пришла. – Маэстро! Марик на секунду отвлёкся от нот и собственных мыслей. Под окошком стоял Рудик. Глаза с чайные блюдца, сам бледный-бледный. – Маэстро, я не могу! – Чего ты не можешь? – зашипел на него Марик. – Ты обалдел? Уже твой выход! – Я не могу! У меня голос пропал! От страха, наверное! Рудик действительно не говорил, а сипел. И выглядел так, будто вот-вот грохнется в обморок. – С ума сошёл?! Ты провалишь спектакль! Сцена пустовала. Зрители пока ещё сидели смирно. Наверное, думали, что так и задумано, что пауза есть в сценарии. – Я не пойду! Я не буду! – сипел Рудик. – Ну ты… Надо было действовать быстро. Марик бросил инструмент и одним движением перемахнул через подоконник. Сорвал бабочку, закатал штанины, расстегнул рубашку. Ну какой есть Гаврош. Снял кепарь с Рудика и рванул на сцену. Эх, какая музыка пропадёт! Но лучше спеть без музыки, чем не спеть никак. Он вылетел на сцену с реквизитной, тоже бабушкиной корзинкой в руках. – Я бесстрашный Гаврош, я наполняю свою корзинку патронами убитых солдат. Что? Картечь? Ну и что, кто боится картечи? Дождик идёт, вот и всё! Хорошо, что он сам писал текст, и отлично его помнил. Только кто будет «стрелять» аккордами, если за инструментом никого? Но «выстрелы» зазвучали вовремя. Марик бросил взгляд на окно. Ну хоть догадался! За пианино уже сидел Рудик. – О, а вот и пороховица! Пригодится, воды напиться! Рудик заиграл вступление песенки. Марик сделал два шага к публике, чтобы услышали все. Он совсем не планировал петь. Не репетировал. Он пропевал написанную им песенку всего пару раз, когда сводил слова и музыку. Но что ему оставалось делать? Все обитатели Нантера Уроды по вине Вольтера. Все старожилы Палессо Болваны по вине Руссо. Марику не нравился собственный голос. Уж больно звонкий, детский какой-то. У Рудика лучше получалось, да оно и понятно, он же будущий певец. И папа у него… Но публика слушала, затаив дыхание. И пришлось продолжать. Не удалась моя карьера, И это по вине Вольтера Судьбы сломалось колесо, И в этом виноват Руссо. Зазвучали лишние, смешивающиеся с музыкой аккорды – это засвистели пули, пытающиеся поразить бесстрашного Гавроша. Марик легко уворачивался от них, продолжая свои весёлые куплеты. Я не беру с ханжей примера, И это по вине Вольтера. А бедность мною, как в серсо, Играет по вине Руссо Ещё один громкий аккорд вмешался в льющийся мотив песенки – вражеская пуля, всё-таки доставшая дерзкого мальчишку. Марик пошатнулся, рухнул в пыль на одно колено, но впереди ещё куплет. Я пташка малого размера, И это по вине Вольтера. Но могут на меня лассо Накинуть по вине…[1 - Виктор Гюго «Отверженные», перевод В. Левик, Н. А. Коган, К. Г. Локс] И свалился на землю. Очень эмоционально свалился, в последний момент понял, что можно было и полегче. Земля-то утоптанная, жёсткая. Но чего не сделаешь ради искусства. Почему же такая тишина? Марик осторожно приоткрыл один глаз, и тут же зажмурился снова, потому что на него обрушился град аплодисментов. Кажется, кто-то даже кричал «браво». Марик поднялся, отряхнул коленки. Из-за занавеса появилась Ленка-Козетта и Толик-Вальжан, он же Тенардье. Рудик смущённо выглядывал из окна. Марик махнул ему, мол, иди сюда, чего уж. И краснеющий Рудик перелез через подоконник и присоединился к ним. Ребята кланялись, принимали поздравления. И вдруг в аплодирующей толпе Марик заметил дедушку Азада. Он стоял позади всех, прислонившись к фонарному столбу и внимательно следил за происходящим. Дедушка улыбался. И вот тогда Марик почувствовал, что он по-настоящему счастлив. Часть 2. Голос *** Мне казалось, что Марат пел всегда. Марат и его голос существовали как единое целое, и неважно, пел он со сцены про отважных революционеров или солнечную Италию (ещё одна наша общая страсть), или дома, для единственного слушателя исполнял серенаду влюблённого гасконца, давал интервью телевизионщикам, как всегда порыкивая, чтобы быстрее снимали, без дублей – он ненавидел повторять одно и то же, или кричал мне из комнаты в кухню, что сейчас умрёт без бутерброда с докторской колбасой. Неважно. Для меня его голос всегда звучал одинаково волшебно. Низкий, с едва уловимой хрипотцой, с перекатывающимся «р-р-р». Волшебный. Марат бы меня поправил, сказал, что люди запоминают не голос, а тембр. Ту особую окраску, которая складывается из тысячи мелочей: от строения носоглотки до количества выкуренных сигарет. Марат много курил, всегда. И ел мороженое. Я поражалась, как можно так легкомысленно относиться к самому ценному, что у тебя есть? Впрочем, он ко всему относился легко. И сейчас мне кажется, в этом и была его мудрость. Он уже тогда понимал, что нам ничего не принадлежит. Талант, голос, слава – всё дано на время, и исчезнет так же, как когда-то появилось. И нет смысла чахнуть над иллюзорным златом, надо наслаждаться каждой прожитой минутой. И пока его коллеги наматывали шарфы вокруг драгоценного горла и требовали горячий чай за кулисы, Марат грыз (именно грыз, он любил откусывать большие куски!) мороженое и запивал ледяным молоком прямо из холодильника. – Пока голос есть, от пары эскимо он не пострадает. А если его уже нет, никакой чай не спасёт, – часто повторял он. Коллеги по сцене обижались. Я настолько не разделяла Марата и его голос, что однажды, присутствуя на записи передачи с ним, испытала настоящий шок, когда Марик стал рассказывать о рождении голоса. Он так и назвал этот период собственной юности – рождение голоса. И по тому, как он закуривал новую сигарету от предыдущей, как непрестанно двигались его длинные пальцы по гладкой столешнице, будто бы аккомпанируя рассказу, я понимала, насколько затронутая журналистом тема для него важна. *** Марат осторожно выглянул из-за дерева и убедился, что калитка закрыта, а большой навесной замок на ней защёлкнут. Значит, он всё рассчитал верно. Бабушка уходила на рынок в половине десятого утра каждую среду и пятницу. Тётя Айшат, мама Рудика, уже несколько раз говорила, что холодильник – не роскошь, а необходимость. Рассказывала, что теперь ходит за продуктами всего один раз в неделю, а готовит на несколько дней вперёд. В их жарком климате никакие погреба не спасали, зато появившиеся недавно холодильники быстро завоевали любовь хозяек. Но дедушка Азад оставался верен себе: отказался даже вставать в очередь на покупку чуда советской промышленности. Марат не сомневался, в их доме холодильник появится в самую последнюю очередь, но сейчас ему это было только на руку. Ходит бабушка медленно, до рынка ей добираться минут двадцать. Там пробудет не меньше часа: Гульнар-ханум очень придирчива, она сначала обходит все ряды, присматривается, приценивается, и только потом покупает. Наверняка остановится поболтать с кем-то из знакомых. Ещё двадцать минут на обратную дорогу. Итого у Марата в запасе около двух часов. Или два прогулянных урока. Замок на собственной калитке он отпирать не стал, легко перемахнул через забор. На случай, если бабушка вернётся раньше, чем он рассчитывал. Пока она провозится с калиткой, он успеет смыться через окно в своей спальне. Главное, чтобы не заметили соседи и не рассказали бабушке. Один раз можно соврать, что вернулся домой посреди учебного дня за забытой тетрадью или нотами. Но авантюру Марик затеял не на один раз, и не на два. Марат быстро обошёл дом, наглухо закрывая все окна. Если соседи услышат, чем он занимается, будет ещё хуже. Слышать не должен никто. На кухонном столе он заметил миску с маковыми коржиками. Бабушка напекла с утра, его любимые. Сразу захотелось есть, но Марик мужественно прошёл мимо. Нельзя терять ни минуты, времени и так мало. Зашёл в свою комнату, присел на корточки и выудил из-под кровати коробку. На крышке его рукой размашистая надпись «Ноты и партитуры». Обманка, прикрытие на случай бабушкиной особо тщательной уборки. Впрочем, сверху там действительно лежали ноты, а вот под ними его самая главная ценность. Три пластинки с итальянскими песнями. Пластинки он раздобыл у Толика. Его отец, кларнетист республиканского ансамбля «Уруз», привёз из зарубежных гастролей для сына. Слушали пластинки у Толика дома, всей компанией. На Толю и Рудика неаполитанские мотивы большого впечатления не произвели. – Да ну, наши лучше поют, – резюмировал Рудольф. Марат покачал головой. Наши поют не лучше и не хуже. Совсем по-другому. Даже сравнивать нельзя. Никогда он не видел Италию, представлял её лишь по картинке на конверте той же пластинки. Скромные домики, словно вырубленные в скале, нависающие над спокойным, голубым морем. Девушка с корзиной на берегу. Много солнца. Ничего особенного, но стоило зазвучать музыке, сладким переливам неаполитанских песен, и Марик уносился в сказочную страну, коей казалась ему Италия. И очень хотелось повторять волшебные напевы. Словом, пластинки он у Толика забрал. Раз они ему всё равно не нравятся. Поменялся на книгу «Граф Монте-Кристо». Книгу прислала мама к его очередному дню рождения. Марик любил читать, но до приключений многострадального графа так и не добрался. Сейчас музыка отнимала всё его свободное время, причём не только по требованию школьных учителей и бабушки с дедом, но и по велению собственного сердца. Правда, по велению сердца занимался он совершенно другой музыкой. И вот теперь Марат достал пластинки из коробки, выбрал одну, поставил на круг радиолы в общей комнате. Очень хотелось сделать погромче, но он боялся, что услышат соседи, так что ограничился половиной шкалы. Встал возле радиолы: одна рука на краю тумбочки, вторая протянута к воображаемым зрителям. И запел. Слов он, конечно, не знал. Выучил на слух, совсем не уверенный, что правильно всё произносит. Но слова не главное. Главное – мелодия, летящие пассажи, так нехарактерные для советской песни. Да что говорить, Марат всегда считал песни чем-то несерьёзным. Популярная музыка, которая звучит на радио, чаще всего незамысловатая, в простенькой аранжировке, три-четыре элементарных аккорда. Марат легко мог бы подобрать любую мелодию на слух, если бы захотел. И все ребята в его классе могли бы. Просто никто не интересовался такими лёгкими задачами. Лидочка Арсеньева, девочка из рабочей семьи, очень одарённая пианистка, как-то рассказывала на перемене, что у них дома были гости, и ей пришлось для них, уже изрядно подвыпивших, играть «Огней так много золотых» и «Вот кто-то с горочки спустился». На пианино! И ребята слушали её с неподдельным ужасом, дружно возмущались и сочувствовали. Конечно, бывали исключения. Марику нравилась песня «Подмосковные вечера». Ощущалась в ней особая мелодичность, пронзительность. Но ему совсем не хотелось её спеть вслед за исполнителем. А неаполитанские песни рождали желание именно петь, пробовать сотворить голосом то же самое, что делал певец на записи. И Марик пробовал. В те заветные два часа по средам и пятницам, когда бабушка уходила на рынок. Иногда ему нравилось то, что он слышал. Иногда казалось, что голос звучит ужасно. Срывается, сипит, а то вдруг становится звонким и мальчишеским. Марата очень смущало такое непостоянство, он хотел, чтобы голос не звенел. Он с огромным удовольствием избавился бы от этой звонкости, если бы знал, как. Но он не знал, а просто пел, снова и снова. Повторяя, копируя, стараясь вытянуть каждую ноту. Ему нравился сам процесс, и, если бы не скорое возвращение бабушки и опасность разоблачения, он пел бы до хрипоты. Но стрелки на больших напольных часах двигались неумолимо и приближались к опасной отметке. Марик с сожалением снял пластинку с круга, бережно убрал в конверт. Пора было возвращаться в школу. Впереди ещё два ненавистных урока: сольфеджио и алгебра. И неизвестно, что хуже. К девятому классу Марат окончательно потерял надежду разобраться в логике цифр, да и не особо старался. Алгебру, геометрию и физику почти все списывали друг у друга, так что ошибки в решениях у всех тоже были одинаковыми. Музыкально одарённые подростки, как правило, не слишком успевали в точных науках. Да и история с географией воспринимались большинством как что-то лишнее, отвлекающее от по-настоящему важных предметов. Кто-то готовился к поступлению в консерваторию, кто-то трудился над симфонией, кто-то мучил вокализы. И абсолютно все понимали, что математика им уже не пригодится. Все, кроме учителей, которые требовали, спрашивали, задавали, выбивались из сил, пытаясь отстоять значимость своих предметов. На сольфеджио Марат не хотел идти по банальной причине – домашнее задание он опять не сделал. И не спишешь же. «Сочините шуточную песню на стихотворение, используя «золотую секвенцию». Положа руку на сердце, для Марата ничего не стоило выполнить подобное упражнение. Но ему было откровенно скучно. Задания казались банальными, писать музыку на детские стихи ему надоело ещё два года назад. Его манили совершенно другие мелодии и ритмы, никак не укладывавшиеся в школьную программу. И накануне вечером, вместо того чтобы заниматься, он два часа сидел перед зеркалом и пытался превратить собственное отражение в лик Мефистофеля. Коробку театрального грима тоже прислала мама, и этот подарок Марик оценил по достоинству. Мефистофель у него получился очень устрашающим. Бабушка, увидев внука в облике демона, да ещё и завёрнутого в простыню на манер тоги, аж за сердце схватилась. И ругалась так, что пришлось срочно бежать в ванную и всё смывать. Жаль, фотоаппарата у него не было, запечатлеть творение. Марик задвинул коробку под кровать, схватил брошенный на стол портфель и направился к двери. И замер, услышав, как клацают каблуки по каменной дорожке двора. Неужели бабушка вернулась так рано? Но почему? Он же всё рассчитал. Марик уже хотел было рвануть в свою комнату и выбираться через окно, но в дверь постучали. Бабушка уж точно не стала бы стучать. Соседка? Почтальон? Но никто из них не стал бы открывать калитку. Марик её за собой не запирал, просто прикрыл. Однако по местному этикету никто не входил во двор без приглашения. Любопытство одержало верх над осторожностью. Марик распахнул дверь. И замер на пороге. Нет, конечно же, он её узнал. С их последней, хоть и невнятной встречи, прошло пять лет. Мама тогда появилась среди ночи. Приехала поздним рейсом и так хотела его увидеть, что не дождалась утра – растолкала сонного, ничего не понимающего мальчика, завалила подарками из Ленинграда. Как потом выяснилось, в первой столице маме удача не улыбнулась, зато во второй ей удалось устроиться в какую-то концертную бригаду. Они сидели у Марика на кровати и пили чай с ленинградскими конфетами, и Марик не понимал, как он мог так долго обижаться на маму. Когда она была рядом, обнимала его тёплой и мягкой рукой, а её длинные светлые волосы, совсем не как у Марика, щекотали ему щёку, все обиды растворялись как страшный сон. И заснул тогда Марик совершенно счастливым, с мыслью, что мама вернулась, и всё опять будет как раньше. Но утром выяснилось, что приехала мама не к нему. А на гастроли. Ансамбль, в который она устроилась в качестве конферансье, гастролировал в их республике. И мама просто решила переночевать не в гостинице, а у них. Ну и с сыном повидаться, заодно уж. Так бабушка сказала. А Марик вообще ничего не говорил ещё три дня. Зато музыку писал. Отчаянно, зло, стараясь все эмоции выплеснуть на ни в чём не повинные клавиши. Учителя потом хвалили, ставили в пример другим юным композиторам, что-то говорили о национальном колорите и экспрессии. С тех пор Марат даже письма не хранил. Открывал, просматривал и выбрасывал в мусорное ведро. А подарки старался куда-нибудь пристроить, раздать, поменять. Только грим вот не отдал, жалко стало. И вот теперь мама стояла на пороге. В ситцевом платье в чёрный горошек, с высокой причёской. Картинка с какой-нибудь итальянской пластики. Рядом стоял красный клетчатый чемодан. – Марик? Ну да, он-то изменился. Уже не маленький курносый мальчик с голыми и вечно ободранными коленками. То есть нос остался курносым, но коленки давно прячутся под длинными брюками. И он уже не кинется ей на шею, как раньше. – Привет. Опять на гастроли? Улыбка, и без того натянутая, погасла. – Зачем ты так, сынок? Я к тебе приехала. У меня столько новостей, столько гостинцев! А где Гульнар-ханум? – На рынок ушла. Ну ты располагайся, – Марик наконец догадался посторониться. – А мне в школу пора, я и так уже опаздываю. Он помог маме занести чемодан. Даже позволил себя обнять, невольно отметив, что стал выше неё. И ушёл, почти что убежал, хотя на сольфеджио всё равно опоздал, и мог бы не торопиться. Мог и вовсе прогулять, не первый раз. Но оставаться с мамой наедине ему совсем не хотелось. *** – Маэстро, тебя где носило? – Толик, едва заметив друга в школьном коридоре, помчался к нему навстречу. – Тут такое творится! Тебя Алевтина Ивановна ищет! – Зачем? Дай откусить! Марик бесцеремонно вытащил из руки приятеля пирожок и отломил половину. – М-м-м, с повидлом. Где взял? В школьной столовой, к их глубокому огорчению, пирожки не водились. Там можно было только скучно пообедать супом с лапшой и каким-нибудь таким же скучным пловом. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=41831102&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Виктор Гюго «Отверженные», перевод В. Левик, Н. А. Коган, К. Г. Локс
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 120.00 руб.