Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Стыд орхидеи. Любовный роман Алиса Альта «Стыд орхидеи» – это любовный треугольник, где слились воедино ревность и власть, жизнь напоказ и искренние чувства в эпоху показного блеска соцсетей. Книга рассказывает о том, как любовь может раскрыть истинное «Я» человека, проложить путь к хрустальной сердцевине его существа. О вечном поиске того самого человека, который поймет глубины души… Стыд орхидеи Любовный роман Алиса Альта © Алиса Альта, 2019 ISBN 978-5-4496-4448-0 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Глава 1 Шостакович – Симфония №14 Это было первое интервью Артёма Царицына. Вчерашний студент филфака, по знакомству устроившийся в редакцию портала о звездной жизни factshit.ru, волновался так, что ему казалось, будто он вот-вот упадёт в обморок. Он всё ещё подходил к делу основательно, прочитывая перед каждой публикацией тонны литературы, все ещё переживал, что может допустить в статье неточность. Перед интервью с модным ныне художником Александром Беловым парень не спал три дня; его бил предательский озноб, а дрожащие руки с трудом перелистывали страницы энциклопедии по всемирному изобразительному искусству, которую он выучил назубок ещё в детстве. Под утро (а интервью было назначено на 9) нервная дрожь достигла апогея: Артём напрочь позабыл все вопросы и эффектные приёмы, которые хотел ввернуть в разговоре. Пришлось махнуть на всё рукой, попытаться расслабиться и надеяться на то, что беседа потечёт плавною рекой, унося их своим невидимым течением. Он легко отыскал высокое здание под номером шесть на Новом Арбате, так как наведывался туда накануне, чтобы приобрести уверенность в том, что не опоздает. У подъезда юноша застыл, пытаясь отдышаться и вдоволь насытиться строением через дорогу, где жила боготворимая им редакция «Эха Москвы», соседствуя – по ироничной усмешке судьбы – со сквером Киселёва. Двери лифта приветливо распахнулись, он уверенно нажал пальцем на кнопку девятого этажа и принялся судорожно шарить в заплечной сумке в поисках ценных бумаг. Ему показалось слишком ненадёжным доверять эксклюзивные, в мельчайших деталях выверенные, как капли росы выпестованные вопросы электронным носителям. Теперь же Царицына накрыла волна ужаса, ведь рука, исследуя колючие просторы сумки, не находила выстраданной папки. Артёма не покидало (хотя он прекрасно отдавал себе в отчёт в том, насколько смехотворна эта мнительность) чувство, будто дом ему категорически не рад. Лифт, словно библейский кит, выплюнул журналиста наружу. Парень застыл перед долгожданной надписью «№72». Он мог бы ещё долго разглядывать медную табличку с красиво извивающимися каллиграфическими буквами и причудливыми языками медного пламени, расходящимися от центра, но одним махом, как бравый гусар, рубанул по кнопке звонка. Хозяин жилища показался не сразу; понадобилось звонить минут пять. Царицын уже было испугался, что придётся вернуться ни с чем, как послышался лёгкий гул шагов, и с той стороны двери кто-то потянул ручку. – Проходите, проходите, – пробормотал человек, которого Артём едва успел разглядеть. И тут же скрылся в глубине квартиры. Угрожающая музыка во чреве жилища затихла (Артём угадал Шостаковича), посетитель торопливо стянул с себя шоколадные кеды-барретты и прошёл в гостиную. Это была просторная комната с прекрасным видом на город; Артём на секунду застыл, восхищенный зрелищем просыпавшейся зари, осторожно гладившей по-сталински величественный МИД, который довлел над Москвой, как Вавилонская башня. Тускло-зелёные обои с роскошным дамасским орнаментом, какой-то затхлый, спёртый воздух и лёгкая заброшенность, сквозившая в этом убежище, так неприятно контрастировали с радостью пробуждающего дня, что у журналиста на секунду засосало под ложечкой. Его взгляд с любопытством перебегал от предмета к предмету, каждый из которых свидетельствовал об отменном вкусе хозяина и, по-видимому, мог рассказать целую историю. Вещи поглотил капризный хаос: видно было, что когда-то их любили, но сейчас обращались крайне небрежно. – Вас, кажется, зовут Алексей? – спросил хозяин квартиры, рассеяно осматриваясь по сторонам. Наконец, его пустой взгляд встретился с креслом, стоящим в углу и скрытым за огромным пустым холстом. Он перетащил кресло в центр комнаты, быстрым движением подвинул гостю простой чёрный стул, а сам опустился на мягкий бархат, изящно закинув ногу за ногу. Артём, с трудом соображая и от того топорно перемещаясь в пространстве, последовал его примеру и принялся, как зачарованный, рассматривать своего визави. Он видел Александра Белова только на фотографиях и не ожидал, что от художника повеет такой усталостью. Его тонкое, словно вычерченное грифелем архитектора лицо было красиво, но стайка морщин на лбу и у рта прорезались чуть глубже, чем полагалось в тридцать три года. В миндалевидных мутно-зеленых глазах сквозил ум, смешанный с укоренившемся безразличием. Темные волосы были аккуратно подстрижены, но на лице проглядывала невнятная щетина, словно о ландшафте лица позабыли дней на пять. – Да, я Артём, – автоматически согласился он и зачем-то присовокупил: – Александрович. Интернет-портал factshit.ru. – Factshit.ru, – эхом откликнулся художник, смотря куда-то в сторону. В руке у него была бутылка арманьяка, содержимое которой было уничтожено на треть. Царицын с теплом в сердце узнал эту марку: его деду, профессору истории в МГИМО, не раз подносили такие презенты. – Да, – отвлёкся журналист от своих наблюдений, с воодушевлением раскрывая папку с вопросами и включая диктофон. – Итак, дорогие друзья, с радостью сообщаю вам о том, что мы приступаем к интервью c Александром Беловым. А говорить мы будем о самом популярном цикле его картин – «Луна». – Конечно, – процедил сквозь зубы собеседник, смачно отхлёбывая арманьяк прямо из горла. – О чём вам со мной ещё говорить. Артём на секунду замер. Ему показалось кощунственным так обходиться с бутылкой, стоившей не менее четырёх тысяч рублей. – Известная критикесса Евгения Долько назвала первый портрет цикла «квинтэссенцией детской наивности Ренессанса и разумного начала в постмодернизме». Журнал «Собака» недавно включил седьмую картину, «Сезоны», в топ-10 лучших произведений российской живописи за последние двадцать лет. А триумфатор седьмой Московской биеннале современного искусства рассказал, что вдохновлялся именно вашей «Луной» для создания своей прорывной работы. Что вы думаете по этому поводу? – Я думаю, что все они – идиоты. – Вот как… – слегка растерялся журналист, но тут же взял себя в руки. – Скажите, а какую из ваших картин вы ставите выше всех? – «Стыд орхидеи», – ровным голосом ответил Белов. Его стеклянный взгляд был прикован к беснующемуся зареву зари за окном, однако напрасно природа расписывала роскошными красками угрюмый городской пейзаж: в его глазах не отражалось ровным счётом ничего. Артём был сражен. Он не знал, что сказать дальше, поэтому в воздухе разлилась обволакивающая тишина. Даже художник заметил, механизм беседы сломался, потревожив его скрипом непокорных шестерёнок, и вернулся из своих космических далей. – Что? Вопросы дальше будут? – Но как вы можете превозносить «Стыд орхидеи»! – очень искренне и совершенно непрофессионально воскликнул журналист. – Он же совершенно ни о чём. – Ни о чём? – блеснули глаза Александра. – Так мою картину ещё никто не называл. Давайте, молодой человек, обнажите бездну своих глубочайших художественных познаний. Он подался вперед, облокачиваясь на колени, так что до Артёма донёсся тонкий персиковый аромат, едва различимый в общем алкогольном амбре. – Может быть, я неправильно выразился, – чуть сконфузился Царицын, хотя голос его звучал твёрдо и по нарастающей уверенно. – Но ведь «Стыд орхидеи» не идёт ни в какое сравнение с вашими предыдущими работами. Лилово-красная лилия на приглушенном бежевом фоне; смутная, зыбкая почва сливается с блеклым небом; терновые колючки, разбросанные то тут, то сям. Мазки очень вялые, будто вы боялись давить на кисть; оттенки хлипкие, не переходящие в полнокровные, сочные краски, которыми так славятся ваши творения. Можно подумать, что вы дали взойти на холсте зародышу идеи и тут же подрубили его на корню. – Кроме того, – охотно продолжил Александр, вторя ему с каким-то мазохистским удовольствием, – совершенно непонятно, почему цветок покоится на трёх странно скрученных стебельках, а также зачем было называть картину «Стыд орхидеи», если на ней изображена лилия. – Я об этом как-то не думал, – примирительно ответил Артём. – Но как вы можете сравнивать эту работу со своими предыдущими произведениями? В этой картине нет никакой концепции – то ли дело ваши знаменитые циклы портретов «Луна», «Зверь» и «В белую ночь». Простите, пожалуйста, за то, что я сейчас скажу: я, наверное, не должен так говорить, но я скажу. Такую картину под силу создать выпускнику художественного училища. Моя соседка по парте Надя Полозова – мы учились в историческом лицее, но у неё были неплохие способности к живописи – нарисовала нечто очень похожее в девятом классе. Только там вместо лилии был нефтяной танкер. Глаза художника опасно сверкнули. Он порывался что-то вымолвить, но вместо этого горько рассмеялся и сделал ещё один глоток из бутылки, на этот раз более лаконичный. – Вы меня сейчас убили в самое сердце. Даже не знаю, как с вами дальше вести беседу. Сравнить мою лилию с железной букашкой… – Я сказал вам это лишь потому, что хотел подчеркнуть безупречность ваших предыдущих циклов! – горячо начал Артём Царицын. – Я впервые увидел «Луну» в десять лет, когда только открывалась выставка на Яузе. Из семи портретов мне больше всего понравился «Цыплёнок»; меня поразило, как можете вы соединять в себе схематичность Малевича, экстравагантность Поллока и эмоциональность Кристин Комин. Родителям приглянулась последняя, «Пиршество крови», но в целом мы сошлись на том, что это абсолютно новое слово в русской живописи последних лет. Вы настолько точно, настолько филигранно вычерчиваете фигуры этих людей; законченность в каждой детали, ни одного лишнего штриха. Каждый мазок, каждая линия несёт смысловую нагрузку! Эти картины словно бесконечный лабиринт, блуждая в котором вы открываете всё новые смыслы. Словно огромный компьютерный процессор на художественном полотне – кто ещё может писать, как вы? И вместе с тем – какие сочные, свежие цвета, какие захватывающие контрасты! Соединить аполлоническую архитектуру линий и дионисийскую свободу буйных красок – вы примиряете противоположное, чтобы получить совершенство! Белов сидел не шелохнувшись, опустив глаза к долу. После того как последний отзвук патетической речи Артёма растаял в пространстве, художник задумчиво водрузил подбородок на сжатый кулак левой руки, потянулся к бутылке, но затем передумал и лишь тяжело вздохнул. – Мне вас очень жаль, молодой человек. Я не знаю, что должно случиться, чтобы вы прозрели. Возможно, террористы взорвут ваш дом или какой-нибудь сумасшедший маньяк в подворотне отпилит ногу. – Однако такого взгляда на свою картину придерживаетесь только вы, – с невольно вырвавшейся злобой ответил Артём. – Что поделать, – вздохнул художник. – Я уже свыкся, что в окружающем меня болоте гаснут все проблески жизни; лучу солнца не проникнуть сквозь плотное облако зловонных испарений, витающих над этой гниющей жижей. Я ищу хотя бы одного единственного человека, который оценил бы мой замысел и увидел, что главное на картине – не лилия, а то, что под ней и за ней. А я бы попросил у него совета. – И до сих пор такого не нашлось? – мягко, но с большой долей скепсиса промолвил собеседник. – Нет. Мой наставник Виктор Соломонович, несомненно, проникнулся бы. Но девять лет назад он эгоистично отчалил в лучший из миров. – А ваш друг?.. – Он мёртв, – резко ответил Белов, делая новый залп из бутылки. Повисла неловкая пауза. – Однако я хотел спросить вас, – едва слышно произнёс Артём Царицын, чья речь в тишине напоминала журчащий ручеёк, – почему вы не радуете нас своим творчеством с тех пор?.. Вы написали «Стыд орхидеи» семь лет назад, когда вам было двадцать шесть. В период с двадцати до двадцати пяти лет вы создали три блестящих цикла, общей сложностью семнадцать картин. Вы можете писать с потрясающей скоростью, ваше мастерство и фантазия безграничны, почему же вы не хотите сокрушить художественный мир новым прорывом? Взбудораженный, Александр вскочил и начал мерить комнату неровными шагами. – Да потому что я не имел права пачкать своей мазнёй даже туалетную бумагу! Потому что этим нехитрым премудростям можно обучить дядю Васю с завода! Потому что в тех картинах нет ничего, что переживёт своё время хотя бы на двадцать лет. Ни души, ни ума, ни сердца – только голый расчёт. Я вспоминаю себя в те дни, когда стоял за холстом: как я гордился, как ликовал, придумывая очередной ловкий ход! Злосчастный павлин! Тошнит от себя, едва вспомню тот период. Как вы не понимаете, что эти рисунки – интеллектуальная гимнастика, не более того? Я учился на архитектора, вы же знаете. Плеснуть в чертёж яркой краски – вот и вся картина. – А «орхидея»?.. – глупо хлопая глазами, откликнулся журналист. – А «орхидея» останется в веках! – прикрикнул Белов. – Эта лилия из самого сердца моего выросла; я писал её не красками, а своей кровью. Артём принялся с недоумением рассматривать свои ногти; пожалуй, это было лучшее, что он мог выдумать в такой ситуации. – Так почему бы, – сказал он некоторое время спустя, неуверенно сопя носом, – вам бы не написать что-то похожее ещё раз? – Потому что, – ответил художник, слегка успокаиваясь и возвращаясь обратно в кресло, – для этого нужно потрясение, соизмеримое тому, что произошло со мной в двадцать пять лет. – Когда умер ваш друг? – Да. Когда чувствуешь дыхание потустороннего мира, кисть ведёшь не ты, но ангелы. Как многое открывается тогда, какими резкими и объёмными становятся краски мира, какие сюжеты приходят! – Так убейте кого-нибудь значимого для вас, – забавно сконфузившись, вторил ему журналист. Александр усмехнулся и подкрепился небольшой дозой арманьяка. – У вас очень добрая, славная улыбка. Даже не знаю, как подобного рода мысли могли посетить вашу голову. – Я рискованный парень, – засмеялся Царицын, впервые расслабившись. – Но вы ведь пишете портреты для бомонда, так? Вы написали уже шесть шаржей певиц и светских львиц, нет ли тут противоречия? – Вы это сейчас серьёзно спрашиваете? – Нет, – покраснел Артём. – Мне для статьи положено. – Рассказать вам, как это впервые произошло? – Расскажите. – Николай Одинцов открывал пятнадцатый бутик «Ажемаль» в Москве, на Каланчёвской. Меня обязал туда явиться Фёдор Степанович. После торжественной части сливки общества были приглашены в особняк бизнесмена, где его жена представила новое произведение для фортепиано, написанное её сынком. Она же великая пианистка, вы должны знать. – Ну что вы, иногда в её игре проскальзывают признаки разума… – Увы, в тот раз нам не повезло. Там была её заклятая подруга Илона Черемша – вы же в курсе этой персоны? – Признаюсь, не совсем. – Звезда Инстаграма @sweetie_girla, сожительница армянского авторитета Акопа Аганисяна. Сейчас на её страничку подписано около миллиона человек. Так вот, любезная моя Илоночка знала, что в прошлом я был художником, и начала раззадоривать меня, чтобы я написал Одинцову, как говорится, d’apr?s nature. Я был к этому времени чертовски навеселе и, на свою беду, согласился. Дружеским шаржем я хотел показать, что Алла за роялем напоминает мартышку, что, не используй она с таким талантом свои впадины и возвышения, ждал бы её Мытищинский рынок, и что девятилетнему ребёнку не под силу написать вторую «Лунную сонату». – И ей понравилось? – Очень. Она сфотографировалась вместе с шаржем и разместила это безобразие в своём аккаунте @alla_odintzova_super_star. У неё, конечно, поменьше подписчиков, чем у Илоны, – где-то семьсот тысяч, но и этого оказалось достаточно. С тех пор звёздная публика словно помешалась: все кличут меня и умоляют написать им шарж. Иногда я проявлял преступную слабость и соглашался, но на шестом портрете дал себе слово завязывать. Негоже так издеваться над людьми за их же деньги. – В Инстаграме даже возникла волна, когда пользователи пытались рисовать себя в вашей манере. Люди с художественными способностями радовали других портретами на заказ. По хэштегу #me_in_belov_style можно найти почти две тысячи изображений. Вас это не заводит? – Меня заводит куда больше тот факт, что именно после этой волны публика прозрела относительно моих прежних работ. Раньше я занимал положенное мне место в ряду молодых амбициозных имбецилов, нелепо полагающих, что у них есть талант, и спешащих предъявить его миру. Но три месяца назад, когда началась эта заварушка, у всех словно открылся третий глаз. Часть картин была тут же раскуплена за неплохие деньги, часть попала в разного рода галереи. В одних статьях мне поют хвалебные оды, в других – озверело ругают. – И только «Стыд орхидеи» мирно коротает дни в маленьком музее двадцатитысячной Кубинки, в шестидесяти километрах от Москвы. – Да. Павел Алексеевич – добрейшей души человек, в его музее отличная подборка картин в схожей манере. Ему, конечно, не под силу до конца оценить мою работу, но я видел, что что-то в ней его трогает, поэтому решил на время отдать свою «орхидею» в хорошие руки. Я не могу хранить эту картину у себя дома, иначе через месяц лишусь рассудка. – А что думает Фёдор Степанович по поводу вашего творчества в целом и этой картины в частности? – Фёдор Степанович! – нервно вздрогнул художник, чуть повышая голос. – Фёдор Степанович – свинья, которую на пушечный выстрел нельзя к музею подпускать. – Что вы такое говорите! – с чистосердечным негодованием воскликнул Царицын. – Он же мэр города! – И то, что он мэр города, даёт ему право издеваться над людьми? – Но ведь он же основатель и главный бенефициар Фонда поддержки талантов «За искусство». – Какое прекрасное название, не находите, молодой человек? – язвительно спросил Белов, откинувшись на спинку кресла и взяв в руки долготерпимую бутылку. – Месье Гузкин мог назвать свой фонд «Прометей» – словно он древнегреческий титан, похитивший огонь у богов и подаривший его людям. Мог выбрать имя «Ночной дозор» – и отсылка к Рембрандту, и издевательство над Лукьяненко, и арена для шуточек про ночной позор. Но он выбрал чеховское, лаконичное, говорящее название – «За искусство». Шедеврально. – Неужели вы из-за названия так на него ополчились? – Послушайте, Артём, вы, я вижу, не совсем понимаете. Знаете, где учился достопочтенный Фёдор Степанович? – Где? – В сельскохозяйственной академии Саратова. Сразу после окончания сего славного заведения он сделался председателем совхоза. Отчего-то Гузкина, словно слона в посудную лавку, тянет в мир искусства. Наверное, сельские родственнички внушили ему, что человек из высшего общества обязан коллекционировать Шагала, а то и скакать по сцене в дуэте с Волочковой. Сейчас ему пятьдесят пять, два года назад он был назначен мэром Москвы, и мне кажется, что главное его пристрастие в жизни – самоутверждаться, пиная своими грязными сапогами людей действительно тонких. Видимо, в такие моменты его внутренний скрюченный Скрудж купается в золотых реках. – Мне кажется, – угрюмо заметил Артём, – с вашей стороны в высшей степени некрасиво отзываться так о человеке, на которого вы работаете. Тем более мэр он неплохой. – Неплохой, – охотно согласился Белов. – Только не надо лезть со свиным рылом в калашный ряд. А вы мне что предлагаете, покинуть фонд? А как же быть c Сергеем Наворским, который благодаря моим стараниям смог издать трёхтомник по истории Чукотки? Как быть с Аней Ринд, которая сейчас учится в Гарварде? Как быть с рязанским объединением «Ренессанс», что теперь функционирует на регулярной основе? Или, может быть, четыре десятка детей, которых мы отобрали по всей России и чьё будущее сейчас гарантированно, стоит отправить по домам? – Нет, – надулся журналист, скрещивая руки на груди. – Или работайте там, уважая руководство, или уходите, и вот тогда говорите всё, что вам угодно. Всё-таки фонд Фёдора Степановича сделал немало благих дел, каким бы ни был облик его главы. – Могут ли дрянные методы привести к хорошим результатам, как вы думаете? – серьёзно спросил Александр, задумчиво посасывая бутылку. – Я думаю, если бы вы действительно попытались, то нашли бы и в Фёдоре Гузкине немало хорошего. Просто эта сторона его личности не видна на публике. Всё лучшее, достойное, по-настоящему ценное человек прячет глубоко внутри. Вам бы сесть с ним, поговорить по душам… Ведь зачем-то же он основал благотворительный фонд, когда мог бы потратить деньги на совершенно иные цели. – Надо заслать вас эдаким голубем мира в кабинет Гузкина. Я бы дорого дал, чтобы посмотреть, куда ваше пастырское милосердие испарится через полчаса. Обязательно найду человека, чтобы заключить с ним пари на этот счёт. Александр Белов, кажется, пришёл в хорошее расположение духа и принялся медленно цедить арманьяк, лукаво поглядывая на интервьюера. Артём слегка занервничал, соображая, каким из двадцати четырёх незаданных вопросов лучше сейчас фрондировать. – Вы из какого издания, напомните мне? – Factshit.ru. – Factshit.ru! Да это же жёлтая газетенка, лезущая звёздам в трусы. И вы ко мне пришли с такими вопросами от их имени? Вас выгонят с работы, молодой человек. Срочно исправляйтесь. – Что вы имеете в виду? – растерялся Артём. – Спросите то, что людям интересно. С кем я сплю, какие пью коктейли, как давно был на Бали. Какой марки на мне костюм, сколько я зарабатываю в месяц. Часть этих вопросов была в списке, который они предварительно обсуждали с редактором, но Царицын крепился до последнего. – И с кем вы спите, простите за вопрос? – Ни с кем я не сплю. Дальше? – Что, совсем? – Да, восемь лет как. – А у вас были когда-либо интимные отношения с девушкой? – Да, – пожал плечами художник, задумчиво отпивая из бутылки. – Были по младенчеству пару раз. Ничего интересного. – А потом? – А потом я встретил Пашу. – Как?.. – округлились глаза журналиста. – Вы что думали, – разозлился Белов, – мы с ним как в монастыре семь лет в одной квартире жили? – Я думал, это слухи, – сконфузился Артём. – Мало ли, что говорят. – Час от часу не легче! – всплеснул руками художник. – Вся просвещённая Москва в курсе, а он не верит. Акула пера называется. – И часто это у вас происходило? – растерялся бедняга. – Экак вы задали жару. Видимо, ваша невинная внешность обманчива. Идите работать в Cosmopolitan. – Простите, ради Бога, – покраснел до самых ушей Царицын. – Да ничего страшного, – с безразличием остановил его Белов. – Нет, не часто. Мне это не сильно нужно. Но приходилось идти ему навстречу, чтобы сохранять наши отношения. – Зачем же такие отношения? – ужаснулся Артём. Саша затянулся бутылкой в этот раз особенно долго. – Затем, что он был мой соулмэйт. – Кто? – Друг душевный. Вам часто попадались на жизненном пути соулмэйты? Не всем дано это счастье; я был в числе избранных. Мы не только понимали друг друга с полувзгляда, мы дополняли друг друга, мы развивали друг друга. Я холоден и взвешен, он же сжигал свою жизнь дотла, чиркал каждый миг, как спичку, пока тот полностью не выгорит. Я привык лавировать и искать компромиссы, он жил крайностями и не признавал полутонов. У него глаз горел на жизнь. – А потом?.. – А потом скинхеды убили его под окнами моей квартиры. – Я слышал об этом, – еле слышно сказал интервьюер. – Но ведь он был чемпионом России по джиу-джитсу, как же так?.. – Джиу-джитсу – отличная вещь, – горько ответил Саша, делая короткий и резкий глоток. – Но, когда уставшему после тренировки человеку встречается на пути толпа из тринадцати пьяных гопников с ножами и заточками, она весьма малоэффективна. Артём понял, что любой вопрос, который он дальше задаст, опошлит нечто тонкое, печальное и торжественное, что повисло в воздухе в ту минуту, поэтому поспешил отблагодарить собеседника за интервью и откланяться. Уже вечером, около десяти часов, он снова позвонил в квартиру №72 на Новом Арбате. – Что такое? – спросил Белов, нехотя открывая дверь. – Звоните, пожалуйста, потише, похмелье не терпит громких звуков. А, это вы… Кажется, вы были у меня утром по поручению какой-то жёлтой газетёнки, и я наговорил вам лишнего. – Да, – ответил Артём, сильно волнуясь. – Я хотел сказать вам, что это интервью вас потопит. Поэтому я не буду отдавать его редактору. Скажу, что диктофон сломался, а восстановить по памяти ничего не могу. – Да вы с ума сошли, молодой человек, – сказал художник, нехотя протирая глаза. – К вам применят сарацинские санкции. Вырежьте самые пикантные места, и всё. – Нет, – уверенно замотал головой Царицын. – Я не имею права преломлять истину. Либо я преподношу информацию полностью, либо вообще никак. – Благородно… Или у меня впервые началась белая горячка? Так Артём Царицын потерял отличную публикацию, но приобрёл верного друга. Глава 2 Они договорились встретиться в 12:30 у ресторана «Павильон» на Патриарших прудах. Саше хотелось немного поговорить с начинающим писателем, чтобы подготовить его к тем обстоятельствам, которые могли возникнуть в кабинете Фёдора Гузкина. Апрель уже окреп в своих правах, но московская погода не спешила сменить гнев на милость. Белов поёжился на пронизывающем ветру, поднял борт чёрного полупальто и принялся приплясывать на месте. Холодное дыхание воды с мистического пруда пробралось в самую глубь его тела, так что Александр ничуть не удивился бы, если бы с ним поспешил познакомиться сам Сатана. Кирилл Деникин опаздывал уже на десять минут, но художник был готов простить ему это, зная, что может вскорости его ожидать. – Извините меня, пожалуйста, – сказал запыхавшийся мужчина, пожимая Белову руку. – Чертовы пробки. Пришлось бросить машину на Тверской Заставе и примчаться к вам на метро. – Ничего страшного. Мы должны оказаться у мэра в 13:30, а идти здесь двадцать минут. Давайте прогуляемся. – Давайте, – охотно согласился Кирилл. Он попытался, словно путешественник на необитаемом острове, добыть огонь, однако на таком промозглом ветру зажигалка наотрез отказалась с ним сотрудничать. Наконец, ему удалось закурить, и мужчины медленно двинулись в сторону мэрии. – Как вы думаете, у меня есть шансы? – спросил писатель, прищуриваясь и внимательно разглядывая беспечных прохожих. – Если он не прочитал вашу книгу и если ему согласовали все бюджеты, то есть. Там сейчас творится кутерьма из-за майских праздников, поэтому будем надеяться, что у мэра не было времени даже бегло её просмотреть. Некоторое время они шли молча. На середине пути Кирилл выбросил сигарету, долго пытался прикурить новую, и, видимо, глубоко взволнованный, случайно выбросил в урну всю пачку. – Я хотел спросить вас… – Хотели – спрашивайте. – Как вы думаете, не слишком ли сильно я увлёкся сюжетными поворотами в «Прыжке в трансцендентное»? Да, так её гораздо интереснее читать, так она привлечёт куда большую аудиторию. Но, вызывая поверхностный интерес, не опошляет ли интрига те высокие идеи, которые я пытался заложить в повествование? Ведь когда человек мчится по крутой дороге, он мало задумывается о прелестях проносящегося пейзажа. Саша закурил и некоторое время шёл, задумчиво опустив голову. – Понимаю, о чём вы. Я и сам некоторое время размышлял над этим. И знаете, к какому выводу я пришёл? Вам удалось удержать тот тонкий баланс между остросюжетным и философско-глубоким, когда великие мысли не растворяются в погонях и перестрелках. – Правда? – переспросил Деникин, воспрянув духом. – Да. Но я не советую вам и дальше разрабатывать эту золотую жилу, если только вы не хотите променять краткосрочный сиюминутный успех на место в вечности. Из вас может получиться второй Соловьёв или Бердяев, не увлекайтесь примитивными эффектами. – Да разве я пошёл бы с вами сейчас, если бы этого не понимал! – нервно воскликнул писатель чуть охрившим голосом. – Как бы то ни было, даже если вы решите с головой уйти в написание бестселлеров, за один только стиль вам можно будет простить и обилие действия, и детективные головоломки, и не дай Бог, любовные сцены. Я уже и не надеялся, что доживу до того момента, когда появится автор, достойный сравнения с титанами великой русской литературы XIX века. Меня погребла такая лавина воодушевления, что я даже не пил месяц. В вашем стиле проглядывается лермонтовская поэтичность, и при этом повествование пронизано толстовской ясностью и непримиримостью ко злу. Несколько острот, которые вы внедрили в начало романа, заставляют вспомнить и о Салтыкове-Щедрине; впрочем, я надеюсь, вы сойдёте с этой стези и не будете исследовать её дальше. Во взгляде начинающего писателя проявилось что-то светлое. Он глубоко вздохнул и быстро-быстро заморгал. – Знаете, я почти уже было смирился со своей участью. Мне предложили повышение по работе, и я понял, что с литературой придётся распрощаться. По крайней мере до того момента, пока не вырастут дети или я не отправлюсь на пенсию. Трудясь обычным менеджером по продажам, сидя весь на «холодных звонках», общаясь только с американцами, я ещё мог уделять время книгам, это была моя отдушина. Но когда тебе предлагают место начальника отдела, то придётся включаться в работу целиком. Ответственность… – Значит, я появился очень вовремя, – с очаровательной улыбкой встрял Белов. – Вы как ангел мне с неба свалились. Или как Мефистофель, чёрт вас разберёт. Когда они подошли к жизнерадостному красному зданию на Тверской улице, исполнился ровно час дня. Белов уверенно увлёк своего гостя в коридор на пятом этаже, где располагался кабинет мэра. Под его дверями им пришлось ждать около часа. Когда посетители всё же были допущены в святая святых Белокаменной, мэр оказался слишком занят, чтобы хоть как-то поприветствовать гостей. Он то нервно искал что-то в огромном шалаше из бумаг на столе, то бросал это дело и начинал порывисто листать огромный отчёт страниц на четыреста. – Фёдор Степанович, я привёл к вам того самого Кирилла Деникина, надежду русской словесности и автора недавно вышедшего в издании АСТ романа «Прыжок в трансцендентное». – Добрый день, – сердечно, но чуть смущённо поприветствовал Фёдора Гузкина писатель. – Денискин? – отрывисто перепросил мэр города, кидая в сторону молодого таланта колючий взгляд. – Я читал вашу книгу. Сейчас поищу. Искал он долго, выдвигая бесчисленные ящики своего письменного стола, так что у Кирилла было достаточно времени, чтобы изучить мэра. Он сильнейше напоминал писателю Борислава Брондукова, разве что черты градоначальника были чуть грубее, а на лице не сквозило то выражение благодушной радости. На смугловатой коже хозяина столицы присутствовало множество ям и боевых шрамов, которые остаются после сражения с фурункулами, а на левом крыле носа сияла внушительная бородавка. Деникин насчитал на пальцах мэра три увесистых золотых кольца, а в кармашке жилетки приметил массивную золотую цепочку, что придавало облику Фёдора Степановича некоторую старомодность. – Так, вот она, – отрапортовал Гузкин, вытаскивая на божий свет распечатанную рукопись. Он отключил назойливо трещавший мобильный телефон, надел очки и погрузился в изучение листов, как будто препарируя редкое насекомое. – Что хочу сказать вам, – начал он некоторое время спустя. – Книга нормальная. Но денег я вам не дам. – Почему? – сдержанно поинтересовался Александр Белов. – Сюжет мне нравится. Сюжет хороший. Правда, можно было докрутить, дожать. Почему Нонна не убила своего любовника? Так было бы гораздо лучше. А то эта нимфетка болтается весь роман, как трусы на верёвке, совершенно без дела. – Понятно, – в том же тоне продолжил живописец, чуть откашлявшись. – Дальше. Про погони и баб написано вполне сносно. Но вот стиль ужасный. Вы не можете нормально со словами обращаться. – Например? – иронично уточнил художник. – Ну вот, например, – деловито начал Фёдор Степанович, погружаясь в текст. – Вы пишете: «И пустыня возопиет ко звездам, когда в ней чахнет обескровленный путник». Путник – это что такое? Мужчина-путана что ли? Он резко захохотал, крайне довольный остроумной находкой. – Или вот ещё: «Когда она покидала потухший, растерзанный, увядший во цвете своём город, в спину ей светило чёрное солнце». – И? – не без удовольствия перепросил Белов. – Солнце не может быть чёрным. Оно жёлтое. Товарищ Денискин плохо посещал общеобразовательное учреждение в детстве. Или вот ещё: «Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны». Что это за словесный понос – «через рассматривание творений видимы»? – Это из Библии, – тихо произнёс Кирилл. – Вот именно. Зачем вставлять в русский текст фразы, кое-как переведённые с армянейского? Я уже молчу про метафоры и эпиктеты. Да у вас на каждой странице такое. «И Каллиасу захотелось придать достойное содержание этой форме». Правильно говорить «наддать», если вы не знали. А, вот ещё: «Лариса отворила окно, и свежий ветер принялся щекотать щёки младшего из детей». Так по-русски не говорят. Вам нужно поработать над языком. Походите на какие-нибудь курсы. Всё это время Кирилл Деникин сидел, не шелохнувшись, упорно разглядывая ковёр у себя под ногами. – Могу я показать эту книгу Ивану Сергеевичу? – осторожно поинтересовался Александр. – Нет, Саша, – грубо возразил Гузкин. – Вы все просите от меня денег, а сами даже не стараетесь писать человеческим языком. – Я не просил у вас денег, – тихо промолвил Деникин. – Конечно, вам деньги не нужны. Вы все духовные и высокоморальные, один я злой чёрт с кочергой. Если бы ты на самом деле хотел писать, то достал бы деньги из-под земли, да хоть грузчиком пошёл работать. Кирилл открыл было рот, но Саша в предупреждении вскинул руку и начал первым. – Кирилл Артёмович, несомненно, так бы и поступил в другой ситуации. Возможно, вы удивитесь, но он и так зарабатывает сто двадцать тысяч в месяц, работая менеджером по продажам в BestIT. Он не может наплевать на всё и отправиться по волнам творческого плавания, потому что у него есть жена, школьная учительница языка и литературы, двое детей и третий на подходе. Остросюжетные вещи он мог бы писать ещё, работая, но для философско-исторической дилогии ему нужно сбросить с себя ярмо повседневности, ему нужно целиком погрузиться в писательство, ему нужно вгрызаться зубами в ледники источников. Кирилл Артёмович предполагает справиться за два года, что уже мало для такого труда. И при этом для плодотворной работы он просит шестьдесят тысяч в месяц, что для Москвы, согласитесь, не самая большая сумма, ниже средней зарплаты по городу. Мы не сможем собрать эти деньги на краудфандинговых платформах: во-первых, люди не проникнутся идеей дилогии «От мрака к бесконечности», во-вторых, не будут тратить свои кровные рубли, чтобы кто-то два года жил, как им кажется, припеваючи. – Я не просил, – гулко откликнулся Деникин. – Да, это Саша просил, он у нас донкихотствовать любит, – прикрикнул на него мэр. – Только вас у меня много, а я один. – Разве полтора миллиона рублей – такая катастрофически неподъёмная сумма, чтобы лишиться возможности увидеть книгу, которой под силу перевернуть будущее России? – Нет, Саша, перед фондом сейчас стоят более приоритетные задачи. Если бы ты чаще бывал на планёрках, а не бухал где-то в подворотнях, ты бы знал, что задача номер один для нас сейчас – спонсирование детского кубанского казачьего хора «Пчёлочка». Надо организовать им гастроли по стране, поработать над репертуаром, пошить нормальные костюмы. Так что никаких новых писак сюда ко мне не приводи. Если бы Фёдор Степанович снизошёл до того, чтобы понаблюдать за своими посетителями, он бы догадался, что терпение начинает покидать художника. Под этой спокойной почвой явно скрывались тектонические сдвиги, грозившие землетрясением. Кирилл сидел неподвижно, всё так же рассматривая ковёр, но сжимавшиеся руки показывали, что он изо всех сил крепится, чтобы в глазах не блеснула предательская слеза. – Прекрасно, – всё так же ровно, но с едва заметно дрогнувшим голосом ответил Белов. – Я буду отлавливать вам в подворотнях кубанских казачек. – Отлавливай, давно пора, – повысил голос мэр, включая обратно телефон и принимаясь набирать чей-то номер. Саша подскочил с места и почти понёсся к двери, Кирилл сначала замешкался, но тоже последовал его примеру, кивнув главе города на прощание. Фёдор Гузкин крайне внимательно посмотрел им в след и с головой ушёл в телефонный разговор. Глава 3 Тринадцатого апреля, в пятницу вечером, Саша ждал в гости Илью Бойко, пресс-секретаря Фонда поддержки талантов «За искусство». Коллега немного запаздывал, что даже радовало художника, который только поднялся с постели и отправился покорять горы из хлама, прекрасно чувствующие себя в его квартире. – Доброе утро! – сердечно поприветствовал гостя Белов, разбирая на части старую, покрытую патиной медную люстру, что ещё вчера пылилась под горой исцарапанных виниловых пластинок. – Добрый день, – с недоумением откликнулся Бойко, разглядывая новую персону в квартире. – Это Артём Царицын, журналист из factshit.ru. Родители выгнали его из дома за один благородный поступок, так что мне, как честному человеку, пришлось взять его к себе. – Здравствуйте, – радостно отозвался журналист, подходя к посетителю и от всей души пожимая его руку. Илья быстро поприветствовал парня и уселся на броский стул в стиле французского рококо. Он порывисто закинул ногу за ногу, слегка ссутулился и обхватил ладонями колено, как бы замуровавшись в защитном коконе. Мужчину явно гложило что-то; то, что он был вынужден, но никак не мог решиться рассказать. – Хорошо проявлять благородство, живя в пятикомнатной квартире, – заметил он, кидая новый пристальный взгляд в сторону Артёма. Тот также рассматривал посетителя: Царицыну чрезвычайно импонировало смуглое, решительное, волевое лицо гостя, его ясные чёрные глаза, где чередой проносились мысли. Одет Илья был со вкусом чрезвычайным. Если Белов открыто мог проявлять свой дендизм, то Бойко был вынужден приспосабливаться к удушающему официозу. И даже в деловом стиле одежды он научился выражать свою индивидуальность: этническая тематика в галстуке, платке нагрудного кармана и даже запонках очень оживляла бледно-бежевый костюм гостя. – Ой вы, гости-господа, долго ль ездили? Куда? Ладно ль в мэрии иль худо? И какое в фонде чудо? – начал Саша, перед которым вдруг встала проблема, поглотившая всё его внимание. Рожок люстры никак не хотел отвинчиваться, а рогатая люстра отказывалась влезать в коробку. Артём очень тонко чувствовал людей, поэтому понял, что для храбрости их гостю необходимо хлебнуть чая. Пресс-секретарь тепло поблагодарил его за принесённую чашку и принялся неспешно потягивать благородный напиток. – Чай в пятницу? – неободрительно покосился художник на своего нового соседа. – Извращенцы. – Как дела твои, Саша? Что хорошего мне расскажешь? – спросил посетитель, просверлив художника странноватым взглядом. – С такими интонациями говорят онкологи, прежде чем сообщить человеку страшный диагноз, – ответил Белов, всё так же колдуя над коробкой и даже не смотря в сторону гостя. Илья хотел было что-то сказать, но сдержал себя и принялся внимательно изучать квартиру. – Я глубоко шокирован, Саша. Неужели ты планируешь избавиться от этого хлама? – Да. Я решил, что могу блистать подвигами получше самого Геракла. По крайней мере, для очистки этих авгиевых конюшен мне не понадобится приглашать в дом Москву-реку. – Надеюсь, в твоей пещере не нашлось места для колчана со стрелами, – пробормотал он. – Не хотелось бы повторить судьбу Хирона. Артём, вызвавшийся на добровольных началах помогать хозяину квартиры, уронил две музыкальные тарелки из латуни, которые приземлились на пол с чудовищным грохотом. Пресс-секретарь мгновенно подскочил с места и принялся устранять последствия, как будто у него в крови было заложено умение повелевать и властвовать. Когда он вернулся на место, то поинтересовался: – Зачем тебе тарелки, Саша? Моя племянница ходит в музыкальную школу и очень интересуется творчеством Korn. Продай их мне. Куплю за шестёрку. – Говори уже, – решительно произнёс Белов. – После приключения четырёхдневной давности мне ничего не страшно. – Что за приключение? – О! То был спуск в царство Аида. Знакомство с мёртвыми душами. – В мэрию ходил? – флегматично уточнил Бойко. – У тебя есть другие претенденты на роль хозяина подземного мира? – Нет. Зато я знаю будущую Персефону. Белов напряжённо застыл на месте, смерив гостя настороженным взглядом. Илья Бойко задумчиво воззрился на потолок, точно он перенёсся в комнату для медитаций, и наконец спросил: – Слыхал ли ты когда-нибудь про Александру Синявскую? – Какая говорящая фамилия. Я надеюсь, она не злоупотребляет алкоголем. – Это девушка Фёдора Степановича, да? – радостно воскликнул журналист. Пресс-секретарь с интересом посмотрел в его сторону. – Абсолютно верно. Она уже год живёт его в особняке на Большой Татарской. – Где-где? – удивился Царицын. – Я думал, что мэр обитает Рублёвке. Бойко с неприязненным изумлением посмотрел на незнакомца. – Артём! – усмехнулся Белов. – Если ты работаешь журналистом, ты должен интересоваться делами, происходящими на планете Земля. Переезжай к нам с концами. Короткие командировки с Юпитера не спасут положения. – Нет, не на Рублёвке, – сдержанно заметил Илья, придя в себя от лёгкого шока. – В Замоскворечье, буквально в шести километрах от мэрии. Это крепкий такой особнячок на участке в пять соток, надёжно скрытый от посторонних глаз. Богатый дом, но не бог весть какая роскошь. На его месте Гузкин мог бы наворовать и побольше, – добавил он с некоторым осуждением, отхлебнув из чашки. – Может, он хорошо прячет, – заметил Саша. – Или Навальный плохо ищет, – рассудительно произнёс Илья и тут же одёрнул себя, явно пожалев о сказанном. – В любом случае, Александре этот особняк должен показаться Тадж-Махалом. – Я три раза писал про неё заметки, – с нежным блеском в глазах принялся повествовать Царицын. – И даже имел удовольствие один раз побеседовать на премии «Золотой граммофон». Она такая ласковая, такая обходительная! Мы поговорили всего пятнадцать минут, но я получил мощнейший заряд энергии. И ей, как мне кажется, было очень приятно со мной общаться. – Ещё бы ей не быть ласковой и обходительной, когда открывается возможность попасть в доблестный factshit, – заметил Белов. – Нет, нам и правда было интересно… – Всем интересно говорить о ядерной физике. – Хватит! – И о чём вы говорили тогда? О погоде, об искусстве в лице «Русского радио», о том, как здорово, что все вы здесь сегодня собрались? – Да. – Она улыбнулась тебе пару раз, чувственно погладила по руке, так что ты растаял, как кусок масла, и поставил её наряд на первое место в какой-нибудь подборке звёздных тряпок. – На седьмое, – насупился журналист. За окном взорвалась петарда, и машины дружно завыли, решив разнообразить звуковой пейзаж чудесного апрельского вечера. Саша подорвался с места и несколько минут внимательно изучал происходящее за стеклом. – Всё это было бы куда менее интересно, – заметил он, покидая свой наблюдательный пост, – если бы Бойко при этом не буравил меня трагическим взглядом. – Она приглашает тебя в гости, – тихо откликнулся Илья. – Говорила со мной на эту тему лично. Очень настойчиво приглашает. Не захотела вовлекать в это Фёдора Степановича или фонд. – Зачем я ей сдался? – А ты как думаешь? Белов безразлично пожал плечами. – Вероятно, хочет, чтобы я нарисовал её портрет, чего же ей ещё от меня хотеть? Тем более я во всеуслышание заявил, что больше не буду писать подобные шаржи. Если я ради кого-либо отступлюсь от этого правила, ценность картины сильно возрастёт. – Всё может быть, – вздохнул Бойко. – Александра не посвящала меня в свои планы. Так что же, дать тебе её контакты? Она говорила, что ей было бы удобно среду в два часа, но готова рассмотреть и твои варианты. – Мне кажется, нам вовсе нет необходимости встречаться. В качестве натурщицы я могу использовать макаку в Московском зоопарке. – Саша, – ответил пресс-секретарь, одаривая непокорного собеседника недобрым взглядом, – нехорошо отказывать девушке Фёдора Степановича. – Вокруг меня множится Фёдор Степанович, – сердито сказал художник, оглядываясь в поисках привычной бутылки. – Пора прирезать его бритвой Оккама. А то не за горами тот час, когда его отпрыски попросят меня нарисовать им открытку для детского сада, а собаки – придумать дизайн для педикюра. – Я передаю ей твоё согласие на среду? – со сталью в голосе заявил пресс-секретарь. – Бойко, я тебя знаю хорошо, поэтому предупреждаю сразу. Если ты вздумаешь как-то давить, манипулировать или шантажировать меня, я-то, конечно, приду и нарисую, но результат будет такой, что даже подружке мэра станет ясен истинный смысл написанного. – Александра производит впечатление неглупой девушки, – нахмурился пресс-секретарь, чуть занервничав. – Да что вы такое говорите! – патетически вскричал Царицын. – Александра – самая замечательная девушка, исключительная! Никакая грязь, никакая пошлость не в силах её коснуться. Она может погрузиться в самую зловонную клоаку и выйти из неё нетронутой, как сияющий бриллиант. – Не обращай внимания, – обратился к Илье художник, безнадёжно махая рукой в сторону Артёма. – Этот человек способен отдать алкоголику последние деньги, потому что поверит, что тому действительно на проезд не хватает. Также это единственный человек на свете, который верит, что у Галкина с Пугачёвой любовь. – Однако в чём-то он прав, – хмуро заметил Бойко.– Она кажется довольно приятным человеком, к тому же не дура. – Нет, ну это невозможно! – всплеснул руками Саша. – Что с вами сегодня приключилось, магнитные бури бушуют за окном? Дорогой мой Илья, тебе ли не понимать, что если вам мило улыбаются, это не значит, что за вашей спиной не распускают грязные сплетни, и что если модель знает, где находится Африка, то это не делает её кладезем мыслей и матерью русской демократии. Кем она там работает, моделью? Илья Бойко скрестил руки на груди. – До встречи с Фёдором Степановичем она танцевала гоу-гоу в ночном клубке «Де Бош». – Феноменально, – потёр руки Белов. – Тулуз-Лотрек рисовал проституток, может, мне начать со стриптизёрш? – Она не стриптизёрша, – обиженно надулся Царицын. – В гоу-гоу гораздо меньше эротических элементов, и девушки не раздеваются до конца. Все танцуют по-разному: кто-то включает элементы техно, кто-то – танца живота, а один раз я даже видел с девушку с балетной подготовкой. Не все женщины, работающие в «Де Боше», ведут беспорядочную половую жизнь, если ты об этом подумал. Я уверен, многим просто нравится выражать себя на сцене, ловить восхищенные взгляды мужчин, да и деньги платят хорошие. По крайней мере, я точно уверен в непорочности Александры. – Артём, – заговорщицким тоном произнес художник, чуть наклоняясь вперёд. – Я давно хотел спросить: ты веришь в единорогов? – Не стоит смотреть на мир сквозь запачканные грязью очки, – насупился праведник. – Давай, Илюша, последний шанс реабилитировать честь и достоинство мадам Гузкин в глазах общественности. Скажи нам, что познакомились они в библиотеке имени Ленина, куда оба пришли за редким изданием «Истории российского государства». – Нет. Историю их знакомства я знаю довольно хорошо, и история эта весьма интересна. При журналистах я её рассказывать не собираюсь. – Артём, клянёшься ли ты хранить эту тайну в горе и в радости, в бедности и в богатстве, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит тебя с памятью? – Да. – Рассказывай, – ободряюще кивнул Саша. – Этот парень поклялся не использовать твой эксклюзив для просвещения умалишённых. Было видно, что пресс-секретарю и самому не терпится поведать эту историю, и, как только плотина из пары хлипких соображений рассыпалась, поток его красноречия заполонил всё вокруг. – Всё началось в марте прошлого года. Фёдор Степанович тогда был завсегдатаем «Де Боша», посещал его два раза в неделю. Высокий статус этого заведения был скудной гарантией того, что снимки его похождений не просочатся в прессу. – Да какая же эта гарантия? – удивился Царицын. – Кое-что всё-таки выползло наружу. – Я думаю, чхать он хотел на шумиху в жёлтой прессе, – деловито заметил художник. – У нас не проклятая Европа, так что отставка ему не грозит. Бьюсь об заклад, в глубине души его будоражила та мысль, что журналисты создадут ему ореол альфа-самца. – Так или иначе, – примирительно вскинул руки Бойко, – это лучшее, что может предложить Москва для похождений эксклюзивного клиента. Ирина Аркадьевна, которая владеет клубом, приходится золовкой кузины мэра, так что старалась для дорогого гостя вовсю. Он каждую неделю зажигал с новыми девочками, пока не встретилась одна, зацепившая его надолго. – Начинается, – демонстративно зевнул Саша. – Замки, принцессы, розовые пони. – Как раз таки это была другая девушка, Наталья Скрипичникова. Видел я её на фото, – задумчиво протянул Илья. – Ярко выраженные цыганские корни. Так вот, эта девушка его словно приворожила. Она, в отличие от Александры, была стриптизёрша, притом экстра-класса. Возможно, вы не в курсе: там есть общий зал, где танцуют крошки гоу-гоу, а есть многочисленные VIP-комнаты, куда можно привести стриптизёршу или иной понравившийся экземпляр. Наташа была из таких, что скрывается от глаз публики и предназначается только для внутреннего употребления. Наш Фёдор Степанович, кажется, влюбился, напрочь забыл покой и сон, а вместо привычных двух раз стал заходить в «Де Бош» аж три раза на неделю. Другие кокетки перестали его интересовать, он проводил время лишь с Натальей. – И? – с нетерпением спросил Артём. – Бедная девушка, полагаю, уже строила грандиозные планы касательно того, как намертво присосётся к золотой жиле, переедет в его особняк и будет хамить всем из леопардового кабриолета. Только Фёдор Степанович никак не желал форсировать отношения и переводить их в горизонтальную плоскость. – Действительно влюбился! – с загоревшимися глазами ахнул Царицын. – Откуда такая информация? – скептически уточнил художник. – Источник у меня надёжный, можешь не переживать. Так он мариновал девушку месяца полтора. Подарки дарил: айфоны, украшения, духи. Но вот допуск к телу был строжайше запрещён, как бы Наталья ни изгалялась, а у неё-то техники соблазнения доведены до совершенства. – Стандартный пакет обеспеченного человека, – заметил Саша. – Как-то без огонька. Мог бы уже подарить своей Эсмеральде лакшери-кибитку. – И что же было потом? – нетерпеливо поинтересовался журналист. – Я готов спорить на любые деньги мира, что наша труженица устала удобрять Поле Чудес и побоялась повторить судьбу Буратино, так и не дождавшегося сверхприбылей, – встрял Саша. Бойко тяжело вздохнул. – Почти так. Мэр резко пропал с радаров и не заходил в клуб больше месяца. С Натальей произошла настоящая истерика. Карта от острова сокровищ была утеряна, а шкуру неубитого медведя уже поделили всей родней. Тем более она, как я понимаю, очень страстная и темпераментная девушка. Погоревав три недели, она без памяти влюбилась в Зураба Тамаридзе, охранника клуба. Тот, как вы понимаете, был самих честных правил и часто поколачивал любимую по поводу и без. В один погожий майский день Фёдор Степанович всё-таки заглянул в «Де Бош», и, как говорят, был во невменяемом состоянии. Пьян он был до поросячьего визга и вёл себя, как бешеный боров. Он орал на весь клуб, чтобы в его комнату тотчас же доставили Наталью. Гузкин, кажется, провоцировал конфликт, словно искал драку (и определённо схлопотал бы пару переломов, не будь он мэром). – Да-да, я помню, одно видео даже просочилось в сеть, – взбудоражено добавил Артём. – Увы, – вздохнул пресс-секретарь.– В тот вечер ясно было одно: любая девушка, которая зайдёт к нему в комнату, будет как минимум избита, как максимум —жестоко изнасилована. Фёдор Степанович явно намеревался реализовать всё свои изощрённые садистические фантазии. – Допуск к царскому телу, – патетически воскликнул Белов, – это ли не прекрасно? И как же отреагировала Наталья, когда настал её миллениум, час сбычи мечт? – Наталья оказалась в настоящей западне. Она уже без памяти была влюблена в своего грузина, а тот жестоко карал её за измены. Сначала её побил бы Гузкин, потом – ревнивый Зураб. А работать ей как прикажете, с синяками по всему телу? – И? – с предвкушением спросил Белов. – Она кинула клич среди подружек. Мог бы кто заменить её и войти в клетку с разъярённым тигром, беспечно понадеявшись остаться в живых? Никто не хотел. Добровольцем вызвалась лишь Александра. Она действительно вернулась обратно без единого синяка. А через неделю поселилась по адресу Большая Татарская, 30, строение 2. – Вот те раз, – присвистнул Саша. – Настоящий талант от природы. Гений, редкий дар! Она в прошлом не занималась блокфлейтой? – Я думаю, – угрюмо встрял Царицын, – что она разговорила его, и он почувствовал в ней родную душу. – Артём, – серьёзно сказал художник, – я даже не знаю, что звучит оскорбительнее: заподозрить в Александре талант к блокфлейте или обозвать её родственной душой мэра. – Так или иначе, – спокойно добавил пресс-секретарь, – эта девушка отлично вписалась в интерьер. Она любезна, обходительна, может поддержать лёгкую беседу. Лавирует в светских тонкостях и отлично усвоила этикет, так что Фёдор Степанович принялся чаще звать гостей в дом, где она выступает в роли радушной хозяйки. Она красива, её не стыдно вывести в люди, и вот уже месяца три мэр только этим и занимается. – Родители, небось, счастливы, что мадам Гузкин трясёт гузкой в качественно новом борделе? – Она сирота. Её мать преподавала в школе и язык и литературу, ей не посчастливилось разбиться на машине в пьяном угаре. Отец – кажется, столяр – повесился через год, так что в пятнадцать наша Саша попала в детдом. – Конечно, ей было необходимо себя обеспечивать! – экзальтированно произнёс Артём. – Она же не пошла мыть полы, – возразил Белов. – Она искала лёгкой жизни и богатеньких ухажёров. – А вдруг ей нужно было содержать больную сестру, – угрюмо ответил журналист. – Сестры в наличии не имеется, – подчеркнул Бойко. – Я не знаю, сколько она проработала в «Де Боше» и было ли что-нибудь до него, но сейчас ей уже двадцать два. Высшего образования Александра, кстати, не получила. Бывают такие моменты, когда общее поле беседы иссякает, разговор перестаёт вызывать живой интерес, и все участники чувствуют небольшую усталость. Так случилось и в этот момент. Чтобы перезарядиться, Артём отправился на кухню за новой порцией чая. Некоторое время мужчины пили молча. – Ты же понимаешь, Артём Александрович, – рассудительно открыл Белов второй раунд переговоров, – что Илья Константинович не стал бы рассказывать нам эту душещипательную историю, если бы не хотел сообщить что-то ещё. – Угадал, – угрюмо улыбнулся Бойко. – Что день грядущий мне готовит? Впрочем, не надо. Продли интригу. У тебя мастерски получается поддерживать саспенс. Мне, конечно, сложно представить, что может быть хуже того, что щупальца Фёдора Степановича опутывают меня с новой силой, но жизнь способна на любые сюрпризы. – А вы можете устроить мне встречу с этой девушкой? – дружелюбно поинтересовался Царицын. – Мне было бы крайне интересно пообщаться с ней ещё раз. – Если Александр захочет, – ответил пресс-секретарь, аккуратно ставя чашку на блюдце, – в этом нет ничего невозможного. – Саша!.. – взмолился журналист. – Разбитого жизнью художника преследуют любительницы гламура, а ты безразлично смотришь на мои страдания? Я рискну отправиться в её логово, только если ты обеспечишь мне годовой запас алкоголя. – Между прочим, – заметил Илья, смотря куда-то вдаль, – она закадычная подруга Черемши. Илона открыта к любым предложениям сотрудничества, так что можешь попытаться через неё, Артём. – Любовница мэра и подруга Черемши – это уже диагноз, – злобно отреагировал Белов. – Я попробую, спасибо за вашу идею. – Знаете ли, это очень странно, – добавил Саша. – Как это Черемша снизошла до дружбы с женщиной, да ещё успешной и привлекательной? В чём тут подвох? – Не знаю, – задумчиво причмокнув, ответил пресс-секретарь. – Может быть, у неё не такой красивенький Инстаграм? – Сложно сказать. Изучи, если хочешь. Ник sunny_sanya2704. – Почему 2704? – спросил Белов, доставая телефон из кармана и открывая приложение. – День рождения двадцать седьмого апреля. – Надо и мне завести свой аккаунт, – весело добавил Саша, вводя данные в строку поиска. – А то чужой экспроприировал и через него изучаю эту высокодуховную жизнеутверждающую помойку. Назовусь sugar_shurik1310, например. – По-моему, Инстаграм – отличная площадка, развивающая эстетический вкус, – встрял Царицын. – Сколько людей могут делиться своим видением прекрасного, блистать талантами, которые оказались бы спрятанными в повседневной жизни! Белов сосредоточенно листал страничку девушки. – Ничего не понимаю, – нахмурился он. – Каким образом у неё образовалось четыреста тридцать шесть тысяч подписчиков? Загадка природы. – Я тоже не совсем понимаю, если честно, – смущенно согласился Царицын. – Саша, ты освоил новую профессию и стал сммщиком? – с лёгкой издёвкой поинтересовался пресс-секретарь фонда. – И не надейся. Однако же это странно. В этом аккаунте нет ничего: ни души, ни мыслей, ни теплоты, ни юмора. Фотографии вполне себе хороши, но таких страничек в Инстаграме больше, взяточников в Думе. – Однако я не совсем согласен, – тут же опомнился Артём. – С чем не согласен, Тёма? Ты почитай, как она пишет. По таким принципам пресс-релизы в министерствах иностранных дел составляют. «Стороны подтверждают свою неизменную заинтересованность в углублении политического диалога и с удовлетворением отмечают поступательное развитие двусторонних отношений». Открой фотографию трёхмесячной давности, где она позирует на фоне салюта. Подпись: «Вчера состоялся прекрасный вечер в загородном дизайн-отеле Barvikha Hotel & Spa 5*. Маша Новикова, Алеся Чудилова и я были рады побывать в спа-комплексе. По случаю 14 февраля работники заведения устроили торжественный салют». Серьёзно? Некролог и то звучит оживлённее. Её поклонницы облепили эту страничку, думая, что им откроется страшная тайна и Александра поделится эзотерическим знанием, которое поможет им сменить ашанские галоши на «лабутены», а «жигули» на «ламборджини». Только грибники лучшие места никому не показывают, так что Синявская свои секреты выдавать не будет. Конкуренция слишком велика. – Александра совсем не хвастается своей роскошной жизнью, – кисло добавил Царицын. – Если сравнить Александру с её любимой Черемшой, то первая покажется монахиней. На самом деле, она также хвастается своим новообретённым статусом, просто делает это более тонко. Эдакая Черемша для интеллектуалов. – Я не согласен, – скрестил руки на груди Артём. – Черемшу выдаёт отсутствие меры – и одновременно обуславливает её популярность. «Сижу в майбахе моего любимого и родного @ozy_dream», «сегодня в „Турандоте“ любимый угостил меня осьминогом и супом из акульих плавников», «на мне – последняя коллекция от Louis Vitton, купила в Лондоне». Просто, коротко, ясно: экстракт животного торжества, который она тонкой иглой вводит прямо в мозг. Санечка делает это более куртуазно. Обрати внимание на новогоднее поздравление. Царицын принялся внимательно изучать фотографию: девушка с длинными светлыми волосами сидела за столом, кокетливо подперев голову левой рукой, и с лёгкой улыбкой смотрела направо. В её зелёных глазах играла искорка жизни, но у Артёма сложилось впечатление, что она будто стеснялась чего-то, стараясь подавить поднимающуюся в душе радость. Перед блондинкой стояла миниатюрная чайная пара с безумным сочетанием красного, синего и зелёного цветов, а за спиной – огромная ёлка, украшенная шарами под стать чашке с блюдцем. – Знаешь ли ты, что это за чашечка? Увеличь фотографию и рассмотри характерный меандр у кромки. Это Версаче, такая чайная пара стоит не меньше двенадцати тысяч рублей. Ёлочные шары, судя по рисунку, из этой же коллекции модного дома. Один шарик стоит около шести тысяч рублей. А теперь представь, сколько стоит украсить ими всю ёлку. – Мало ли, что в кадр попало, – сердито ответил Артём. – Нет, эта чайная пара стоит в кадре отнюдь не случайно, она очень хорошо видна и акцентирована. Подпись… Подпись потрясающая. «С Новым годом!». Это всё? Всё, что заслужили её преданные подписчики? Или вот ещё фотография, где она демонстрирует свои прелести в Римини. «Прекрасная Италия». Понимаешь ли ты это? Шекспир посвятил Италии пятнадцать пьес, Щедрин – два десятка картин. Бог создал Италию, чтобы показать нам, какой должна быть красота; в этой стране один дырявый колодец выглядит изящнее, чем весь Торжок. И всё, чего достойно это райское место, – двух слов, одно из которых замылено, затаскано, которое может употребить к месту даже попугай, а другое – сухая констатация факта. Илья Бойко прокашлялся; в этом споре он был богом правосудия, демонстративно не принимающим ничью сторону. – Краткость – сестра таланта, – нахмурился Артём. – Загляни в фотографию «Менин» по-советски, – сказал художник, лукаво поблескивая глазами. – Сейчас ты начнёшь убеждать меня, что Александра – очень верующий человек, который только и делает, что молится, постится и слушает радио «Радонеж». – Очень даже не удивлюсь, – нахмурился Царицын, на глазах превращающийся в ощетинившегося ёжика. Пресс-секретарь не выдержал и полез в карман за телефоном, открыв в Инстаграме вышеупомянутую публикацию. Это была постановочная фотосессия, отдававшая душком советских семейных портретов. Мэр, его девушка, два лабрадора, один шарпей и один сиба-ину, две сиамские кошки и аратинга в массивной позолоченной клетке едва помещались в кадре. Все застыли в неестественных позах, напоминая восковых кукол, даже животные. – Длинное чёрное бархатное платье, катастрофический для её второго размера вырез и – вопиющая деталь – внушительный бриллиантовый крестик, особенно выгодно выделяющийся на фоне глубокого декольте. Видимо, мадам Гузкин пыталась своей грудью воссоздать Голгофу, создать гору для этого креста. Иисус счастлив. А подпись-то, подпись! «Празднуем полгода отношений с Фёдором Степановичем. Это настоящий мужчина, который ежедневно служит мне источником вдохновения. Пусть и вам Господь пошлёт настоящую любовь». Бедный наш мэр, если даже любимая женщина называет его Фёдор Степанович. – Когда они выходят в свет, мэр заставляет Александру одеваться довольно вызывающе, – поспешно заявил Артём. – Что, несомненно, причиняет бывшей стриптизёрше огромные нравственные страдания. – В жизни она выглядит куда скромнее. – Вот здесь я соглашусь, – живо добавил пресс-секретарь, пряча телефон в карман. Саша сардонически улыбнулся и вернулся к изучению ленты. – Удивительная закономерность: именно проститутки охотнее всего рассуждают о вечных ценностях. Кстати, в последний месяц её тексты стали чуть теплее, чуть живее. Наверное, наняла копирайтера. А вот и ещё один гвоздь в крышку гроба, где похоронена твоя теория о том, что Александра исключительно скромна, а образ богемной фифочки сам гоняется за ней, как белые за Чапаевым. Аккаунту год – она создала его сразу после переезда. Видимо, анонсировать будни стриптизёрши не казалось ей такой уж привлекательной перспективой. Очень сильно сомневаюсь, что четыреста тридцать шесть тысяч подписчиков можно нажить честным путём за такой короткий срок. Она продвигала свои посты, рекламировала свою личную жизнь. Вот уж эта мэрия! Даже в Инстаграме без грязных махинаций не могут. – Знаешь кого ты мне напоминаешь, Саша? – серьёзно заявил журналист. – Кая из сказки Андерсена, которому в глаз залетел осколок тролльего зеркала и который смотрит на красивейшие пейзажи сквозь мутную пелену. В каждом человеке можно увидеть что-то хорошее, если постараться. Видимо, слова Царицына откликнулись резонансом в сердце художника, потому что он как-то странно дёрнулся и нахмурился, но быстро взял себя в руки, вооружившись излюбленным ироничным тону: – Отчего же? Я даже готов согласиться с тем, что Александра не является дурой. Она так аккуратно предъявляет миру роскошь, в которой живёт, что печальная слава Ольги Сечиной ей не грозит. На месте Фёдора Степановича я бы на ней женился. Илья засунул руки в карманы пиджака, и взгляд его начал с отчаянием скитаться по комнате. – Именно это он и планирует сделать в самом ближайшем времени. Только, джентельмены, я вам не говорил, потому что это держится в строжайшем секрете, – грозно добавил он. – Happy end во всей красе! – с деланной радостью всплеснул руками Белов. – Синявка получает спонсора, мэр – молодое тело, Илона – инфаркт от зависти, Инстаграм – море воодушевляющих постов про настоящую любовь и предназначение женщины. А теперь приступай к цели своего визита, Илья. Швырни в меня гранату горькой правды. – После свадьбы Фёдор Степанович планирует передать ей львиную долю полномочий в фонде, Саша, – замогильным голосом произнёс пресс-секретарь, всё так же оглядывая комнату, совершенно в неё не всматриваясь. – Она будет активно вникать во все дела, Саша. – Нет! – моментально подскочил с места Белов. – Только не это. – Увы, Саша, только и это, – сказал Бойко, впервые явственно обнаруживая тревогу. – Александра уже проявляет ярко выраженный интерес к делам фонда. После свадьбы её вторжение будет невозможно не ощутить. Художник начал расхаживать с места на место. – Скажи, что это не так, мой демон ночи, ущипни меня и пробуди от страшного сна. – Она творческий человек, Саша, – глухо добавил Бойко, мрачно изучая художника. – Так ведь это же прекрасно! – воскликнул журналист. – Если она любит искусство, то будет способствовать тому, чтобы дорогу в большой мир находили лишь истинные таланты. Саша в это время был на кухне, где спешно наливал себе стакан воды, но слова новоприобретённого соседа услышал. – Всё обстоит ровно наоборот, Тёма, – слабым голосом ответил он, возвращаясь в гостиную. – Фёдор Степанович ни черта не разбирается в делах духовного мира, но я после нескольких лет нашёл к нему подход. Главное поймать волну, когда он в хорошем настроении, с уверенным видом наговорить множество умных слов, и он подпишет что угодно. Если человек думает, что он разбирается в тонких материях – а она, я тебя уверяю, думает именно так – то это портал в Геенну Огненную. Она будет насиловать нас своими вкусами и представлениями о жизни. Катастрофа. – Она учится в ИГУМО на фотографа, Саша, – сказал Бойко с нечаянно обнажившимся негодованием. – Да? – яростно переспросил Белов. – Отчего же это я её ни разу не видел на занятиях? – Уже год, на заочном отделении, – более ровно ответил Илья, отводя взгляд от гневных глаз художника. – Будущего фотографа не интересует история и теория визуальных искусств? Невеста мэра не снисходит до того, чтобы посещать лекции хотя бы раз в год? Звезду Инстаграмане будоражит возможность расширить свои творческие границы на выездных занятиях? – Саша, ты всё равно будешь вынужден поставить ей зачет на июньской сессии. – Пасхальный кулич ей от Невзорова, а не зачёт на июньской сессии, – с неугасающей яростью продолжил художник. – И пусть меня выгонят из университета. – Посмотрим, как ты заговоришь в июне, – тихо ответил Бойко, доставая руки из карманов и скрещивая их на груди. – Будущее моё заволакивают чёрные тучи, – со вздохом произнёс Саша, разваливаясь в кресле. – Раньше судьбу талантливой России решал бывший председатель совхоза, ныне они будут делать это рука об руку со стриптизёршей. А я, как тварь дрожащая и прав не имеющая, буду метаться между Сциллой и Харибдой, пока они не сожрут меня целиком. – Давай, скажи ещё, что сердце твоё разорвётся под игом таких унижений, – заявил Илья, гордый и неприступный, как скала. – Нет, удовольствия своей смертью я им не доставлю. – Саша ведь должен найти человека, который оценит «Стыд орхидеи», – с тёплой улыбкой откликнулся журналист. – Чтобы объяснить ему, что за лилией, под лилией и Бог знает какие секреты, которые он там зашифровал. – Совершенно верно, – заметил Саша. – Во всеуслышание заявляю небесным силам, что помру только тогда, когда эта миссия будет осуществлена. – И ты думаешь, это возможно? – сказал Илья, и брови его образовали скептический домик. – Что возможно? Найти человека, который ещё не успел душу свою превратить в помойку, у которого на глазах нету шор, который зрит в самый корень явления и чувствует тонкие, глубинные пласты, скрытые за внешней мишурой? Человека, который понял бы меня лучше, чем я себя понимаю? Звучит, как безумие, но я в это верю. – Блажен, кто верует, – тяжело вздохнул пресс-секретарь. – А я тоже верю, – отважно заявил Артём. – Ведь если бы это желание было неосуществимо, у Саши такая мысль просто не возникла бы. Судьба хочет этого; где-то есть человек, способен до конца оценить «Стыд орхидеи», нужно просто подождать. – Да что ты носишься со своей «орхидеей», как с писаной торбой, – раздражённо пожал плечами Бойко. – Нет в ней ничего. Энтони Вайс недавно нарисовал точно такую же картину, «Белинду». Там, конечно, кубизм, но у меня сложилось стойкое впечатление, что он наложил в «Призме» фильтр на твою картину и выставил её в Tate Modern. – Нет-нет-нет! – предупредительно вскинул руку Белов. – Ещё одно слово, и твои близнецы останутся без алиментов. У Вайса абсолютно бездарная мазня, я спалил бы эту Tate Modern к чертям собачьим вместе с его «Белиндой». – Однако мне «Белинда» нравится больше, – твёрдо продолжил пресс-секретарь. – По крайней мере, в ней присутствует оригинальность. Между прочим, я могу тебя обнадёжить. Возможно, найдётся человек, который проникнется твоей лебединой песней. Саша застыл в ледяном молчании. – Помнишь, ты говорил мне, что хочешь попробовать взять шефство над каким-нибудь перспективным ребёнком? Когда я искал молодёжь для конкурса «Красота пейзажа», то обнаружил сразу пятерых: четырёх девочек и одного мальчика, от четырнадцати до шестнадцати лет. Они брызжут энергией и способностями, они открыты, их восприятие особенно, каждый их них проложил свой тернистый путь к независимому суждению. Ребята мечтают поступить в художественные вузы, поэтому запищали от возможности научиться у тебя чему-нибудь хорошему. – Я посмотрю их, – взволнованно ответил Саша. – Конечно, я уже устал надеяться; много раз меня пробуждала к жизни надежда, и каждый раз реальность жестоко захлопывала двери в мир грёз под самым моим носом. Но тот, кто не ищет, никогда не пристанет к желанному берегу. – В голове вертится что-то из грузинских тостов, но не буду портить столь патетический момент, – с облегчением сказал Илья Бойко. С чувством выполненного долга он поспешил надеть пальто и сбежать с поля сражения, где ямы оставляли не разрывавшиеся снаряды, но злые слова. Глава 4 Смотрины проходили довольно странным образом: в центре гостиной Саша разместил пять стульев так, чтобы они образовали покосившийся пентагон. Посередине стоял столик с бокалами шампанского и канапе. Сам художник сел на пол, прислонившись спиной к батарее: с этой точки комнаты он мог видеть каждого. Рядом пристроился изящный фарфоровый заварник, откуда он то и дело наливал себе кофе, незаметно подливая к нему коньяк. Он не произнёс ни одного слова за полчаса. Поначалу подростки смущались и нервничали, потом неожиданно для самих себя расслабились, и беседа потекла совершенно свободно. Одичалая квартира на Новом Арбате впервые за долгое время оживилась взрывами дружного хохота. Они говорили обо всём на свете; начали с «Евровидения», потом плавно перешли на свою учёбу, а там сами собой возникли и планы на будущее. Последняя тема неожиданной тропой вывела их в сторону живописи. Саша терпеливо ждал: он дал себе три часа, чтобы услышать из уст хотя бы одного подростка зерно чего-то стоящего, того, за что можно будет зацепиться и начать разрабатывать. По истечению этого срока он дал себе зарок выставить всех за дверь. Активнее всех была Геля Игнатчик, блондинка шестнадцати лет с ясными голубыми глазами и тонкими чертами лица, походившая чем-то на лису. Она с самого начала ждала момента, когда нужно будет завернуть разговор в нужное русло. – Малевича я тоже люблю, – вторила она своей соседке, – но мне кажется, что Александр Иванович рисует не хуже. У Гели было врождённое умение с блеском располагаться в пространстве. Сейчас её рука с тонким браслетом сжимала ножку бокала, а лёгкий поворот головы позволял с дворянским благородством кидать взоры в сторону художника. – Да, его абстракционистские циклы просто прекрасны! – воодушевлённо всплеснула руками Леночка Гайдук, сделавшая по случаю завивку и купившая модное коктейльное платье цвета аквамарин. Её фигура стремилась к идеальной форме, то есть к шару. – Нет, «Стыд орхидеи» куда лучше, – с достоинством выпрямилась Геля, прекрасно интонируя и придавая значение каждому слову. Рука художника, потянувшаяся за чашкой с кофе, на секунду застыла. – И чем же она хороша? – спросил он некоторое время спустя. Голос его выражал явное недовольство, а брови нахмурились. – Она очень тонкая, лиричная, тёплая, в ней запечатлена ваша душа. – Что же находится за лилией? Что – под ней? Белов снова и снова приподнимал чашку и ставил её на пол, внимательно смотря лишь на свою руку, так что Геля позволила себе метнуть в художника злобный взгляд. – Я полагаю, что под ней – царство Аида, а за ней – сама смерть, – затараторила она, выпрямляясь в кресле. – Но искусство – вещь субъективная, и я очень надеюсь, что вы расскажете мне подробнее, в чём состоял ваш замысел, чтобы я лучше его поняла. – Понятно, – кисло сказал Белов, всё так же мучивший фарфоровое изделие немецкой фабрики. – Передайте Илье Бойко, что такие фортеля со мной не проходят. – Ах, какая разница, что над и что под! – игриво махнула рукой Лена, явно опьяневшая от половины бокала шампанского. – Мне все ваши картины нравятся. И «Луна», и «Зверь», и «белая ночь», и «орхидея» – сложно что-то одно выделить. Геля довольно оскалилась и поправила соседке прядь золотых кудрей, без её ведома пробравшихся в бокал с шампанским. – Третий цикл Александра Ивановича называется «В белую ночь», а последняя картина «Стыд орхидеи», – сказал бледный брюнет с круглым лицом и невзрачными голубыми глазами, важно поправляя очки на переносице. Юношу звали Марк Кротовский, и, как легко было понять, в школе его не любили. – А вы, Марк, что думаете по поводу вышеупомянутой картины? – спросил Белов, чья фигура выражала полную безнадёжность. – Я думаю, что ваши юношеские поиски ознаменовались разрывом с абстракционизмом, и вы свернули на тропу, проторенную представителями Дюссельдорфской художественной школы. В картине «Стыд орхидеи» чувствуется явственное влияние Архипа Куинджи. Замысел её, по моему скромному мнению, состоит в том, что достоинство заключается не во внешней эффектности, и истина живёт в самом простом и скромном. В Нагорной проповеди Иисус замечает: «И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; но говорю вам, что Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них». Странное на первый взгляд название – «Стыд орхидеи» – отнюдь не диссонирует с содержанием картины. В китайской традиции орхидея также являлась символом скромности: этот цветок растёт в укромных местах, подобно благородному мужу, прячущемуся от молвы и славы людской. Поэт Борис Терушкин посвятил данному растению следующие строки: «Страсть, любовь, иль сомнений прохлада, в простоте – гениальность идеи. Власть и кровь, боль и горечь, услада— всё смешалось в тебе, орхидея!». Что только подтверждает мою теорию. Вся эта замечательная речь была произнесена юношей на одном дыхании, так что в конце он громко вдохнул. Саша сидел, не шевелясь, беспомощно переводя взгляд с Гели на Марка. В один момент он так задумался, что заправился горючим прямо из бутылки, минуя конспирологию с кофейным сервизом. – Это картина про смерть, дурень, – громко зашипела Геля, важно поправляя причёску. – Если бы она была про смерть, – не меняя интонации продолжил Марк, – то она была бы выполнена в стилистике модерна. – А тебе как картинка, Миланочка? – весело поинтересовалась Лена Гайдук. Все взгляды устремились к Милане Гельмуц. Это была миловидная рыжая девушка с завораживающими ямочками на щеке, всегда ходившая лишь в джинсах, кедах и майке с хамской надписью. – Очень мне нравится картина «Стыд орхидеи», – вдохновлёно начала она. – Правда? – улыбнулся художник. – Да. У неё есть своя изюминка. Она такая чистая, такая светлая, такая прозрачная. Очень напоминает «Белинду» Вайса; месяца два назад мы ездили с папочкой в Лондон, где я просто до ужаса влюбилась в эту картину. Вы если чуть-чуть потренируетесь, то станете писать даже лучше, чем Вайс, я уверена. Девушка склонила голову набок и широко улыбнулась, что её чрезвычайно красило. Геля издала снисходительно-презрительный смешок, а Саша так стиснул в руках чашку, что чуть было не погубил её. Леночка Гайдук, казалось, не замечала нависшего над собранием грозного облака и принялась трещать про смешной случай, произошедший с ней недавно в школе. – А что же вы молчите, Ирина? – резко спросил Белов минут двадцать спустя, смотря воспалённым взглядом в самый отдалённый угол подросткового пентагона. – Порадуйте нас своим суждением. Эта девушка сидела очень тихо и почти не встревала в разговоры. Её руки с достоинством покоились на коленях, а ясные карие глаза с уважением осматривали каждого из присутствующих. Короткие вьющиеся волосы с каштановым отливом грозили вот-вот вырваться на волю, разрушив оковы аккуратно сложенного хвоста. – Я считаю, – сказала она спокойным грудным голосом, – что судить о картине можно лишь после того, как увидишь её вживую. Фактура холста, рельеф мазков, мельчайшие переходы тонов – всё это играет важнейшую роль в нашем восприятии, а фотография может скрадывать эти детали. К тому же, вряд ли на фотографии мы увидим то едва уловимое, что закладывал художник в своё произведение. Картина «Берёзовая роща» того же Куинджи, которого упоминал сегодня Марк, не производила на меня никакого впечатления, пока я не увидела её в музее. Вживую она завораживает, поглощает, приглашает внутрь своего пространства; мне казалась, что ещё чуть-чуть – и я перенесусь в этот лес. – Да-да, – не преминула встрять Геля. – Говорят, тот же «Чёрный квадрат» за стеклом и без стекла – это две разные картины. Если держать его в руках, то он становится воистину грозным, так переливается свет в шторме тёмных мазков, страшных, как роковые волны. – Может быть, – с досадой прикусила губу Ира. Она поправила на коленях свою розовую юбку, чуть обтянула коричневую блузку и с некоторым вызовом посмотрела на художника. В его глазах впервые за весь вечер мелькнула искра интереса. Белов быстро сделал глоток из бутылки и как-то неопределённо повёл головой. – Однако всё это неважно, – тряхнула головой Милана, с озорством улыбаясь живописцу. – Скажите, кого из нас вы выбрали? Когда я смогу приступать к занятиям? – Однако что-то вы засиделись, ребята, – сказал он, прокашлявшись. – По домам. – По дамам! – неожиданно пошутил Кротовский, так что девушки даже посмотрели на него с некоторым уважением. В прихожей, помогая одеваться гостям, художник кожей чувствовал застывшее напряжение и разочарование. Его радары улавливали немой вопрос, паривший в воздухе, и он ловко отводил взгляд каждый раз, когда-то кто-то начинал смотреть на него слишком пристально. – Как жаль, что мы с вами никогда больше не увидимся, – тихо произнесла Ира, когда Белов помогал ей надеть пальто. Она специально замешкалась в прихожей, ища перчатки, так что её коллеги по несчастью выпорхнули на лестничную клетку и ждали её там. – Жаль, – согласился Александр. – Приходите в понедельник. Девушка внезапно обернулась, так что её рука выскользнула из рукава. На художника обрушился взгляд, полный обожания и тихого восторга, приведя его в смятение. В эту секунду в Ирине жили одни только глаза. – Обязательно приду, – скомкано сказала она, тут же выбегая на площадку. Глава 5 Арво Пярт – Sequentia Апрель грозил завершиться слишком быстро; уже двадцать второго числа нагрянула ясная, блаженная погода. Свет проникал сквозь замутнённые, ещё не вымытые к лету окна; свет сочился сквозь щели, мягко обволакивал всё на своём пути. В лужах отражались улыбки прохожих, им вторили робкие цветы, сами удивившиеся своему появлению на душных московских улицах. Окна в квартире на Новом Арбате были распахнуты, и шторы развивались от любопытного ветра, заглядывающего в гостиную. Их струящаяся ткань создавала музыку; Ирина ощущала, что парит в невесомости, ещё чуть-чуть – оторвётся от земли и вылетит в окно белой птицей. Девушка уже полчаса стояла на табуретке, опираясь лишь на правую ногу и изредка приставляя левую, для короткой передышки. Руки её были распахнуты; в правой она держала розу, в левой – мыло ручной работы, где были смешаны ароматы лаванды, розмарина, чилийского перца и морской соли. — Держи ногу, держи ногу! – потирая руки, сказал Саша. Он ходил кругами вокруг девушки. Та старалась не спускать глаз с изображения чайки, расположенного на уровне её глаз у противоположной стены гостиной. – Как сможешь ты нарисовать чайку, если не испытаешь чувство полёта? — Я думаю, вам легче было бы схватить меня за ноги и свесить вниз головой из окна. — В следующий раз мы так и поступим. — Я надеялась, что в следующий раз мы поедем изучать вашу «орхидею»… — ясно произнесла девушка, из-под опущенных ресниц кидая пронзительный взгляд на Белова. — Там будет видно, — смутился он, отходя в сторону. — Это уже третье занятие, а вы всё откладываете и откладываете… — Время терпит, — с тем же выражением произнёс художник. И резко переменился в лице, напоминая в ту секунду предприимчивого коммивояжёра. – Мыло, приложи к носу мыло! Как сейчас, запах соли выступает на первый план? — Нет, его всё так же перебивает розмарин. – Невозможно красочно написать чайку, пока ты не учуешь запах моря поверх всех остальных. Нюхай дальше. — Я устала, — с чуть капризной, детской интонацией ответила Ирина. — Хорошо, — сжалился художник. – Слезай. Девушка поправила чёрный скромный костюм и присела на табуретку, чтобы отдышаться. Александр принёс с кухни чай, и она принялась пить его большими глотками, внимательно рассматривая полку, на которой пылились различные экзотические вещицы. — Нравится? – улыбнулся Белов, тоже присоединяясь к чаепитию. — Очень. Можно я сфотографирую это солнышко? — Конечно, — с видом барина, отпускающего на волю крепостного, произнёс Саша. – Хочешь нарисовать? Девушка осторожно приблизилась к экспонату, навела на него всевидящее око смартфона и вернулась на место. — Да. — Я похитил его у одного африканского племени, — с гордостью принялся повествовать хозяин квартиры. – Тамошние мастера изготавливают множество масок, которые продают на сувениры. Это кровожадное солнце призвано поглощать злых духов лунного света, питающихся твоей удачей в ночи. Чёрные капельки, застывшие на его резцах, — это не смола, это капли их чёрной крови. А взгляд у этого солнца такой косой лишь оттого, что оно смотрит внутрь невидимого мира. — Забавно, — со спокойной улыбкой произнесла Ира, ставя чашку на пол. – Для чего ты хочешь нарисовать его? Девушка, казалось, колебалась, говорить или нет, но всё же с некоторой решимостью произнесла: — Для одного конкурса в Инстаграме. У девушки, которая мне очень нравится, скоро день рождения, и её подруга решила подготовить ей сюрприз. — Покажи, — мрачно ответил Саша, протягивая руку за телефоном. Он пил крепчайший чёрный чай из глиняной, вручную сбитой кружки. И чуть не уронил в неё Ирин смартфон, когда увидел открытую страницу. — Девочка, да зачем тебе понадобилась sunny Sanya? — Она красивая, — смешно порозовела ученица. – И очень открытая, солнечная. Мне кажется, она хороший человек. — О боги! — сказал Александр, демонстративно закрывая глаза и проводя по ним рукой. – За что вы покинули меня? Сумерки сгущаются, небеса холодеют, но будем надеяться, что этот час быка уступит место новой заре. Ирине очень шло смущение: в этой серьёзной девушке, взгляд которой больше подошёл бы школьному директору, пробудилась какая-то детская чистота. – Но ведь я хочу сделать приятный сюрприз в канун для рождения, что в этом такого? — Приятный сюрприз? – нехорошим тоном ответил Белов, уже изучив материалы дела. – То есть Александра даже понятия не имеет, что её лучшая подруга разместила у себя на странице призыв рисовать солнышки и ставить хэштег #happy_birthday_sunny_sanya, и эта благая весть чудом огорошит её лишь двадцать седьмого апреля? Я имел несчастье общаться с Илоной Черемшой и хочу сказать тебе, что она скорее удавится на своих наращённых волосах, чем скажет хорошее слово о женщине. Должно быть, Синявская ей приплатила. — Вы слишком плохо думаете о людях, — нахмурилась девушка. – Александра видится мне красивой и доброй. — Артём, это ты? Тебя клонировали? – он пощёлкал пальцами перед глазами девушки, как бы желая вывести её из наркотического дурмана.– Ира, как можешь ты восхищаться бывшей стриптизёршей, которая известным образом пробралась в особняк мэра и сидит там, словно павлин на сокровищах, то и дело выпячивая свой расписной хвост? У таких людей нет ничего святого; они горло родной матери перегрызут за три копейки, рассказывая байки про духовность и нравственность. И ты берёшь её за образец! Если даже ты не видишь для себя опоры помасштабнее, боюсь, ваше поколение совсем потеряно. — Мне и другие личности тоже нравятся, — ровно произнесла она с великолепным чувством собственного достоинства. — Что до её красоты, то это дело наживное. Знаешь, сколько она тратит только на уход за собой? Тысяч пятьдесят в месяц, а, пожалуй, и все сто. От природы в ней нет ничего особенного; уверяю тебя, если бы тебе дали такие возможности, ты бы оставила Александру далеко позади. Впрочем, тебе это и не нужно, потому что в тебе есть красота естественности. Девушка смиренно склонилась, так что Саша перестал видеть её лицо. Лишь дрожащая левая рука, которую она безуспешно пыталась прикрыть правой, выдавала в ней внутренний тремор. — Всё же я верю, — настойчиво сказала она, — что не следует судить о людях поверхностно. Вы противопоставляете успех и нравственность; вам кажется, что попадание в особняк мэра исключает все прочие достоинства, и человек сам себя потрошит на потеху публике, чтобы разложить на прилавках Инстаграма своё нутро. Между тем, у Сани это просто социальная маска. Она оттого никогда не бывает настоящая в своём аккаунте, что скрывает самые чувствительные струны своей души. Так лобстер прячет нежное мясо под хитиновым панцирем. Кто же виноват, что людям нравится один только панцирь и они намертво прилипают к этому оборонительному щиту? Несмотря на некоторую холодность и неестественность, которая видна в её публикациях, в Александре есть свет. Художник сверлил её глазами, и его лицо порою будто сводила невидимая судорога. Он так долго, так пристально и с таким необычным выражением смотрел на Иру, что та почувствовала этот взгляд, даже не поднимая головы. Казалось, ему под силу было прожечь на её коже дыру, как выжигает собранный воедино сноп света послушный рисунок на дереве. — И правда, — скрипучим голосом произнёс Александр, когда молчание над ними так загустело, что грозило взорваться и оглушить всё вокруг, подобно шаровой молнии. – Нет смысла откладывать. Мы должны прояснить этот вопрос сегодня же. Едем смотреть на «Стыд орхидеи». До Кубинки было чуть больше часа езды с Белорусского вокзала, и прибыли они около восьми вечера. Апрельские сумерки навевали безумие, и в другой день Саша не смог бы пройти мимо восхитительной ветхости подуставших домов, давно подружившихся с пустотой и тленом. Но сегодня он настойчиво нёсся вперёд, сметая на своём пути всё, как ищейка, что выслеживает невидимого врага. Ещё в вагоне электрички Ирина тонко почувствовала нарастающую в нём тревожность, причина которой была ей не совсем ясна. Девушка только и могла что изучать стаканчик с прогорклым кофе, наспех купленный в автомате, и ловить аромат таявшей пустоши, прорывавшийся сквозь узкую щель засаленного окна. Кроме коричневой лужи, лениво плескавшейся в пластмассовом гроте в её руках, для шатенки, казалось, не существовало ничего вокруг. Павел Алексеевич встретил их со всем радушием, на которое способен человек сибирского разлива. Он жадно распахнул свои объятия, куда вобрал сначала Сашу, а затем и оторопевшую Иру. Полнота его только красила, а причудливого строения усы придавали его правильному, слегка одутловатому лицу казацкой залихватскости. Мэр долго водил их по скромному двухэтажному музею, с жаром останавливаясь возле каждого экспоната и рассказывая о нём с такой живостью, что Ира с интересом слушала решительно обо всём. Саша явно нервничал, вечно смотря по сторонам, так что счастливый хозяин обращался преимущественно к девушке. Навязчивым рефреном в его речи проскальзывало желание напоить и накормить гостей, от чего Ире приходилось с ласковой улыбкой отказываться. Наконец, художник подал Павлу Алексеевичу неуловимый знак и многозначительно кашлянул. Тот ретировался с места событий, так что к «Стыду орхидеи» они подошли вдвоём. — Это… ваша картина? – робко спросила Ира. – Это она? Белов стал чуть поодаль, заложив руки за спину, обратившись к окну и лишь искоса посматривая на девушку. В мягких сумерках, опутавших комнату, его глаза взбудоражено сверкали, словно освещая комнату зеленоватым пламенем. Вся фигура художника заострилась, а искрящийся взгляд приобрёл такую пронзительность, что грозил прорезать две дыры в оконном стекле. — Да, — сказал он скомканным, глухим голосом. Звук этот донёсся, казалось, из самых недр его существа. Девушка сделала неуверенный шаг к полотну и замерла, попав под гипнотические чары. Пасмурная лилия в зареве тёмно-песочных мазков словно вросла в растрескавшиеся стены музея, будто была создана специально для Кубинки и висела здесь со дня существования провинциального городка. Ирина была оглушена, раздавлена пониманием того, что в другой ситуации она прошла бы мимо картины, не задержав на ней своё внимание дольше трёх минут. Она с досадой обернулась к Саше и отметила, что в корневую систему её души незаметно пробрался червячок сомнения. Увы, девушка прекрасно понимала, что этому маленькому вредителю под силу прогрызть трещину, которая развалит Великую китайскую стену. И всё же что-то в этой картине воздействовало на неё; сначала незаметно, так что толстокожий человек на её месте и не почувствовал бы такого тонкого укуса. Потом всё сильнее, по нарастающей; точно острая иголка вонзилась в её плоть и принялась проворачиваться вокруг своей оси. В душе осталась невидимая рана, будто она наступила на осколок стекла. — Она… печальная, — некоторая время спустя сказала Ирина. — Печальная? Это всё, что вы можете мне сообщить? – пересохшим голосом ответил художник. — Да, – едва прошелестела губами девушка, нервически поправляя платье. Она нашла его у выхода из здания, напрасно обойдя все комнаты. Белов стоял под дырявым, почерневшим от времени железным козырьком, подставляя спину проливному дождю, чтобы уберечь от разъярённой водной стихии мерцающую сигарету. Курил он, по-видимому, минут пятнадцать, так как промок почти полностью. Ирина встала рядом, отдав на растерзание каплям беззащитное платье, и принялась покорно ждать ответа. Смутное чувство подсказывало ей, что надежды больше нет. — Приходите в среду, — наконец сказал он, выбрасывая в урну скомканную пачку. Слова его казались неестественно склеенными, точно их вырезали тупыми ножницами из страниц книги, которую давно выкинули на свалку. — Надо же мне хоть иногда заниматься благотворительностью, – тихо пробормотал он, когда путешественники направлялись к железнодорожной станции. Глава 6 Утро двадцать четвёртого апреля выпадало на вторник; именно в тот день Новый Арбат, 6, должен был почить визитом Илья Бойко. Художник задолжал фонду отчёт о своей работе, который предполагалось сдать в феврале и который до сих пор пылился где-то в недрах артистической квартиры. Напору пресс-секретаря было сложно противодействовать, так что выходные Александр посвятил экспедиционным поискам в горах хлама. Незадолго до появления гостя злосчастный отчёт был извлечён на свет. – Обрати внимание, Артём, – приступил живописец, когда его коллега по фонду прошествовал в гостиную, – как бойко ступает Бойко по квартире, какой шустрый у него норов и как внимательно, по-хозяйски оглядывает он мои владения. В прошлой жизни, видать, Илья был ревизором; даже сейчас он внушает мне подспудный ужас. – Отчёт готов? – деловито протянул руку пресс-секретарь. – Отличный кофе у вас тут в Arbat & Coffee. Очень удачно, что мой маршрут сегодня пролегал мимо тебя. – Этому человеку доступно невозможное: изымать на свет божий затонувшие отчёты, находить без вести пропавших, воскрешать мёртвых. Подумай о том, чтобы научиться превращать воду в вино: маржинальный доход будет умопомрачительным. Бойко лишь левым уголком рта выдал самодовольную иронию, развернулся и почти было дошёл до двери, как сделал резкий поворот. – Саша, – значительно вздохнул он. – Ты заставляешь себя долго ждать. – Разве? Всего-то апрель. Я планировал отыскать отчёт к июню. – Александра Николаевна Синявская, – веско выговаривая каждое слово и буравя собеседника инквизиторским взглядом произнёс Бойко, – жаждет видеть тебя на вечеринке по случаю своего дня рождения. – Что? – словно проваливаясь в глухую бездну, спросил Белов. Голос его доносился оттуда почти беззвучно. – Нехорошо отказывать будущей жене мэра, Саша. Она зовёт тебя уже второй раз. – Александра Николаевна понимает, конечно, – нервно ответил художник, скрещивая руки на груди, – что мне доставит огромное наслаждение попасть в компанию разукрашенных куриц. Что я буду счастлив потратить последние деньги на подарок, подходящий ей по статусу. Что я выставлю себя последним хамом, если откажу очаровательной имениннице в её просьбе, какой бы нелепой она ни была. Готов заложить все свои две московские квартиры, что она попытается склонить меня к шаржу. Солнечная Саня останется с желанной копией худших сторон самой себя, а я – с чувством, что меня незримо изнасиловали. – Саша, – ответил посетитель менторским тоном, постукивая по полу зонтиком, – рассуди сам: Александра из тех девиц, что умеют добиваться своего. Ты же прекрасно понимаешь, что сейчас она просит об этом меня, а после она будет просить Фёдора Степановича. И наш благодетель будет очень удивлен, что ты так настойчиво отказываешь в просьбе его невесте. Он заподозрит тебя в нелояльности, Саша, а это всегда плохо кончается. Я также надеюсь, что ты не пропил последние мозги и отдаёшь себе отчёт, Саша, что, коли Александра будет в какой-то степени определять политику фонда и нами руководить, с ней лучше подружиться. Найди к ней подход, ты же умеешь отлично обращаться с женщинами, когда хочешь. Белов прислонился спиной к окну и некоторое время размышлял, мрачно склонив голову. – Боюсь, ты прав, – угрюмо ответил он. – Такова паршивая природа человеческого существования, что мы откатимся к исходной точке. Круг замкнётся, и я буду блуждать по нему до бесконечности. Он решительно направился в самую дальнюю комнату и, как можно было понять по доносившимся звукам, принялся отчаянно перетряхивать её в поисках чего-то. – Чёрт, – озабоченно сказал он, возвращаясь назад. – Кажется, остался на той квартире. Тёма, ты можешь заехать к жильцам? Надо забрать у них одну вещь. – Какую? – поинтересовался Бойко. – Сертификат на собачий педикюр. Отличный подарок, на мой вкус. Надеюсь, она не примет на свой счёт. – Саша! – с укоризной заявил гость. – Ох, а может быть… – встрепенулся Царицын.– Рискну спросить: может, Александра разрешила бы и мне побывать на своём дне рождения? Я пришёл бы с фотографом, получились бы профессиональные снимки. А приглашённые разместили бы их у себя в соцсетях. Получится красочный репортаж… Мне нужно реабилитироваться в factshit после проваленного интервью, – добавил он, чуть розовея. – Какая фантастическая наглость, Артём, – заметил художник. – Видимо, я недооценивал твои профессиональные навыки. – Я передам ей твоё предложение, – быстро кашлянув в сжатый кулак, ответил пресс-секретарь. – Однако сначала нужно разыскать подарок, – озабоченно сказал Белов. – Артём, ты сможешь заехать в Четвёртый Сыромятнический переулок? – У меня брифинг в редакции через час. – Вот те раз, я сегодня весь день в университете. Придётся посетить мою старую квартирку завтра. – До встречи, – попрощался Бойко, окинув мужчин скептическим взглядом. Утро среды сразу не задалось. – Почему это я должен идти за твоим сертификатом? – с проскальзывающей интонацией капризной дивы зарядил журналист. – Я стараюсь лишний раз не заглядывать туда, Артём, – с тихой серьёзностью ответил художник. По совершенно непонятной причине Царицын почувствовал, что его кольнула рапира стыда, так что быстро собрался и вышел. Вернулся он к одиннадцати вечера, уже после работы. Художник сидел в полной темноте на кухне и задумчиво пил чай; лишь одинокая свеча намертво приковала его взгляд. Артём обнаружил в себе пронзительное желание перенести это мгновение на холст. Сказывался ли то опыт проживания с художником под одной крышей? Или же всему виной был незримый энергообмен, который возник между ними? А может быть, сыграла свою роль мрачная поэтичность момента? Кто знает. Журналисту почудилось, что перед ним один из несчастных, найденных при раскопках Помпеи, застывший в вечном немом крике под окаменевшим саваном из пепла. Что чувствовал человек, попавший в огненную ловушку, захлёбывающийся от паники и боли? Разве не насмешкой судьбы было пронести его сквозь в века в таком жалком виде? – Вот сертификат, – неслышно сказал Царицын, положив на стол ламинированный лист бумаги, нетронутый временем. – Спасибо, – беззвучно произнёс художник, не отрывая взгляда от пламени свечи. Горькое очарование момента было разрушено. – Они легко отдали его тебе? – спросил Белов, будто ничего не заметив. – Полчаса искали, – зачем-то шёпотом ответил Артём. – Перерыли все три комнаты, а нашли на антресолях в прихожей. – Спасибо, – к чему-то ещё раз добавил художник. Царицын в нерешительности топтался в дверном проёме. Впрочем, он мог стоять так хоть час, потому что живописец, казалось, мигом забыл о его существовании. – Саша? – нерешительно начал он. – Да. – Тут такая странность обнаружена. Паша же тренировался 1228-ой школе? В седьмом корпусе. – Допустим, – ответил Белов, моментально поворачивая голову. – Я в интернете читал. И скинхеды сели ему хвост где-то возле усадьбы Строгановых? – Именно так. – Но почему?.. – Что значит почему? – сухо откликнулся художник. – Зачем ему надо было идти через тот мост, когда Новолефортовский гораздо ближе? И в разы безопасней. Все же знали, что как раз в тот период скинхеды облюбовали парк 1 Мая. Там рядом фирменный магазин «Кристалла»; эти бравые ребята часто напивались и бродили по окрестностям, цепляя всех подряд. Пусть расстояние от школы до дома для обоих маршрутов примерно одинаковое. Но где же его благоразумие? Зачем было подвергать себя лишней опасности? Или он не боялся неприятностей и думал, что непобедим? – Думай, голова, думай, – сурово сказал Белов, задувая свечу. Глава 7 Печальная процессия торжественно плелась вдоль Озерковской набережной. По праздничному случаю Саша прикупил чёрный шарик с эмблемой «Весёлого Роджера», так что череп с костями жизнеутверждающе глядел на мир со своего пластмассового флагштока. У моста к Царицыну и Белову присоединился фотограф из factshit – Вениамин Ясечкин. Художник в первый раз увидел человека, который настолько достоверно соответствовал карикатурному образу гея, как их принято изображать в комедиях и пародиях. Веня принялся расстреливать журналиста пулемётной очередью вопросов. – Планируется завтра продолжение в караоке «Грэмми»? Правда, что Гузкин подарит Сане колье за два миллиона рублей? Будет ли на празднике Валерия? – Не могу тебе сказать, ничего не знаю, – ответил Артём. – Насчёт Валерии информация неподтверждённая, а вот Волочкова с Бузовой будут сто процентов. Герр Гузкин взялся за дело серьёзно. – Какой чудесный момент, – мрачно зарядил Белов. – Не каждый день наступаешь себе на горло. Артём, ты должен написать об этом трагическую заметку. «Попрание художника», например. Давайте зайдём в ближайший магазин. – Саша, держи себя в руках, – твёрдо взялся за дело журналист.– Напиться ты всегда успеешь. – О, ты собираешься напиться? – оживился Веня. – Нахами им всем, облей Бузову шампанским. Будет отличный материал. – Арманьяк Sempe Private Cellar обладает более стойким запахом и выветривается куда сложнее. А его тёмно-янтарный цвет гораздо заметнее на тканевых поверхностях, что сделает мой акт вандализма ещё ярче. Так что я всё же предлагаю зайти в магазин. – Зайдём, обязательно зайдём, – радостно откликнулся фотограф, зачем-то потеребив Белова за рукав пальто. – Кстати, вы знаете, что Илоночка будет подводить итоги запущенного ею марафона #happy_birthday_sunny_sanya в прямой трансляции? Серьги Картье разыгрывает, это вам не шутки. – Лучше б она пожертвовала их на операцию по пересадке мозга, больше пользы было бы, – непререкаемым тоном заметил художник, как будто ища что-то глазами. – Чую, сегодня планка её подписчиков перевалит за миллион и сто тысяч, – как ни в чём не бывало продолжил чирикать Веня. – Миллион и сто тысяч, так много? – удивился Артём, словно услышавший эту информацию в первый раз. Сведения, которые он считал непригодными для жизни, совсем не задерживались в его голове. – Да откуда же? – О, это очень интересная история, я тебе расскажу, – охотно откликнулся Ясечкин. – Черемша – гениальный маркетолог самой себя, – мрачно добавил художник, исподлобья разглядывая развевавшееся на ветру пиратское знамя. – Знаешь, есть люди, которые неспособны рекламировать что-либо, кроме своей персоны. – Но последнее получается у них так, что даже заросший чурбан с горного аула влюбится! – жизнерадостно затрещал Веня. – Как это? – недоумённо захлопал глазами Царицын. – Объясните мне кто-нибудь. Фотограф выпятил грудь и с видом восточного сказочника принялся повествовать. – Илона родилась в Коктебеле, в бедной семье. Отец её был разнорабочим, а мать продавала на пляже чебуреки. Родительница думала втянуть дитятко в семейный бизнес, но у той были совершенно другие планы на жизнь. Она поехала учиться в Киев на кондитера, жила в общежитии при училище на сущие гроши, но через три года стала топовым блогером Украины, специализировавшимся на роскошной жизни. Как у неё это получилось? Голь на выдумки хитра. Скажем, за год ей удаётся подкопить денег на самый дешёвый автобусный тур по Европе. Там она делает тысячи фотографий, и делает очень продуманно. Фотографируется на фоне Эйфелевой башни сначала в летнем платьице, затем в весенней куртке, потом в осеннем пальто, а дальше и в вязаной шапке. Хоп – и вот она побывала в Париже минимум четыре раза за год. Так и со всеми остальными городами, куда их галопом сгоняют в таких турах. Илона могла наскрести денег и выбраться в дорогой ресторан, в туалете которого также фотографировалась, меняя наряды и слегка корректируя макияж и причёску. Так она становилась завсегдатаем модного заведения. Подписчики не подозревали, что она вешает им лапшу на уши, а знавшие девушку студенты хохотали над нею всласть. Впрочем, ей не была нужна их дружба, Илона упорно шла к своей цели. Спасало родное море Коктебеля: когда ты снимаешься в купальнике по пояс в воде, да к тому же злоупотребляешь фильтрами, редко кто отличит на глаз Чёрное море от Средиземного или Адриатического. Конечно, Илона понимала, что без счастливой личной жизни её аккаунт нельзя считать полноценным. Поэтому она нашла себе таджика с Троещинского рынка, которого выдавала за итальянского бизнесмена. Он как раз торговал подделками под мировые бренды и одевался с контрафактной иголочки. Сами понимаете, на фотографии не каждый способен отделить пародию от оригинала, когда речь идёт об одежде. Да и красив был таджик, так что смотрелись они в Инстаграме чудесно. Потом он её бросил, и Черемша начала выть на всю сеть о нелюбви и одиночестве. Сердобольные души запустили марафон #найдём_илоне_мужа, и, представляете, суженый таки нашёлся. – Это Акопчик-то? – безразлично спросил Саша, чья рука потянулась за фантомной бутылкой. – Да. К тому времени он уже контролировал три киевских рынка, а у неё было около пятисот тысяч подписчиков. Бренды сами потянулись к ней: Илона рекламировала качественную косметику, одежду, ходила по лучшим заведениям. Так что Аганисян и сам был неприятно удивлён, что она кошечка оказалась нищей. Сейчас карьера перебросила его в Москву, и голубки живут в отличном доме недалеко от Гузкина. Я слышал, что Илона пропилила любимому все мозги, чтобы он как следует, официально на ней женился. Учитывая то, насколько выгодно можно монетизировать этот процесс, он будет дураком, если откажется. – Деловая жилка у него развита посильнее лобных долей. Вряд ли он откажется, – не сбавляя мрачного тона, продолжил Белов. – Не вижу в этом ничего плохого, – храбро заявил Артём. – Каждый крутится, как может. В конце концов, миллиону человек она нравится, значит, они видят для себя что-то полезное. – В нацистской Германии ты нашёл бы преимущества от создания концлагерей, я уверен, – серьёзно заметил художник.– Не видеть зла – не значит нести добро. – Я советую тебе не разводить старческое брюзжание, а настроиться на позитивную волну. Давайте споём все вместе Александре «Happy birthday to you», как вы думаете? Или лучше ещё вот что: она говорила мне, что любит Моцарта. Может, переделаем в её честь «Арию царицы ночи»? – Артём, – тяжело вздохнул художник. – Иногда мне кажется, что ты послан мне Госдепом. Проклятые империалисты зачем-то решили свести меня с ума. – Но ведь Моцарт… – Какой Моцарт, я тебя умоляю! – вспылил художник. – Ты думаешь, она способна расслышать его? Она знает его имя только потому, что он самый знаменитый композитор, звучащий из любой классической дыры. – То есть самостоятельно Моцарта любить нельзя, – надулся журналист. – Можно, если у тебя уши от Бога. Это самый совершенный из композиторов, ставить его над другими могут по-настоящему музыкальные люди. Вряд ли она под «Волшебную флейту» в «Де Боше» плясала: у человека, чувствительного к Моцарту, к третьему вечеру отвалились бы там уши, и он скончался бы, не приходя в сознание. Резвилась под клубнячок и была счастлива. Накинь сюда «Кармен» и «Травиату»: обе оперы неприлично популярны, обе на слуху. Готов поспорить, она ассоциирует судьбу Виолетты со своей нелёгкой долей и воображает себя Кармен. – Про Верди она и правда что-то хорошее говорила, – сконфузился Артём. – Конечно, говорила. Готов поспорить на все деньги мира, что «Лабутены» – вот та песня, которую Саня любит по-настоящему. Синявская от неё без ума, напевает в караоке и орёт при встречах с подругами. Тот факт, что эта песня про неё, не проникает в её сумрачное сознание. – Кстати, о музыке. Вы не в курсе, там будет Россияна Луг? – оставаясь на своей волне, поинтересовался Веня. – Кто? – Артём! – возмутился фотограф. – Россияна Луг – дочь мясного магната Авраама Кацмана. Чудесной красоты девушка, таких не бывает. Она неплохо поёт, вот Авраам Исакович и решил наспех сколотить девичью группу «Шоколадки», где его малышке отводилась бы лидирующая роль. Ему нужны две девушки, которые хорошо бы двигались на сцене, но не оттягивали внимание от Россияны. Менее красивые, менее голосистые, но вызывающие гормональные всплески у целевой аудитории. Говорят, мэр приплатил Кацману – а они давние друзья – чтобы взять в группу Саню. Было бы интересно докопаться до правды. Художник спрятал руки в карманы, поёжившись от хамоватого ветра. Холодный воздух обжигал кожу, забираясь под наспех накинутую рубашку, раздирал лёгкие ледяными иглами. Идти до особняка оставалось десять минут, но Белов явно не рассчитал свои силы: его топливный бак жаждал горючего, и он находился в поисках дозаправки. – Заметил ли ты Артём, – меланхолично начал живописец, заложив руки за спину, так что фигура его приняла менторский вид, – что ко всему, в чём выражает себя Александра, так и просится приставка недо-? Она привлекательна за счёт килодней и килочасов, потраченных на уход за собой, но это не божественный дар красоты. Её можно назвать популярной в Инстаграме, но четыреста тысяч – не самая заоблачная цифра, у её заклятой подружки скоро будет в три раза больше. Она учится в ИГУМО, а не в МГИМО, на фотографа, но не на живописца. Саня поёт, но средне: достаточно хорошо, чтобы пищать попсовые песенки, и при этом достаточно плохо, чтобы её взяли в «Шоколадки» на подтанцовку Россияне Авраамовне. Даже в ночном клубе она совращала прохожих тухлым гоу-гоу, а не полноценным стриптизом. При всей моей ненависти к Илоне, та хотя бы предстаёт в нами завершённом виде; не подлежит сомнению, что это законченный проект какого-то дьявольского существа. А Александра, увы, недочеловек получается. – Вот видишь, – оптимистично ответил Артём. – ты уже признаёшь, что стриптиз и гоу-гоу – это разные вещи. Когда-нибудь вы подружитесь. – Недочеловек? – затараторил Ясечкин. – Отлично подмечено, я запомню. Что удивительно, Саша, ты прав: у неё был шанс выползти за рамки этого образа, но она спустила его в канализацию. Арно Дайц хотел подарить ей три песни, и она сама отказалась. – Что? – остановился как вкопанный Саша. – Этого не может быть. Я оторву свои уши и выброшу в реку. – Да-да-да, я тоже был весьма удивлён, – охотно подхватил Веня, зачем взяв художника под локоть. – Нет, это не жизнь, это дурная фантасмагория. Когда-нибудь это кривое зеркало разобьётся, и я выпорхну на волю. Любой из миров лучше нашего. Арно Дайц, единственный талантливый человек на нашей эстраде, чьи песни, конечно, не останутся в веках, но в своём жанре они прекрасны… Арно Дайц каким-то чудом предлагает ей целых три песни, а она отказывается, чтобы плясать на вторых ролях в «Шоколадках»? Да она должна ноги ему целовать только за то, что он заговорил с ней, а она ещё имеет наглость его отвергать? – Вот-вот. И ладно бы Дайц был безвестным музыкантом, ведь каждая песня – хит. – Боже, за что ты покинул нас, – сказал Белов, резко разворачиваясь назад. – Это невыносимо. Идите без меня, ребята. Я не хочу видеть всех этих людей. И он пошёл прочь, быстро семеня по набережной. – Саша! – крикнул Артём, догоняя художника. – Не смей отказываться. Ты же знаешь, будет хуже. Александру уже предупредили, что ты придёшь. Вы найдёте общий язык, я уверен. – Артём, я напьюсь и дойдёт до смертоубийства. Скажи ей, что у меня отравление реальностью и один вид этого мира доставляет мне адскую боль. Последние дни я был навеселе, и пришёл час расплаты. Надежда вскружила мне голову, но похмелье оказалось неизбежным. Так Артём Царицын упустил шанс наблюдать столкновение цивилизаций, но получил хороший материал. Глава 8 Главным событием весны для Белова была выставка «Лица власти», объединившая художников самых разных направлений. По замыслу её организатора, креативного агентства «Танцующий дракон», каждый участник мог выбрать любого политика или персону, с ним связанную. Незримый дух человека, его истинную сущность следовало запечатлеть в живописной форме. Иван Дольников, владелец «Танцующего дракона», думал поиграть со зрителями, устроить для них своеобразное «Что? Где? Когда?». В хитросплетениях современного искусства им следовало отгадать, кто именно изображён на полотнах. Любой посетитель выставки мог заполнить тест и указать, кто и где изображён, а затем опустить его в специальную урну. Самому точному и самому остроумному по завершению проекта полагались абонементы в театр «Etcetera». Выставка открывалась седьмого мая, и Белов вызвался быть её куратором. Накануне утром он в последний раз обошёл весь зал, исследуя его возможность всё новых улучшений. С Сашей был только художник Люберцов, чудовищно запоздавший с работой и дорисовывавший свою картину прямо на стене. Во входную дверь, предусмотрительно Беловым закрытую, кто-то тихо, но настойчиво постучал. – Ну, конечно, кто бы это ещё мог быть, – пробормотал художник, недовольно отпирая помещение и запуская Бойко. – Иногда мне кажется, что ты завладел маховиком времени, поэтому можешь быть в нескольких местах одновременно. – Это просто какой-то кошмар, – озабоченно сказал Илья, входя в зал и сразу же приступая к осмотру картин. Он быстро перемещался от одной к другой, жадно ища что-то глазами. – Пресс-релиз о том, что состоялось открытие выставки, я должен был написать ещё позавчера, но муза никак не хочет заглянуть ко мне в гости. Шляется где-то с сомнительными типами. – Если она с кем и изменяет тебе, то точно не со мной, – заверил его художник. – Мы с этой гулящей женщиной развелись восемь лет назад. – Кто это? – с недоумением спросил Илья, встав, как вкопанный, перед тусклым пейзажем. – Предлагаю тебе использовать свои глубокие познания московской клоаки, – флегматично ответил Белов. Это была совсем маленькая картина, сантиметров двадцать на тридцать. На ней была изображена заброшенная русская деревушка, так и не оправившаяся после разрушительной войны. Было видно, что жители хотели отстроить её заново, но словно побоялись того, что их усилия пропадут всуе. Несколько крестьян с ужасом взирали на вращающийся чёрный смерч, который надвигался на соседний посёлок, но потенциально мог нагрянуть и в их уютное, но замшелое обиталище. Холст поражал разнообразием тухлых, блеклых, Беловато-коричневых оттенков. – Примаков? – поинтересовался Бойко. – Да нет, что ты, Боже упаси. – Явлинский? – Я думал, ты о нём лучшего мнения. – Да, но всё же… Сдаюсь. – Предмет страсти Фёдора нашего Степановича. Неужели ты не распознал Синявскую? – Да ладно, – поморщился пресс-секретарь. – Александра – очень яркая и жизнерадостная девушка. А тут я вижу какой-то умирающий чахоточный пейзаж. Что за идиот это рисовал? – Светяков, твой любимый художник. – Здесь он дал маху, – примирительно сказал пресс-секретарь. – А это кто? Его взгляд бы прикован к кубическому портрету с буйством жёлтых оттенков. Части лица этого человека были разнесены по разным углам картины. Только по центру располагался внушительный розовый огурец, вылепленный из пластилина. – Кумир твой, разоряющий тебя ежемесячными взносами в Фонд борьбы с коррупцией. – Саша, ты идиот? – моментально вскипел Бойко. – Что на выставке делает Навальный? Сними сейчас же. – Но я ведь никому не говорил, что это наш главный «политический шалун», – с невинной задумчивостью ответил Белов, внимательно разглядывая потолок. – Официальная версия – Чубайс. По окончанию выставки я презентую картину заместителю Гузкина, пусть повесит в своём кабинете. Автор работы не возражает – даже настаивает. Бойко начал что-то обдумывать, переходя вдоль цепочки картин. Он, кажется, смирился с авантюрой Белова – а может, и продумывал пути демонтажа вопиющего полотна. – О! Я, кажется, знаю, кто это, – сказал он у одной картины, чрезвычайно собой довольный. – Песков? Пшеничный оазис явно намекает на его усы. – Хакамада. – Почти угадал… – Бойко озабоченно поднял трубку. – Да, Фёдор Степанович. Конечно, всё открыто. Ждем вас. Живописец, дорисовывающий свою версию «Боярыни Морозовой», в напряжении застыл у стены. – К нам ненадолго мэр сейчас приедет, – извиняющимся тоном обратился к нему Илья. – Хочет лично кинуть беглый взгляд на это безобразие. Мэр действительно возник в скромном прибежище муз уже через полчаса. Тема для него была крайне важная. В другой момент он лично отсмотрел бы – хотя бы на фотографии – каждую картину, но сейчас тотальная загруженность позволяла ему вникать только в самые приоритетные задачи. Как только у него освободилась минутка, он сразу кинулся в галерею. – Здорово, Белов, – сказал он, пожимая руку художника. – Привет, Илья. А этот хмырь здесь что делает? У Алексея Андреевича Люберцова, запоздавшего художника, обиженно задрожала губа. – Доводит до ума свою работу, – заговорщицки прошептал Саша. – Вы же понимаете, когда мы затрагиваем такую важную тему, нет предела совершенству. – И то правда, – довольно крякнул мэр. – Саша, ты мне сразу скажи: где Путин? – Владимира Владимировича тут нет, – с подчёркнутым достоинством произнёс художник, выпрямляя спину. – В Москве не существует живописца, чей уровень мастерства был бы настолько высок, чтобы изобразить нашего президента. – Разумно говоришь, разумно, – похлопал его по плечу Гузкин. – Однако без Путина нам не обойтись. Придумайте что-нибудь к завтрашнему утру. Пусть этот парень нарисует. Скажем, что шаманила первоклашка из какой-нибудь гимназии. Искренний порыв чистого детского сердца, ребенку простят любую мазню. Айвазовский, нарисуешь к завтрашнему утру президента? Люберцов ошарашено выпучил глаза и застыл на месте, так что с его кисти на белоснежный мрамор пола предательски капнула жёлтая краска. – Мы придумаем что-нибудь, – сдержанно заявил Белов. Глаза его так откровенно потешались над мэром, что Бойко захотелось сделать ему незаметное предупреждение. Фёдор Степанович принялся ходить по выставке, выслушивая комментарии Белова. Каким-то непостижимым образом их с Ильёй привлекали одни и те же картины. – Чубайс? – поинтересовался он, пытливо изучая кубическое великолепие. – Так точно, – чуть поклонился художник, заложив руки за спину. – Очень похож, невозможно не узнать, – уверенно засопел Гузкин. – А это что? – гневно спросил он, подходя к пшеничному оазису, застывшему в космосе. – Как вам сказать… – Хакамада?! – Да, – с удивлением просипел Белов. – Совсем спятил на старости лет? – от ярости мэр перешёл на сдавленный шёпот. – Революцию мне тут хочешь устроить, майдан на Красной площади? – Фёдор Степанович! – сказал художник, и голос его дрогнул от волнения, которое он пытался тщетно подавить. – Я отбирал действительно лучшие работы из тех, что предложили более тридцати мастеров. Это одна из самых достойных; мне кажется, нет ничего страшного в том, чтобы представить наш политический зоопарк во всей красе. Пусть зритель сам делает выводы… – Убрать эту кошёлку немедленно, – безапелляционно прервал Гузкин. Бойко подметил, как Саша от обиды стиснул руки, пытаясь задушить внутренний тремор, поэтому отвёл внимание мэра на насущные вопросы, знаками давая художнику понять, что попробует вернуться к вопросу Хакамады позже, когда Фёдор Степанович оттает. – А это что за нелепица? – оторопело поинтересовался мэр, дойдя до живописного преломления Синявской. – Сейчас поищу в почте, – неопределённо ответил Белов. – Запамятовал. – Ужасная пачкотня, – покачал головой Гузкин. – Катастрофа. Да кто же так рисует сено? Вы когда-нибудь видели бордовое сено? Они что, свеклу косили? Если труженики села будут сушить ботву вместо тимофеевки, наше сельское хозяйство быстро разорится. Он порывистыми шагами подошёл к Люберцову, вырвал из его рук палитру и вернулся к картине. – Сено надо рисовать вот так, – скрипя зубами произнёс мэр, замазывая филигранно выписанный стог размашистыми движениями кисти. Он так смачно погружал её в краску, что акварель лежала на нежной беличьей кисточке, как навоз на лопате. Вскоре посреди меланхоличного пейзажа забрезжило неподдельно-яркое жёлтое солнце. – Понабирают идиотов, а потом всё за ними переделывай. Белов застыл в ступоре; он разглядывал Гузкина, как бы не веря, что такое в принципе возможно. Мэр отвлёкся на телефонный звонок и отошёл подальше, так что до мужчин долетели лишь отрывки разговора. – Да, именно так. На Воздвиженке? Я сейчас на Гоголевском бульваре. Подъезжайте, лучше обсудить это как можно скорее, тем более вы так удачно оказались рядом. Заодно и на мою выставку полюбуетесь. Он вернулся к подчинённым и смерил их озабоченным взглядом. – Так! – приступил он. – Сейчас сюда придёт очень важный человек. Белов, составь мне полную опись who is who для этой выставки. Бойко, останься на пару минут, мне надо тебя отчихвостить по поводу Трухаева. Потом кто-нибудь из вас пусть займётся нашим Айвазовским. Белов с какой-то нечеловеческой скоростью выдал список и вылетел, точно задыхаясь, из зала. Люберцов покорно затрусил в сторону выхода, а Илья остался стоять под потоком размеренной, но недовольной речи мэра, с беспокойством поглядывая в сторону дверей. Нагнал он художника совсем неподалеку, на Пречистенской набережной. Тот уже успел раздобыть бутылку дешёвого кьянти и задумчиво посасывал горлышко, безжизненно смотря перед собой. – Скажи, что это привиделось мне в каком-то дурном сне. Должно быть, меня похитили пришельцы и вживили в мозг это ужасающее воспоминание, – без надежды попросил Саша. – Да ладно это, – махнул рукой Илья, чем-то сильно огорчённый. – От Светякова не убудет, всё равно картина бездарная. Вот что мне делать с Трухаевым, ума не приложу. – А что такое? – Это владелец книжного магазинчика в Хамовниках, он родом с Полесья. – Оттуда, где живёт кудесница леса – Алеся? – Да. Только, если вы вдруг познакомитесь, ты с ним на эту тему не шути. Его так довели песней «Сябров», что бедняга почти кидается на людей. Так вот, считается, что его дед был карателем в Пинске, небольшом полесском городке. Но Трухаев всю жизнь положил на то, чтобы доказать, что его предок партизанил в белорусских лесах, а вешал своих сограждан его брат-близнец. Иван Евгеньевич поднакопил изрядное количество доказательств и замыслил снять документальный фильм, чтобы обелить память предка. Фонд выделил ему деньги – Фёдор Степанович был тогда в прекрасном расположении духа благодаря избранию Трампа. – Всё так хорошо начинается, что я уже предвижу глубину той ямы, куда рухнет твой дышащий оптимизмом рассказ, – заметил художник, отпивая из горла. Перед тем как ответить, Илья с неприязнью покосился на бутылку; кьянти он на дух не переносил. – Да. Сюжет и правда хороший, я читал сценарий. Всё открывается темой белорусского Холокоста, затем линия изящно перекидывается на коллаборационистов. После наступает черёд настоящих героев, коим и предстает доблестный пращур Трухаева. Ты бы видел… Когда ему одобрили проект, на глазах его стояли слёзы. – Не каждому удаётся осуществить дело всей жизни, – серьёзно сказал Белов. – И что же, чем закончилась эта сказка? Гузкин решил переписать сценарий? – О нет, – покачал головой Илья, совершенно убитый и растоптанный. – Один его друг-бизнесмен, который слышал об этой истории, однажды за обедом в «Скандинавии» поинтересовался, как продвигается фильм о евреях. Фёдор Степанович точно очнулся от сна. Он вопил мне после твоего ухода, что скоро выборы, и он не может допустить, чтобы на светлое чело его фонда легла тень от жидовской тематики. Так что съёмки придётся прекратить, и это очень жаль, ведь команда приступила ещё три недели назад. Даже не знаю, как я скажу об этом Ивану Евгеньевичу. Сердце разрывается… – То есть ты хочешь сказать, – медленно произнёс художник, застывая на месте, – что Фёдор Степанович намеревался снимать фильм о Холокосте так, чтобы в нём не фигурировали евреи? – Я не знаю, о чём он там думал, – раздражённо пожал плечами Бойко. – Самое вероятное – он просто не знает значения этого слова, а тут ему разъяснили. А теперь будет страдать хороший человек, которого сначала обнадёжили, а теперь отнимают главную мечту и цель жизни. Уж лучше было отказать ему сразу, чем вселять ложное счастье. От кьянти осталось всего ничего; Белов наклонился к бортику набережной, отбил донышко бутылки, решительно сжал в руках розочку и развернулся по направлению к галерее. – Я убью его, – со злобой сказал он. – Белов! – прикрикнул на него пресс-секретарь. – Даже не думай. Ты пьян, ты сейчас слетишь с катушек. Белов! Художник никак не реагировал обеспокоенные вопли своего коллеги; он решительно направлялся в сторону галереи, чеканя шаг, как выученный солдат. Илье пришлось броситься за ним вдогонку; он нагнал Белова, рванул его за плечо и попытался удержать, но в Саше гуляла нечеловеческая сила, какая пробуждается только в исключительные моменты. Резко развернувшись, он отправил Бойко в нокаут. Пресс-секретарь зажал нос, из которого потекла предательская струйка крови, и лихорадочно просчитал ситуацию. Ему ничего не оставалось сделать, как снова догнать приятеля, быстро сгрести его в охапку и сигануть вместе с ним в реку. Позже, когда они уселись неподалёку от Храма Христа Спасителя, дрожа и отогреваясь, Илья непререкаемым тоном отчитал художника. – Саша, мне тоже нравится далеко не всё, что происходит в фонде. Но я как-то лавирую и приспосабливаюсь, потому что понимаю, что только так можно сделать что-то хорошее. Если бы ты шёл представителям власти навстречу, а не показывал, что ты тут самый умный, твоя карьера складывалась бы куда успешнее. – Думаешь, я не иду мэру навстречу? – с горечью ответил Белов, достаточно быстро простив выходку товарищу. – Да я только и делаю, что наступаю себе на горло через день. Меня посещает желание уволиться из фонда до двух раз в неделю. И всё-таки я держусь; ради таких вот Трухаевых, которых он по барской прихоти растирает в труху. – Ничего, Белов, – примирительно похлопал его по плечу Илья. – И на нашей улице будет праздник. Я тебе говорю: попробуй подружиться с Синявской. У меня есть некоторые надежды на её счёт. – Нет, – покачал головой художник. – Мы в коалицию с фашистами не вступаем. Ещё одного Гузкина, к тому же в юбке, я не переживу. – Если гора не идёт к Магомету, Магомет идёт к горе, – заметил Бойко – Она хочет свой шарж, и она его получит. Как мы видим по истории знакомства с мэром, Александра – девушка целеустремлённая. Вот посмотришь, скоро она придёт к тебе на своих условиях. И это будет гораздо хуже. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=41830986&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 5.99 руб.