Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Люди с того края. Вторая книга дилогии

Люди с того края. Вторая книга дилогии
Люди с того края. Вторая книга дилогии Расселл Д. Джонс Простившись с Землёй и завершив межзвёздное странствие, отважные колонисты приступили к освоению терраформированной планеты. Они очень хорошо подготовились, всё учли, всё предусмотрели. Почти всё. Но если слишком долго смотреть вперёд, то, что позади, может схватить тебя за горло и утащить обратно, в старое доброе прошлое.Между тем Новая Йокогама никак не похожа на новый дом человечества. Здесь очень странные соседи. Люди с того края Вторая книга дилогии Расселл Д. Джонс Потому что мы никогда не пробовали по-другому. Мария Кувшинова Обложка Олеся Холодчук Обложка Елена Холодчук Шрифт обложки Jovanny Lemonad © Расселл Д. Джонс, 2019 ISBN 978-5-4496-4485-5 (т. 2) ISBN 978-5-4496-4486-2 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Часть 1 1. Совершеннолетие «Не сплю», – подумала я, и так поняла, что проснулась. Следующим порывом было пошевелить пальцами рук и ног, чтобы ощутить их. «Ура! Чувствую! Есть!» – ликовала я, сжимая и разжимая кулаки и крутя стопами. Очень хотелось поёрзать всем телом, но я ограничилась сгибанием конечностей в запястьях и щиколотках, как нас учили на тренировках. «Проверяйте чувствительность и подвижность». Через пару минут мой детский страх проснуться парализованной окончательно растаял. Сквозь веки пробивался щадящий мягкий свет. Я осторожно открыла глаза, подождала, пока зрачки приспособятся. Можно было скомандовать: «Ярче!» – но программа так и так сделает ярче через пятнадцать минут. Ну, если всё будет в порядке. Мысли текли ручейком, становясь всё шире и глубже. Важное вперемешку с пустяками: «Мой ID? А пароль? А ногти сильно подросли? А какая кухня в этом месяце в столовке? Груди, наверное, опять стали больше, эх… Голова болит? Не болит. Лёгкие болят? Нет, всё нормально. А что болит? Ну, вот грудь и болит – получается, точно выросла! Пора за новой комбой, потому что старую больше не увеличить» – и тому подобное. Привычное состояние после гиперсна. Но этот раз был особенным, потому что это было моё последнее детское пробуждение. Ещё немного – и я стану совершеннолетней. А если всё сложится, это будет вообще последнее пробуждение, и мне больше не придётся нырять в гиперсон! И не только мне – никому! Потому что этот прыжок должен был стать последним – после долгих месяцев одинокого межзвёздного странствия от умирающей Земли к новому дому человечества. Символично, что всё так совпало: моё совершеннолетие и конец поисков. «Симметрия божественна», – говорил папа Джо, когда указывал мне на такие параллельные штуки. Как огромная тропическая бабочка, невесть откуда залетевшая под купол тренировочного лагеря первым летним днём. Или песня по радио, в которой звучали те же слова, которые я только что произнесла. «Божественная, – как объяснял папа Джо, – означает красивая сама по себе». Папа Саид это слово не любил и называл такие штуки иначе: «Момент синхронизации». Но он тоже считал это самым красивым, что только может быть. Они оба учили меня замечать такие моменты – и радоваться им. И я радовалась: что мне целых четырнадцать лет, и наш «Альбейн» наверняка уже встретился с остальными кораблями Второй волны колонизации, а впереди у нас Новая Йокогама, которая станет нашей новой Землёй. «Немножко осталось», – эта мысль как выскочила поверхность, так там осталась, словно яркий красный карп на заставке в японском стиле. «Совсем скоро», – пробивалось сквозь скучные цифры идентификационных номеров и ответов на контрольные вопросы, которые выстраивались у меня в голове. Вот-вот должен был начаться когнитивный тест, и чем лучше я его пройду, тем выше шанс избежать муторного обследования в медкапсуле. Чего я совершенно не хотела: у меня было, чем заняться. Если честно, меня должны были перевести из семейного отсека ещё перед гиперсном, потому что предварительные экзамены на социальную и персональную сознательность я сдала на «А» с плюсом. Мне должны были изменить статус на «достигшую действительного совершеннолетия» – и выпинать в спальную секцию для неквалифицированных! Потому что у меня и папы Джо обычные билеты, а золотой только у папы Саида, и то по льготе. Неквалифицированных поднимают в первую или последнюю вахты, когда корабль только что прыгнул или готовится к прыжку. То есть в зевотнейшую скукотищу. И простых пассажиров поднимают по очереди. Был шанс закрыть глаза в Солнечной системе – и проснуться прямо перед колонизацией! Про это даже шутят, что, мол, плохо быть «бриллиантовым» – быстрее стареешь. «Бриллиантовых» обязаны поднимать у каждой планеты, потому что, кроме всяких допов и улучшенных меню, у них есть голос в принятии решений. Разумеется, решают не всякий раз, но возможность есть, поэтому они бодрствуют. Будить вообще дорого, поэтому тратятся только на «бриллиантовых» и на специалистов. Ну, и на детей специалистов. А «безголосые» пассажиры в основном спят. Не всех и разбудить успели, ведь у нас было только два прыжка и вот третий. А очерёдность вахт устанавливает компьютер, и никто не может на это повлиять. Поэтому никто не обижается. С компьютерами всё честнее и проще. Мы с папами воспользовались известной хитростью: не стали менять мне статус. Так тоже можно. Когда удобнее остаться в «детях», то родители не подтверждают результат предварительных экзаменов, а ты не подаёшь на апелляцию. И если остаться ребёнком, которого нельзя оставлять одного, то поднимут с родителями. Оба моих папы – инженеры, они просыпаются в каждую планетную вахту. И я с ними. Как будто я «бриллиантовая»! И как бы мне ни хотелось наконец-то получить настоящий статус – потому что ученический фигня-фигнёй – я согласилась потерпеть. Ведь если бы я переехала до гиперсна, меня вообще могли держать спящей прямо до высадки! Поэтому-то я и проснулась «маленькой девочкой». На Земле меня бы задразнили – и на Земле я бы никогда не согласилась отказаться от результатов. А так… Я уже почти три года сидела одна. Конечно, по личному времени выходило меньше, ведь был ещё гиперсон. Но всё равно: ни с кем из друзей не виделась – как раз из-за чехарды с вахтами. Пока корабли отходили на безопасное расстояние от Земли, чтобы сделать первый прыжок, мы переписывались в межкорабельном чате. А потом меня стали поднимать посерёдке, а их – в начале или в конце. По времени выходило внахлёст, но повидаться не получалось, потому что встречи с другими вахтами разрешены обладателям полновесных золотых билетов и выше. Так что я лишь получала отложенные сообщения – и отправляла свои. И до кучи я стала старше. Потому что планетарные вахты тянулась одна девять месяцев, а вторая вообще четырнадцать! И всё это время я не спала, в отличие от них. Обидно, потому что ровесниц и ровесников у меня было всего ничего! Их обычно больше, если судить по фильмам или книгам – школа, соседи, родственники. На остальной Земле. Я же росла в изоляции, потому что это было одним из условий тренировочного лагеря: никаких контактов с внешним миром. Взрослым было ещё ничего, потому что у них уже всё было. А я даже представить не могла, что может быть сто или даже тысяча детей одного возраста в одном месте! Конечно, нас, малышню, собирали вместе, учили и водили по разным интересным местам. Ну, и в вирте можно было играть и чатиться с ребятами из других лагерей. Но мы уже были как бы в инопланетной колонии. Правильно, конечно, но иногда грустно. Были ещё и детки «бриллиантовых». Их было даже побольше, чем нас. Детский билет стоил как взрослый, а ещё можно было брать только тех, кому на время отлёта исполнится хотя бы шесть, а лотереи разыгрывались только между совершеннолетними – в общем, проще завести ребёнка уже там, чем оплачивать его место. Ячейка для эмбриона была намного дешевле! Но у кого были деньги – те, конечно, могли себе позволить. Я-то с «бриллиантовыми» не тусила ни в лагере, ни на корабле. То есть это они со мной не общались, а мне и не хотелось. Лучше толкаться среди взрослых и терпеть сюсюканье, чем чувствовать себя вторым сортом! Правда, была одна «бриллиантовая», с которой мы задружились – и она ни разу не подколола меня своим статусом. Патси Янг её звали. Мы познакомились у диетической стойки на кухне, уже на «Альбейне». Там выдавали экстра порцию клетчатки и всякие другие добавки для примитивных желудков – то есть для тех, кто не умел нормально питаться синтезированной пищей. Я считала, что среди «бриллиантовых» таких нет: если нашлись денежки на самый дорогой билет, то наверняка оплатили всякие генетические апгрейды. А «умный желудок» ставят по умолчанию – об этом в уроках по истории показывали! Оказывается, имелся процент тех, кому такие модификации были противопоказаны, и Патси была среди них. То есть её кровный отец был – следовательно, ей с братом приходилось стоять в очереди с другими «отсталыми». Правда, он-то никогда не стоял: она брала для двоих. Патси была на четыре года старше меня, но это даже не ощущалось! Мы потом несколько раз ходили в рейды на пару и всегда набирали много очков. Но потом они с братом перевелись с «Альбейна» на «Зевс», и с тех пор мы не общались. Я собиралась через кого-нибудь из взрослых передать ей привет, но застеснялась. Слишком это было бы странно… После когнитивки пошли медтесты. Пока у меня брали кровь и замеряли давление, я не переставала думать о приближающейся взрослости. Разумеется, пятнадцать – это ещё не совсем взрослая, как в девятнадцать или в двадцать пять. Но хоть что-то! Базовый школьный сертификат уже есть, а со специализацией можно не спешить. С одной стороны, это хорошо, потому что можно спокойно попробовать, что нравится, и повыбирать. Можно даже взять академ – всё равно стипендия не зависит ни от оценок, ни от учебных курсов. И при этом родители за тебя не отвечают. Ну, почти. Если бы я захотела, я бы вообще могла переписаться на другой корабль и найти себе там замещающего родителя! Я, разумеется, не собиралась, потому что любила своих пап и считала «Альбейн» лучшим во Второй волне. Но знать, что ты что-то можешь, приятнее, чем вовсе не иметь свободы. С другой стороны, уже можно встречаться с теми, кто старше. Ну, не старше, чем на три года, но всё равно. А с семнадцати можно даже пробную семью. Правда, детей до двадцати пяти всё равно нельзя. В смысле, заказать нельзя. Конечно, я могу сама забеременеть и родить – операцию-то мне ещё не скоро будут делать! В смысле, перестать предохраняться и уговорить кого-нибудь, чтоб тоже перестал. Но после такого индекс Юдины сразу упадёт до «единицы». А детей растить даже с «четвёркой» нельзя. Короче, это безответственно – когда ты рискуешь безопасностью ребёнка, вынашивая в себе да ещё и рожая, не говоря уж про вред собственному здоровью… «Если вы нарушаете правила, зная о последствиях, вы, прежде всего, вредите себе». На занятиях по гражданскому праву нам про это постоянно твердили. Не про детей – вообще про поступки. И с девятнадцати я начну отвечать за всё на сто процентов. Никаких поблажек. Но это не пугало – наоборот. Короче, мне жуть как надоело моё несовершеннолетие. Для меня оно было несовершенством. Не сказать, что мне что-то запрещали – просто я ни разу не захотела чего-то такого, чего было бы совсем-совсем нельзя. Но даже если ты никогда не заходишь за границу, ты всё равно её чувствуешь. Есть всякие формальности, условности, «наличие родительского разрешения», без которого мои собственные желания – пустышка. Скоро это должно было кончиться. Во всяком случае, начнёт кончаться. Мой аккаунт посветлеет и будет с белой подложкой для имени и остального. А идентификационные браслеты на правой руке обновят – на них будут узкие белые и жёлтые полоски, а не сплошняком жёлтое. И другие люди будут смотреть на это всё. И воспринимать меня будут соответствующе. «Ничего, осталось немного». Пока что все видят предательский цыплячий жёлтый цвет на акке и на браслетах. И плевать, что цветовая дифференциация, как объясняли на уроках безопасности, должна помогать в критических ситуациях. Жёлтый воспринимался как клеймо. Я проснулась рядом с папами – и это тоже было в последний раз. Конечно, мой предстоящий переезд будет правильным: самостоятельность выглядит именно так! Другая секция, другие соседи… И когда я представила это, мне вдруг стало грустно. Не только потому, что я привыкла просыпаться рядом с папами. Но спать как бы под одной крышей – это и значит быть семьёй. Моё отселение сделает нас меньше семьёй, чем раньше. А ведь когда-то у нас был свой общий отсек в палатке тренировочного лагеря! Они лежали в соседних выдвинувшихся капсулах, слева от меня: папа Джо и папа Саид. А справа от меня начиналась гладкая белая стенка защитной камеры. Капсулы были упакованы в один «вагон». У нас была секция на сорок человек. У обычных пассажиров – на сто двадцать. «А у „бриллиантовых“, как рассказывала Патси, на двенадцать и даже на три!» – вспомнила я. После того, как у меня взяли анализы, руки уже ничто не держало, и я приподнялась на локтях, чтобы посмотреть. Папа Саид ещё приходил в себя, но, судя по датчикам в изголовье, с ним всё было в порядке. Ничего красного и никакого мигания. У папы Джо тоже было всё чисто, но его самого я не видела с моего места – только панель капсулы. Мне нравилось проверять родителей. Это была игра, которую папа Джо придумал, когда мне было лет пять. Я была страшно деловая и с мотором в попе, так что они ни на минуту не упускали меня из вида. И когда я заявила, что это «нечестно», и что я уже «взрослая», папа Джо сказал мне по секрету, что это не они меня проверяют. Это я должна проверять их: всё ли хорошо. «А то вдруг с нами что-нибудь случится!» Мне это ужасно понравилось. И какое-то время я была невыносимо прилипчивым хвостиком… Потом переросла эту игру, но привычка осталась. «А то вдруг что-то случится с ними!» – улыбалась я, глядя на спящего папу Саида. Его грудь еле заметно поднималась. Из-за проймы белой футболки выглядывали чёрные кучерявые волоски, а густая борода, выросшая за время сна, закрывала всю шею. У него был ген повышенного роста волос, как-то связанный с кожей. Поэтому этот ген не отключали, как другим мужчинам: чтоб не рисковать. Из-за этого папа Саид выглядел как традиционно рождённый – с бородой и волосами на груди и вообще везде, на плечах и даже сверху на пальцах! Всякий раз, замечая его волосатость, я радовалась, потому что вообще-то я была традиционно рождённая. Мои гены совсем не корректировали, поэтому я была толстая и с прыщами. И я не могла питаться как все, потому что мне требовалась дополнительная порция клетчатки. И, конечно, как у всех дикородных, у меня был синдром Ярвинен – болючие первые дни цикла. Так что с папой Саидом у меня получалось как бы родство, потому что про него тоже часто думали, что он не из горожан. Я им с папой Джо была не биологическая, и какое-то время я здорово переживала из-за этого. Потому что сразу было видно, что они мне не кровные: папа Джо высокий мулат, а папа Саид европеоид. А я строго афро, другой комплекции, и на лицо тоже другая. Конечно, никто меня не дразнил… Только очень давно, в подготовительной группе перед школой, один мальчик сказал, что я росла у мамы в животе вместе с какашками. Это было ужасно! Меня сразу принялись утешать. И потом этого мальчика перевели от нас. И больше никто и никогда не говорил ничего такого, но я помнила тот случай. Я-то видела разницу – и переживала! А потом одна школьная консультантка в лагере подсказала мне, где мы с папами похожи – где мы с ними родные. С папой Джо у нас общие воспоминания, потому что он чаще возился со мной. А с папой Саидом нас объединяли отличия от остальных «чистых» людей. Правда, просыпался он, как и все «чистые», медленно. Я-то всегда первой вылезала из своей капсулы. В одном старом шоу – кажется, в «Стартреке» или в «Космобатах» – людей в гиперсне сравнивали с котами Шрёдингера: мы одновременно были и не были. Но мне больше нравилось, что говорила диджейка ночного эфира на лагерном радио: гиперсон – это как нырнуть глубже во время, а пробуждаться – это всплывать. На уроках нам рассказывали, что гиперсон не останавливает процессы в организме, а лишь ощутимо замедляет. Мы всё равно росли, менялись. Пробуждения были нужны, чтобы проверять состояние здоровья и корректировать процесс, ну и для обслуживания корабля, конечно – у каждого были свои обязанности, а дети должны были учиться. Был ещё стасис, или «заморозка». Он был намного дешевле – и опаснее. Рискованная малоизученная штука, которую так и не смогли толком наладить – ну, до положенных трёх десятых процента брака. На уроках нам рассказывали, что в гиперсне отлавливали и этих трёх человек из тысячи, превращая их лишь в сотые процента необратимых патологий, а в стасисе уже ничего нельзя было исправить. Уснул – и как повезёт. Поэтому на наших кораблях его и не использовали. Как нам объясняли, стасис было технически невозможно отладить. Ведь, кроме последствий заморозки как таковой, влияет технология подпространственных тоннелей. А для подпространственных тоннелей нужен огромный корабль – точнее, целая установка размером с корабль. Одноразовая установка. И для неё гиперсон не годится – требуется что-то более «кондовое», как объяснял папа Джо. Вообще тоннельники для Первой волны – это совсем не те тоннельники, которые были на маршрутах «Земля – Марс» или «Земля – Титан». Для входа и выхода из этих тоннелей внутри Солнечной системы установили огромные «врата». Они были такие большие, что многие можно было различить с Земли. А вот сделать корабль, который будет для себя «вратами», оказалось в тысячу раз сложнее. Каждый этап испытаний и без того длился по несколько лет, и никто не хотел ждать ещё. Поэтому корабли получились одноразовыми. У нас, во Второй волне колонизации, всё было намного продуманнее: когда корабли прыгают, не спит только дежурная вахта. За то время, пока мы приближаемся к планете и готовимся к следующему прыжку, успевают смениться три рабочие вахты. А помощь в обслуживании корабля одновременно является проверкой здоровья. Но главное отличие прыжков от тоннелей в том, что мы по-настоящему ныряем сквозь время! У Первой волны всё было просто: они ушли в сто восемьдесят первом году, пробуравились каждый к своей планете, а когда они вышли, на Земле прошло три года. Столько было затрачено на безопасную дистанцию от нашего Солнца плюс в точке прибытия. И ещё немного «слопал» тоннель. Нам на уроке перечисляли точные цифры, но учить это было не нужно, потому что это вообще не люди считают. Прыжки устроены хитрее. Установки у нас многоразового использования, и поэтому Вторая волна так и называется: мы должны будем приходить к колониям вторыми – после того, как начнут терраформинг и станет понятно, насколько планета годится для освоения. Причём прыжок специально настроили, чтобы корабли выпрыгивали с пропуском. Первый раз получилось на двадцать девять лет. Прибавить тринадцать лет, прошедшие между двумя волнами, и отнять те три года – получится тридцать девять. Ну, сорок. То есть ровно столько, сколько нужно тоннельникам для полного курса тестов. Всё логично: Первые проверяют, Вторые выносят вердикт. И сообща решают, каким планетам стать «Новыми Землями». Сначала девять кораблей-ковчегов Второй волны прыгнули к планетам с наиточнейшими координатами, куда тоннельники точно должны были прийти. Чтобы потом, изучив всё, обменяться пакетами информации. «Точь-в-точь такие же отложенные сообщения, которые я отправляла спящим друзьям!» – подумала я тогда. Но не слишком обрадовалась «моменту синхронизации», потому что взрослые вокруг не веселились. Всё было очень плохо. Из девяти планет ни одна не была готова! То есть из восьми, а девятый корабль, «Шекспир», на связь так и не вышел. Новый Антверпен незадолго до прибытия «Зевса» пережил страшенную метеоритную атаку – непонятно, что там вообще было. Нашему «Альбейну» выпала Новая Касабланка с ядовитым солнцем и непроснувшимися колонистами в разгерметизировавшемся тоннельнике. У «Ганди» был Новый Шанхай со следами неудачного терраформинга, весь усеянный действующими вулканами. И так далее. Колонизировать можно было только Новую Варшаву – спецы с «Нуаду» хором клялись, что она в порядке. Но рядом с ней больше никого не было – и пришлось бы всё начинать с нуля. Зато там даже атмосфера имелась, а внизу дроны обнаружили признаки развивающейся жизни. И все принялись спорить, не остаться ли там – не стать ли первыми колонистами Новой Варшавы? Девять месяцев мы там торчали, пока пытались разобраться. У нас на «Альбейне» спорили и на других кораблях тоже, хоть мы были в разных точках галактики. И не важно, что право голоса было только у «бриллиантовых» – голосовали и обычные пассажиры. Никто не мог им запретить. И хотя их решение не засчитывалось, вдруг бы они были за высадку, а «бриллиантовые» против? Я не могла участвовать, ведь никто не стал бы слушать человека с цыплячьим акком! Но я всё равно написала, что готова спуститься и начать терраформинг. Даже если придётся жить в куполе! Папа Саид тогда сказал мне, что «никто не пойдёт против Кита». «Китом» называли компанию, с которой мы все – даже я в мои одиннадцать лет – подписали контракты на перевозку. У неё был кит на логотипе. А папа Джо пошутил: «Кто пойдёт против кита, когда все в ките?» Итоги голосования оказались похожи: большинство выбрало прыгать дальше. Говорили: «Не повезёт, будет запасной вариант». А ещё говорили: «Не для того мы вложились в Первую волну, чтобы самим пионерить!» И все надеялись, что после следующего прыжка хотя бы один корабль выйдет у обустроенной «Новой Земли». И всё повторилось по новой. Новый Гамбург – голый камень под гаснущим солнцем, и опять ни следа людей. Новая Калькутта – опять что-то пошло не так, или метеорит упал, или активная вулканическая деятельность не дала закрепиться. Остались только обломки спутников на орбите. Новый Буэнос-Айрес – останки наземных климатических станций и обломки корабля. А на «Цзы», «Фриде» и «Тринидаде» поймали информационный пакет с «Шекспира». Хотя нам всем всегда твердили, что прыжковые двигатели идеальные, и с ними никогда ничего не случится, оказалось, что может случиться. Потому что после второго прыжка мы вышли не через двадцать девять лет, как в первый раз, а через тридцать пять лет! А «Шекспир» вообще выпрыгнул на двенадцать лет позже положенного, поэтому мы и не могли с ним связаться. А ещё координаты его выхода оказались смещены, и его стало утягивать в чёрную дыру. Весь пакет от него был заполнен прощальными сообщениями… Это было очень грустно, хотя на «Шекспире» ни у меня, ни у пап не было никого из знакомых. Ну, из близких знакомых… Но нам оказалось не до того. Наш «Альбейн» вынырнул у Нового Сиднея. Планета-то была пустышкой, но на орбите обнаружили передатчик с сообщениями от колонистов Новой Йокогамы. И как раз папа Джо изучал этот передатчик. Папа Саид тоже изучал, но папа Саид – научный инженер по программному мутагенезу, и он оказался не нужен, потому что передатчик работал, как надо. А вот папа Джо – технический инженер, он занимается «железом». Наша новость затмила и остальные пустышки, и даже гибель «Шекспира»: на Новой Йокогаме был закончен базовый цикл терраформинга, то есть установлены климатические станции, и они работали. И там как раз переходили к следующему циклу, о чём и докладывали. Вообще-то все колонисты Первой волны были обязаны сообщить о таком, но когда раньше у других планет не находили никаких сообщений, говорили: «Просто не дошло» или «Что-то с оборудованием». Все так обрадовались, что единогласно проголосовали: встречаться у Новой Йокогамы. Потому что и без того сидели больше года у планет, проверяя и разыскивая признаки хоть чего-то стоящего. Конечно, оставалось ещё пять необследованных планет. Или шесть – считая ту, до которой так и не смог добраться бедный «Шекспир». Но уже никто не хотел рисковать. И на двигатели уже не было такой надежды, и на Первую волну. Папа Саид вспоминал поговорку о синице в руке, а папа Джо вздыхал, что синица покамест виртуальная: «Мы ж её не видели и не щупали!» Он показывал мне репортаж с остатками древних кораблей на орбите Нового Сиднея. Его не транслировали широко, но посмотреть разрешалось. Было страшно представлять, как всё происходило! Как они вышли из подпространственного тоннеля – и обнаружили непригодную для терраформирования планету. Непригодную и нестабильную: там даже не было возможности развернуть стационарные купола, как на Марсе или Титане. Такое случалось. «Не все расчеты, сделанные в Солнечной системе, верны», – объясняла папина коллега тётя Индрани. Иногда планета оказывалась не такой, как надо, иногда звезда. А иногда тоннельники выходили совсем не там – и застревали в глубоком космосе. У них не было запаса топлива, чтобы долететь до планеты, а солнечных батарей хватало только на поддержание систем жизнеобеспечения. И потом сотни лет они плавали в ледяной тьме… На тоннельнике с орбиты Нового Сиднея были записи о том, что люди благополучно вышли из стасиса и сумели продержаться полсотни лет. А в корабле у Новой Касабланки что-то случилось с оборудованием, и команда даже не смогла проснуться! И противометеоритную систему вырубило. Я всё чаще слышала, что с Новой Йокогамой нам «повезло». Это слово пугало своей неправильностью. «Везёт» – так говорили о том, что не гарантировано, что подвержено случайностями. Но как такое может быть, когда Компания обещала нам Новую Землю?.. Папа Саид ещё сонно моргал, когда папа Джо вылез из капсулы – и я подскочила к нему для обнимашек. Но не успела я вместе с приветствием повторить его шутку о «виртуальной синице», как на нас обрушились новости. И папа Саид сразу проснулся и вылез, даже когнитивку не прошёл. И шутить вообще расхотелось. Главная новость: когда корабли выходили из прыжка, что-то случилось, и «Фриду» утянуло назад. «Ситуация расследуется», – сообщили всем проснувшимся – сразу после слов о том, что «было зафиксировано повреждение внешней обшивки корабля». А шедший следом за «Фридой» «Кецалькоатль» просто исчез со сканеров. Вторую новость передавали друг другу в очередях и чатах: оказывается, в день подъёма планетарной вахты только-только сняли режим повышенной готовности. Что мы его не застали – это уже было приятно, потому что при таком режиме вообще ничего нельзя. Но зачем его вводили? Третья – хорошая – новость, как положено, пришла последней. И вместе с родителями я с разинутым ртом смотрела записи с разведботов. Это было как в виртуальной симуляции: зелень, воздух, вода, жизнь. Но только всё настоящее. Птицы! Животные! И люди. «Лучший подарок!» – так я и сказала папам. Лучший подарок, потому что самая потрясающая синхронизация, какая только может быть! Я праздную совершеннолетие – и все люди радуются. И я продолжала считать это подарком месяц спустя, пока мы продолжали висеть на орбите. И даже через год. Год, если считать по земному. По местному было меньше года – восемь месяцев и несколько дней. При том, что у них в году было десять месяцев, но по тридцать три дня каждый. А сутки были длиннее земных. И все спорили даже об этом: переходить на новое время или нет? Вообще – это новый дом или очередная зряшная остановка? Я так толком и не поняла, почему мы сразу не спустились. Места всё равно бы хватило! Всем пассажирам со всех кораблей! Ведь там была огромная территория, где уже жили люди. Причём людей было всего ничего – учёные рассчитали, что их около двухсот тысяч. Или двести пятьдесят – невелика разница! Деградировавшие потомки колонистов Первой волны. А нас было шесть миллионов. Если с генетическими банками, то намного больше, но мы же не собирались сразу, ну, расти. Вообще, это был сценарий, жить по которому хотелось мне с друзьями. И многие взрослые тоже были «за». «Одичавшие внуки переселенцев Первой волны на планете с завершённым терраформингом» – столько старых книг было про это! Мы в лагере даже ставили пьесу по мотивам Хайнского цикла Ле Гуин. Точнее, по мотивам виртуалки, которая была по мотивам Хайнского цикла, но это мелочи. А ещё, тоже в лагере, студентки из старшей учебной группы сделали совместный проект, где был показан вариант магического переосмысления всего привычного нам. Техника, корабли, история, даже одежда! Читалось это как фантастический роман… Потом их включили в группу, которая высаживалась на Новую Йокогаму. Но проблема была не в местном населении. С ним всё было просто – у нас почти сразу и словарь составили, и переводчиков настроили, и карту загрузили. Им явно было хорошо внизу, а значит, и нам всем будет хорошо, ведь мы и они – одинаковые люди. Обжитый участок изучили досконально: воздух, почву, воду… Но только его. Остальная планета была с сильными магнитными аномалиями, из-за которых отказывали дроны. Разведботы туда не долетали, и с выпущенных спутников шли сплошные помехи. Доступной и открытой была только «земная» зона. Мы даже не знали толком, что там! И даже не знали, почему мы не можем выяснить! Аномалию разгадал папа Саид. Вначале её сочли природной, потом подумали на инопланетян – на них всегда думали, когда было что-то не так. А он взял – и всё объяснил. Это была система противометеоритной обороны, как на кораблях Первой волны колонистов, только изменившаяся, с испорченным программным кодом. Как будто та система скопировала себя, и так несколько раз, поэтому накопились ошибки. То есть не ошибки, а мутации, потому что система продолжала работать и даже развиваться. Но связаться с этой системой никак не получалось – она стала как бы чужой для нас. Мутация такого масштаба всегда оставалась теоретической. Папа Саид называл её «поэтической». Это звучало приятнее, чем «абсурдная», как говорили другие. Папа Саид занимался как раз такими мутациями, а его оппоненты считали, что масштабных длительных мутаций не может быть – «система коллапсирует». Всё равно никто не мог просчитать, то там может быть: для этого нужны были такие же мощности, как для гиперпространственных прыжков. С папой Саидом спорили. Но в итоге его версию приняли за основную. Папа Саид говорил, что это была приятная версия. У него имелась другая разгадка – но её даже не записали. Что каким-то образом искусственный интеллект системы противометеоритной обороны обрёл сознание. «Почему тогда ИИ на наших кораблях не эволюционировали?» – спросили его, когда он озвучил эту мысль. В общем, взрослые опять принялись спорить. Технические инженеры спорили о том, что именно ослепляет технику. Научные инженеры спорили, спонтанные это мутации или индуцированные, а если индуцированные, то чем. Социопсихологи спорили об общественном устройстве в деградировавшей колонии. Даже простые пассажиры кораблей никак не могли прийти к общему соглашению – что делать, как относиться к аномалиям, опасны они или нет… А ведь разбудили очень многих! Разумеется, еды нам хватало, но вкусностей стало так мало, что неквалифицированным пассажирам разрешалось заказывать расширенное меню только раз в пять дней. Из-за этих споров заморозили всё. Запросы и заявки заворачивали. И ни одну проблему не могли решить – даже общим корабельным голосованием! Обычно серьёзные задачи решаются по правилу «семидесяти и десяти», и всегда договариваются заранее. А теперь получалось максимум пятьдесят процентов «за» и по меньшей мере двадцать пять процентов воздержавшихся. В школе такое соотношение голосов называли «штилевым» и определяли его как демократический кризис… И об этом тоже спорили! Теперь я тоже могла участвовать в обсуждении. Но всё получилось не так, как я представляла. У тех, кому не исполнилось двадцати пяти, была лишь треть голоса во всех серьёзных голосованиях. Я это и раньше знала, но я и представить не могла, что мне будут припоминать недовес моего голоса всякий раз, когда я буду высказывать своё мнение! Остальное тоже выходило иначе. Вот тоже момент синхронизации: все люди подвешенные, и в моей жизни сплошные непонятки. Даже с днём рождения вышло скомкано, потому что тот, кого я хотела увидеть, даже не ответил на моё приглашение. Хотя оставлял мне сообщение! Зато незваным припёрся мой первый, а я его уже в лагере бросила и видеть не могла. Но отчего-то он решил, что теперь мы можем снова встречаться. Конечно, я его выпроводила, но настроение было испорчено. А чёрная полоса только началась. Сдала экзамены на базовый курс колонизатора – и зависла с выбором, куда идти дальше. И вроде бы по закону я имела право на паузу, но теперь, из-за нехватки ресурсов, от меня требовали, чтоб я определилась – или отправилась спать. Как укладывали тех, кто нарушал распорядок. Как будто я становилась преступницей от того, что просто не знаю, кем хочу стать! Всё было испорчено. Лучше бы эта планета была такой пустой, как все ждали! А потом погибла Патси – знакомая мне «бриллиантовая». От тотальной безнадёги я уже собиралась стучать ей в личку, чтобы снова задружиться, как вдруг сообщили о том, что она пропала без вести. То есть погибла. Просто тела не нашли. Она входила в объединённую исследовательскую команду. К тому времени на Новую Йокогаму отправляли даже студентов, как бы на практику. Вот и Патси тоже была на экскурсии, когда пропал сигнал от её прота, и почти сразу умолк её передатчик. Говорили, что во всём был виноват её брат, который влез в программу её прота. Ради безопасности сестры. И видимо, что-то там повредил. А ещё говорили, что это местные убили Патси. Но скорее всего не местные люди, а мутировавшая система противометеоритной обороны вместе со старыми протами. Их нигде не видели – но они могли прятаться… В общем, тоже ничего не понятно. От нас, с «Альбейна», мало кого отправляли. У нас занимались разными аномальными штуками типа огромного корабля, который курсировал между единственной луной Новой Йокогамы и орбитой планеты. На этот корабль отправляли несколько команд. В конце концов, они добыли данные. И опять было непонятно, что произошло. Проты, которые туда приближались, вообще сразу сгорели. Но из людей никто не пострадал. А то, что привезли оттуда, оказалось грандиозным! Пока люди с «Зевса» и других кораблей возились на поверхности, наши учёные во главе с папой Саидом разбирались, как всё устроено, и почему невозможно просканировать остальную планету. Разбирались-разбирались – и разобрались. Я всегда знала, что папа Саид – гений. Он сумел взломать эту сбрендившую систему противометеоритной обороны! Не до конца взломать, конечно, но он заставил её пропустить наших разведботов. И настоящий подарок мне сделал именно он. На другом краю Новой Йокогамы, в том же полушарии и на той же широте, что и первая земная зона, наши дроны обнаружили второй терраформированный участок – по размерам даже больше! Причём вообще без людей! Это была полностью наша земля. Но полностью наша – это всей Второй волны колонистов? Или полностью наша – только пассажиров с «Альбейна»? Ещё с Новой Варшавы пошла невнятица между кораблями. Я слышала, как папы спорили, и папа Саид говорил: «Они сказали, что надо думать о себе – вот и надо думать о себе». А папа Джо всё вздыхал: «Понять бы ещё, что туда входит – в это „себя“». И в чатах запустили непонятки с секретностью и с разделением на то, кто на каких кораблях летит. Сначала это было неважно, типа, мы были просто люди с Земли – человечество… А теперь стали люди с разных кораблей. Дошло до того, что на «Цзы» перешли на китайский и отключили на своих серверах функцию перевода! Да ещё ввели пароли для входа на свои форумы – с вопросами из китайской истории и литературы. В общем, у нас решили не спешить с рассказом о второй земной зоне. А чтобы не привлекать внимание остальных кораблей, шныряя туда-обратно – отправить вниз колонистов с грузовиками, протами и оборудованием. План был такой: когда закрепятся эти, добавить следующих. И опять затихнуть. Чем позже вскроется хитрость, тем лучше. И не ждать, пока сервисные юниты всё отстроят, а потом уже заселять людей – сразу высылать полносоставную группу. Когда на кораблях узнают о нашем открытии, они будут возмущаться, но что толку? Они тоже захотят жить там, тоже высадятся, но наши уже освоятся и будут на лучших местах. И кто нас упрекнёт, если «Зевс» и «Ганди» даже не советовались, кого включать в команду исследователей! Высадиться решили сразу, как только закончится сезон дождей. А чтобы отвлечь другие корабли, на это же время назначили совместный сканнинг луны: на ней тоже были аномалии, но её обследовали мало. Конечно же, я записалась в пионеры! Это было единственно возможное решение. По-честному, мне не было места на корабле. Я вообще была не с Земли! Я росла в тренировочном лагере, где только и слышала, что о будущей колонизации. И готовилась к ней каждый день. После первого прыжка, когда люди просыпались и понимали, что Земля уже всё, я не могла грустить с ними, потому что я никого не теряла. Мама моя умерла вскоре после моего рождения, и я её даже не помнила. А все мои близкие, друзья и знакомые – все они были на кораблях Второй волны. Если бы я осталась на «Альбейне», я бы вряд ли чего достигла. У меня не было особых талантов. И не было профессии, которая меня бы интересовала настолько, чтобы я стала учиться для неё. А вот колонисткой я стать хотела. В конце концов, это была моя судьба – так чего теперь сомневаться? Я уже была с прозрачным аккаунтом и белыми полосками на браслетах – настоящая совершеннолетняя. И никто не мог мне запретить! Да и папа Джо тоже записался в первую группу. А чтобы приучить его и папу Саида к своей взрослости, я выбрала лететь в другом модуле. С папиной коллегой тётей Индрани, но всё равно. На прощание папа Саид сказал: – Зоуи Александра Бергсон, там будет скучно, но ты справишься! Папа Джо сказал: – Вот, опять мне с тобой нянчиться, пока другие гениальничают! А потом они оба обняли меня. И стояли так долго-долго. Но я терпела и молчала. Мыслями я была уже там. Почти ничего и не запомнила из сборов и прощаний. Планета была моим подарком. Я больше не хотела ждать. Я собиралась жить. 2. Водить свою машину «В моём детстве все сами водили свои машины, – рассказывала Сюльви, когда в терапевтической группе принимались обсуждать, какие древности кто помнит. – Моя мама водила. И говорила, что мне надо немного подрасти, и тогда я тоже смогу. Но я не успела научиться». Окружающие удивлялись: хотя в группе Сюльви была старше остальных, всё равно не получалось в полной мере осознать её возраст. И даже упоминание вождения не помогало – скорее, наоборот, окончательно запутывало. Потому что слишком давно это было! Теперь только очень богатые могли позволить себе технику с рулём, да ещё на исследовательских вездеходах Марса сохранилось человеческое управление. Но в каждую машину, даже в реплики классических моделей прошлых веков, встраивали искусственный интеллект, чтобы перехватывать управление в любой сомнительной ситуации. О времени, когда пересаживались в авто без руля и водительского места, снимали исторические картины, но уже очень давно порулить можно было лишь в виртуальности… Эту терапевтическую группу собрали для того, чтобы «помочь людям старше семидесяти лет адаптироваться к тренировочному лагерю». Сюльви записалась в неё, потому что надо было записаться хоть куда-то, иначе консультанты замучают вопросами. И ходила на встречи с той же терпеливой покорностью, с какой всю свою долгую жизнь выполняла обязательный минимум социальных предписаний. Энергию она предпочитала тратить не на битвы с общепринятыми нормами, а на что-то более осмысленное и плодотворное. Состав группы был для Сюльви привычен: там были те, кто мог позволить себе омоложение, то есть пассажиры с громкой фамилией и, как минимум, золотыми билетами. «Середнячкам» место на корабле покупали вскладчину, большая семья могла поднатужиться – и подарить будущее своему молодому-перспективному. А «лотерейных» старше тридцати пяти лет, разумеется, не было: колонизаторские билеты разыгрывали только между здоровыми людьми. И хотя Сюльви хорошо представляла, каким видели мир окружающие её терапевтические партнёры, она всякий раз надеялась, что хоть кто-нибудь напомнит: вообще-то люди продолжали водить свои машины. Устаревшие модели отправились не только на переплавку – многие из них катались по дорогам Земли. Катались даже тогда, когда корабли Второй волны колонизации стартовали с околоземной орбиты. Но как будто никто и не подозревал о людях, которые по-прежнему «сами водили свою машину». Эти люди были не настолько здоровы, чтобы получить место на колонизаторских ковчегах. Не настолько красивы, чтобы жить в туристических зонах. Не настолько образованны, чтобы им позволили обслуживать тех, кто побогаче. Их вообще не впускали под защитные купола. А на заводах и в сервисе уже давно работали машины, которыми никто не управлял… Сама Сюльви помнила всё это очень хорошо, но не стремилась напоминать другим. Какой смысл смущать и портить настроение? Кто хотел, тот знал. Кто мог, тот помогал. И этого было достаточно. Тем более об этих «несуществующих» людях вспоминали по другому поводу. И вспоминали регулярно. «Несправедливо, что одни могут улететь к новой жизни на далёких планетах, а другие остаются на старой Земле», – говорили между собой будущие колонисты Второй волны, и особенно те, кто помоложе и полевее. Они часто спорили о несправедливости происходящего. Спорили на форумах и в чатах, соединяющих тренировочные лагеря разных стран, а потом и корабли. Спорили между собой, вживую: собирались в кружки и бесконечно перебирали аргументы, перескакивая с языка на язык. Им, родившимся с билетом в кармане, всё было понятно. «Лотерея – профанация справедливости, а накопленные богатства, которые тратятся на бриллиантовые статусы, были когда-то выкачены из регионов, которым не дали развиться, поэтому происходящее сейчас не более, чем очередное ограбление – разве что наиболее циничное». Сюльви, как и другим пассажирам такого же возраста и статуса, полагалось добровольно остаться на умирающей планете. Они были обязаны уступить своё место, свою капсулу и свой паёк кому-нибудь из бедных, но молодых и перспективных землян. «Потому что это человеческое решение, гуманное, попросту естественное», – говорили знатоки правильных поступков. «Вот пусть сами и уступают своё!» – с ухмылкой отвечали «неперспективные». «Когда аргументы никогда не соприкоснутся с реальностью, а дискуссии не упрутся в реальный выбор, спорить необременительно», – думала Сюльви, слушая это. Но в спорах не участвовала. Когда отбирали колонистов для Первой волны, доводы были не только словесные. И тогда была не «лотерея», а именно «отбор», для участия в котором следовало записаться в «претенденты», проходить осмотры и сдавать экзамены. Желающих было на порядки больше, чем мест в одноразовых и опасных ковчегах-тоннельниках. И поскольку колонисты-первопроходцы летели бесплатно, критерии были строже. Поэтому информацию собирали и анализировали не люди. Не люди решали, кому лететь, а кому оставаться. Но разве от этого становилось легче тем, кто не проходил? Хватало отказников, которые реагировали на «непригоден» самоубийством – и нередко уносили с собой жизни тех, кто оказывался рядом. Но в мире, где зародыши вынашивались в искусственных матках, люди проводили жизнь под непрерывной заботой систем наблюдения и признавались упокоившимися согласно показателям приборов, было несколько поздновато отказывать искусственному интеллекту в праве решать человеческую судьбу. Во всяком случае, так считали те, кто оставался осознанно или кто уже купил билет на корабль Второй волны. Те, у кого такого выбора не было, – их мнение роли не играло. Ещё раньше – во времена, когда колонизация была лишь проектом и ещё не стала перспективой – дилемма была другой, но тоже как бы простой. Сюльви помнила, что спорили тогда не менее яростно и не менее бесплодно. Потому что любой мог променять своё благополучие, здоровье и безопасность на жизнь большинства – вне куполов, с маской на лице, а нередко вообще безо всякой защиты. Но очень немногие совершали такой выбор на самом деле. И они-то как раз не спорили. Сюльви было немногим за восемьдесят, когда города, один за другим, скрывались под климатическими куполами. Это считалось логичным шагом после полной роботизации транспорта и производств, да и следить за погодой стало намного легче. Одна закавыка: далеко не все могли себе это позволить. Защита от плохого воздуха и опасного солнца превратилась в защиту от тех, кому не повезло родиться в другом месте. Поскольку Сюльви повезло, она регулярно выслушивала вопросы типа: «Как вы смеете называть себя гуманной – и при этом жить в мире, где дети задыхаются, едва появившись на свет, в то время как вы-то уже пару сотен лет благоденствуете и дышите наичистейшим воздухом?!» Но и тогда она молчала. Не спорила. Как не спорила Сюльви итерацией раньше – в тот период, в котором «быть богатым» уравнялось с «жить вечно». И хотя выражения типа «настоящая бесконечность» и «вторая молодость» годилась для рекламных роликов, футурологических сериалов да игр, повернуть вспять старение стало возможно. И не только внешне. Как их тогда только не называли! «Вампиры», «зомби», «воры чужих жизней» – потому что процедура была весьма недешёвой, и накопить на неё с нуля могли разве что настоящие гении. Впрочем, признанным гениям эту процедуру оплачивали из культурных фондов. А подавляющее большинство «омоложенных» относились как раз к мировой финансовой аристократии. Сюльви не стремилась вернуть себе восемнадцать лет – ей хватало сорока, растянувшихся на десятилетия. Не единственное преображение в её жизни: будучи «традиционно рождённой», она уже перенесла генетическое корректирование. Эта процедура была популярна тогда, когда «дичков» называли то «традиционно рождёнными», а то «естественно рождёнными», искусственное вынашивание не покидало пределов лабораторий, и мало кто верил в повсеместное распространение репродуктивных клиник с инкубаторными ячейками. Времена менялись. Порой перемены были глобальными, порой – малозаметными. Но врождённое разделение на избранных и на большинство сохранялось неизменным, как и споры, взаимные оскорбления и мечты о справедливости. И помня об этом, Сюльви молчала. Последние полтораста лет её семья считалась одной из богатейших на Земле. В тренировочном лагере ей принадлежала отдельная палатка. На «Альбейне» у неё был бриллиантовый статус – отсек с капсулой, первоочередной выбор меню, регулярные пробуждения и вахта без рабочих обязанностей – можно просто гулять в оранжерее, плавать в бассейне или наслаждаться виртуальными путешествиями. На каждом корабле Второй волны «бриллиантовых» было не больше одной десятой процента: почётные граждане мира и просто неприлично состоятельные люди. Если бы её младший брат с женой, детьми, внуками и правнуками дожили до отлёта Второй волны, Сюльви осталась бы на Земле. Привычное решение, с которым спокойно. Многие из тех, кто мог купить билет, оставались. Ничего особенного. Но случилось так, что все её родные оказались на модуле Компании, уничтоженном последним терактом. Его так и называли: Последний. Авторства группы «Африканский Сон». Это был скорее жест отчаяния, чем сколько-нибудь осмысленное заявление. Впрочем, мёртвым без разницы, что послужило причиной их смерти – и пассажирам, и террористам. Живым – другое дело. После этой трагедии защита тренировочных лагерей принципиально изменилась: теперь её обеспечивали роботы-протекторы и система противометеоритной обороны, которую перенастроили на поиск человеческих угроз. Действовала она эффективно и безжалостно. Поэтому её критиковали гораздо чаще, чем упрямых стариков. Когда споры о милосердии и справедливости становились особенно громкими, Сюльви стискивала зубы, чтобы ненароком не вырвалось то, о чём она думала перед сном, а ещё утром и в обед. Думала во время тренировок и на лекциях, на орбите и позже, когда бортовой компьютер будил её для очередной порции безделья. У неё было, что ответить, и её слова ранили бы больнее злейших шуток. Только какой смысл? Те, кто действуют сами, не лезут с советами к другим. Те, кто спешат решить за других, не способны действовать. Сюльви поняла это очень рано. Отпраздновав своё совершеннолетие, она уехала с благотворительной миссией в Сьерра-Леоне – и больше сорока лет провела в беднейших странах Западной Африки. Она работала в столовых, больницах, школах – и в многочисленных комиссиях и комитетах. И лично участвовала в митингах против эксплуатации погодных станций над африканским континентом. Потом протесты принялись подавлять – организованно и без жалости, потому что протестующих официально объявили пособниками террористов. Но Сюльви уцелела. Её выдернули из толпы и бросили в полицейский транспортник. И не из-за цвета кожи. Она видела сквозь бронированное стекло, как под волнами армейских парализаторов падают на землю и корчатся те, кого не пожалели, и это были дети всего мира. Просто Сюльви повезло при рождении, а остальным – нет. Домой её забрал младший брат, который к тому времени уже управлял семейными предприятиями и вложениями. И поскольку «сумасшедшая старшая сестра» тоже носила фамилию Ёнссон, она имела право на долю этих миллиардов. И Сюльви эту долю приняла. Подлечилась, омолодилась – и снова кинулась в бой… Но слишком поздно. То, что произошло, было худшим вариантом. Но его учитывали, этот худший вариант, поэтому проводили практические испытания климатических станций именно над Африкой, а не над Южной Америкой и уже тем более не над Европой. Отчасти это помогло. Но лишь отчасти – планета всё равно оставалась общей. Если бы климатические станции просто перестали функционировать и упали вниз, это была бы крупнейшая техногенная катастрофа и только. Но многие из них вообще так и не упали. А некоторые продолжали работать много лет спустя – когда значительная часть африканского континента стала выжженной пустошью, по которой носились ураганы – когда Юго-Восточную Азию усыпало песком и пылью – когда Полинезия стала единой сушей – когда на восточном побережье Северной Америки снова выросли города, смытые Атлантическим Апокалипсисом. Тогда-то климатические купола и начали строить. И, наконец, ввели безусловный доход для каждого человека Земли. А маленькая компания «Ishmael & Daughters» с белым кашалотом на логотипе представила публике Проект терраформирования планет земного типа. Не единственный проект и, возможно, не лучший, но выбрали в итоге его. Ко времени открытия тренировочных лагерей для колонистов Первой волны название «Измаил и Дочери» растворилось, но кита на логотипе оставили. А настоящие киты к тому времени уже вымерли. Сюльви Ёнссон принадлежащие ей деньги вложила в помощь постафриканским иммигрантам. И долгие годы помогала выжившим, награждала стипендиями лучших студентов и обучала волонтёров. Регулярно отказываясь от персональных наград и почётных званий. «У меня уже есть награда, мне достаточно, – скупо улыбалась она журналистам, когда им удавалось её поймать для своих дурацких вопросов. – Я родилась в правильной семье». К тому моменту стабильные сорок сменились столь же неизменными пятьюдесятью. Омолаживание ей дарили родственники – сама она уже не могла позволить себе столь дорогостоящую процедуру. Да и не сказать, что жалела об этом – скорее, это они не знали другого способа выразить ей свою любовь. А дарить просто деньги, как показала практика, было бесполезно: Сюльви отдавала всё. Она всю жизнь отдавала всё, что у неё было. И планировала остаться со своими подопечными. И помогать им, пока хватит сил и здоровья. Такой была её жизнь, и она не желала ни об одном дне! Пока однажды террористы из «Африканского Сна» не взорвали всех Ёнссонов. Кроме неё. «Ответ лишённых голоса, – горько шутила она наедине с собой, и никто другой бы не понял. – Окончательный ответ». Никто не понял, почему она, единственная наследница, оплатила себе бриллиантовый статус, который, в придачу к сотне привилегий и прав, давал ей совещательный голос в управлении кораблём. «Могла бы подарить жизнь целой семье!» – шептали за её спиной. Но Сюльви не собиралась отвлекаться на объяснения. Никто не понял, почему она была среди тех немногих, кто требовал высадки на Новую Варшаву, где можно было жить только в куполах – и самим проводить терраформинг планеты. «Совесть проснулась?» – «Нет, просто захотелось остренького!» – шутили в корабельных чатах. Но Сюльви по-прежнему молчала. Никто не понял, почему она выбрала Новую Йокогаму – и трудную жизнь, пускай и без терраформинга, но зато в окружении непонятных аномалий. Её опять критиковали: «Что там делать древней старухе? Будет только мешаться!» Сюльви, как обычно, не спорила. Никто не понял, почему она улыбалась, выходя из посадочного модуля вместе с другими колонистами. Правда, её уже не обсуждали. Им было не до Сюльви Ёнссон. Наконец-то у них появилось что-то поинтереснее! Во время посадки у одного из грузовиков поломался разгрузочный шлюз – и вокруг валялись разноцветные контейнеры, сброшенные раньше положенного. Они были в траве у деревьев, на каменистом возвышении, где опустился пассажирский модуль, и, конечно, внизу в воде и на берегу озера. Но не были видно ни протов, ни сервисных юнитов, чтобы заняться проблемой. Лишь неуклюжий массивный модуль, похожий на старинный утюг, пассажиры и разбросанные контейнеры. Рядом с этими огромными кубиками люди выглядели куклами. Ярко-зелёная трава, поднявшаяся после сезона дождей и ещё не успевшая выгореть до светлого золота, покрывала пространство между озером и деревьями вдалеке. Модуль распугал всю живность, поэтому было пусто – и тревожно. Неприветливо шумели тёмные джунгли, от воды исходил незнакомый сильный запах, а резкий горячий ветер сбивал с ног. Посадка получилась сложной, и пассажирские капсулы не смогли скомпенсировать всех перепадов давления. Некоторым из пассажиров было нехорошо, они покачивались, с трудом стоя на ногах, и спешили сесть прямо на землю. Кто-то стоял на коленях, пытаясь облегчить желудок. Кто-то был испуган, кто-то растерян, многие в ступоре. Они долго готовились к этому, тренировались, предвкушали – и всё равно оказались не готовы. Растерянные испуганные люди… Одна Сюльви Ёнссон была бесконечно счастлива. После белых коридоров корабля и опостылевшей каюты – Африка, её любимая Африка! Неукротимая, свободная и бесстыдная. Такой Сюльви полюбила её в детстве. Ради неё оставила родительский дом. И пускай её будни проходили в другом пейзаже, изредка Сюльви удавалось вырваться из городов и лагерей беженцев – и встретиться с Африкой своих девичьих грёз. Ради этой Африки она была готова умереть под полицейскими дубинками. Африка, которую она так и не смогла спасти. И потом она ни разу не выбирала в вирте локации типа «сафари» или «джунгли». Это было бы предательством. Лишь изредка в снах она пыталась расслышать, догнать запах, заметить ускользающие краски… И вот они снова встретились – теперь уже наяву. Не удержав в себе радость, Сюльви засмеялась. 3. Только добровольно «…И одна абуэла лока, – мысленно подытожила Паула, – Без сумасшедшей бабки был бы некомплект!» Сидя в командном отсеке, майора изучала пассажиров, которые медленно выбирались из модуля. Стоило задержать взгляд на хохочущей седовласой старушке, как монитор среагировал – и вывесил напротив неё лаконичную подсказку: «Сюльви Ёнссон, пассажирский статус MAX DIAMOND, г.р. 2019». Цифра, которую Паула в последний раз встречала в школе на уроке истории. «В таком возрасте можно только спятить!» – усмехнулась майора. На корабле абуэла лока вела себя прилично. Как и все колонисты. Как и все гражданские. Как всегда. Пока всё хорошо – всё хорошо. А теперь они выглядели точь-в-точь как овечки в детской игрушке. Стоит зазеваться – разбредутся кто куда. «Собери всё стадо, пока не пришла пума». Не хватало лишь собаки с хорошими пастушьими навыками, колли или мукучиес. «Потому что с этим стадом не расслабишься!» Увы! Пасти гражданских баранов придётся самой. Проты не прорвались – не было даже аварийных сигналов. А с «Альбейна» их вылетело больше сотни! И больше половины грузовиков – на минуточку, пяти из восьми – не отзывалось. А главное, ни на земле, ни в небе не было четырёх спецмодулей, которые несли сервисных юнитов и запасных протов, были оснащены тремя полипрофильными медкапсулами и могли трансформироваться в подзарядные станции. Итого: железяки по нулям. И не только они – двух других пассажирских модулей тоже не наблюдалось. Кто угодно обоссала бы штаны и объявила бы немедленную эвакуацию. Вот только не Паула София Рубио. По-честному, Паула обошлась бы сервисными андроидами. Она невзлюбила жукообразных протов, когда их концепты начали мелькать в рекламе на армейском канале. Что не помешало – пока концепты сменялись прототипами – тщательно изучить новинку. Рубио стала первой в своём отделении, кто получили лицензию на пилотирование «Протекторов-500» – ещё когда словечко «прот» не прилипло к языку. Не все её сослуживцы поняли, зачем ей это. А кто понял, те были повыше званием. И они запомнили фамилию предусмотрительной лейтенанты. И хотя по поступкам Паулы можно было решить, что «протекторы» ей нравятся, в действительности с каждым годом она не любила их всё больше и больше. Чувство «добра от них не жди» было скорее иррациональным – но оно принадлежало ей лично, как зубная щётка и чаша для менструаций. А своё мнение Паула привыкла держать при себе. Основная проблема с «протекторами» состояла в том, что формально они были мультифункциональными. А вот практически их свойства сводились к тупой защите. Причём к защите независимо от мнения и целей пилота. Распиаренное «принципиально новое программное обеспечение», оставаясь «принципиально новым», оказалось чересчур упрямым. Но вылезало это не настолько часто, чтобы признавать недочёты роботизированного защитника – привычнее сваливать всё на людскую халатность. И вот старая неприязнь, которую Паула Рубио носила в себе годами, как недолеченный зуб, пригодилась. Без юнитов будет трудновато, зато без протов – веселее. И не придётся думать, что они могут выкинуть. Как в случае с девицей Янг, чьё тело так и не нашли… «Но эти-то клялись, что всё пройдёт! Разведчики проходили – и нас пропустит!» Получается, хвалёный профессор Бергсон ошибался, утверждая, что ему удалось расшифровать код аномалии. Никто, если честно, не знает наверняка, почему она впускала и выпускала разведботов. Может, из-за их размера? Или содержимого? Или веса? «Да хоть цвета! На подумать нужно время, а так хочется назвать себя гением!» Опять, в который раз, расхлёбывать последствия будут не великие учёные, а простые вояки типа Паулы. «Земля далеко, а игра всё та же, – мрачно усмехнулась майора, – Спорю, это не последняя подляна от яйцеголовых». Оставалась надежда, что сканер барахлит. Правда, он честно показывал всю территорию земной зоны номер два и чёткие границы с несканирумой аномалией вокруг, а ещё отмечал подозрительные объекты, замеченные дронами-разведчиками – так называемые «малые локальные аномалии». Ближайшая была в пятидесяти километрах, другая – в ста пятидесяти. Научники рекомендовали придерживаться похожей дистанции. Правда, они рассчитывали на протов, с которыми такие расстояния преодолевались в пару-тройку часов. А пешком… «Пешкарусом и гражданские сумеют. Пятьдесят километров в день – терпимо», – решила майора. Не то чтобы она хотела угодить всем подряд, но приоритеты понимала – научная миссия тоже рулит. Просто закрепиться на поверхности – этого мало. Потому что результаты исследований станут ключевым товаром будущей колонии. Три приземлившихся грузовых модуля сканер видел превосходно, со всеми допсигналами и показателями груза. И четвёртого пассажирского – себя – начинал идентифицировать, если сместить точку обзора. Всегда можно уцепиться за технические неполадки… «Не в этот раз». Плохой сценарий. Не худший: судя по показаниям капсул, все семьдесят три пассажира чувствовали себя как минимум «удовлетворительно». И оба офицера вспомогательной службы не кашляли. А они вообще спускались «наголо», как и майора! Пассажирские капсулы обладали простейшими медицинскими функциями – проверяли давление, пульс, содержание кислорода плюс давали дозу лёгкого успокоительного, если надо. Спектр диагностических возможностей был у них ограничен прохождением через атмосферу и посадкой модуля. Что-то серьёзнее – нужен медицинский агрегат. Впрочем, проблема не в том, кому поплохеет, а в окружающих. Сценарий «ручного труда» – когда колония дорастает до самообеспечения без роботизированного труда и выходит на стадию активации инкубаторных ячеек – считался рабочим при условии, что сервисные юниты таки прорвутся. Не завтра, а хотя бы через год. И, в принципе, Паула имела полное право объявить эвакуацию прямо сейчас. Потому что гарантировать этот «прорыв» никто не мог. Но это был стратегический вопрос: что будет через год и будет ли. А дело майоры – тактика. Прикажут сверху эвакуироваться – выполнит. Соберут кворум из колонистов и закажут эвакуацию – не вопрос! Но пока приказ был: «закрепляйтесь». Пресловутый выбор между «работать тупо по инструкции» и «креативить, рискуя»… Старшие офицеры, которые начинали сразу лейтенантами, любили об этом поспорить. И любили демонстрировать свою феноменальную адаптивность к изменяющимся условиям. Поэтому их приписали к кораблям Первой волны – и отправили в неизвестность, где риск и где нет гарантий. А у Паулы, которая начинала с рядовой, в личном деле было всякое, но не было ни одного случая, когда она отступала от поставленной задачи. Поэтому она полетела с теми, кто предпочитал комфорт. Впрочем, не только поэтому. Высадка на Новую Йокогаму прошла без происшествий. Не считая того, что автопилот отрубило на высоте пятьдесят километров, и Паула сажала модуль по приборам – как в молодости! Почему автопилот отказал, было непонятно. И, опять-таки, он не проснулся после перезагрузки. С тремя грузовыми модулями тоже получалось не особо весело. Первый грузовик начал сбрасывать контейнеры, не успев приземлиться. То ли шлюз перемкнуло, то ли автопилот идентифицировал угрозу и поспешил спасти груз. Охваченная площадь разброса была невелика, ничего не разбилось, но кое-что оказалось в воде, а что-то улетело в ближайшие заросли. Собирать самим, без протов, силами гражданских – тот ещё праздник! Два других грузовика упали сравнительно недалеко и удачно: отчёт по целостности контейнеров был «97,4%» и «95,8%». И «альфа-груз» – инкубаторные ячейки и биобанки – не повредило. Вот только автопилоты у этих модулей вырубило вместе с двигателями. Поднимать грузовики на дистанционке, чтобы посадить их поближе, слишком опасно. Значит, таскать, и опять ручками… Следующим шагом было разбить лагерь до темноты и обеспечить периметр безопасности. И собрать уцелевший груз. И не уцелевший тоже. Бывало хуже. Как-то раз на тренировках Пауле выпал в ресурсах один грузовик и два сервисных юнита. Ничего, справилась. Или, к примеру, сеттинг бывает до того гиблый, что половина состава сразу подыхает, и тут уже задача не вылететь в полный ноль! А попробуй сделать это, если показатель паники намертво застревает на критической отметке! «Правда, на вирт-тренировках колонисты одинаковые. Тупые, но послушные. Когда половина – „голды“, которые и чесаться сами не приучены, а гонору на генерала…» В учебке таких презрительно называли se?orito: маменькие сынки и папины дочки, которые были уверены, что если есть роботы и экзоскелеты, то и подтягиваться не обязательно, и туалеты драить не нужно. И это просто избалованные горожане – а когда настоящие сеньоры с сеньоритами, которым от рождения в попу дули? – Пригляди там за ними, а я посмотрю, может, что-то коротнуло, – велела она Терезе, которая задержалась в командном отсеке. Анчхоль уже вышел, но толку от него было немного: в свои двадцать шесть лучше всего он умел увиливать от работы. Пассажир, который освоил профессию стража порядка уже на корабле, а практиковался исключительно в вирте, – чего от него ждать? Тереза была гораздо надёжнее и выдержаннее. Когда была на дежурстве. А сдав пост, Трежи Гао частенько вытаскивала фляжку с невесть где раздобытым этанолом. Первая с конца. Как и Паула. Она и подобные ей были зачислены во вспомогательную службу Второй волны со статусом «крайних в списке». Что не упоминалось ни в одном документе. Компьютеры об этом не подозревали. А вот люди помнили. Официально все они были превосходными полицейскими. Да они и были таковыми: с отличным опытом и наградами, подготовленные, проверенные, вышколенные, знающие, кто они и кто рядом. Но у каждого и у каждой имелись свои червоточинки. Например, Паула Рубио, выполняя приказы и следуя инструкциям, регулярно выбирала тот вариант действий, где применялось оружие. Её не за что было упрекнуть – и тем не менее. Поэтому именно такие «первые с конца» вызывались, чтобы сопровождать учёных к передатчику у Нового Сиднея. Добровольно. И лишь тёрки между начальством спасли Паулу от поисков упавшего дрона в радиоактивном болоте на Новой Йокогаме. Если бы высадились все корабли, то Паула патрулировала бы фронтир колонии. Ну а когда формировали группу первопроходцев, то опять-таки никто не сомневался, кто будет опекать колонистов. «Зато опять майорой сделали, как обещали, – думала Паула, проверяя настройки сканера. – Всё лучше, чем в Первой волне!» Настройки не сбились, батареи – в норме. Техника не лгала. Протов, грузовиков и других модулей попросту не было: или разбились за пределами зоны номер два, или, что более вероятно, не смогли пройти. Хотя профессор Бергсон землю ел, что смогут! Расширить радиус сканера и посмотреть орбиту? Риск, что засекут соседи. Даже не риск: гарантированно засекут. И сканить не стоит, и тем более нельзя напрямую связываться с «Альбейном» – чтобы не обнаружить себя перед другими кораблями. Как ни крути, а колония получалась нелегальной. И должна была оставаться такой как можно дольше. Закрепиться, укорениться, освоить лучшие места, достроиться до нулевой стадии развития – тогда можно звать других. И если что, признавать, что «Альбейн» работает на себя. Все корабли работали на себя, сохраняя при этом иллюзию «мы вместе, мы сила». «Пусть кто-нибудь другой умирает за правду, – вспомнила Паула старое правило, которое выручало ещё на Земле, – уж точно не я!» Чем позже группа себя обнаружит, тем в перспективе выгоднее для группы. Конечно, в случае ЧП молчать было бы глупо. Но какое ЧП – они только приземлились. И у них свои задачи. На «Альбейне» ведь тоже не клювом щёлкают! Профессору уже накрутили хвост – наверняка пашет сверхурочно. Проты будут штурмовать аномальный щит. И стоит им появиться, Паула узнает первой. Потому что теперь она тут главная! Скривив губы и выпятив подбородок, чтобы выглядеть посуровее, майора покинула командный отсек и вышла наружу. Пассажирский модуль приземлился на одном из холмов каменистой гряды, растянувшейся вдоль озера, в стороне от спуска к воде, но не слишком далеко от неё. Когда анализировали съёмку местности, этот квадрат был наверху списка рекомендаций на базовый лагерь и дальнейший рост колонии. Именно сюда Паула направляла модуль, молясь всем богам разом, чтобы не сесть в озеро. «Отличное место, дроны не соврали, – думала майора, прикидывая, сколько территории придётся огородить, какую планировку выбрать и где будет лучше всего устроить туалеты. – Убрать траву, малец выровнять площадку – и можно строиться набело». И в этот момент Паула ощутила удивительное спокойствие, наполнившее её от пяток до макушки. Неизвестность отодвинулась дальше к горизонту, и не осталось ни сомнений, ни тревог. Даже если бы за ней следила сотня сотрудников службы информационной безопасности вкупе со всеми наблюдательными системами Земли, она бы всё равно не переживала. У неё был алгоритм. Вернее, алгоритм был сам по себе, а от майоры требовалось выполнять его. Гражданские не спешили разбредаться и жались к модулю – один в один овцы в загоне! Многие надели походные комбы ярко-оранжевого цвета, из-за чего выглядели, словно потерпевшие бедствие. Стоппер, установленный на модуле, давал большой радиус защиты от летающих и кровососущих насекомых, но люди не чувствовали стоппер, а размер радиуса действия их не успокаивал. Модуль воспринимался как единственный источник безопасности, и чем ближе к нему, тем лучше. «Тоже алгоритм!» – подумала Паула, усмехнувшись. На лицах у новоявленных колонистов было нечто среднее между «мамочка, спаси меня» и «караул, мы все умрём». Другого майора и не ожидала. К этому её и готовили. – Посмотрите на меня, – громко сказала Паула, – на меня, пожалуйста! Спасибо. Она дождалась, пока все пассажиры, а также Тереза с Анчхолем, отвернутся от пугающего пейзажа и уставятся на неё, источник уверенности. С таких позиций и нужно было с ними разговаривать. Никакой демократии, гуманности и плюрализма – это всё игрушки для лучших времён. Власть и контроль – люди бы и не поняли ничего другого. Майора сама бы не отказалась стоять среди них и смотреть в рот старшему по званию! Но теперь старшей была она. – Начну с того, что мы все живы и здоровы, – сказала Паула и скупо улыбнулась уголками рта, – моя первоочередная задача – чтоб так всё и оставалось. Один из пассажиров поднял руку. Он был в жемчужной комбе с еле различимыми перламутровыми завитушками, изысканной и абсолютно неуместной здесь. И он был расстроен больше других, едва не плакал и вообще смотрелся сиротливо. – Вопросы будут в конце, – заткнула его Паула и вновь рассредоточила взгляд, стараясь держать в поле зрения всех подопечных. – Напомню, меня зовут Паула Рубио, моё звание – майор, я служу во вспомогательной службе и выполняю обязанности старшей полицейской. Можете звать меня майора Паула. Я буду обеспечивать порядок в нашей колонии и руководство на время особого режима. Особый режим продлится, пока колония не перейдёт на самообеспечение. Это офицера Тереза и офицер Анчхоль, они тоже будут защищать вас и помогать мне. – Защищать от чего? – пробормотала одна из пассажирок, но Паула предпочла сделать вид, что ничего не слышала. Бабу эту она запомнила, когда готовились к высадке: одна из лидеров запаса. «Злится, что ей не выпало порулить?» – Есть три не особо приятные новости, но мы справимся, – продолжала майора, неосознанно теребя резиновые идентификационные браслетики на правой руке. – Во-первых, наши грузовики чуток промахнулись с посадкой. Сигнал от них хороший, груз цел, скоро мы им займёмся. Во-вторых, две другие группы колонистов пока что не с нами. Ну, о таком варианте нас предупреждали ещё на «Альбейне». Так что пока мы одни. И в-третьих, до нас не добрались ни проты, ни юниты технического сервиса. Как мы решили на «Альбейне», наша колония будет называться «Нётер», официальный язык – английский… – В каком смысле «не добрались»? – перебил её взволнованный пассажир в белом. «Юрген, – вспомнила Паула его имя. – Юрген Емланд. Ну да, кто-то должен истерить». – Я погрузил свою Моник в спецмодуль с другими юнитами, – в голосе Юргена всё отчётливее звучали плаксивые нотки, – Вы заверили меня, что она будет в полном порядке. И где этот полный порядок?! Вы вообще представляете, сколько она стоит?! Где этот модуль? Моник не должна добираться сама! Я установил ей режим сна! Что с ней будет?! – Пожалуйста, успокойтесь, – Паула улыбнулась ему как можно приветливее. Волнение заразно, остальные тоже были на грани, и у каждого были вопросы, на которые майора не могла ответить – да и никто бы не смог. Но зачем отвечать? Правильные слова Паула заучила на вирт-тренировках вместе с правильными решениями. – Пожалуйста, без паники! Сегодня и завтра мы займёмся грузовиками, а потом очередь дойдёт и до остального. Компания дала нам чёткие инструкции к действию и всё необходимое для благополучной жизни. Вы все готовы, и мы справимся. Юрген закрыл лицо руками. Но хотя бы заткнулся. Он не понравился Пауле ещё на корабле. «На кой ляд ему упёрлось высаживаться в джунгли вместе с дорогущей секс-куклой личного пользования? Среди юнитов достаточно стандартных гиноид и андроидов для интима!» Правда, секс-роботы пропали вместе с протами. То есть с сексом придётся потерпеть. «Ну, с лёгким сексом», – мысленно поправила себя майора – и не удержалась от смешка. Армейская шутка: «А ещё есть трудный секс – когда пользуют тебя» – неизменно приводила её в хорошее расположение духа. – Пока что мы сами по себе, так что придётся самим разгружать наш модуль, строить жильё и собирать контейнеры, – закончила Паула. Лица многих пассажиров разочарованно вытянулись. Ожидаемо. – Это добровольно, – добавила майора, предвкушая любимейшую часть своей работы. – Кто хочет помочь, оставайтесь. Остальные могут погулять. Только не уходите слишком далеко от модуля и не спускайтесь к воде, пока мы не укрепили дорожку. Скоро мы установим стопперы, развернём палатки – и вы сможете нормально отдохнуть. Пайки есть у каждого, – она указала на своё левое бедро, где топорщился пакет с пищевыми батончиками. – Дополнительные бутылки с водой будут у модуля. Там же будет установлен временный туалет – пожалуйста, пользуйтесь им, не заходите в кусты. На ужин я позову, – и повторила с выражением: – Пока погуляйте. Кто хочет помочь, оставайтесь. Это добровольно. Потоптавшись на месте, гражданские разбрелись в разные стороны – подальше от Паулы. Но близко к обрыву они не походили: хоть что-то помнили из инструкций! Из семидесяти пяти осталось семнадцать. Включая лишь троих запасных лидеров – известный писатель, который был ещё ничего, не считая его преклонного возраста, и въедливая супружеская пара, которые на подготовке успели достать Паулу уточняющими вопросами. Предсказуемо среди доброволиц была докта из свиты Бергсона – ещё на «Альбейне» её назначили старшей инженерой колонии. Не у неё одной была такая специальность – майора не сомневалась, что это назначение организовал её любимый профессор, но, по крайней мере, докта Индрани понимала, что такое ответственность. Отнять чокнутую бабку (мало что старая, так ещё и «бриллиантовая»! ) и малышку Зоуи (ей стукнуло шестнадцать, вдобавок – дочка Бергсона). «И ещё минус Трежи и Ан, которые по любому обязаны впахивать, и вот твои тринадцать апостолов», – мысленно усмехнулась Паула. На такое количество помощников она и рассчитывала. Правда, произошла небольшая рокировка. Седая бабулечка Сюльви, выглядевшая типичной абуэлой локой в глубоком маразме, оказалась одной из самых толковых. Тяжести таскать она, конечно, не могла, но предложила систему сортировки груза, подсказала, что лучше нести, а что можно волочить по земле, и как правильно складировать. И по планировке лагеря дала дельный совет: сориентировать его на восток, чтобы смотрел на озеро, но вход сделать на южной стороне, у спуска к воде. Зоуи заявила, что будет записывать собранное. Так что вдвоём они составили одного полноценного колониста. Вдобавок это снимало с майоры обязанность следить за каждой из них по отдельности, а вместе они были способны приглядывать друг за другом. Блокнот и перо с крайней неохотой отдал пассажир, на которого Паула надеялась ещё на корабле. Вклад этого высокого широкоплечего атлета ограничился писчими принадлежностями: остальное время он сидел у модуля и выслушивал вздохи осиротевшего Юргена. Другая бабуля, немногим моложе Сюльви, мало что носила инженерский индиговый браслет – у неё был солидный опыт работы на синтезаторных установках, основе пищепрома колонии. Она и вызвалась ради этого: чтобы контролировать комплекс ещё на стадии планировки. А одна молодая женщина, которая при разгрузке контейнера уронила себе на ногу тяжёлый ящик, сама себя перевязала – и в няньке явно не нуждалась. Паула приспособила её выдавать бутылки воды. Отдельный праздник, что среди добровольцев оказался знаменитый китайский человекоробот Шан У – инвалид с протезами и экзоскелетом. По грузоподъёмности он был на уровне сервисного юнита, особенно когда прикрутил себе дополнительную пару рук. За десятерых работали и близняшки Элли и Эбби, звёзды земных шоу и «золотые» пассажирки: они заявили, что сами справятся с палатками, так что оставалось лишь разметить участки. Девушки явно соревновались, кто разложит быстрее – до того быстро и красиво, словно на камеру, они действовали. Происходящее было как в вирте, только со свежим воздухом и под настоящим небом, по которому ветер гонял облака. Наконец-то никто не ходил за спиной, не сбивал с мысли тупыми шуточками. Проверяя работу колонистов, Паула мысленно заполняла таблицу. Не только для собственного успокоения: вечером ей предстояло писать отчёт. «И почёркаю-ка я на бумаге, – решила майора, – чтоб никто не завонял. Пока не пустим энергостанцию, будем сидеть в режиме максимальной экономии. И все будут ныть, что остались без развлечений. Если кто пронюхает, что я юзаю аккумулятор… Нафиг. Лучше ручками. Спокойнее будет». Итак. Стопперы – готово. Установлены через каждые двадцать метров по большому периметру и в ключевых местах внутри. Ответственное лицо: докта Индрани Кумар. Защитная стена – полуготовность. Прогноз: к ужину обещали закончить с установкой. Секции изгороди для восточной стороны периметра – сорок процентов, для южной стороны – девяносто процентов, для западной – тридцать процентов, для северной – сто. Ответственная за установку: докта Кумар. Ответственные за изготовление: Даниэла и Хорацио Иньеста. Изгородь застывала за час, становясь мелкоячеистой сеткой высотой в два с половиной метра. Её оставалось обработать реагентом, чтобы предотвратить окисление, но по прогнозу дождей не ожидалось, то есть с этим можно подождать. Стационарные сортиры с душевыми – в процессе (Анчхоль сделал вид, что устал и больше не может – пришлось пообещать ему напарника). Ответственное лицо: Паула Рубио (потому что здесь лучше самой возиться – любой косяк обойдётся слишком дорого). Первый этап: ямы под отстойник – готово. Второй этап: стенки – в процессе. Отработанный разрыхлитель, который выгребли из ям, использовали для утрамбовки фундамента. Никандро Циклаури, который отвечал за распаковку строительных блоков, даже перекусывал, не отрываясь от своего занятия. Ростом Нико был под два метра, так что он без проблем доставал «блинчик» заготовки, активировал и держал его на весу, пока секции не заполнятся воздухом и не затвердеют. Готовыми пористыми и прочными панелями распоряжался сэр Ораз Кэмпбелл. В принципе, из блоков можно было и спальни строить, но Паула велела разбивать палатки – у них было лучшее соотношение скорости установки и комфорта. Сбор контейнеров, выпавших из грузовика, – в процессе. Ответственное лицо: Шан У. Сортировка собранных контейнеров – в процессе. Ответственное лицо: Сюльви Ёнссон. Блоки пищепрома – в процессе. Ответственное лицо: Щим Джиджи. Организация кухонного оборудования и столовой – в процессе. Готовность: семьдесят пять процентов. Ответственное лицо: Финн Тигвел. Установка и наполнение спальных палаток – готово. Ответственные лица: Элли и Эбби Чжан. Для лагеря Паула выбрала схему А3 – как раз для открытой местности и с возможностью расширения. Спасибо близняшкам, спальные палатки они поставили точно там, где было отмечено. И потом помогли соблюсти остальную разметку. В итоге площадь колонии – триста метров в длину, сто пятьдесят в ширину – соответствовала принятой схеме. Плюс-минус три метра допустимых погрешностей, которые легко компенсировались. Главное, это не нарушало схему стопперной защиты, которая была рассчитана именно под эти размеры. «Сработали, как солдатики», – с уважением подумала Паула, когда ей отчитались по секциям изгороди. Наверное, только Трежи понимала, какое облегчение испытала майора, когда с измерениями было покончено. Для гражданских её беготня со световой линейкой выглядела нелепой армейской щепетильностью. Потому что гражданские не испытали на своей шкуре, как ошибки, допущенные при разбивке лагеря, превращаются в нерешаемые проблемы. Южную половину Нётеры выделили для людей. Там была центральная улица, глядящая на восток, по одну сторону которой поставили жилые, а по другую – технические палатки. Первым и вторым в техническом ряду были склады. В крайний из них стаскивали контейнеры с разобранным оборудованием – всё, что смогли найти на берегу и на мелководье. Что-то прибило к берегу озера, что-то должно было остаться в зарослях, окружавших место высадки. Прочёсывание джунглей Паула запланировала на следующий день. Второй склад предназначался для пищевого концентрата, водяных фильтров и одежды. Следующей за ним была кухня с насосами и стиральными ёмкостями, а рядом с ней под навесом установили обеденные столы. Четвёртой палаткой стал медблок. Он же – хранилище для драгоценного «альфа-груза». Узкие контейнеры с разобранными инкубаторными ячейками и секции биобанка были характерного розового цвета с сияющей «альфой»; их складывали с особой аккуратностью. За медблоком решили строить второй стационарный туалет, но в последнюю очередь. Пятой палаткой в рабочем ряду должна была стать лаборатория; с ней не спешили, тем более количество палаток в доступном грузовике было ограничено. Напротив разложили три спальни. В этом ряду тоже оставили пустые места: одну палатку запланировали для досуга и обучения, другую – для выборов, судов и терапевтических собраний. Северная – и большая – половина Нётеры отводилась на пищепром с энергостанцией. Здесь большинство блоков были лишь размечены и подписаны, как в древнем театре: «Гидропоника», «Аква», «Био». Но комплекс обработки продуктов биосинтеза начал одеваться стенами, как и здание для лактакомплекса и белкового синтезатора. А главная насосная станция уже тарахтела, и гибкие шланги из неё проходили под защитной стеной и спускались с обрыва в озеро. Пока что их было два – для акваплантаций понадобится намного больше, но для кухни с туалетом достаточно даже одного. Молчаливая Щим, деловито снующая по дорожкам, явно видела не колышки с приклеенными метками, а цеха с резервуарами. И, в отличие от Анчхоля и других добровольцев, она ни разу не зашла за линии, которыми отмечали стены ещё не построенных помещений. «На подкорку записала, – догадалась майора. – Опыт-опытом, но одно дело работать внутри, а другое – возводить с нуля. Конечно, можно понадеяться, что кто-нибудь другой будет этим заниматься… Ну да, кто-нибудь другой типа тебя или её». Докта Индрани тоже подготовилась на совесть – судя по её обращённому внутрь взгляду, пока она собирала изгородь вместе с помощницей. Которая как раз училась на ходу. Как и сэр Кэмпбелл с супругами Иньеста – поначалу они тоже двигались довольно неуклюже. Но Кэмпбелл с Иньестами были заодно и лидерами запаса – то есть теми, кто имел право подхватить управление Нётерой в случае смерти или болезни майоры Рубио. И когда в колонии закончится особое положение, именно запасные будут первыми выдвигаться на место народных представителей. «Интересно, а почему спецы, которые прошли гипнообучение, не рвались в лидеры? И почему лидеры не озаботились?» Но эти вопросы Паула привычно держала при себе. Добровольцы постепенно освоились – перестали озираться по сторонам, особенно когда лагерь окружили оградой. Да и небо перестало притягивать взгляды. Тучи комарья и мошки над колонистами окончательно развеялись. Нётера становилась общим домом. «Когда оно в новинку, оно по кайфу, а завтра они начнут ныть, но не такие уж они и безнадёжные», – думала Паула, поглядывая на своих помощников. Она была приятно удивлена, что они догадались переодеться из сигнального оранжевого в практичный серый, зелёный и коричневый – и стали похожи на курсантов в тренировочном лагере. Как и курсанты, разбились на кружки по интересам и возрасту. Во время обеденного перекуса делились друг с другом батончиками, помогали, подсказывали и, наконец-то, принялись перешучиваться. На офицерских курсах так и объясняли: колония – это структура, структура означает порядок, а порядок даёт ощущение контроля и успокаивает. Да и реальная работа «для себя», которую надо выполнить прямо сейчас, не оставляет времени для лишних мыслей. Под конец к ним подтянулось ещё человек пять пассажиров – похоже, тоже за успокоением. Впрочем, они честно старались помочь. Когда Паула скомандовала: «На сегодня хватит», – уставшие колонисты послушно присели за обеденными столами, которые собрали уже под конец всех работ. Честные граждане Нётеры то и дело поглядывали на майору, ожидая, что будет дальше. Вымотанные, но довольные – она сама себя так чувствовала. Но у Паулы в запасе оставалось то самое личное удовольствие. И предвкушая его, она прикусывала губу, чтобы сдержать ухмылку. Последней к ним присоединилась бабушка Сюльви с верной помощницей. Малышка Бергсон протянула майоре заполненный блокнот. Паула проглядела таблицу, где был указан порядок размещения и даже пустое место оставлено для отметок, – и передала список Сюльви. – Вы начали этим заниматься – занимайтесь дальше. С Зоуи. Вы же сработались, как я погляжу! И не подпускайте никого. Даже меня. Выдавать только в вашем сопровождении и под роспись. – И как называться моя должность? – невозмутимо поинтересовалась пожилая фрёкен. – Ключница? Маркитантка? Зоуи прыснула, а Паула широко улыбнулась: – Завсклада. Сюльви улыбнулась в ответ. Она тоже понимала смысл порядка. – С кандидатурой ни у кого нет возражений? Теперь выберем, кто будет отвечать за кухню, а кто за медблок. По пищепрому сразу предлагаю аджуму Щим. И ещё кто будет старшим в спальнях, – майора окинула взглядом добровольцев и кивнула Терезе с Анчхолем. – И дополнительные охранники нужны на ночное дежурство. – Я их позову? – Индрани, заслужившая своё право на звание старшей инженеры, повернулась к палаткам, где устраивались остальные колонисты. – Зачем же? – Паула продолжала улыбаться, но теперь её улыбка выглядела зловеще. Начиналась любимая игра майоры. Ей не часто удавалось сыграть в неё, потому что требовались новички и особая ситуация. Но она никогда не упускала возможности отдоброволить своих подопечных. Впервые Паула сыграла в эту игру ребёнком. Это был пикник в средней школе, когда они выбрались всем классом в ближайшую лесопосадку, втиснутую между агроферм. Учительница попросила помочь ей с костром и обедом. Большинство предпочли погулять. А маленькая Паула осталась, услышав, как кто-то тихо сказал: «На пожрать-то все добровольцы». Кто это сказал – она так и не поняла. Она и смысла-то этих слов толком не осознала! Но запомнила. Потому что сама колебалась: поиграть или поработать? Первое было однозначно приятнее. А второе смутно ощущалось как правильное. Через пять лет эта учительница поздравляла Паулу с зачислением в армейский колледж: «Ты всегда была там, где была нужна, и это достоинство будет выручать тебя всю жизнь». Учительница с удовольствием призналась, что ещё после того памятного похода внесла Паулу в список на рекомендацию. «Некоторые экзамены мы сдаём каждый день». Отборочные алгоритмы – люди ими пользовались или машины – никогда не подводили: что в армии, что в полиции, что на Новой Йокогаме. А ощущение правильности либо было у человека, либо нет – и глупо спрашивать «почему» и «кто что хотел». Кое-кто из «добровольцев первого дня» уже догадался, в чём дело. Кое-кому предстояло понять. Потому что всё-таки большинство из них было «золотыми» пассажирами – их не отбирали и не проверяли так, как других. Они купили себе билет, а вместе с ним – право на будущее. И успокоились, решив, что этого хватит. Но – «некоторые экзамены мы сдаём каждый день». – Не надо звать их, – сказала Паула, – они же ждут ужина! Не будем их беспокоить. Давайте до конца всё сделаем сами. 4. Никто лучше меня Я подняла голову от промокшей подушки – на салатовой наволочке остались мокрые пятна. Как будто мне снова было восемь лет, и я, посмотрев старую документалку с умирающими китами, прорыдала всю ночь напролёт… Или опять стукнуло семнадцать, и моя первая любовь перевелась учиться на Марс… Как говорила мама, всё, что невозможно изменить, можно оплакать. «А всё, что ты оплакала, с тем можно и проститься». Но слёзы уже кончились. Я неловко перевернулась с живота на спину и села на кровати, поджав левую ногу и вытянув перевязанную правую. Судя по цветовому датчику компресса, заживление шло успешно – завтра и синяка не останется! Легко быть доктой, когда это не требует усилий: вот диагностическая накладка, вот пластырь, который обеззараживает ссадину, вот компресс, который корректирует ход выздоровления. Но что я могу сама? Я пыталась объяснить это майоре Пауле, когда она предложила мою кандидатуру на должность медика колонии. «Главное, основы знаешь, – отмахнулась она, – а остальному научишься по ходу». И сразу после ужина прилепила бумажку с моим именем слева от входа в палатку. «Кейси О. Морган» – специалист и ответственное лицо. Над входом и по бокам уже было выведено большими неровными буквами: «МЕДБЛОК». Жёлтая краска из баллончика на серо-зелёном полотнище смотрелась аутентично – как на декорациях в реконструкторской игре. Или как в историческом кино. «Всё от руки, всё человеческое». В лагере, где мы учились быть колонистами, надписи выполняли по трафарету, а то и вовсе заранее отпечатывали на ткани – и поэтому они казались чуточку фальшивыми. А здесь всё было взаправду. Как у очень богатых людей. Или очень бедных. В левом углу медицинской палатки громоздились контейнеры с лекарствами, которые мне предстояло рассортировать, у правой стены возвышался собранный шкаф-витрина с прозрачными дверцами, а в глубине можно было различить аккуратную поленницу из розовых футляров с «альфа-грузом» и таких же кукольно розовых бочонков. «Биоматериал плюс инкубаторы» – указывалось в блокноте, который мне протянула насупленная Зоуи Бергсон. И я расписалась в получении. Было одновременно страшно и радостно, что именно я отвечаю за будущих детей. Но кому, как не мне? Кроме прочего, в палатке обнаружился стол, пара стульев, кушетка, сейф и целая гора кроватей. В сложенном виде кровати походили на стручки. Я не сразу и сообразила, что это такое. А когда догадалась, сочла ошибкой. Зачем в медблоке столько кроватей? Распределением занималась бабушка Сюльви. «Завтра у неё уточню», – решила я. Зоуи уже убежала, иначе бы я попросила её разобраться, ведь явно же ошибка! И вдруг я поняла, зачем эти кровати. Бабушка Сю ничего не перепутала: она лучше меня представляла, что может произойти… И моё воодушевление ушло, а страх усилился. «Ведь теперь за всё отвечаю я! Что мне делать, если случится эпидемия, а я не буду знать, какими лекарствами лечить? Или буду знать, а эти лекарства кончатся? Или я ошибусь? Или не ошибусь, но случится что-нибудь ужасное, и все решат, что я ошиблась?» В тренировочном лагере мы зубрили симптомы, алгоритмы постановки диагнозов и значения надписей на левом браслете, где указывались аллергии, предрасположенности и прочие особенности. Пробовали применять свои знания в виртуалке, на учебных андроидах и даже друг на друге. Решали логические и этические задачи. Колонисты должны были обладать не только навыками самолечения и оказания первой помощи, но также ассистировать при простых операциях типа зашивания неглубокой раны, чтобы любой мог выполнять обязанности медика. Не у всех всё получалось, и нам снова назначали тренинги. Не было ничего особенно в том, что, едва прошёл болевой шок от упавшего на ногу ящика с запчастями для насосов, я допрыгала до ящиков с медицинскими принадлежностями. Достала всё нужное. И о костыле не забыла. И не только собрала его – даже вспомнила, как подогнать под свой рост! Но, наверное, майора Паула была права, доверив мне медблок. Любая могла стать доктой, но не любая бы смогла. Я проскакала мимо трёх занятых разгрузкой колонистов – все они стояли, не шевелясь, как будто окаменели. Наверное, ещё не оправились от посадки и от того, что две другие группы пропали. Поэтому я и не попросила у них помощи. Они выглядели так, как будто им самим была нужна помощь! И уж тем более я бы не обратилась к тем, кто сидел у модуля или бродил туда-сюда. Они не стали работать ради общего блага – что они могут сделать лично для меня? Я справилась сама ещё и потому, что стыдилась отрывать от дела других. Я хотела быть полезной – но даже до вечера не дотянула! И когда майора Паула стала предлагать кандидатуры на разные должности, я ни на что не рассчитывала. И вдруг стала доктой Нётеры! Никто не оспаривал моё назначение. Наверное, потому что понимали, какая это ответственность. Никому не хотелось взваливать её на себя. Особенно без медкапсул. Если бы у нас была хотя бы одна, всё было бы в тысячу раз проще! И потребовался бы технический специалист для её обслуживания: кто-нибудь с индиговым браслетом типа мизтра Купера. Он так расстроился, когда узнал, что старшей инженерой оставили докту Индрани! А была бы медкапсула – и ему бы нашлось место… «Возможно, – вдруг подумала я, – меня утвердили, потому что спецмодуль может прилететь потом. Попозже. Но всё равно кто-то должен выдавать таблетки. Например, я». Мне тоже не очень-то было нужно такое. Но кто-то же должен!.. Пока я с костылём ковыляла по палатке, раздумывая, за что хвататься, в медблок заглянула Марла. Мы с ней познакомились ещё в лагере, а потом пересекались на вахтах. У Марлы болела голова. Когда она сказала мне об этом, я не сразу сообразила, что она ждёт он меня не дружеского сочувствия, а кое-чего совсем другого! Очнувшись, я померила ей давление, узнала, что боли начались сразу после посадки. И поскольку не в первый раз Марла реагировала так на переход между искусственной и планетной гравитацией – у неё даже стояла браслетная отметка об этом! – я выписала ей, как и рекомендовал справочник, «комплекс №45». Я толком не помнила, что там за лекарства. Наверное, Марла могла бы и сама поставить себе диагноз, но она так обрадовалась флакону с таблетками, что чуть не расплакалась. И едва она вышла, прижимая к груди оранжевый пластиковый флакончик, как ввалились сразу несколько человек, и пришлось выстраивать их в очередь. Головные боли, лёгкая тошнота, слабость и судороги в мышцах – обычные симптомы тех, кто привык к искусственной гравитации. У каждого и каждой была личная аптечка с простейшими лекарствами, все сдавали медицинский минимум… Но они хотели к докте. А я даже белый халат не успела нацепить! Последней заглянула майора Паула – всё такая же подтянутая и суровая. Но я недолго удивлялась. Разумеется, у неё ничего не болело! Она вообще выглядела как человек, у которого никогда ничего не болит. Она пришла с инспекцией. Осмотрелась, принюхалась – и одобрительно улыбнулась, заметив журнал, куда я заносила обратившихся в медблок, их проблемы и выданные лекарства. Такие журналы входили в стандартный комплект. Тоже ничего сложного: доставай из ящика и пользуйся. – Хотите посмотреть? – спросила я, протягивая ей журнал. – Хочу. Раз в месяц будешь составлять отчёт – сколько чего потрачено и на кого. И кто чем болеет чаще. И единицы чего скоро кончатся… И обязательно храни его в сейфе, – майора указала на приоткрытую дверцу. Сейф был вмонтирован в нижний ящик стола. Я уже сложила туда все распечатанные лекарства и собиралась на ночь запереть там же журнал. В конце концов, вопросы безопасности сдавали отдельным экзаменом! Но я не стала напоминать об этом. Пусть поучает. Лучше услышать лишнее, чем пропустить то, что я не знаю или забыла. – А какое сегодня число? – спросила я, взглянув на столбик, оставшийся незаполненным. – Как ставить? По земному? – Кейси, мы давно не на Земле, – усмехнулась Паула. – Сентябрь. Пятое число. Первый год. Какой расчёт, помнишь? Выкидывай декабрь и февраль, потому что месяцев десять. Сентябрь получается восьмым. И не забудь про тридцать три дня в каждом месяце. Завтра перед кухней поставим информационный стенд, там будет отмечаться дата и день недели, так что не запутаешься. Я посмотрела на тёмное табло своих отключенных часов. Мы все настроили местное время перед отлётом. Но пока не запустили энергостанцию, приходилось экономить. – А точное время где смотреть? – уточнила я. – Так непривычно, когда не знаешь… Всё время дёргаешься! – А ты не дёргайся, – посоветовала она. – Ладно, я тебя услышала. Время тоже будет. Надеюсь, часы не сожрут нам последние аккумуляторы! Местное суточное время делилась по земным часам, но они получались длиннее, чем мы все привыкли. И было решено удлинять временные интервалы утром и вечером. А потом постепенно выровнять, чтобы каждая минута стала длиннее. Технически это было легко. А для меня это означало отдельную группу нуждающихся в медицинской помощи. Не для всех такая адаптация станет лёгкой… – Тридцать третьего будет наш отчётный день, – добавила майора. – И вот ещё, – она пододвинула стул, стоявший с противоположной стороны стола, и села вплотную ко мне. Но прежде чем заговорить, она оглянулась на приоткрытую дверь и некоторое время внимательно слушала. И пока она вслушивалась в ночную тишину, разбавленную ветром, потрескиванием стопперов и редкими голосами, доносящимися из спальных палаток, я вдруг увидела, что она по-настоящему красива. Особенно в профиль, когда сквозь африканские черты стали видны её испанские предки. Что-то от хищной птицы, что-то от дикой кошки… Днём это не было заметно. Днём она иногда пугала и вообще выглядела неприветливо и непривлекательно. А теперь она как будто сняла доспехи. И я испугалась самой себя, что заметила её красоту. Нельзя было видеть такое – ведь придётся и относиться к ней как-то иначе, по-другому. По-новому. Потом она снова повернулась ко мне, лоб прорезала морщинка, брови нахмурились, а полные губы слегка изогнулись, готовясь усмехнуться. И вернулась прежняя майора Паула. – Кейси, я читала твоё дело, – сказала она тихо и немного таинственно. Почему-то мне стало неуютно. Хотя чего стесняться? Четыре года воспитательницей в детском саду – никакого компромата! И педагогическое образование. Собственно, «учительница младшей школы» и «воспитательница детского сада» были моими основными специальностями. Как говорили в тренировочном лагере: «профессия из прошлой жизни». Правда, мою профессию ещё называли «ресурсной» – полезной в перспективе. Однажды в Нётере появятся дети. И вот тогда придётся выбирать между медициной и педагогикой. «Может, майора сразу хочет поговорить об этом? Чтоб я искала заместителя, который однажды встанет на моё место». – Поправь меня, если я ошибаюсь, – шёпотом продолжала майора, – но воспитательницы ведь не только за детьми следят, но и за родителями? – Не совсем так, – шёпотом ответила я. – Мы должны смотреть, нет ли на детях следов от насильственных действий. И как они реагируют на родителей, когда родители их забирают. – Ну, а я о чём, – и майора снова неприятно усмехнулась. – Тебя учили замечать такие вещи в людях. Вот, например, ты можешь сказать про меня – можно мне приближаться к детям? – Конечно! – воскликнула я, забывшись, и снова понизила голос. – Чтобы было нельзя, должны быть отчётливые патологии… – А быть няней или учительницей в школе? – перебила она. Я задумалась. Знала она или догадывалась, но на коллег мы тоже должны были посматривать. Во всяком случаи, на практикумах по выявлению патологичного поведения не различали родителей, воспитателей, учителей и просто прохожих. Плюс маркеры людей, у которых нулевой индекс Юдины, но которые скрывают это. Когда «ноль», строго-настрого запрещено приближаться к детям. И какими бы ни были остальные показатели, важен именно этот индекс. Конечно, всем говорили, что обнулённость невозможно скрыть, потому что искины-наблюдатели никогда не допустят, чтобы такие люди проникли туда, куда им нельзя. То есть не всем говорили, а почти всем. А нам после первого семестра объяснили, что нельзя полностью полагаться на искусственный интеллект. Есть способы обмануть его, обхитрить, подделаться. Ещё бывают ситуации, когда индексы у человека изменились, но в базы данных ещё не внесли эту информацию. Всё же люди сложнее машин, и, как бы ни ветвился алгоритм определения, возможны исключения – в любую сторону. Поэтому и существует Система Информационной Безопасности, состоящая из особым образом подготовленных специалистов. «Сибники», как их называют. Они нужны, чтобы отслеживать несоответствия между зафиксированными показателями социальных индексов – и действительным значением. Многие сибники поначалу учились на педагога или воспитателя, а затем перевёлись. После лекции, на которой нам открыли правду, мы стали в шутку называть друг друга «личинками СИБы». А потом перестали шутить об этом… – Говори, как есть, не обидишь, – фыркнула майора, ошибочно истолковав моё молчание. – Что тут обидного, – вздохнула я. – Не знаю, можно ли няней. Всё-таки у маленьких детишек свои моменты… А вот в средней школе – конечно! И в старшей. Вы бы были хорошей учительницей! Особенно по физкультуре! – А родительство – можно? – не успокаивалась она. Я с сомнением покачала головой: – Не мне решать… – Ты и не решаешь! – оборвала она. – Кейси, мне нужно твоё мнение. Определи – могу я? – Нет, – с некоторой мстительностью сказала я, – вы не сможете стать родительницей и воспитывать ребёнка в семье. Возможно, после длительной терапии сможете, но прямо сейчас – нет. – Правильно, – майора откинулась на спинку стула, не скрывая удовлетворения, – в моём личном деле так и записано. По всем пунктам. Индекс Юдины – четыре. И отрицательный прогноз по коррекции… Вот это ты будешь делать. – Что? – совсем растерялась я. Майора снова наклонилась ко мне: – Кейси, заведи ещё один журнал. Выдели на каждого человека, считая себя, по паре страниц. Дай свою оценку – кто на что может рассчитывать. По пунктам, которые мы обсудили. Можно ли к детям. Можно ли няней. Можно ли учить школьников. Можно ли быть родителем – или нельзя. Если сможешь индексировать, хотя бы примерно, отлично. Нет – всё равно. Занимайся этим не сразу, а по ходу, как будешь общаться тут с каждым. Выдели себе время после работы, хоть по часу в день. Или утром – как тебе удобнее. И чтобы к этим оценкам было описание, какой поступок заставил тебя так решить. Например, я авторитарна – правильно? Категорична. Забрала блокнот у того бедняги, он до сих пор ноет, забыть не может… Семью не потяну. А класс с подростками – легко, особенно если это спорт какой-нибудь. Вот примерно так и записывай. И когда заполнишь, просматривай этот журнал. И если человек поступил так, чтоб твоя оценка изменилась – не важно, в какую сторону – тоже запиши. – У вас же есть дела на всех нас, – осторожно напомнила я, – с диагностированием. С профессиональным… – Составленные на Земле, – снова перебила она. – А мы не на Земле. Ты лучше меня знаешь, как ехала у людей крыша, когда мы начали прыгать. Когда просыпаешься и понимаешь, что всё, совсем всё! Что Земля далеко, и там наверняка и жизни уже никакой нет, что мы последние! А теперь мы спустились, и многие вообще ещё не очухались. Люди могут ломаться. Люди могут меняться. В любую сторону. И нужно это отслеживать. Понимаешь? – Хорошо, – кивнула я. – А с этим журналом тоже нужны отчёты? – Нет. Просто веди. Запирай в сейф. Никому не показывай. Когда он понадобится, читать его буду не я одна, если вообще я, но это будет не скоро. Поняла? Хорошо. Спокойной ночи! И не забудь про сейф. Я заперла медицинский журнал, предварительно проставив в столбик дат «пятое сентября первого года». А тот, другой, для характеристик, взяла с собой в спальню. Он был пока пустой. Там даже имён не было! Когда я начну его заполнять, мне, разумеется, придётся его прятать. Но пока он оставался чист, мне хотелось побыть с ним. Не то чтобы я сомневалась. Конечно, если бы я вдруг передумала и отказалась, майора Паула не смогла бы меня заставить. К такому вообще невозможно принудить! Это добровольно. Пускай это выглядело как поручение, но я буду оценивать людей не для неё. Не для кого-то конкретного. «Они ещё не родились, но им уже нужна забота», – очень старое правило. Оно заработало задолго до моего рождения. Настоящие родители поступали как надо даже тогда, когда не было никакой генетической коррекции. Подлинная, а не притворная защита лежала в основе планирования семьи. Тот, кто не понимал этого, вылетал ещё в первом семестре, если вообще поступал. И я разобралась со своими выборами задолго до получения диплома. Встать на сторону ребёнка – нередко это значит противостоять эгоистическим взрослым, которые способны лишь использовать детей. И я прекрасно представляла перспективы отказа от дополнительного индексирования: люди будут цепляться за старые цифры, потому что «право воспитывать в семье» остаётся не только психосоциальным показателем, но и статусом личного успеха. Кто захочется лишиться такого?.. Но меня не обучали этому! Это работа сибников – сравнивать формальные показатели и текущее состояние. Они умеют жить с этим. С одной стороны, я тоже должна это уметь, потому что я прошла тот же отбор. С другой – сотрудников Системы Информационной Безопасности обучали самодиагностике, и они знают, с какими мировоззренческими дилеммами можно столкнуться. Нас тоже, но наши условия отличались. Понимала ли это майора? И понимаю ли это я, если на то пошло? Не рискую ли я собственным психическим здоровьем, соглашаясь выполнять обязанности сибницы, пусть и в узком педагогическом направлении? Когда я начну заполнять этот журнал, назад дороги уже не будет. Я перестану быть «чистой». Пусть читать его будут не скоро – всё равно по итогам будут принимать решения. И мои оценки могут навсегда изменить человеческую жизнь. Хуже того, они могут кошмарнейшим образом изменить меня саму. «Как у Юдиной, – вспомнила я автобиографию великой психодиагностки. – Она тоже понимала, что её систему родительского индексирования будут использовать, в том числе, и как инструмент для контроля за обществом. И что найдутся люди, для которых низкий индекс станет ярлыком. И невозможно будет не оспорить, ни исправить этот приговор. Но ведь это делается не для того, чтобы сделать кому-то приятно. Другого способа обезопасить детей попросту нет». Юдина застала тот период, когда её имя стало ругательством. И это стало одной из причин её ухода. Её дети и муж сменили ударение в своей фамилии на второй слог, чтоб она звучала на испанский манер: «ЮдИна». А потом, когда заслуги великой учёной признали, название её индекса тоже изменили. «Но она не отступила. Получается, я и не должна». Решение было передо мной: пока характеристики касаются индекса родительства, моя деятельность соответствует моей квалификации. Если майора Паула попросит отклониться от своего первоначального задания, я прекращу работу. Потому что это будет означать, что она не понимает, чем именно я занимаюсь, а чем заниматься не должна, и почему. И как бы она мне ни нравилась, это не повлияет на моё мнение! «Пусть, в конце концов, ищет настоящего сибника!» – печально улыбнулась я и шмыгнула носом. В нашей группе был, по крайней мере, один постоянный и один контрактник. Это понимала я – и тем более это должна была понимать майора. Возможно, ещё на «Альбейне» ей намекнули, кто это. Но она не имела права знать, кто именно из СИБ изображает обычного колониста Нётеры. Пока сибник сам не откроется, любые попытки вычислить его противозаконны. А я… Я была не против проверить, какой у кого индекс Юдины. Это было в моих интересах, ведь в Нётере я – единственная профессиональная воспитательница. У многих педагогика была в дополнительных специальностях, у кое-кого явно был природный дар, как у Финна, который возился с детьми ещё в тренировочном лагере. «Но профессиональная подготовка только у меня. Мне и отвечать». Помню, нам с первого семестра устраивали этическое тестирование. Каждый месяц. И один парень – лучший по баллам на всём курсе – был переведён по итогам одного такого теста. Это шокировано всех! Мы ещё не привыкли, что такая «мелочь» может влиять. Как раз после его ухода и прекратились шутки про «личинок СИБы». Потому что его отправили как раз туда. С детьми ему оказалось нельзя. А со взрослыми можно. Для меня эти тестирования всегда были простыми. Неприятными, где-то, наверное, даже нечестными, но не трудными. Когда принимаешь сторону детей, выбирать вообще не из чего! Как можно было ответить не так? И когда я подтверждала свою профессию в тренировочном лагере, был похожий тест. Некоторые вопросы вообще не отличались – и я ответила ровно так же, как как-то в педе. И прошла. А некоторые – нет. Им пришлось выбирать другую специальность, а это часто значило идти простым фермером в пищепром – «рабом на плантацию», как у нас шутили. Потому что на всё, что выше, требовалась доплата – просто за возможность поступить на курсы. Лишь после разговора с майорой Паулой я поняла вдруг, что мне никогда-никогда не приходилось отвечать на такие вопросы в жизни. У меня вообще не было таких ситуаций! Чтобы в группе появился ребёнок с подозрительным синяком или нехорошими привычками в играх. Или чтобы моя коллега прикасалась к ребёнку особым образом, как показывали в учебных фильмах на тренингах. Или чтобы мне на глаза попался странный прохожий, ошивающийся у входа в детский сад, и этот прохожий был моим близким другом. Мне просто повезло, что мои теоретические представления никогда не соприкоснулись с реальностью. Поэтому я не сомневалась. И отвечала, как надо… Мне опять стало грустно, поэтому я ещё немного поплакала, уткнувшись в подушку и сдерживаясь, чтобы не зарыдать в голос. Слёзы лились сами собой, оставляя на наволочке свежие пятна поверх подсохших. Но становилось легче. Я прощалась с той собой, которая была свободна от страха перед вопросами. Потому что я ни разу не встречалась с последствиями ответов – какими бы правильными они ни были… Я старалась плакать потише, чтобы не потревожить соседок по женской спальне: от них меня отделила лишь непромокаемая ткань палатки да воздух, который заполнял простенки. У каждой колонистки была своя крошечная комната – личное пространство размером два на четыре метра. Кровать, вешалка, стены с нейтральным орнаментом из листьев и цветов. И прозрачные кармашки, чтобы вставлять что-нибудь на память или для украшения. В тренировочном лагере у нас были похожие комнатки, только побольше. И палатки там были намного благоустроеннее – с двумя внутренними туалетными отсеками и с душевыми, с широким коридором и стенами покрепче. Конечно, пассажиры с привилегиями жили ещё комфортнее и отдельно от нас. Но всё равно в палатках. Потом, уже на кораблях, многие смеялись над этим «глупым тренировочным издевательством». Палатки входили в самые неблагоприятные сценарии. Нас вполне могли встретить нормальные дома. Возможно, под куполами, как на Марсе. И с нами должны были спуститься проты и рабочие андроиды, так что дома бы нам построили за считанные часы… А вот мне всё нравилось. Компания готовилась к худшему – очень правильный подход! Как говорил папа: «Пессимисты ждут проблем, поэтому чаще радуются». На новом месте я постаралась сразу же обжиться, сделать комнатку особенной – моей. Поэтому повесила фотографию с родителями. Снимок, который я сделала в нашу последнюю встречу – прямо перед тем, как переехать в лагерь. Мама неумело улыбалась, а у папы были покрасневшие глаза, но и тогда, и сейчас я чувствовала, что они очень рады за меня. Рядом с родителями я прикрепила портрет моего дяди. Изображение было не очень чёткое, вырезанное из групповой и не новой фотографии и по возможности увеличенное. Ничего другого у нас в семейном архиве не нашлось. А в сети его снимков тем более не было – он же был богатый. Как мы вычислили с мамой, «дядя» приходился мне троюродным прапрадедушкой. Он так и не смог приехать на мои проводы, потому что был болен. И при этом оплатил мне билет. Огромные деньги – мы бы всей семьёй такие не накопили, даже если бы продали всё. «Они все остались на Земле, – в который раз подумала я, – и они мертвы». Когда я первый раз проснулась после гиперсна, родители были ещё живы. «Альбейн» и остальные корабли отправили к Земле пакеты с отчётами. И после второго прыжка отправили. Ответа по прежнему не было, и нам объяснили, что пакеты с Земли ещё идут к нам… Но я понимала, как и другие пассажиры, что время ни при чём. Земля молчит, потому что там никого не осталось. Но я до сих пор не могла это представить! И когда я вспомнила о маме и папе, то опять заплакала. Наверное, другие тоже вспоминали – и плакали о своём прошлом, о мёртвых родных и потерянных друзьях. Я слышала вздохи, глухие рыдания и даже молитвы – на испанском, хинди, фарси, английском. И, наверное, каждая тоже сдерживалась, чтобы не беспокоить соседок своими слезами. Потому что чужой плач, когда его слышишь, заставляет тебя плакать ещё больше. Но я уже отделилась от них, когда согласилась их оценивать. Я не могла отказаться, потому что иначе майора Паула поручила бы это кому-нибудь другому. Она обратилась ко мне первой, потому что я была квалифицированнее остальных. Следующий, к кому они может подойти с этим предложением, будет с меньшим опытом и знанием, но его или её оценки всё равно будут иметь вес – поэтому лучше я. Никто не справится лучше меня. 5. По порядку Стоило колонистам поднять ловилки и приступить к ужину, как Жерар Леру решительно заявил: – Вы не можете решать за всю Нётеру. Он бесстрашно посмотрел прямо в глаза майоре и повторил с нажимом: – Не можете. Вы не настолько компетентны. И никто не может быть настолько компетентен, чтобы решать всё за всех. Мы должны выбрать совет представителей. Потому что мы уже отдельная самостоятельная колония. И мы должны принимать решения по всем вопросам, с соблюдением демократических процедур. Вы всего лишь исполнительная власть. Никто не собирается смещать вас, но вы не можете быть чем-то большим, чем исполнительной властью. Выдержав положенную паузу – чтобы не выглядеть несерьёзно – он занялся содержимым своей тарелки. Есть ему хотелось не меньше, чем другим колонистам второй смены. Сначала кормили тех, кто дежурил: столовских и палаточных уборщиков, а также прачек, дезинфекторов и ночных сторожей. У них были нормированные обязанности и обговорённый объём работ, не увильнёшь, зато в столовой они получали преимущество. И пока они ели, вторая смена терпеливо ждала, вдыхая упоительные ароматы. Нётера пропахла кисловато-терпким соусом, который придавал вкус единственному блюду ужина – желейному паштету. Цвет у соуса тоже был приятный: розовато-оранжевый с вкраплениями красных и жёлтых хлопьев. А паштет состоял из кусочков серых волокон и белых комочков, прослоенных янтарным студнем. Залитый соусом, он выглядел как настоящая еда. Пока ужинала первая смена, самые нетерпеливые колонисты пытались выбраться из спальных палаток, чтобы встать поближе к источнику запаха, но дежурные неумолимо вдавливали их обратно. Распоряжение майоры было однозначным: «Когда первая смена ест, вторая не отсвечивает». Леру глотал слюну вместе с остальными, не переставая размышлять о том, что скажет майоре и как поведёт их разговор. Много раз он доносил до неё своё мнение. Начиная со дня высадки – тогда Рубио конфисковала у него его собственность, и Леру пытался объяснить: «Это же молескин! Аутентичный молескин!» Ей было всё равно. Никто вообще не понял, что эта была едва ли не последняя вещь, смысл которой не ограничивался скудным бытиём колониста. Не просто блокнот для записей. Нечто большее… Окружающие либо отмахивались, занятые своими печалями, либо посмеивались над его отчаянием. С тех пор его так и называли. Молескин не протестовал – напротив, втайне радовался, что его прозвище неразрывно связано с несправедливостью, его главным врагом ещё на Земле. Молескин не собирался забывать, как его ограбили «ради общей пользы». И не ленился напоминать об этом всем – и особенно майоре. Тем же вечером Молескин попытался объяснить недопустимость таких поступков и такого отношения – как потом оказалось, он в последний раз высказался перед всеми колонистами, потому что ещё не было смен и дежурств, разделяющих население Нётеры. А приправой невкусного ужина стало оскорбительное пренебрежение майоры. «Наказывать тех, кто не вызвался добровольно, это попросту подло! – громко заявил Леру. – Если вы планировали оценивать наш вклад, вы были обязаны предупредить о таких последствиях сразу, а не делать вид, что это обычная просьба!» Она лишь злобно ухмылялась на его протесты. «Неужели вы хотите, чтобы нашим общим домом управляла персона, способная на подлость? – спрашивал он у колонистов, которые по очереди подходили к окошку раздачи, а потом рассаживались за столами с ловилками и полными тарелками, над которыми поднимался пар. – Что будет с Нётерой через месяц, если уже в первый день нас так унизили?» Но тогда все были слишком голодны, чтобы ответить ему и чтобы начать что-то делать. Молескин и не наделся на отклик – но он хотя бы заставил их задуматься о происходящем. Завтрак был посвящён планированию – и попытками оспорить решения майоры. Если не в должностях, то хотя бы в развитии колонии. Леру не спешил перебивать тех, кто явно услышал его накануне. Правда, дискуссия получилась не слишком успешной – потому что майора успешно затыкала рты своим любимым аргументом: «Мы только приступили, поэтому делаем всё по порядку, согласно инструкциям». Обедали колонисты на рабочих местах, а вот ужинали опять все вместе – и опять под претензии Молескина. Он опрометчиво понадеялся на поддержку, хотя бы со стороны тех, кто протестовал утром. Но недовольные молчали, а он не успел толком продумать ни тему своего выступления, ни возможные реплики Паулы, ни тем более свои ответы. Зато на следующий день подготовился как следует!.. Постепенно их дискуссии превращались в традицию. И вот шёл восьмой день пребывания колонистов на Новой Йокогаме, а в Нётере уже сформировалась отчётливая оппозиция официальной власти. Лучшего Молескин представить себе не мог! – Мы не обязаны надрываться, перетаскивая ваши diablement lourd контейнеры, – продолжил он, обращаясь к наклоненным головам. Но все были слишком поглощены едой. Вкусной едой. Пока что колонисты питались тем, что привезли с собой. Питательный витаминизированный концентрат можно было грызть, запивая водой. Или разбавлять до пюреобразного состояния. Ещё съедобнее он становился, если кашицу разогреть. Можно было добавить специи – и тогда у него появлялся вкус и запах. Эти и другие варианты употребления были указаны на крышке каждого контейнера с брусками концентрата. Но, как оказалось, обязанности повара требуют знаний побольше, чем содержится в инструкциях. Нужен опыт, без которого не помогает даже такая универсальная приправа, как аппетит, полученный за работой на свежем воздухе. Поэтому на второй день майора назначила новое лицо, отвечающее за кухню. Марла Бей не входила в число «доброволиц первого дня» – зато у неё был двадцатилетний стаж на должности дегустатора и пищевого технолога. Марла не могла сделать еду разнообразнее – пока что, ведь плантации ещё пока только строились. В её власти была консистенция блюд, вкус и аромат. И с каждым разом у неё получалось лучше и лучше. – Вы лучше меня знаете, что такая работа не предназначена для людей, – Молескин положил в рот кусочек студенистого паштета и хотел что-то добавить, но постеснялся говорить с набитым ртом. Пока он жевал, майора Паула могла отреагировать – или дождаться, пока список претензий не будет оглашён до конца, как она обычно и делала. У Молескина было мнение обо всём, без исключения: «Шесть метров слишком мало!» (о ширине дорожек между спальными палатками), «Это издевательство в духе английских закрытых школ!» (о раздельных туалетах), «Здесь нет людей, а для остального хватит стопперов!» (о должности ночных сторожей-обходчиков), и неизменное – «Я вам не грузчик!» И, конечно, кто-нибудь другой мог пообщаться с Молескином. Например, напомнить, что контейнеры общие, и в некоторых был, например, пищевой концентрат, которым оппозиционер ужинал наравне со всеми. Это же было очевидно! Молескин ждал такого напоминания, чтобы немедленно парировать: удовлетворение базовых потребностей – обязанность Компании, с которой он заключил контракт на перевозку. И пока Компания устанавливает правила (например, ставит главной тупую военщину), его, Молескина, обязаны кормить. Если же Нётера независимая колония, то управлять должна не майора, а совет общественных представителей, избранный демократическими методами. Однако майора безмолвствовала, а остальные колонисты предпочитали оставаться слушателями. Потому что устали. И потому что ещё никому не удавалось оспорить аргумент: «Пока колония не на самообеспечении, здесь будет особый режим, а пока особый режим не закончится, власть останется прежней». Всё по порядку. Ни к чему значимому такие разговоры не приведут. А может, и приведут. Но не к тому, на что рассчитывал Молескин. Наверное, он был последним человеком в Нётере, до которого ещё не дошло: не надо огорчать майору Паулу. Майора Паула ничего не забывает. Это стало очевидно, когда новоявленные колонисты обнаружили, что все сколько-нибудь серьёзные должности уже распределены между теми, кто работал весь день. Кое-кто красиво психанул, как метивший в старшие инженеры Лайонел Купер или как Оливия Мейер, которая на Земле управляла благотворительным фондом и рассчитывала управлять похожей структурой на Новой Йокогаме. Кое-кто позднее, в спальне, высказал своё мнение, не стесняясь в выражениях. Обидно было многим, но вот назвать такое решение «нечестным» не получалось. Наконец-то прояснилась логика, которой руководствовалась суровая майора. Когда за завтраком она огласила план работы на день, с ней, конечно, спорили, но больше никто не делал попыток открыто улизнуть. Кроме замены повара, вызванной объективными причинами, были и другие, не менее обоснованные изменения в руководящем составе. Но «добровольцы первого дня» оставались любимчиками майоры. Это чувствовалось и при составлении расписания дежурств, и распределении смен. Просьбы своих протеже она всегда выслушивала, не перебивая, а их предложения чаще всего принимала к сведению. Разумеется, их тоже ставили на работу типа мытья тарелок, утилизации отходов и подтирания луж вокруг насоса, с которого регулярно слетали шланги. А если майора и делала исключение, то одинаково для всех пожилых колонисток и колонистов. Но лояльных выделяла, так что никого не тянуло открыто бунтовать, чтобы не ощутить на своей шкуре противоположное. Вдобавок ходил слух, что майора составляет ежедневные отчёты, которые повлияют на жизнь в настоящей колонии – с протами, полноценными домами, виртуальными чатами и всем тем, что было на кораблях. Пока что условия не дотягивали даже до тренировочного лагеря, но колонисты успокаивали друг друга, что это ненадолго. Молескин мог что-то знать о её планах и вести свою игру. Или вообще работать на пару с майорой как подсадной зачинщик, проверяя лояльность колонистов. Наконец, бывший журналист мог быть сибником – как считалось, его коллег вербовали чаще всего. Поэтому его предпочитали осторожно игнорировать. На всякий случай. Молескин об этих настроениях знал, потому что умел и не стеснялся подслушивать. Молчание окружающих он воспринимал с привычным усталым отчаянием. Он уже оказывался в такой ситуации: правда со справедливостью нужны ему одному, а остальные покорствуют грубой силе. Выступления за ужином были аналогом его блога на Земле, когда он высказывался – и получал в лучшем случае тишину. Но ни тишина, ни ненависть не становилось поводом замолчать. На Земле он был «независимым журналистом» – так он отвечал на вопрос о своей работе. Если придираться, следовало говорить «журналист и наследник», поскольку кормил его не блог, а отчисления с патентов, права на которые он унаследовал от родителей. Его регулярно этим попрекали, как будто такой доход хуже, чем донаты читателей или гонорары заказчиков. Другое дело, что публика таких «проплаченных» любила больше, считая их обязанными развлекать и угадывать настроения толпы. Да и материал к ним в руки попадал подчас весьма любопытный… Но все они оставались голытьбой. Они только называли себя «независимыми» – в действительности они напрямую зависели от остроты своих репортажей. Молескин ни минуты не сомневался, покупая билет с золотым статусом, что там – за звёздами, в будущем – ему достанется самая крутая тема. Причём без конкурентов. Потому что, какими бы популярными ни были «независимые», они не могли накопить и на обычный билет. В тренировочном лагере своих журналистов не держали – хватало приезжих. Кроме профессий, которыми должны были овладеть все без исключения, типа медика, уборщика или охранника, имелся список специальностей, которые распределялись в зависимости от занятий в «прошлой жизни». Доходы или связи не влияли на этот отбор, потому что его проводили не люди. И если опыт «прошлой жизни» оказывался бесполезным, его вовсе не учитывали. В итоге журналист и наследник стал простым фермером – ему предстояло вкалывать на гидропонных плантациях, растить сырьё для пищевых синтезаторов. Даже на корабле его способности оставались невостребованными: для новостей люди не нужны, а слухами баловались все подряд. Новая Йокогама давала шанс. И пока плантации только собирались строить, Молескин мог проявить себя – и доказать, что он способен на большее. Его долг журналиста – постоянно напоминать, вслух и с аргументами, что Нётера не армия, колонисты состоят не в иерархических, а в равноправных отношениях. И как бы майора ни относилась к демократической форме управления, она обязана учитывать чужие точки зрения. Понятно, что она опьянена единоличной властью, и будет оттягивать снятие особого режима всеми допустимыми и недопустимыми способами. Если бы сели хотя бы два пассажирских модуля, то и назначенных командиров было бы как минимум два, людей оказалось бы побольше, лагерь заложили бы пошире, и один человек не смог бы всё контролировать. А маленькую Нётеру слишком легко подмять под себя! «Беда в том, что в сложившихся условиях люди боятся рисковать, – думал Леру. – Им нужен повод восстать против тирании. Если… точнее, когда нынешняя глава Нётеры ошибётся, её с радостью снимут с пьедестала. Потому что они имеют право на это! И нужно постоянно напоминать об этом! И майоре, и остальным!» Пока что Паула не сделала ничего такого, что могло быть названо «оплошностью», а тем более «ошибкой». А вот повод для критики находился. – Вы заставляете нас поднимать наши тяжести, что попросту опасно для нашего здоровья… – Будто ты поднимал! – не выдержал Шан, проворчал что-то по-китайски и уткнулся в тарелку. Молескин не сразу подобрал аргумент. Шан У был прав вдвойне. Начать с того, что именно он ворочал тяжёлые контейнеры. Усилил мощность экзопротезов, приставил дополнительные конечности – и вперёд! Кроме того, Индрани Кумар с помощницей собрали три платформы на воздушной подушке. Собрали из типового конструктора, из которого можно было получить наземное или водное транспортное средство – на аккумуляторном двигателе и с ручным управлением, как примитивные машины двадцатого века. Но зато не нужно было тащить на себе дьяблеман лур контейнеры. Однако, вместо того, чтобы разделить силы, майора сосредоточилась на погрузке-разгрузке и обследовании ближайших кустов. Молескин подслушал достаточно: не его одного бесило такое глупое использование ресурсов! – Мы потратили восемь дней на неквалифицированный труд, в то время как могли разворачивать энергостанцию вместе с мисс Кумар! – веско заявил он, забыв о докторской степени инженеры, как и о том, что его к таким работам никто бы не допустил. – Сначала груз, потом станция, – невозмутимо заявила майора. – У нас есть люди, для которых подзарядка равнозначна жизни! – пафосно напомнил Молескин, намекая на Шана и надеясь, таким образом, перетянуть его на свою сторону. – Колонист У в состоянии следить за своим таймингом. – А вы не забыли, что у нас биобанки без подзарядки? – не сдавалась оппозиция. – Из-за вас погибнет наше будущее! – Это вы забыли, что у биобанков заряда батарей хватит на три месяца! – парировала власть. – Так что подождёт. Сначала груз, потом синтезаторы с плантациями и только потом станция. – А почему не наоборот?! – журналист даже привстал. – Потому что мы сначала соберём и загрузим плантации, – майора подцепила кусочек паштета, – на минимум, но соберём и загрузим. Потом соберём и настроим синтезатор, – поднесла кусочек ко рту, – а потом займёмся энергостанцией, и, когда она будет готова, у нас созреет первый урожай, и можно вволю насинтезировать, – она прожевала, проглотила и посмотрела на академу Раису Эфрон. – Я правильно излагаю? Такой у вас порядок? Молчаливая Раиса слабо улыбнулась одним уголком рта: – Такой. Щим Джиджи сама уступила ей главенство над пищевой промышленностью, оставив себе «синтезатор», как в просторечии называли комплекс по обработке продуктов биосинтеза. А «плантациями» шутливо именовали оранжереи, гидропонику, бассейны, где выращивали креветок, и даже дрожжевые баки. За всё это и отвечала знаменитая академа, которая незадолго до отлёта с Земли отпраздновала своё столетие. Почему она вместе с супругой записалась в первую группу высадки – слухи ходили разные. Но одно её присутствие вселяло веру в сытое будущее. И спорить с ней было невозможно. Но Молескин не был бы собой, если бы не попытался воспользоваться этой темой. Блоки с гидропоникой и акваплантациями – основа независимости колонии. Двойной независимости, потому что майора при всех обещала, что, как только Нётера начнёт себя кормить, будет избран совет народных представителей. И получалась идеальная ловушка: достаточно доказать, что майора намеренно тормозит развитие пищепрома, чтобы сохранить своё место. И Молескин грозно указал ловилкой на Паулу: – Это никак не оправдывает вашего решения. Вы отдаёте себе отчёт, что мы можем завязнуть в этой погрузке?! У нас восемь грузовиков и четыре… – Три, – поправила его майора. – Сели три грузовика. С третьим завтра закончим. И будут вам ваши фишю плантации, – вспомнила она очередной французский эпитет, которыми любил красоваться канадец Молескин. – Как три – и закончим? – Юрген, которого за его истерики в глаза звали «Сироткой», вскочил со своего стула, едва не уронив тарелку с недоеденным паштетом. – Ещё четыре! Четыре спецмодуля с юнитами. И с Моник. Вы же обещали мне… – Сигнала нет, – просто ответила майора, проглотила, не жуя, последний кусок и тоже встала. – Ни намёка. По-прежнему. Ни от кого. Думаю, они всё-таки не прошли сквозь аномалию. Подождём. – Вы думаете?! Чего подождём?! – Юрген запсиховал, как в день высадки. – Мы же без протов! Без помощи! Одни! – Погоди, – прервал его Молескин, который выглядел сурово, но внутренне ликовал. – Почему вы нам это раньше не сказали? Похоже, майора оплошала всерьёз. Теперь надо заставить её признаться в этом! Этой минуты он и ждал! Молескин чувствовал, как кипящая ненависть поднимается вверх по позвоночнику, от сердца к голове, до красной пелены перед глазами и стука в ушах… Впервые такое произошло вечером того проклятого первого дня, когда оказалось, что его не включили в число избранных. Он отдал важную для себя вещь, можно сказать, пожертвовал самым дорогим, что у него было. А его просто использовали – и выкинули. – Вы обязаны сообщать нам о подобном ущербе! – от переизбытка эмоций оппозиционер сжал кулаки и потряс перед собой. – Утаивание информации – это преступление! Вы знали – но молчали! – Я сообщила ещё в первый день, – невозмутимо напомнила майора, прихватывая вместе со своей тарелкой опустевшую тарелку сидящей рядом бабушки Сюльви, – сразу после посадки. – И что?.. – А ничего, – с усмешкой перебила Паула. – Мы развиваемся по сценарию восемнадцать-цэ: фактическое отсутствие «протекторов» и технических юнитов. Или восемнадцать-бэ: они не работают. Вы что, считали, что тренировки проводили для вашего собственного успокоения? Или показать, что Компания обо всём подумала? Ну, Компания обо всём подумала. А вот вы, кажется, нет. Ждали курорта? А это и есть курорт – по сравнению с тем, что было у Первой волны. – Надо немедленно связаться с «Альбейном», – негромко, но с безапелляционной уверенностью заявил Молескин, не обращая внимания на её слова. – Плевать, что нас засекут! Мы обязаны сообщить им, что случилось! – А что-то случилось? – майора обвела взглядом освещённую площадку столовой. Хотя с ужином покончили, колонисты не спешили вставать из-за столов. Вечер был тёплый, навес над столами не разворачивали – и звёзды весело поблескивали на чёрном небе, словно виртуальное оформление в обеденной зале «Альбейна». Для полного соответствия не хватало какого-нибудь развлекательно-политического шоу. Впрочем, оно как раз шло. – Хотите, побегать туда-сюда, крича и выдирая себе волосы? Пожалуйста, волосы ваши, – усмехнулась Паула. – Вы должны… – начал Молескин, окончательно забыв про еду. Майора не дала ему закончить: – Я должна – что? Каждый день напоминать вам, где вы и кто вы, а то вдруг вы забыли? Нет, это не входит в мои обязанности. Я должна оценивать обстановку и принимать решения, полезные для всех. И думать о том, на что могу влиять. А о том, что вне моей компетенции, я вообще не думаю. И вам не советую, а то голова заболит. Чего бы ни случилось с протами, «Альбейн» отправит нам новых. А мы будем закрепляться здесь, внизу, на земле. Кто-нибудь с этим не согласен? – она обвела глазами колонистов. Многие улыбались, удовлетворённые представлением. Тереза по привычке щурила правый глаз, что обозначало у неё веселье. Зоуи прикрывала рот, давясь смешком. Даже бабушке Сюльви понравилось. Конечно, Юрген-Сиротка продолжал дёргаться, но к этому уже привыкли. Откровенно расстроенным выглядел только Молескин. Остальных, похоже, устраивал расклад. Или они предпочитали держать свои эмоции при себе. – Занимайтесь своим делом, – сказала майора, складывая стул под столешницу. – Завтра погрузка, а когда Шан освободится, он будет строить блоки пищепрома. А на «Альбейне» будут заниматься своим – расшифровывать этот их код, пробиваться сквозь аномалию, посылать к нам протов. И давайте не будем вспоминать о параграфах, которые касаются саботажа и паникёрства. Мы здесь, мы добрались, у нас получилось, ура-ура. Вам что, больше всех надо? 6. Больше всех «База, приём!» «Слушаю, Трежи». «Я на обходе периметра. Кто-то влез в модуль». «Ничего не делай. Иди ко мне. Быстро. И тихо». «Слушаюсь. Отбой». Трежи не сомневалась, что майора встретит её в полной готовности. Наверняка успела проснуться, одеться и теперь ждёт, когда явится дежурная. «Небось, ещё и засекла, сколько я буду телепаться», – думала офицера, заходя в спальную палатку, на боку которой крупно и с потёками фосфоресцирующей краской было выведено «СПАЛН №1». Была ещё «СПАЛН ЖЕН» и «СПАЛН МУЖ». В «СПАЛН №1» разместили семейных. Здесь же устроилась и Паула, превратив свой спаренный отсек в приёмную и рабочий кабинет. За это решение семейную палатку окрестили «Логовом», а майору поначалу страшно грызли: одной да столько площади!.. Пока не сообразили, что она последняя, кому выгоден такой вариант. Ей приходится буквально жить в своих обязанностях, круглые сутки выслушивая глупые претензии и тупые предложения колонистов. А ведь она могла с полным правом оттяпать себе для кабинета кусок палатки для собраний или даже прописаться в игровой! И пусть теснятся, как хотят… Единица в «СПАЛН №1» внизу была размазана и походила на семёрку-мутанта. На палатках писал Анчхоль. Возможно, следовало доверить это кому-нибудь другому, потому что с каллиграфией у парня было не ахти, да и с грамотностью не очень. Но он сам вызвался что-то сделать. Редчайший случай! Поэтому майора не стала сбивать его настрой. А он так обрадовался, что забыл про трафарет и выводил от руки. Отсек Паулы находился с краю в правом ряду. Стоило Трежи поскрестись, как откинулся полог. Разумеется, Паула была застёгнута на все магниты и выглядела так, как будто вообще не спала. Хотя времени было полтретьего ночи. – Сколько? – шёпотом просила Трежи вместо приветствия. – Три минуты сорок секунд, – с усмешкой ответила Паула. – Я могла бы и там подождать… – проворчала офицера, которой, как и всем армейским, не нравилось бегать туда-сюда. – Так лучше, – отмахнулась майора, которая, как и любое командование, никогда не упускала возможности погонять личный состав. Они были знакомы ещё с «Атлантического корпуса», как называли наёмную армию, защищающую купола восточного побережья. В год, когда с околоземной орбиты стартовали корабли Первой волны колонизации, Паула перевелась в сектор южнее: там было поменьше чиновников и наблюдателей, а ещё на южной границе стреляли чаще, чем мололи языком. Тем временем Тереза между громким судом за пьянство на посту и тихим добровольным увольнением выбрала последнее. Потом на Марсе упала печально известная климатическая станция «Персофона», на Землю хлынули беженцы, причём и зажиточные тоже, одно потянуло за собой другое, потребность в бойцах выросла, в свою очередь, критерии отбора упали – и Трежи снова нацепила погоны. А Паула взяла её к себе в свеженабранный отряд, потому что помнила о людях и плохое, и хорошее. Они поучаствовали в Третьем Мексиканском конфликте, не узнав друг о друге ничего принципиально нового, и получили положенные награды, шрамы и татуировки в придачу к прежним. Потом жизнь снова их развела, потому что у Трежи не было лицензии пилота, а в аргентинский военно-транспортный конвой, куда перевелась Паула, брали только тех, кто умел летать на «протекторах»… Но видимо, им двоим было суждено служить рядом. Сначала повезло Трежи: она тогда служила в бразильской транспортной полиции, гналась за подозреваемыми – и случайно заехала на нейтральную территорию, где находился один из тренировочных лагерей Второй волны. Лагеря ещё только переводили под защитную систему нового типа, и борцы за справедливость пользовались последним шансом озвучить своё мнение. Мчащий во весь опор грузовик наркокартеля влетел в такое мнение, подорвавшись вместе с теми, кто находился рядом. А выживших добила Трежи, оставив одного для суда. Компания не долго думала, чем наградить Терезу Гао за отвагу и героизм. Так у Паулы Рубио появилась своя персона внутри – персона, которая тоже не забывала своих. И Паула в нужный момент подала документы, а потом удачно сдала экзамены на кандидата, правильно ответив на пару вопросов с подвохом, помыкалась, как водится, в запасных, и, наконец, вошла в заветные ворота. Да, на особых условиях. Но вошла. Чтобы на другом краю галактики взять под себя офицеру, которая понимала её без слов, и на которую можно положиться, как на себя. – Держи, – на ходу Паула протянула передатчик, и Трежи тут же засунула его в ухо. «Надо было раньше надеть – тогда бы я успела перехватить этого пабо», – подумала офицера. Корейское словечко донельзя подходило любителю французских ругательств. В модуль влёз именно он – тут и сомневаться нечего! «Почему она велела ничего не делать и мчать к ней? Для того я и дежурю ночью, чтобы ловить всяких засранцев!» Но, глядя на гладкий лоб своей командиры и на её расслабленные плечи, Трежи догадалась, в чём хитрость. Не нужно было перехватывать этого пабо – и мешать ему включать передатчик, чтобы связаться с «Альбейном», а заодно обнаруживать колонию перед другими кораблями. Паула не просто так подкалывала пабо за ужином – вчера, да и в предыдущие дни. Она его доводила, чтобы он взял ситуацию в свои руки. Потому что ему и впрямь было «больше всех надо». У Паулы был зверский талант находить выгоду в патовой ситуации. Шагая в потёмках за майорой, Трежи в который раз порадовалась удаче. Зацепиться за толковую командиру – лучшее, о чём можно мечтать в армии! Конечно же, Паула постоянно слушала передатчик – на тот случай, если прорвутся проты. И, конечно, было бы нелишне сообщить «Альбейну», как дела у колонии – и узнать, что с двумя другими пассажирскими модулями. Потому что многие переживают: может, те два модуля не пропустили, а может, сбили. Но как связаться со своими наверху, не беря на себя ответственность за нарушение режима молчания? По головке не погладят, если подставишь начальство. А так всё чики-пуки, виноват идиот – ему и шишки. «И заодно заткнётся», – и Трежи сощурила правый глаз, мысленно улыбаясь. Детская привычка: там, где она выросла, маски, закрывающие рот и нос, не снимали даже на ночь. И все знали, что прищуренный правый глаз – это улыбка. «Вызываю «Альбейн»! Вызываю «Альбейн»!» – доносилось из наушника, когда Трежи с Паулой миновали склад для оборудования. Впереди темнел модуль – лишь ступеньки опущенного трапа да проём командного люка светили в густых сумерках. «Альбейн», вы меня слышите?» Ожидаемо, пабо не знал, какой у «Альбейна» позывной. И тем более – каким позывным его надо вызывать из Нётеры! И болтал наверняка по открытому каналу. Пабо и есть! Когда Паула и Трежи подошли модулю и уже поднимались по трапу, Молескину ответил дежурный офицер: «„Альбейн“ на связи. Представьтесь». «Это Жерар Леру, я из колонистов, которых вы отправили на Новую Йокогаму! – радостно закричал Молескин. – Нам нужна помощь! Срочно! Здесь нет ни одного прота, а эта дрянь Рубио…» «Ваша должность в колонии Нётер?» – уточнил дежурный. «Какая должность?» – недоумённо переспросил Молескин. «Вы руководитель колонии?» – прямо спросил дежурный. Паула замерла и придержала Трежи, чтобы у Молескина было время ответить. «Нет, – растерялся он, – у нас майора, майора Рубио, но она…» «Вы можете пригласить её?» – продолжал дежурный. Только тогда Паула вошла в командный отсек. Трежи осталась на пороге. Увидев их, Молескин покраснел, как помидор. Если бы это был курсант или даже офицер, майора наверняка схватила бы его за шкирку, а то и за ухо, чтобы вытащить из кресла. А так она дождалась, пока он встанет – и протиснувшись мимо него, наконец, села. Судя по показаниям передатчика, их слушали все корабли. Паула обернулась в кресле, посмотрела в глаза Трежи и включила вентиляцию в пустом грузовом отсеке. Офицера кивнула, нежно подхватила нарушителя под локоток и бережно вывела его в коридор. Он не сопротивлялся. Он ещё не до конца осознал, что сделал и какие у сделанного могут быть последствия. Очнулся он только тогда, когда Трежи завела его в грузовой отсек, где раньше хранились палатки, фильтры и запас воды, а теперь лишь пыль покрывала пустой пол. – А… Что?! Лишь когда Трежи занесла ему одноразовый туалет, он понял, что происходит. И побледнел, как мел. – Вы не имеете права! – сиплым голосом заявил он. Трежи прищурилась, бросила на пол бутылку с водой и закрыла дверь. И заперла её, после чего вернулась к Пауле. Та уже отчитывалась перед начальством. Помехи не давали толком разглядеть лицо, но голос был узнаваем: полковник Шуппе, помощник капитана «Альбейна» и шеф вспомогательной службы. – …Состояние гражданского населения хорошее. Разгрузка закончена на девяносто пять процентов. Базовый лагерь развёрнут по схеме А3, доступ к первичным ресурсам – по первому типу. Активация пищепрома запланирована на двадцать пятое сентября. Приём. – Приём. Когда, по вашему мнению, перейдёте на третий этап? Интересный вопрос! Паула задумалась – но вряд ли она подсчитывала в уме, догадалась Трежи. Посчитать такое нетрудно. Другое дело, что полностью вопрос звучал как: «Учитывая имеющиеся ресурсы, когда вы перейдёте на финальный этап подготовки к нулевой стадии развития колонии?» То есть без протов. С населением в семьдесят шесть человек, считая с Паулой. Выходить на стадию активации инкубаторных ячеек. – Ориентировочно – первого мая следующего года по местному времени. «Двести с лишним дней, – мысленно прикинула Трежи, – это если всё будет идеально. Ну, если никто не будет мешать». В майоре она не сомневалась. Настала очередь Паулы задавать непростой вопрос: – Что случилось с первым и третьим пассажирскими модулями? У нас по-прежнему нет от них сигнала. Майора не могла спрашивать такое у полковника – когда все корабли слушали их разговор, столь откровенное вскрытие секретных планов грозило трибуналом. А вот как глава колонии была обязана: Нётера больше не была частью «Альбейна» – она стала отдельной административной единицей. И только как отдельная административная единица, а не альбейновский проект, колония могла рассчитывать на поддержку от других кораблей – и вообще дальнейшее существование. Ну, а у руководительницы на первом месте не чьи-то секреты, а интересы людей, за которых она отвечает. – Не смогли пройти, – не сразу ответил Шуппе, – вернулись оба пассажирских и три грузовика. И половина активных протов. Остальных нет. Спецмодули пропали. От них ничего? – Я слушаю круглые сутки, – вздохнула Паула. – Ничего. Приём. – Приём. Вас понял. Следующий сеанс связи сегодня, в шесть часов вечера по местному. Вам удобно это время? – в голосе полковника не звучало ни намёка на иронию. – Приём. Паулу Рубио окончательно признали главой Нётеры. Не в последнюю очередь из-за её результативности. Ни одной смерти, ни одного ЧП, не считая инициативного пабо, – развёрнутый лагерь, готовый строить энергостанцию и расти дальше, – и это без «протекторов» и сервисных юнитов! «А нам-то здесь полегче, – осознала Трежи. – У нас полно работы, некогда сомневаться. Можно посраться, кому в каком отсеке спать, но всё, что зависит от нас, мы делаем. А они там ходят по потолку и долбят мозг младшим по званию. И кто-то долбит мозг шефу». – Приём. Время удобно. Я подготовлю полный отчёт, – отозвалась Паула. – Конец связи. Они с Трежи посмотрели друг на друга, но молчания не нарушили. Всё и так было понятно – кому что делать, за что отвечать. И что происходит. Когда Паула поручала ей распространить слух об «отметках в личных делах, которые повлияют на будущее», целью было вселить в колонистов уверенность, что происходящее – временно, а все трудности – не более чем ещё один экзамен. Скоро появятся проты и другие люди, и всё будет, как должно быть по оптимальным сценариям. Вопрос о переходе на третий подготовительный этап развития означал продление одиночного формата. На сколько? То есть по инструкции есть чёткие сроки того, сколько может длиться развитие без роботизированного сопровождения. Но ведь не обязательно тянуть до последнего! «А может, им и нормально, – подумала Трежи. – Если мы так хорошо справляемся, зачем спешить на помощь?» Знакомая проблема результативности! «Что станет с колонистами, когда они догадаются, что там тянут время?» – Трежи ощутила что-то вроде жалости к гражданским. Они на такое не подписывались! Это для неё с Паулой было достаточно попасть на корабль, а что потом, будет ясно потом. И вообще, служба отучает думать о дальних перспективах – для этого есть старшие по званию… Гражданские отвечали сами за себя. И они-то за билет заплатили. А теперь их кинули. Как щенят. Отправили в малоисследованное место – чисто посмотреть, что будет. Как они станут выкручиваться с тем, что им досталось. Не получится – эвакуируют. Получится – присвоят результат себе. Безусловно, новость о благополучном возвращении на «Альбейн» двух других модулей на какое-то время повысит настроение. Прекратятся слухи, что их сбили, – или что они высадились где-то рядом, и надо организовывать спасательные отряды. Можно будет пустить к передатчику самых тревожных, чтоб могли перекинуться парой слов с близкими, оставшимися в небе… Но это тоже временная мера. Упомянутый в споре с Леру «сценарий №18», последний в списке вариантов развития колонии, задавал алгоритм развёртывания без роботизированного сопровождения. Гражданские изучали его наравне с другими сценариями, тренировались, сдавали нормативы. Но вряд ли кто из них изучал полную версию, в которой сообщалось: в случае, если станет невозможной доставка в колонию «Протекторов-3000» и сервисных юнитов, руководство колонии вправе объявить критическое положение и запросить немедленную эвакуацию. В этом случае вспомогательная служба переводится в критическое положение. Перед вылетом с «Альбейна» Паула заставила Трежи, Анчхоля и офицеров с двух других модулей перечитать все полные версии сценариев – особенно в тех местах, которые касались проклятого «критического положения». Паникёров при нём объявляют зачинщиками бунта и моментально нейтрализуют. А право определять паникёров остаётся за руководством колонии. Не все понимали, что значат эти нюансы. Но кто пережил Третий Мексиканский конфликт, помнили, что с такого «положения» и завертелся сюжет, который одни трусливо именовали «конфликтом», а другие не могли называть иначе как «бойней». – У модуля ставим дежурного, хотя бы на месяц. Ана и кого-нибудь такого же. А этот придурок получит предупреждение и красный браслет, – наконец, распорядилась Паула, кивнув в направлении грузового отсека, превращённого в камеру для непослушного Молескина. – Сходи к бабуле Сю – пусть отыщет, у нас точно был комплект. И выдай ему. Сначала так, чтоб сам надел. Если заартачится – ну, будет сидеть, пока не наденет. – А если наденет – когда выпустим? – поинтересовалась Трежи. – К ужину? – Да, наверное. Если будет вести себя тихо, то к обеду. Вонь поднимется… Спорим, виноватой буду я? – С чего это? – Не закрыла модуль, с чего… – Так по инструкции и нельзя закрывать, – растерялась офицера. – Это ж средство эвакуации! – Думаешь, они её помнят, эту инструкцию? – Паула вздохнула. – Закинь ему ещё воды, пусть проссытся. И скажешь Анчхолю, чтоб принёс ему завтрак. – А ну как сбежит? Ан его не остановит… – с сомнением протянула Трежи, по привычке щупая то место, где раньше крепилась кобура. – Да пусть бежит и не возвращается! – ощерилась Паула, включая обзорный монитор. В мониторе не было никакой нужды, вдобавок надо было бы экономить заряд аккумуляторов. Пока не запустили энергостанцию, режим соблюдали строжайший. Паула велела даже в стиральных машинах не включать отжим – и выжимать бельё руками! Хорошо солнце жарило так, что всё высыхало за час. Все они прошли тренировки «дикарской» жизни: для этого и были основаны лагеря для колонистов. Компания ни для кого не делала исключений – «бриллиантовые» пассажиры наравне со всеми спали в палатках и приучались обслуживать себя. Бывшие вояки и, конечно, «лотерейные», выдернутые со всех уголков Земли, знавали условия поскромнее, так что им было не привыкать. Но корабельная жизнь расхолаживала. И теперь всем им, независимо от биографий, мучительно не хватало законного ничегонеделанья – вместе с климат-контролем, разнообразием в еде, дополненной реальности с виртом и мониторами. Поэтому Трежи, ничего не сказав майоре, осторожно присела рядом. Широкий обзорный экран показывал спящую колонию. Пёстрые коричнево-зелёные палатки казались серыми, их сигнальные ярко-оранжевые крыши почти не выделялись в предрассветных сумерках. И светились лишь кривоватые, старательно выведенные надписи. А с востока по небу разливалось розовое с жёлтым. Микрофоны были выключены, иначе бы они слышали птичьи трели, доносящиеся из джунглей, и плеск рыбы в озере. Без звука картинка была точь-в-точь как сеттинг в виртуальной тренировке. И это немного успокаивало. Как будто Нётера была очередной репетицией. А все их проблемы – ненастоящие. «Да какая разница, – подумала Трежи, – вирт или взаправду. Правила одни. Ошибёшься – по головке не погладят. Сделаешь, как надо, получишь доппаёк или увольнительную. А пахнет здесь приятнее!» 7. Аномальность Тропинка вилась среди высокой, по грудь, свежей травы, пронизанной прошлогодним сухостоем. Справа в отдалении поднималась гряда холмов – дальше к озеру они становились выше, и на одном таком стояла Нётера. Слева, если верить карте, составленной по сканам местности, начиналась низина – спуск к одному из многочисленных озёрных притоков. Там должны были водиться крокодилы, поэтому водопойная тропа пролегла здесь – следы копыт в застывшей светлой грязи подсказывали, что, по крайне мере, в сезон дождей ей пользовались регулярно. Над головой расстилалось бескрайнее пронзительно синее небо с парой чёрных чёрточек, и парящие птицы оставались единственными живыми существами, которых можно было заметить. Идеальная картинка, и если бы мне в плечи не впивались лямки рюкзака, а глаза не обжигало каплями пота, можно было представить, что я в вирте, идёт очередной экзамен по ориентированию, мне выпало простенькое задание, и поэтому придётся допустить пару ошибок. Иначе влепят высший балл, а это всегда риск получить рекомендацию на уровень сложнее, что угрожает дополнительной специальностью. В следопыты я точно не рвалась! Но в вирте не натирает обувь. И губы не трескаются до крови. И мышцы не ноют – по настоящему, а не показателями в параметрах здоровья. «И если я сейчас споткнусь и вывихну лодыжку, – подумала вдруг я, – мне не поставят „D“ и не отправят на пересдачу. Будет иначе: Финн потащит меня обратно в Нётеру, оставив в траве всё, кроме стоппера. И я стану первой больной в медблоке. И никаких исследовательских экспедиций больше не будет. И профессору Бергсону мне будет нечего сказать…» Едва я это представила, то сразу расстроилась, на глазах выступили слёзы, и я едва не споткнулась. «Вот тебе ошибка!» – с досадой подумала я, останавливаясь. Достала из бокового кармана пакетик с салфетками, вытащила одну, тщательно вытерла глаза, щёки и лоб, убрала в нагрудный «мусорный» карман мокрый комочек, а чистые салфетки – обратно в боковой, после чего прибавила шаг, чтобы нагнать своего помощника. Отставать не следовало, потому что у походного стоппера, который тащил Финн, был ограниченный радиус действия. И если я из него выйду, случится кое-что посерьёзнее, чем начисление штрафного очка. Тропинка поднималась от озера и вилась между пологими холмами. Мы с Финном её обнаружили, когда шли вдоль берега – нашего единственного проверенного ориентира. На сканах, полученных до сезона дождей, эта тропинка тоже была. Но карта оставалась неподтверждённой, и поэтому вызывала сомнения. Посовещавшись по передатчику с майорой, мы всё-таки решили не пробираться дальше через прибрежные заросли, а свернуть на тропинку. Двигаться по ней получалось определённо быстрее. Да и путь она сокращала: вела, если верить карте, как раз к локальной аномалии, чтобы потом резко свернуть к западу. Последние сотни метров нам пришлось бы идти по траве, но даже так получалось легче, чем по топкому берегу. «Если что, повернёте обратно, – велела майора. – И не рискуйте зазря». Про себя я решила не уточнять, что именно подразумевается под этим «обратно». Назад в Нётеру с пустыми руками? Ну уж нет! Поначалу я смотрела под ноги, разглядывая следы копыт. Конечно, у меня не было квалификации, чтобы определить, кто здесь ходил. Да и не важно, кто: внезапной встречи с кем-нибудь клыкастым или рогатым можно было не опасаться. Ультразвуковые стопперы показали свою эффективность и в лагере, и в джунглях, во время транспортировки контейнеров. Никто нас не беспокоил, и даже мошки не жужжали над ухом. И это усиливало эффект неестественности. Приходилось постоянно напоминать себе, что это не виртуальна симуляция. Всё взаправду… Как совсем недавно я заставляла себя поверить в нарисованный пейзаж, чтобы получиться хоть какое-то удовольствие от заданий. Экзамены по ориентированию проходили именно так: вид от первого лица с невозможностью переключиться – можно было только смотреть в разные стороны и немного подпрыгивать. И забираться на возвышения, когда они попадались. А это получалось не всегда – несколько раз местность оказывалась совершенно плоской. Впрочем, в горах было немногим легче. На тренировках карты нам тоже выдавали в распечатке, и сверяться можно было только по ним. Засекают тебе время – и вперёд, прокладывай маршрут из точки «старт» в точку «дом». Зато на вирт-тренировках не было тяжеленного рюкзака за спиной, пот не заливал глаза, из одежды ничто не натирало, не жало и не перекручивалось… Да и ладно! Когда привыкаешь к неприятным ощущениям, перестаёшь их замечать. Единственное весомое отличие состояло в том, что, когда мы сдавали ориентирование, мы сидели. Я попала в тренировочный лагерь на Земле сразу после окончания университета. Диплом по футурологической лингвистике, в котором рассматривались варианты развития общего языка в условиях смешанных групп и отсутствия автоматических переводчиков, не обещал мне ровным счётом ничего. Ноль в будущем – но шесть приятных лет, проведённых в университете, несколько утешали. Я планировала и дальше заниматься чистой наукой, но не могла определиться с местом продолжения учёбы. На Земле было привычнее, а на Марсе интереснее. Однако, будущее определили за меня. Если бы я знала, что дедушка подарит мне билет на корабль Второй волны, то выбрала бы не любимую специальность, а ту, которая могла пригодиться! Но я ему этого не сказала, разумеется: поблагодарила – и приготовилась стать фермершей на биоплантациях. Он бы очень расстроился, если бы узнал, что его единственной внучке суждено вести жизнь шудр. А мне не было обидно: нянчиться с водорослями казалось не хуже, чем возиться с суффиксами. У меня был не самый высокий индекс Юдины, и в тренировочном лагере с такими не церемонились. Тем более, когда билет простой! Ещё больше дедушка бы огорчился, если бы ему сообщили, что от крестьянской участи меня спасёт человек с религиозными и сексуальными привычками проклятого – по мнению дедушки «проклятого». К счастью, правила тренировочного лагеря были строги: мы не имели права общаться с семьёй, простились – и тишина. Так что если дедуля что-то разузнал, я была надёжно укрыта от его негодования. Для меня профессор Бергсон стал, без всяких преувеличений, богом. Не таким, как Вишну или Ганеша, но всё равно. И его мнение значило намного больше дедова! До Саида Бергсона никто меня не видел – меня как личность, а не как обладательницу билета, документов и дюжины идентификационных параметров. Профессору была нужна именно Индрани Кумар, со всеми её фантазиями и привычками, включая бесполезный диплом и любовь к морфологии. Он создавал команду инженеров по программному мутагенезу. Выбирать приходилось из людей со специальностями, весьма далекими от заявленного направления. То есть это я так поняла, потому что он формулировал иначе, вежливо и даже немного льстиво: для профессора Бергсона моя попытка предвидеть развитие универсального языка была «архиценной». Потом я узнала, что в лагере тренировали две команды – «бергсоновскую» и «шмидовскую», по именам руководителей. В ту, другую, набирали археологов, социологов и даже биологов. Потому что Бергсон и Шмид принадлежали к абсолютно разным или, правильнее сказать, враждующим школам теоретического программного инжиниринга. А теперь предстояло превратить его в практический софтинжиниринг. Потому что искусственные интеллекты кораблей Первой волны, станций терраформинга и систем противометеоритной защиты окажутся в автономном режиме – и за десятки лет самостоятельной работы код у них будет мутировать гораздо глобальнее, чем это происходило на Земле или Марсе. И хотя с Первой волной отправляли также специалистов для профилактики, оставалась вероятность, что люди не переживут полёт и стасис. За восемь лет в тренировочном лагере я успела переучиться – и защитить докторскую. Но я по-прежнему не видела ничего, кроме аудиторий, лабораторий и вирта! Как будто продолжала учёбу в университете. А потом мою жизнь ограничивали коридоры корабля, каюты и всё тот же вирт. Другим колонистам наверняка было проще – особенно майоре Рубио и её помощнице. А фрёкен Сюльви вообще видела прежнюю Африку, ещё до Катастрофы! Но таких, как я или Финн, который вызвался поработать моим лаборантом, получилось большинство. Мы настолько привыкли к искусственной среде, что никак не могли выбраться из иллюзии. И у меня не получалось разобраться, хорошо это или плохо. Определённо, мы забыли, что такое испытывать страх по-настоящему. Ещё на Земле нас приучили, что наша безопасность и вообще наша жизнь встроена в систему, которая заботится о нас. Начиная с рождения и даже раньше – случайности были процентами, просчитывались последствия любых действий. Это в древнем прошлом человек в одиночку мог повлиять на что-то, а чаще погибал, пытаясь. В городах каждый шаг и каждое слово отслеживались. В общем-то, это проходило абсолютно незаметно, и страдали от этого только преступники. Тем не менее, эта забота была. И все знали, что она есть. Поэтому мы и доверились Компании: её обещания опирались на цифры и логику. Поэтому доверились машинам, которые управляли кораблями Второй волны. Поэтому не задумывались, из каких случайностей и везений соткано наше бытиё – иначе можно сойти с ума. Я слышала, что несколько пассажиров действительно обезумели: их накачали успокоительным, прежде чем погрузить в гиперсон. Остальные перестали переживать после первого пробуждения. Всё равно ведь ничего не изменишь! Наверное, поэтому мы так беспечно согласились высадиться: после того, как Бергсон объяснил аномалию и взломал её, чего бояться? Тем более что во многом он оставался прав. И, наверно, поэтому мне было так легко шагать по звериной тропе навстречу неизвестности. Я даже догадок не строила, каким будет мой первый объект: просто выбрала ближайший на расстоянии в день пути. И мне требовался помощник – тащить часть снаряжения и запас еды. Одна я бы не справилась, ведь предстояло нести походный стоппер, палатку, камеру с портативным сканером и водный конденсатор. Будь у нас проты или любые другие юниты, я бы взяла половину лаборатории… Но может быть, хорошо, что их не было. Потому что с ними я бы уже давно рванула бы в экспедицию. И получилось бы так, как с другими исследователями. Это произошло через два дня после нашей высадки – на другой стороне планеты, в первой ТФ-области. Объединённый отряд «Зевса», «Ганди» и «Нуаду» потерял всех «протекторов». Одновременно! Я услышала это от профессора Бергсона. И в его голосе звучала несвойственная ему растерянность. Стабильный, многократно отсканенный объект, запланированная экспедиция, семь протов, два человека из шмидовской группы, двое технарей и ещё трое в качестве сопровождающих. Ничто не предвещало нападения! После того, как «протекторы» были уничтожены, людей эвакуировали на лёгком модуле. Бергсон потребовал, чтобы останки роботов доставили ему лично. Из-за помех я не могла толком разглядеть его лица, но, судя по тону, ему пришлось долго требовать! Интереснее всего, что его просьбу выполнили только после того, как стало известно о нашем существовании. Вообще теперь профессор Бергсон и весь наш «Альбейн» вырвался вперёд. Ведь нас оттеснили от изучения планеты, выделив нам лунный корабль-станцию в качестве объекта. Согласились с гипотезой профессора, что мутировавшая противометеоритная система, несмотря на девиации, опасности не представляет. Но продолжали не допускать «Альбейн» к дальнейшим исследованиям. И это нас, единственный корабль, названный в честь учёного, Альберта Эйнштейна, а не божества или праздника! А теперь они зашли в тупик. И осознали, что опять отстают от нас – высадившихся и основавших Нётеру. Мне было стыдно перед профессором, потому что рассказывал он, а я только слушала – нечем было хвастаться. «Исследование аномалий после энергостанции», – как повторяла майора Рубио. И мне, в отличие от самодовольного Молескина, в голову не приходило оспаривать такой порядок. Наука подождёт, потому что без энергии нечего будет есть, а без стопперов нас попросту съедят комары и прочая жужжащая нечисть. Майора Рубио отпустила меня, старшую инженеру колонии, едва заработали солнечные панели энергостанции. Она даже помогла мне рассчитать маршрут по карте. И предложила выделить охрану, но я отказалась. Против зверей хватит стоппера. А против объектов, которые способны уничтожить семерых протов, не поможет никто и ничто. Это всерьёз настораживало, и не зря майора Рубио просила меня не оглашать то, что я услышала от профессора. С роботами модели «Протектор-3000» ничего не должно было произойти! Даже в открытом космосе – мы находили практически целых протов на орбите Нового Шанхая и Нового Сиднея. С выдохшимися батареями, но почти не повреждёнными корпусами. И при этом те семеро из исследовательского отряда остались невредимы. И все расшифрованные записи местного населения, все наблюдения сходились в одном: аномальных объектов не боялись, потому что они никогда не причиняли вреда людям. Ещё один плюс к гипотезе профессора Бергсона: это действительно земная система. Она развивалась сто двадцать лет, но она до сих пор не может нам навредить. Возможно я одна добьюсь большего, чем объединённые команды! В любом случае, я должна была добыть для профессора хоть что-нибудь. Иначе какой смысл в моём присутствии? Разве что работать нянькой Зоуи. Из-за неё я и записалась на второй модуль. В первый было нельзя, потому что там летел основной состав учёной группы, а инструкции требовали рассредоточения специалистов. А на третьем был Джонатан Бергсон, и девчонка не хотела лететь с папой, она же стала взрослой! Но Зоуи было далеко до настоящей взрослой. Например, она сразу загорелась идти со мной. И потом надулась, когда мудрая фрёкен Сюльви ей запретила. Я, как могла, утешила девушку, пообещав, что назову объект в её честь… – Привал? – спросил Финн за секунду до того, как запищали мои наручные часы. Он указал на уютную полянку посреди невысоких кустарников. А я взглянула на часы и поразилась тому, как быстро пролетело время! Спасибо будильнику, а то бы точно пропустила. Солнце висело на западной части неба и уже не так жарило. Это был наш последний привал. К вечеру мы подойдём к аномалии, переночуем, день я буду снимать показания, а потом ещё одна ночёвка – и с утра назад. «Если бы у нас были проты, можно было остаться подольше, – в который раз подумала я, снимая рюкзак и усаживаясь рядом с Финном. – Но кто знает, как оно среагирует на протов!» – Можно? – Финн показал на карту в моём нарукавном кармане. – Конечно! – я протянула ему распечатку. Он изучал карту и на других привалах. Но в этот раз он уверенно снял колпачок со стержня пера и принялся что-то там помечать. А я достала рацию и связалась с Рубио. Как мы и условились: «Каждые три часа». – Приём! Индрани Кумар на связи! У нас всё хорошо. Приём! – Приём! Слышу вас! – спокойный и сильный голос майоры звучал с небольшими помехами. – У нас тоже всё хорошо. Приём! – Конец сообщения! – и я выключила рацию. А потом не утерпела, подсела поближе к Финну и заглянула ему через плечо. Он отмечал наш маршрут, причём не сплошной чертой, как нарисовала бы я, а мелкими чёрточками. – А ты не ошибся? – я ткнула в то место, где пунктирная линия выдавалась в сторону, – Разве мы здесь повернули? – Если бы мы пошли влево, то попали бы сюда, – он показал между возвышенностями. – Я не спешил, чтоб проверить. Теперь уверен. Мы вот здесь. А надо вот сюда, – и он показал на нашу цель. – Ты уже решила, как назовёшь эту штуку? – В честь Зоуи, – усмехнулась я. – Столб или как-то так. Это должно быть нечто пикообразное, метров десять-двенадцать. Если подняться повыше, мы сможем его увидеть. – Понятно, – Финн вернул мне карту. – У тебя правда здорово вышло, – я поспешила похвалить, рассматривая его пометки. – Нам и вернуться будет легче… Ты можешь быть нашим картографом! Он весь зарделся – от подбородка до корней коротко стриженных рыжих кудрей. Я не льстила. Мне уже не казалось невежливым отделять «хороших людей» от «полезных». Всех учили обращаться со статичными двумерными картами – но сколькие умели работать с ними по-настоящему? Например, меня назначили старшей инженерой, потому что меня обучали основам – как и всех, в чьей специальности стояло это слово. Даже теоретических программных инженеров! И готовясь к высадке на планету, я была уверена, что всё смогу! Но даже старенькая Щим больше моего понимала в сборке и настройке стопперов. А если кто и мог считаться настоящей старшей инженерой, так это моя помощница Ханна. Хотя у неё не было инженерского браслета цвета «индиго», а в личном деле сообщалось: «образование школьное упрощённое». Но именно она вспомнила о транспортных платформах – что они в комплекте и что собрать их можно самим. Финн уже попробовал себя на кухне, потому что «любой мог быть поваром». Не вышло, потому что не любой. И он переживал о своём фиаско – до сих пор ходил поникший. Видимо, поэтому и попросился ко мне в лаборанты-носильщики. Я бы предпочла кого-нибудь покрепче, а не щуплого воспитателя-развлекателя, с которым подружилась ещё в лагере. Но теперь я не жалела, что взяла его. – Ты ведь хорошо рисуешь? – продолжала я. – Художники – очень наблюдательный народ! Майора Рубио это оценит. – Скажешь тоже, – вздохнул Финн, смущённо отворачиваясь. – Серьёзно, – я похлопала его по плечу. – Завтра мне будет нужно всё твоё внимание. Приготовься! – Я давно готов, – негромко ответил он. И вдруг спросил: – Нам ведь ничего не угрожает? Я осеклась. Хотела ответить, что глупо бояться, да и чего?! Но это было бы нечестно. – Я не думаю, что твой профессор ошибся, – поспешно добавил Финн. – Всё-таки мы здесь, и карты не врут. Но у нас в Итоне – ну, в мужской палатке – многие так говорят. Что он ошибся. Хотя мы сели, и грузовики сели. Пусть и не все. Но если он разгадал код, почему нет протов? – Он не «разгадал код», – поправила я. – Так говорят, чтобы было понятнее. До полной расшифровки ещё очень далеко! Профессор Бергсон определил, что здешняя защита запрашивает код доступа, чтобы пропускать на территорию аномалий корабли с лунной станции. И он смог перенастроить антенну так, чтобы принять этот сигнал запроса. А потом смог расшифровать этот сигнал. Видимо, не полностью, но ответ, который давали наши дроны, сработал. И наш модуль прошёл, и грузовики тоже. Видимо, запрет касается только техники! Людям не будет никакого вреда. Никогда. – Из-за трёх законов роботехники? – с усмешкой спросил он, цитируя Азимова. Это была наша тайная шутка, ещё с тренировочного лагеря. Финн время от времени приносил мне вопросы о роботах, которые ему задавала малышня. А я отвечала, стараясь быть попроще и попонятнее. Когда я приехала туда, охрану лагеря уже обеспечивали проты и противометеоритная защита. И теми, кто был там дольше меня, это новшество воспринималось по-разному. Кто-то радовался, кто-то ворчал. А ещё были дети и подростки. Детей было немного, а у подростков были всякие проекты. И тем, и другим приходилось проводить образовательные экскурсии. Так я познакомилась с Финном – он приглядывал за школьными группами. До лагеря он, кроме прочего, устраивал детские праздники. А внутри окончательно переквалифицировался в педагога: высокий индекс Юдины всё-таки важнее художественных талантов. Через пару лет нашей дружбы Финн, наконец, задал свой заветный вопрос. «Как же так – ведь роботы не могут причинить вред человеку! Не должны. Как же они будут нас защищать?» А услышав мой ответ, долго ни о чём не спрашивал. Я тогда сказала: «Всё дело в том, кого считать человеком». Передовую робототехнику разрабатывали армейские корпорации. «Протектор-3000» первоначально был военным, как и защитные системы. Профессор Бергсон рассказывал, что это было совсем не сложно – после того, как искинов научили различать разные состояния людей. Всего лишь пара дополнительных параметров, которые ничем не отличаются от медицинских показателей типа температуры. Или сна. Или смерти. С защитой тренировочных лагерей получилось ещё проще: достаточно запомнить всех колонистов. Не колонисты – это угроза. И прочие параметры, включая возраст или состояние здоровья, теряют смысл. Даже содействие Системы Информационной Безопасности не нужно, потому что принадлежность к тренировочному лагерю не меняется, как индексы социальной стабильности или педагогических способностей. Либо ты свой – либо нет. «Всё дело в том, кого считать человеком», – это была моя интерпретация объяснения. Более литературная – и честная. Вот и теперь я пристально посмотрела на Финна. Он вздохнул и отвернулся. Он помнил мой старый ответ. И понимал, что я могу лишь повторить его. И весь следующий отрезок пути мы молчали. А мне опять стало стыдно перед ним. Но я не могла открыть ему всей правды – ни тогда, ни сейчас. Как и другие софтинженеры, я подписывала договор о неразглашении. Но и без договора было понятно, что не стоит сообщать обо всём – особенно о том, что остаётся неясным даже для профессора Бергсона. Ни он, ни его коллеги не могли бы сказать с полной определённостью, действует или нет секретный протокол приоритетности приказов. Должен, если мы по-прежнему живы. Но вдруг у этого другие причины? Секретный протокол приоритетности приказов был загружен во всю технику Первой волны, без исключения, от наземных климатических станций до протов. Он должен был автоматически дублироваться при любом копировании и сохраняться неизменным, каким бы модификациям не подвергалась программа. О нём не знали не только пассажиры: никто из команды вахтовиков Проекта не обладал допуском к этому протоколу. У нас информировали только узких специалистов, ну, и руководство оставалось в курсе. У протокола ПП была одна задача: едва на орбиту планеты выйдут корабли Второй волны, сделать вновь прибывших реальными хозяевами положения. Как бы ни были настроены вахтовики или потомки колонистов Первой волны. Правда, рассчитан этот протокол был максимум на пятьдесят лет автономности. Не на сто двадцать. Но сто двадцать – это общее время! Пока что оставалось непонятным, сколько именно длилось автономное развитие искинов у Новой Йокогамы. Специалисты, приписанные к кораблям Первой волны, должны были просыпаться по очереди каждые три года – или в случае ЧП. Но тоннельник пропал, и не было возможности узнать, когда они прекратили следить за Проектом. Поэтому последней активацией человеческих наблюдателей считали время отправки сообщения к передатчику у Нового Сиднея, а это произошло через сорок два земных года после того, как тоннельник номер шесть вышел у Новой Йокогамы. Сто двадцать один минус сорок два, итого – семьдесят девять лет гипотетической автономности. Было от чего волноваться! Конечно, всегда оставался риск, что колонисты или их дети попробуют влезть в программу. Вахтовикам было запрещено вступать с ними в прямой контакт, но: «На другом краю галактики на запреты лучше не рассчитывать», – шутил профессор Бергсон. У Первой волны не было оборудования для развёртывания пищепрома, поэтому инкубаторные ячейки оставались замороженными. Зато им обеспечили старт сельского хозяйства и традиционной репродукции. «Так что выжить-то бы им было нетрудно, а вот овладеть знаниями, достаточными для перепрограммирования искусственных интеллектов…» На этом месте профессор выразительно замолкал. Понятно, что всего, чего бы смогли добиться одичавшие, это поломать оборудование и остановить терраформинг планеты. Защита от дурака никогда не бывает идеальной! Но законченный терраформинг – если судить по доступным областям планеты – и деградация потомков Первой волны подтверждали: никто в программы не лазил. Протокол приоритетности приказов в порядке. Система противометеоритной обороны – самая мощная и разрушительная часть арсенала – не реагировала ни на корабли, ни на разведдроны. Собственно, поэтому и было принято решение о высадке и основании Нётеры. «Изменений много, но суть неизменна». Единственный случаи гибели людей был связан с протами. Да и не погибла Патрисия Янг – пропала без вести… «А мы ведь даже не знаем, – размышляла я, пока мы шли по тропинке в надвигающихся сумерках, – насколько в программных алгоритмах эволюционировавшей системы сохранился земной способ различать людей! Как мутировавшая система вообще нас различает? Может, теперь она опирается на новые параметры, которые нам в принципе недоступны?» На «Альбейне» Бергсон постарался загрузить меня по полной. Его не отпускали, поэтому я должна была стать его «руками и головой». И наконец-то я могу! Звериная тропа, как и предупреждала карта, сворачивала к западу, и нам пришлось продираться сквозь сухостой. Но я не чувствовала усталости и даже обогнала Финна. Я перестала бояться, что подверну ногу. Или что аномалия среагирует на людей. Когда в лучах заходящего солнца показалась наша цель, я буквально задохнулась от счастья. Можно было больше не думать о том, что «может быть» – и работать над тем, что есть. Это был не столб, а скорее башня – усечённая шестиугольная пирамида со сглаженными гранями. Из-за вечернего солнца я не смогла определить цвет, отложив это на завтра. Мне хватало того, что я была рядом. Дошла! «Надо будет расставить датчики по периметру, как учил Саид. Но сначала определить этот периметр. А это только при дневном свете. То есть поесть и выспаться, а утром, со свежей головой, постараться собрать данные. За день. И отправить ему. Отправить всем…» Дальше я подумать не успела. Раздвигая высокую траву, из-за башни вышла молодая женщина. Её молочно-белая кожа словно светилось в сгущающейся темноте, и лишь распущенные платиновые волосы прикрывали тело. Оно было скорее подростковым, с тонкой талией и длинными гладкими ногами, а вот грудь была как у зрелой женщины. Как у зрелой женщины после корректирующих косметических операций. Таким же пугающе идеальным было её детское лицо с приоткрытыми пухлыми губами, огромными серыми глазами и вздёрнутым носиком. Женщина посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Финна и сказала: – Кажется, я заблудилась. Пожалуйста, помогите мне! Её голосок был низкий, с придыханием, сладкий, словно мёд с корицей, пьянящий и невероятно сексуальный. Наверное, таким был голос сирен или апсар, которые способны превратить любого мужчину в своего покорного раба. А каждую женщину – в безумицу, изнывающую от зависти и ревности… И я подумала: «Как же хорошо, что со мной именно Финн!» К женскому полу он был абсолютно равнодушен. 8. Сплошные помехи – Почему я ничего не вижу! Сплошные помехи! Неужели трудно наладить трансляцию? Джи Кумар, вы же старшая инженера! – Мисс. – Что? – Не надо «джи», мы не в Индии. Мисс… А лучше – докта. Здесь слишком высокий уровень шума. Вдобавок мы получаем трансляцию не напрямую, а через спутник. Двойные помехи, понимаете? Спутник получает сигнал с помехами – и накладываются дополнительные… – Не понимаю! Я видела трансляцию с дронов, которые здесь летали! Всё было чётко! – Вы видели не трансляцию. Съёмку с дронов вы посмотрели после того, как они вернулись на «Альбейн». – А здесь тогда что? – Тоже съёмка с дронов. Но в режиме реального времени. Запись в хорошем качестве будет доступна по возвращении дронов… То есть на кораблях доступна. – А у нас всё равно будут помехи? – Да, скорее всего… Но меньше! – И что, я должна ждать, а помехи всё равно будут? – Миссис Мейер, поймите… – Я ничего не хочу понимать! Вы у нас старшая инженера, а связь наладить не способны! Зачем вас только назначили! Других, что ли, нет? * * * «Идём ровно. Появились вторичные сигнатуры с протов из первого вылета. Позывные совпадают. Процессоры в ноль. Данные по четырём пилотам тоже нулевые. У пятого… Нет, он тоже по нолям. Сканер показывает объект 15-N. Состояние стабильное. Мы пока далеко, визуальные данные нечёткие. Сканирую объект 1-W. И вправду стена стеной… Сектор 376 по-прежнему считывается, показатели не изменились. Подтверждаю цель и место посадки. Подлетаем к объекту 15-N. Как его местные называют – Снежные Камни? Остроумно. Я не вижу изменения формы. Это не камни, а, скорее, плиты. Может, в научном отделе напортачили с расшифровкой? Ничего похожего на их схему. Никаких изменений. Лейтенант Юлсон отдаёт приказ стрелять по этим камням. Исполняю приказ. Внимание, они начали…» * * * – Ну что – помянем? – Ох, Трежи… – Символически? – Я не этанолю – ты забыла? – Помню я.. Ну, тогда я одна. Не против? – Ты ж отдежурила… Так что там? – Как и в первые вылеты. – Опять? И всех сбили?! – Всех. Некого вытаскивать… Светлая им память! – Погоди ты! Может, только проты? Они же не трогают людей! – Не трогали. Сейчас бьют сразу по человеку и по центральному процессору. Всмятку! Некого вытаскивать… – А из наших кто-то был? – Помнишь Юлсонов? Их же на «Ганеши» определили. Ну, и они там были. И сестра, и брат. – Вот сейчас я бы точно выпила… Нет-нет, я всё равно не буду. – Как скажешь! За Йоту и Урри – чтоб им родиться в местах потише. – Пройти Третью Мексиканскую, пролететь через всё – и… – Ну. Никогда не забуду то историю про шары. В учебке – помнишь? – Меня ещё не было – я перевелась уже под конец. – Хорошая история… Йота смогла грузануть в наручный дисплей древнюю игруху, где шары выбивают. Себе и братцу. А Урри, когда его поймали, сумел втереть сержанту, что это тренировка тактических навыков. И потом всё подразделение полгода резалось в эти «шары», пока начальству по голове не настучали… Такие хорошие они были, такие хорошие… – Я помню, как Урри вывел всё звено. И как Йота набила морду сибнику. А в объяснительной написала, что он к ней клеился, хотя дело было совсем в другом. И её даже не тронули. Ну, гауптвахта – как же без этого… А чего они вообще полезли в этот район? – Когда сканили, в том секторе пробило. И засекли, что за стеной такая же гористая местность. Есть, где закрепиться. – Так те тоже не идиоты: поставили перед слабым сектором установку помощнее… О, нет! Наши ребята не идиоты, конечно. Идиоты здесь другие. Идиоты просчитались, но чтобы признать это, им теперь надо угробить как можно больше людей. Вторая Мексика. Опять. – Может, всё-таки будешь? * * * – Мы должны вернуться. – Ты это уже говорила. – Мы должны вернуться. А они должны прислать за нами челнок! – «Модуль», Фелли, сейчас говорят «модуль». – Мой отец говорил «челнок» – и я буду так говорить! – И они ничего нам не должны. В договоре было указано, что обязанности Компании кончаются после того, как они доставят нас на обитаемую планету и обеспечат базовым минимум. – У нас нет протов! – Проты не входят в базовый минимум. И сервисные юниты тоже. Только энергостанция, пищепром и инкубаторы. – Хочешь сказать, они нас бросят? – Они могут забрать. А могут не забрать. Как решат. – И ты думаешь, что не заберут? – Дорогая, если захотят забрать, то не из-за нас. Ты видела хоть на чём-нибудь бренд «Мейер»? Вот то-то и оно. А вот ради дочки профессора спустятся – и ради Гейба Пятого с мальчишкой Заннов. Но не ради тебя, или миз Ёнссон, и тем более писателя. Мы для них – отработанный материал… – А ради своих сибников спустятся! – Вот, ты же понимаешь! И чтобы не раскрывать их, возьмут всех нас. – И не забудь египтянку… как её? Ханна? – Ханна Абдул. Но она-то кому нужна? – Говорят, у неё вроде как брат на «Альбейне»… – Что с того? Фелли, у лотерейных нет никаких связей! А вот о том дылде русском вспомнят. Потому что русские своих не бросают. – Кажется, он грузин. Или еврей? – Тем более. Ради них стараться будут. И если они потребуют эвакуации, их услышат. Не тебя! – Значит, нужно выбрать тех, кого услышат. И попросить… – Я тебя умоляю! Не надо! Всё, чего ты добьёшься, это новых проблем. Профессорская дочка слушает только миз Ёнссон и майору. А мальчики живут у себя, и к ним я тебя просто не отпущу. И сам не пойду. – Значит, надо найти сотрудников СИБы – и объяснить… – Ох, моя ты дорогая, ты никогда и ничего им не объяснишь! Что с тобой происходит? Ты же всегда всё понимала! И ты же сама захотела спуститься! Ты сама захотела быть в первой группе! – Людям здесь делать нечего. Это планета не для людей. – А для кого тогда? * * * – После размещения в отсеке специального транспортного модуля, который находился на борту автономного пассажирского корабля «Альбейн», гиноида личного пользования Моник была введена в спящий режим. Согласно протоколу, спящий режим снимается при условии приближения владельца Юргена Фредерика Емланда. Если владелец отсутствует, спящий режим снимается при угрозе повреждения Моник. Если отсутствует угроза повреждения, спящий режим снимается через десять земных суток. Когда спящий режим был снят, Моник обнаружила себя в незнакомой местности. Где специальный транспортный модуль, на котором она находилась, Моник не знает. Сделав вывод о наиболее вероятном месте своего нахождения и ориентируясь по звёздам и солнцу, Моник двинулась по направлению к точке, заявленной как место посадки пассажирского модуля номер два, на котором находился владелец Юрген Фредерик Емланд. Через двадцать земных часов после пробуждения Моник увидела двух людей, которые были идентифицированы как пассажиры того же модуля, на котором находился владелец. Гиноида личного пользования Моник не может определить причину, по которой был нарушен протокол, сроки и условия выведения из спящего режима. Диагностика гиноиды возможна только при наличии станции диагностирования. Если отсутствует доступ к специальному транспортному модулю, ближайшая станция диагностирования находится на борту корабля «Альбейн». Гиноида личного пользования Моник успешно завершила самодиагностику и функционирует на сто процентов. * * * – Ненавижу его. Он меня ещё в лагере бесил. Своей трахокуклой. – Шшш… Эбби, не заводись… – Что? Он не слышит! Элли, ему плевать на нас! Ему на всех плевать! Он даже живёт теперь не в Итоне, а отдельной палатке! Сколько раз мы подавали заявку на отселение? И ничего! Никому нельзя, чтоб отдельно, а ему можно! – Это не палатка, а шатёр со стенами из блоков. Я смотрела. Ему отдали брак – странно, что у него получилось что-то соорудить. Похоже, гиноида строила… И ему тоже нельзя. Я слышала, как Эрл объяснял. Сиротке нельзя, поэтому на нём штрафные отработки. Поэтому гиноида и работает с Шаном. Человеку такие штрафы не отработать, а гиноида может. Такая как бы договорённость, чтобы всем было выгодно. – Мне не выгодно! Мне лично очень не выгодно, что белый богатый мужик опять получает особые права! Он даже не ест со всеми! Я понимаю, когда Алисия ест у себя – ей и Кейси разрешила. Но этот! Кукла ему еду носит! Почему его вообще кормят? – Право на пищу… – Да знаю я! Вот когда его Моник придёт на подзарядку, не надо будет пускать её. У нас режим экономии, я, чтоб свой плеер зарядить, по полдня в очереди жду, а она… Почему её вообще пускают? – Потому что она не плейер. – Это понятно. Но почему её не отключили? Она была неизвестно где. Что с ней было? Может, она опасна? Может, она нас всех ночью передушит? – Или мы сдохнем от голода. Миз Дани что сказала: обдуманный риск защищает лучше, чем стремление избежать любых рисков. Она наш единственный юнит, не считая Шана. Она строит… – Да понимаю я! – И не передушит она! Вспомни о дежурных. Не пропустят. – Ну, Молескина же пропустили, когда он в модуль залез. – А Гейба Пятого – нет. Хотя кухня ближе. Не паникуй! – Да не паникую я! Бесит эта мразь… – Эбби, зря ты так. Он выполняет все наряды. – Она выполняет! А Пи-Ар позволяет! – Шшш! Не кричи – вдруг она услышит! – Да все её так зовут! Это Молескин придумал. – И что с того? Не обзывайся! И слушай меня – я недообъяснила. Сиротка позволяет использовать её на строительстве – поэтому её пускают на подзарядку. Эрл рассказывал, что в его договоре пять страниц про это – что никто не имеет право трогать его гиноиду. При любой ситуации. Даже при особом положении. У неё ограниченные права, но она ему как бы жена. И он должен был переселиться в семейную, когда она вернулась в лагерь. Но он как бы нарушил правила, когда отселился. И за это каждый день ему выписывают штраф. А отрабатывает она. Дядя Эрл помог с формулировками, чтобы не нарушить никаких законов. Нам ещё повезло, что Сиротка выбрал этот вариант! Всё-таки она сделана не для такой работы… – Знаю, для чего она сделана. – Во-во. – Да она стоит, как золотой билет! – И это тоже его право, на что тратить свои деньги. – И жить в палатке подальше от всех? – Чтобы никому не мешать… – Своим трахом! – Своим трахом. – Ненавижу! – А я рада, что она нашлась. Пока её не было, он был очень странный… Он же мог накинуться или как-нибудь ещё… А теперь он с ней, и волноваться не о чем. – Как раз теперь есть, о чём. – В смысле? Он хотел свою Моник – он получил свою Моник. – Он – да. А остальные? * * * – Ты должен был что-то почувствовать! – Извини, Лесли. По нолям. У нас, геев, так бывает. – Да я в курсе, что ты… Но это такая модель! Не какая-нибудь стандарт номер пять, три года гарантии. Настоящая гиноида! Они созданы, чтобы на них вставало! У меня встаёт, когда я об этом думаю! – Мне было не до этого. – А, точно. Представляю, как вы струханули! Идёте такие, а тут она! Может, поэтому? – Может, поэтому. – Но потом же разобрались? И всё равно не трепыхнулся? – Нет. – И когда обратно шли? – Лесли, отстань. – Они сейчас в этой палатке, да? – Хватит. – Я всё время об этом думаю. – Я заметил. – Они в палатке. Он с ней. И она вся целая. Странно, что её не тронули. Протов расплавили, а её не тронули. Потому что она как человек? – Видимо. – Она совсем как человек. Не отличишь. И он может делать с ней всё, что захочет. Понимаешь? Всё! – Да, всё. – У меня стояк, когда я просто думаю о ней! – Поздравляю. – А ты как, не хочешь? Ну, чтоб я тебе? Если тебе нравятся мужчины… – Нет, не хочу. – То есть я тебе не нравлюсь? – Типа того. – А вот Жирдяю, ну, Ильясу – ему всё нравится! – Ну и иди к нему. * * * – Кейси, а разве ты сегодня дежурная в женской? – Сегодня Дерри, но она отпросилась на пару часов, чтоб на терапию сходить. Так что я её заменяю. У меня записка на двери – если что, метнусь в медблок… Тебе что-то нужно? Плохо себя чувствуешь? – Спасибо, я в порядке! Я как раз к вам. Разрешишь переехать? До вечера, пока все не проголосуют… Но я хотя бы вещи здесь буду хранить, а если не разрешат – попрошусь в семейную… – А что так? – Да эта Моник… Сначала только Юрген ныл, что ему плохо без неё. «Где моя Моник? Я не могу без Моник!» А теперь, как она вернулась, ноет весь Итон. Хоть беги! И все лезут с вопросами – что я видел, да какая она. И логика такая интересная: если мне женщины не нужны, ну, ты понимаешь, значит, я согласен на любого. – Ничего себе! – Вот и представь, каково – каждый день отбиваться. И как бы в шутку всё, не всерьёз, как бы между прочим… Не могу я там больше! – А ты переезжай прямо сейчас, чего вечера ждать? У нас как раз две дамы съехались и теперь живут в семейной. Слышал? Академа Эфрон и професса Фейнес, которые пищепромом заведуют. Так что места есть! – А как же правила? Надо же, чтоб все проголосовали… – Финн, тебя же все знают! Если кто будет бухтеть, мы её уговорим. И вообще подкупим! Ты же рисуешь хорошо, да? Нарисуй, кто что попросит, вообще проблем не будет. – Спасибо! Я уже совсем не могу, так они достали… Как будто я обязан соглашаться только потому что я гей! Типа, мне же это нравится! – Да, это совсем уж свинство… Ты новость слышал? Про протов? – Которых стрелами укокошили? – Нет, про вчера и сегодня! Там же на той стороне была атака на эту их аномальную стену. У них утром началось, а у нас, соответственно, вечер, но сообщили не сразу. Уже три штурмовые группы сбили. Или четыре? Из объединённого боевого отряда. Куча протов и катера… Трежи объяснила, когда к себе шла, что это бронированные катера. И на них ещё ставят дополнительное вооружение. И это всё ей странно, потому что катера боевые. То есть их не должны победить! И протов не должны! – Они сумасшедшие. – Кто? Эти, из аномалии? Да они ж, наверное, вообще не люди! – Те, что на кораблях. Они сумасшедшие. Мне Индрани немного рассказала. Я мало что в этом понимаю… Она тоже не всё понимает. Но они со своим профессором думают, что не какая-то маскировка, не просто помехи, которые не дают нам увидеть всё остальное. Это вся планета. Как будто аномалия покрыла всю планету. Представляешь, какая это сила? И как с ней бороться? Наши корабли – и целая планета… С таким нельзя воевать. Можно договариваться, узнавать, что можно, а как нельзя. Но не воевать! – Да уж… Это всё Янг. У него без сестры совсем крыша поехала. Ну, эта, Патрисия, которая пропала. Причём у него теперь два полных голоса – он унаследовал её голос по договору! Я слышала, мадам Димаксян с миз Дани шептались об этом, когда стояли у меня на медосмотр. Было голосование, и его голоса перевесили. Поэтому штурмуют. Он тоже полетит. Или уже полетел. – Это те Янги, которые придумали гиперсон? Они же на Марсе погибли, когда упала «Персефона»! – Это их дети. Родители погибли. Детям вручили бриллиантовый статус и дали по голосу. – Бедная семья! – Ну, в чём-то бедная. * * * – Неправильно так говорить! «Лотерейные» – это получившие билет по случайному выбору. А когда в подарок – это «премиальные». – Да нет же, Марла-сан! Это вы всё перепутали! «Премиальные» – это окультуренные… то есть культурно значительные! – Значимые, Тэцуо. – А, ну да. Культурно значимые, которым билет дали в награду за что-то крутое. Их ещё называют «попрошайки», но это не точно, потому что они не просили… Так только «голды» говорят, и то не все. – Тэцуо, не отвлекайся от духовки! – Конечно, Марла-сан, не буду! Вот, а кто получил в подарок – их называют по-разному, и перепутать нельзя. Если от неродных или дальних родственников – это «садакаты». Вот как Кейси-сан. А если от близких родственников – таких называют «любимчиками». Или адоптадо, «приёмышами», но если только билет не прямо от родителей. – Как ты? – Как я. – А я, выходит, «садоката»… – Ну да! Ой, вы не обиделись? – Скорее я запуталась… А кто тогда «бакшиш»? – «Бакшиш» – это когда «голд», ну, с золотым билетом, отдал что-то, что не деньги, но тоже серьёзное. И за это ему дают персональный договор и другие ништяки. Типа как Занны, которые перенастроили все свои заводы и стали выпускать оборудование и ткань, из которой мы стены лепим. Ну, чтоб были блоки для плантаций и другого. Поэтому Болдер такой борзый: даже майора не может гнать на него! – Скажешь тоже! – Правда, Марла-сан, я слышал, как Ораз-сан шептался с Калебом-куном. Болдер не «бриллиантовый», никто из Заннов не «бриллиантовый», зато их по два билета на каждом корабле, и у них куча акций Кита. Если бы не это, Болдера давно бы посадили под замок, как Молескина тогда! Да он бы и не был таким… А так – майора не будет ссориться с кораблями. – Ты же мой кухонный стратег! – Ну, правда, Марла-сан! Я вам по секрету объясняю, потому что вы классная – вы бы и моей бабушке понравились! Не надо с ним ссориться. Он пол-Итона подбил, чтобы они не работали, но ничего не докажешь, что это он. Потому что он не дурак. Он гнилой и сильный. Не нам с таким справляться! * * * – Спасибо всем, кто пришёл сегодня! Спасибо тем, кто говорил, спасибо тем, кто слушал. Наша группа маленькая, и мне уже несколько раз намекнули, что если бы она называлась иначе, в ней было бы больше людей. Но если бы она называлась иначе, она была бы другой – для других тем и вопросов. Например, для вопроса: «Как не бояться старости». Вижу, что моя шутка удалась! Да, эта группа для тех, кто уже не боится чувствовать себя старым. Мы не отказываемся жить дальше и учиться новому, но мы все определённо знаем, как много уже прожили и как много уже узнали. Более чем достаточно – настолько, что нам уже не страшно. За себя не страшно. А вот за других… И с этим страхом очень непросто справиться, потому мы все сюда и приходим: чтобы найти тонкую грань, пролегающую между правом молодых проживать свои судьбы и нашей обязанностью не оставаться в стороне. Иначе зачем вообще нужны опыт и мудрость? И прежде чем мы разойдёмся, я позволю себе пошлость, если вы не возражаете. Нет, это не та пошлость, которую ожидают от стариков. Это рутинная писательская пошлость! Для писателя нет ничего пошлее, чем цитировать собственную книгу. Но вы уж простите меня – я просто не могу припомнить чужих книг об этом же. Наверное, и впрямь слишком стар: помню только своё. Вот такая почти шутка… Не знаю, читали ли вы эту книгу. «Набело». Нобелевку мне дали не за неё, но она тоже хорошая. Она о том, какой может быть жизнь, если её можно переписать. Это совсем не новая тема – наоборот, когда я обдумывал этот роман, я всерьёз ожидал обвинений в плагиате. А получил обвинения в клевете. Но я оказался прав. Большой Проект, как его называли в дни моей молодости, должен был спасти человечество, расселив избранных по землеподобным планетам. Я считал тогда и убедился сейчас, что Большой Проект человечество погубил не в меньшей степени, чем спас. И не в растрате ресурсов дело. Мы все лишь подготавливаем будущее. Но так не бывает, чтобы люди, живущие «не всерьёз», научили полноценной жизни следующее поколение. Многие здесь уверены, что важное и ценное начнётся через год, через десять лет, через четверть века. И поэтому живут мимо сегодняшнего дня. Мне кажется, что мы, старшее поколение, можем научить тому, что каждый день, каждый час, каждая минута бесценны. И ничего нельзя вычёркивать или пропускать. Чтобы потом не спрашивать себя, какой был смысл в прожитой жизни? * * * – Лили, мы должны подумать о Молескине. – А что о нём думать? Он вечный уборщик. Его никогда не поставят на что-нибудь серьёзное. Если майора опять закроет его в модуле, будет не лучше – так-то от него хоть какая-то польза. Пусть она решает, что с ним делать. Я не собираюсь делать за неё её работу. – Спорим, она считает так же? И ждёт от нас, что мы… – Знаешь, Дани, вообще-то я готова думать о нём и о проблеме других нарушителей. О Занне с его наглостью. О Ханне, которая непонятно кто и непонятно, почему она стала помощницей старшей инженеры. О Юргене и его отселении. О пьянстве, контрабанде, подпольном изготовлении наркотических веществ и правилах распределения по спальням, взятых прямиком из девятнадцатого века. И о Молескине тоже. Но сначала мы все договоримся, как выбирать общественных представителей в совет колонии и как разделять обязанности между этим советом и майорой. В конце концов, по какой системе голосовать! И когда мы разберёмся с этим, когда поделим, кто за что отвечает, всё станет просто. А пока что я пальцем не пошевелю! – Лили, я знаю, что ты сразу невзлюбила её. Я её тоже терпеть не могу! И не я одна… Проще перечислить тех, кому она нравится! – Я заметила, как ты её не любишь! – Ты о том, что в первый день я с мужем строила нам всем жильё? – А, вот как это называется… – Называй, как хочешь. Чувства тут ни при чём. Твои упрёки справедливы. И только всеобщее голосование позволит добиться реальных изменений. Но на это нужно время, чтобы собрать всех и договориться. И придётся прекратить все работы, остановить всё. И если мы сейчас предложим это, то услышим… – Расширить энергостанцию! – Да. И загрузить новые плантации. И достроить туалеты. И тэ дэ, и тэ пэ. И она будет права. Потому что, какой бы сукой она ни была, своё дело она знает. Мы для неё – тупые гражданские. Но она знает своё дело. И оно для неё приоритетно. Поэтому она будет оттягивать остановку работ, снова и снова. И ты никогда не убедишь её в том, что она не права в этом. – А то! Она будет оттягивать отмену особого режима, потому что это её власть – а кто добровольно отказывался от власти! – Ты прям как Молескин! Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=41830573&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 200.00 руб.