Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Собибор / Послесловие Лев Семёнович Симкин Памяти XX века В основе этого издания – дополненная и переработанная книга “Полтора часа возмездия” (2013), вызвавшая широкий резонанс. В ней Львом Симкиным впервые была рассказана биография Александра Печерского – советского офицера, возглавившего восстание в нацистском лагере смерти Собибор, предназначенном для “окончательного решения еврейского вопроса”. История героя основана на собранных автором документах и воспоминаниях друзей и родных. Однако многое потребовало уточнения: за минувшие пять лет обнародованы новые материалы из Центрального архива Минобороны, к тому же о Печерском возникли новые мифы. Подвиг организатора восстания в Собиборе ныне хорошо известен. В книге повествование о нем дополнено основанными на рассекреченных материалах судебных процессов рассказами о “рядовых солдатах геноцида” – бывших советских гражданах, служивших охранниками лагеря смерти. К тому же развернут широкий контекст советской действительности, в котором проходила послевоенная жизнь Печерского и видоизменялось официальное отношение к подвигу узников Собибора. Лев Симкин Собибор / Послесловие © Л. Симкин, 2019 © А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019 © Д. Драгунский, послесловие, 2019 © ООО “Издательство Аст”, 2019 Издательство CORPUS ® * * * Упрямство духа Вместо предисловия Награда за высокие подвиги заключается в них самих.     Сенека Все началось с того, что в апрельский день 2012 года я оказался в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне. Вокруг здания цвела сакура, а внутри – бесконечные неровные кирпичные стены без окон, лагерные ворота и колючая проволока. В библиотеке, конечно, было посветлее, но все равно хотелось поскорее выбраться наружу. До тех пор пока на глаза мне не попалась копия уголовного дела полувековой давности. В далеком 1962 году в военном трибунале Киевского военного округа за измену родине судили Эммануила Шульца (он же Вертоградов), Филиппа Левчишина, Сергея Василенко и других охранников Собибора – всего 11 человек. Перелистывая на дисплее многотомное дело (аж 36 томов), я наткнулся на знакомую фамилию – Печерский. В двух протоколах – свидетельские показания Александра Ароновича Печерского, данные на предварительном следствии, а потом и в судебном заседании. Неужели того самого Печерского? Неужели об этих документах ничего не известно историкам? О том, что Печерский выступал свидетелем на судебном процессе в Киеве, сказано едва ли не во всех публикациях о Собиборе. Вот только дата этого процесса указывалась неверно – 1963 год, тогда как суд, как выясняется, проходил в марте 1962 года. Объяснялась ошибка тем, что процесс был закрыт для публики, а первое – и единственное – упоминание о нем в советской печати случилось лишь год спустя. Дело же долго хранилось за семью печатями в архиве КГБ при Совете министров УССР, а потом – Службы безопасности Украины. Гриф “Секретно” ставился потому, что, когда обвинение касалось участия “пособников немецко-фашистских захватчиков” в массовых убийствах “лиц еврейской национальности”, процессы закрывались для публики, советская власть не хотела акцентировать внимания на национальности жертв, не говоря уже о том, чтобы раскрывать немалые масштабы коллаборационизма среди граждан СССР. Каким же образом копии материалов киевского процесса (будем так его называть) оказались в Вашингтоне? С тех пор как на постсоветском пространстве открылись архивы, сотрудник музея историк Вадим Альцкан путешествует по столицам бывших союзных республик и копирует все, что связано с Холокостом. Так копии нескольких тысяч уголовных дел оказались собраны в одном месте, в библиотеке вашингтонского музея, причем в свободном, заметьте, доступе. Тем не менее, похоже, это дело никто до меня не читал – разумеется, с тех пор как его рассекретили. Так бывает. Как писал Борис Слуцкий, “пересматривается война по заношенным старым картам, по заброшенным кинокадрам пересматривается она…Тонны документов просматриваются, снятые с насиженных мест, и внимательно пересматриваются. Никогда это не надоест”. Итак, передо мной оказались неизвестные материалы о герое. Правда, и сам герой был не больно-то у нас известен. Это сейчас о нем все знают, а всего шесть лет назад мало кто слышал имя Александра Печерского. Разве что кое-кто помнил снятый в 1980-е годы фильм “Побег из Собибора” с Рутгером Хауэром, попавший к нам на видеокассетах в начале 1990-х. Впрочем, когда я начинал о Собиборе кому-то рассказывать (находка переполняла меня), мои собеседники вспоминали совсем другое кино – вышедших незадолго до того тарантиновских “Бесславных ублюдков”. Группа американских солдат-евреев мстит за Холокост: словно индейцы, забивают эсэсовцев бейсбольной битой и снимают с них скальпы, а если и оставляют кого в живых, у того на лбу вырезают свастику, дабы не смог скрыть свое прошлое. Зрителям – не всем, конечно, многие восприняли фильм как кощунство – пришлась по нраву идея отплатить гитлеровским извергам той же монетой: око за око, зуб за зуб. Они с удовольствием включились в игру, затеянную режиссером, материализовавшим мечту о сопротивлении и мести. При этом никто из них ни на секунду не поверил в подобное, пребывая в полной уверенности, что ничего такого не только не было в действительности, но и быть не могло, ведь евреи, как всем известно, покорно шли на плаху, уготованную им нацистами. “Нацистам, – не моргнув глазом пишет Сергей Кара-Мурза в книге “Евреи, диссиденты и антикоммунизм”, – не стоило ни капли крови собрать и уничтожить, как говорят, 6 миллионов евреев. Это было бы невозможно, если бы среди них возникла какая-то воля к сопротивлению”. А историю вовсе не обязательно переделывать. Ее надо знать. Ну хотя бы эпизод, случившийся на одной из гитлеровских “фабрик смерти”, предназначенных для “окончательного решения еврейского вопроса”, – в расположенном на территории Польши концлагере Собибор[1 - По-польски это название пишется “Sobibоr”, а буква “о” читается как русская “у”. Встречаются и другие варианты, например, белорусское “Сабибур”. Но в путешествии по языкам, не имеющим такого знака над “о”, польская буква обкаталась, и ходовым стало произношение “Собибор”.]. Это был лагерь смерти (Vernichtungslager), отличавшийся от обычных концлагерей. Всего таких было шесть – Хелмно, Треблинка, Белжец, Собибор, еще Майданек и Освенцим (последние были трудовыми лагерями, но потом у них появились специфические филиалы исключительно для убийства евреев). В живых временно оставляли лишь тех, кто помогал обеспечивать исправную работу конвейера смерти, – все остальные подлежали немедленному уничтожению. Осенью 1943 года Собибор все еще был в глубоком немецком тылу. Здесь в течение полутора лет душили в газовых камерах и удушили четверть миллиона (!) евреев, свезенных со всех концов Европы. 14 октября 1943 года все было иначе – заключенные, не дожидаясь предназначенной им участи, топорами убивали своих мучителей-эсэсовцев, одного за другим, одного за другим… Иногда месть – самый надежный вид правосудия. Ну, если хотите, не месть, а возмездие. Правосудие настигло немногих из палачей Собибора, и то не сразу. Восстание же длилось полтора часа, полтора часа возмездия. Боюсь, никакой суд и не смог бы удовлетворить чувство справедливости и желание возмездия со стороны тех, кто пережил ужасы концлагеря. Самое слабое представление о том, что они чувствовали, можно получить из рассказа Тадеуша Боровского, писателя, прошедшего через Освенцим и сумевшего поведать миру свой опыт выживания. Правда, жить с этим опытом он так и не смог – покончил с собой в 1951 году. Рассказ “Молчание” о том, как в день освобождения некоего нацистского концлагеря заключенные захватили одного из своих мучителей, не успевшего сбежать. Тут “в барак вошел молоденький американский офицер в каске и обвел приветливым взглядом столы и нары. На нем был идеально отглаженный мундир”. Офицер через переводчика выразил понимание того, как узники, после того что им довелось пережить, ненавидят своих палачей. И тем не менее “мы, солдаты Америки, и вы, граждане Европы, сражались за то, чтобы закон восторжествовал над произволом”. После чего попросил их запастись терпением и не устраивать самосуд. “Обитатели барака жестами и смехом старались выразить свою симпатию молодому человеку из-за океана”, и лишь после того, как офицер покинул барак, случилось то, что и должно было случиться. “Мы стащили этого с нар, на которых он лежал, запеленутый в одеяла и придавленный нашими телами, с кляпом во рту, мордой в сенник, отволокли к печке и там, на бетонном пятачке, под тяжкое, ненавидящее сопенье всего барака, втоптали в пол”. Сила издевательств, накал бесчеловечности были столь велики, что жертвы готовы были погибнуть, лишь бы уничтожить хоть сколько-то этих псов. Клянусь до самой смерти мстить этим подлым сукам, Чью гнусную науку я до конца постиг. Я вражескою кровью свои омою руки, Когда наступит этот благословенный миг. Эти стихи Варлама Шаламова, тоже бывшего узника, были адресованы другим палачам, в другой стране, но отражали ровно то же чувство. Публично, по-славянски из черепа напьюсь я, Из вражеского черепа, как делал Святослав. Устроить эту тризну в былом славянском вкусе Дороже всех загробных, любых посмертных слав. Восстание в Собиборе, пусть и в малой степени, воплотило “еврейскую мечту” – наказать извергов, пытавшихся стереть с лица земли целый народ. Между прочим, оно было не только не единственным восстанием евреев-смертников в концлагере (как принято считать), но и не первым, и не последним. За два месяца до него произошло не менее героическое – в Треблинке, год спустя группа узников Освенцима-Биркенау взорвала один из крематориев. Но восстание в Собиборе было уникальным. И по числу убитых эсэсовцев, и по числу вырвавшихся на свободу, около 60 из них удалось дожить до конца войны, а до него оставалось еще долгих полтора года. На подготовку восстания его организатору – советскому военнопленному Александру Печерскому – понадобилось 22 дня, ровно столько он пробыл в Собиборе. Судьба не может быть изменена – иначе это не была бы судьба. Человек же может изменить себя – иначе не был бы человеком. Так полагал австрийский психиатр Виктор Франкл, сам узник нацистского концлагеря. Случайно не попал он ни в одну из “команд смерти”. Закономерностью же счел то, что сумел под ударами судьбы сохранить себя, а на верный путь его направили совесть и упрямство духа. Упрямством духа, как никто другой, обладал и Александр Печерский. О Собиборе написаны тысячи страниц, но, как ни странно, не было ни одной книги о жизни и судьбе Александра Печерского. Правда, в Интернете информации предостаточно, нужно лишь пару раз кликнуть мышкой. Но как только я начал углубляться в его биографию, перестал понимать, что из разбросанного в Сети брать на веру, а что – нет. “Политрук” – но, как оказалось, во время войны он не был даже коммунистом, вступил в партию после и пробыл в ней совсем недолго. “Закончил войну капитаном” – не могло быть такого, после плена обычно не повышали в званиях. “После войны сидел в тюрьме” – нет, не сидел. “Работал директором кинотеатра в Москве” – и этого не было, до самой смерти жил в Ростове-на-Дону. Ошибки эти на первый взгляд незначительны и могли быть совершенно непреднамеренными. Но в наше время любая ошибка вечна – сразу после появления публикации где-либо начинает жить в Сети, индексируется и порождает новые ошибки. За год, минувший после обнаружения показаний Печерского, мне пришлось прочитать почти все, что написано о Собиборе. Самое сильное впечатление произвела книга Ричарда Рашке “Побег из Собибора” (1982), автор которой интервьюировал выживших узников, путешествуя по всему миру и находя их в разных странах. И, конечно, – книги участников собиборских событий Томаса Блатта “Из пепла Собибора” (1997), Станислава Шмайзнера “Ад в Собиборе” (1968), Юлиуса Шелвиса “Лагерь уничтожения Собибор” (1993). И еще – обобщающие труды израильского историка Ицхака Арада “Восстание в Собиборе” (1985), Семена Виленского, Григория Горбовицкого и Леонида Терушкина “Собибор. Восстание в лагере смерти” (2010). Как оказалось, в вашингтонском музее хранился архив писателя Михаила Лева, и в нем – не публиковавшиеся до сих пор письма и документы, касающиеся судьбы Александра Печерского уже после восстания. С первого дня дружбы с Печерским в течение полувека смыслом его жизни стал Собибор, сохранение памяти о восстании. Нашел телефон Михаила Лева и стал названивать ему в Израиль, а вскоре навестил его в городе Реховот и о многом выспросил. Увидев мою заинтересованность, он позволил мне покопаться в оставшихся у него документах, поделился воспоминаниями об Александре Печерском. И, наконец, сам Печерский не раз рассказывал о происшедшем. Еще в 1945 году в Ростове-на-Дону небольшим тиражом вышла его книжка карманного формата “Восстание в Собибуровском лагере”. Сохранилась его обширная переписка с писателем-фронтовиком Валентином Томиным (Уальдом Романовичем Тальмантом), собиравшим материалы для изданной в 1964 году документальной повести “Возвращение нежелательно”. Разумеется, в двух этих книгах о лагере, где были одни только евреи и никого другого среди восставших быть не могло, слово “еврей” не упомянуто ни разу. …Все перечисленное я читал, пытаясь понять, что же за человек был тот, кто придумал и осуществил это беспрецедентное восстание. Стал искать тех, кто его знал. Мне удалось встретиться и поговорить с двумя участниками восстания – Аркадием Вайспапиром в Киеве и Семеном Розенфельдом в Тель-Авиве. Что-то удалось узнать из бесед с дочерью Печерского Элеонорой, в замужестве Гриневич, и внучкой Натальей Ладыченко, которые живут в Ростове-на-Дону, племянницей Печерского Верой Рафалович (живет в Бостоне), другом Печерского Лазарем Любарским (Тель-Авив). По счастью, сохранились видеозаписи Печерского, включенные в документальные фильмы “Восстание в Собиборе” Павла Когана и Лили Ван дем Берг (1989) и “Арифметика свободы” Александра Марутяна (2010). Когда начинаешь чем-то всерьез интересоваться, материал сам идет тебе в руки. В Центральном архиве Минобороны в Подольске легко обнаружились никогда не публиковавшиеся военно-учетные документы Печерского. В случайной беседе рассказал о своих изысканиях знакомому тележурналисту Андрею Прокофьеву, на что тот воскликнул: “Да ведь это мой дядя Саша!” Он оказался внучатым племянником жены Печерского Ольги Ивановны Котовой, и благодаря ему удалось найти в Гомеле Татьяну Котову, дочь Ольги Ивановны от первого брака. Постепенно совместились разговоры со всеми этими людьми (им огромная благодарность), прочитанные книги, архивные судебные дела, письма Печерского. По ходу дела стала вырисовываться картина произошедшего, которой можно было бы поделиться с читателем. Признаюсь, картина весьма неполная. Тем не менее захотелось хоть как-то восполнить пробел, рассказать о том, что узнал из не известных никому материалов киевского процесса, обнародовать обнаруженные в архивах документы, извлечения из переписки, полученные от родных фотографии. Решение написать о Печерском окончательно созрело у меня в том же 2012 году в жаркий октябрьский тель-авивский полдень в толпе у дома социального жилья на Дерех Ха-Шалом, что в переводе означает проспект Мира. Во дворе дома, где живет участник восстания (последний из живущих) Семен Розенфельд, открывали монумент в память об Александре Печерском. Сначала с обелиска, поставленного аккурат под пальмой, сняли покрывало. Потом вышел хор ветеранов и спел о маленьком скрипаче с седой головой и нашитой на одежду желтой звездой и о соловьях, которых просят не будить солдат, “пусть солдаты немного поспят”. Из окон выглядывали старушки, сами свидетели Катастрофы. Конечно, место для монумента было выбрано довольно-таки необычное, но у нас в стране в то время и такого не было. В американском Бостоне поставили небольшую стеклянную стелу в его честь, в израильском городе Цфате появилась улица его имени, в России же не было ни памятника, ни улицы. Я уж не говорю, что Печерского ничем не наградили за великий подвиг. Словом, меня переполняла обида на неблагодарность к герою со стороны соотечественников. “Почему подвиг Печерского у нас не признавали при его жизни – вряд ли надо объяснять. Труднее было ответить на вопрос, почему в наши дни обелиск возведен под пальмой в далеком Тель-Авиве, а не где-нибудь поближе. Александр Печерский не знал ни иврита, ни даже языка родителей – идиша, его родиной была Россия, Советский Союз, заметим, не самой благодарной родиной”. Этими словами заканчивалась моя книга “Полтора часа возмездия”, выпущенная в 2013 году. …За минувшие шесть лет все изменилось. В 2018 году, через 75 лет после восстания, награда наконец нашла героя – Президент России наградил его посмертно орденом Мужества. В честь Печерского названы улицы – в Москве и в Ростове-на-Дону, его имя присвоено скорому поезду, выпущена почтовая марка. И главное, на экраны вышел отечественный фильм “Собибор” – из всех искусств для нас важнейшим по-прежнему является кино, ну и телевизор, по которому фильм тоже показали. Словом, можно было бы сказать, что справедливость восторжествовала, кабы внезапная любовь к Печерскому не напоминала ильфопетровские слова о том, как у нас вдруг полюбили джаз, полюбили какой-то запоздалой, нервной любовью. К тому же мне почудилось общее в том, как подвиг замалчивали раньше и как возвеличивают теперь. Ну хотя бы то, что в официальную историю вписали “интернациональное восстание заключенных лагеря Собибор во главе с лейтенантом Красной армии Александром Печерским”. Согласитесь, Печерский как узник нацистского лагеря смерти, предназначенного для убийства евреев, поднявший их на восстание – это одно, а советский офицер, организатор восстания заключенных в немецком концлагере – это немного другое. Нет, я не о том вовсе, чтобы каждый раз упоминать этническое происхождение восставших. Можно опустить это непроизносимое прежде слово, рассказывая о герое боев на Малой Земле Цезаре Куникове или о ком-то еще из полумиллиона евреев, служивших в Красной армии во время войны. Но избегать его в разговоре о людях, обреченных на смерть по одному только этническому признаку, – значит отнимать у евреев великую страницу прошлого, косвенно поощряя разговоры об их трусости. Будучи советским офицером, Печерский вел себя сообразно советскому мифу, ставшему в войну былью, – помогал товарищам, проявлял заботу о слабых и бесстрашно шел на смерть за общее благо. Он не был верующим иудеем, ему пришлось вспомнить о своем происхождении, когда в плену его отделили от других военнопленных и отправили на “фабрику смерти”. “Можно уйти сколь угодно далеко от еврейства, не интересоваться своими корнями, почти полностью ассимилироваться, – заметил Юлий Эдельштейн. – Но есть какая-то таинственная нить, которая соединяет тебя со всем тем, что ты, казалось бы, отбросил в сторону. И неожиданно в твоей жизни настает такой миг, когда ты волей-неволей оказываешься един со своим народом, его судьба становится твоей судьбой, и ты спасаешь его, а он спасает тебя”. И еще одно. Новые ревнители памяти Печерского пишут лишь о его подвиге, а о том, как жил герой после, не пишут или пишут неправду. Под видом ее, неправды, разоблачения. Есть такая профессия – мифы опровергать. “5 мифов об Александре Печерском” размещены на “главном историческом портале страны” (так скромно именует свой сайт Российское военно-историческое общество). Процитирую один из “мифов”: “В СССР подвиг узников Собибора замалчивался. К самому Печерскому относились с недоверием. В мирной жизни Печерскому приходилось нелегко, он бедствовал”. …Вообще-то ничего такого мифического в этих утверждениях я не вижу. Мифы если где и есть, то в их “разоблачении”. О каком таком “доверии” можно говорить, если Печерского вместо награды направили искупать кровью совершенный подвиг в отдельный штурмовой батальон (что-то вроде штрафбата)? Верно, в годы оттепели ему разрешили приоткрыть рот, но можно ли уверять нас в том, как гладко его жизнь после войны складывалась, 45 лет в коммунальной-то квартире? Все меньше остается тех, кто мог бы рассказать, как было на самом деле. За время с выхода той книги ушли из жизни участники восстания Алексей Вайцен, Аркадий Вайспапир и Томас Блатт, близкие к Печерскому Михаил Лев и Татьяна Котова. Все это и побудило меня вернуться к рассказу о Собиборе. К тому же что-то из ранее сказанного потребовало уточнения – за минувшие пять лет обнародованы новые материалы из Центрального архива Минобороны, благодаря усилиям Фонда Александра Печерского и Научно-просветительского центра “Холокост” обнаружены новые документы о его жизни. После выхода книги мне стали звонить люди, знакомые с героем. Один из них – Михаил Матвеевич Бабаев, профессор права, в начале 1960-х – ростовский судья, деливший судейский стол с народным заседателем Александром Ароновичем Печерским, рабочим одного из ростовских заводов. Тогда у него и мысли не было, – сказал он мне, – что рядом сидит, как равный, фантастический герой. Но узнав (много позже), что в Собиборе за ним пошли люди, почему-то не удивился… Глава 1 Повестка в первый день войны Я раньше думал: “лейтенант” звучит вот так: “Налейте нам!” И, зная топографию, он топает по гравию. Война – совсем не фейерверк, а просто – трудная работа, когда, черна от пота, вверх скользит по пахоте пехота.     Михаил Кульчицкий “В шесть часов вечера после войны” – так назывался знаменитый фильм Ивана Пырьева военных лет. В шесть часов вечера в первый день войны, как я узнал от дочери Александра Печерского Элеоноры, ему принесли повестку о призыве в действующую армию. Театр О жизни героя до этого события известно немного. Родился Александр Печерский 22 февраля 1909 года в городе Кременчуге, на берегу Днепра, в самом центре Украины, недалеко от Полтавы. В тот год Российская империя переживала промышленный подъем: был выпущен первый автомобиль “Руссо-Балт”, пошли поезда на Астраханской линии Рязано-Уральской железной дороги, учреждено Киевское общество воздухоплавания, открыто движение конки в Пскове. В Пскове лишь только появилась конка, а в Кременчуге уже вовсю ходил электрический трамвай. Кременчуг не был похож на уездный город, каким являлся по статусу. В год, предшествовавший рождению Александра, в Кременчуге жило без малого 37 тысяч евреев, немалая часть населения города. Справочная книга, откуда взята эта цифра, содержит календарь из двух частей – русской и еврейской. В 70-е годы XVIII века, при Екатерине Великой, евреям разрешили селиться только в Новороссийской губернии. Здесь они получили право жительства. В октябре 1905 года соседи-черносотенцы пытались лишить их этого права, устроив жестокий погром, продолжавшийся целых три дня, больше 100 человек были убиты и ранены. В 1915 году семья Арона и Софьи Печерских перебралась в Ростов-на-Дону. Ростовский уезд Екатеринославской губернии тоже находился в черте оседлости, и крупный купеческий, хотя и уездный город Ростов был центром притяжения евреев из других краев. Их младшему сыну было шесть лет. Помимо Александра с ними были его старшие брат Борис (1907 года рождения) и сестра Фаина (1906 года рождения), младшая – Зинаида родилась уже после революции, в 1921 году. Переезд, скорее всего, был вызван тем, что шла Первая мировая война и к Кременчугу приближался фронт. Согласно семейному преданию, переданному мне племянницей Печерского, дочерью Фаины Верой Рафалович, еще одним мотивом переезда явились опасения погромов. Опасения эти нельзя признать безосновательными. Спустя несколько лет евреи Кременчуга пострадали от погромов во время Гражданской войны. В мае 1919 года банда атамана Григорьева убила 150 евреев, в августе того же года погром в городе устроила армия Деникина. На сохранившейся фотографии супруги Печерские – благополучная пара, одетая по моде и явно принадлежащая к “эксплуататорскому”, как сказали бы в послереволюционные годы, классу. По словам Веры Рафалович, Арон Печерский имел юридическое образование и был до революции помощником присяжного поверенного. Что делал после – точно не известно, возможно, был адвокатом либо выполнял иную юридическую работу. Михаилу Леву Печерский рассказывал, что тот давал людям юридические советы, помогал в составлении жалоб. Элеоноре Гриневич, напротив, помнится, что ее дед был фотографом. Все дети в семье Печерских были музыкальны, мечтали стать актерами. Александр одновременно со средней школой с 1925 года учился в музыкальной по классу фортепьяно, правда, инструмента в доме не было – жили бедно. Откуда у выходцев из сравнительно небольшого города такая страсть к театру? Кременчуг, как ни странно, был городом театральным – имел свой Театр миниатюр, или русско-еврейский театр, как его называли горожане. Постоянной труппы не было, ее каждый сезон подбирал антрепренер Шпинглер, в штате числился только суфлер – некий Пушок, получивший свое прозвище за коротко подстриженные усы. В летний сезон 1912 года в труппе появился начинающий актер из Одессы – Лейзер Вайсбейн. Он провел на кременчугской сцене лишь один сезон, но имел большой успех. Впоследствии успех стал общероссийским, к тому моменту Лейзер взял себе псевдоним и стал Леонидом Утесовым. “С 1931 до 1933 года после школы служил в армии, с 1936 года инспектором хозчасти в финансово-экономическом институте. С 1931 года играл в самодеятельном драматическом коллективе, ставил небольшие пьесы, писал для них музыку”, – рассказывал Печерский в письме от 16 апреля 1962 года писателю Валентину Томину, собиравшему материалы для книги о Собиборе. Видно, художественная самодеятельность занимала важное место в его жизни. По детским воспоминаниям Элеоноры, “отец до войны играл в театре”. Более того, вполне возможно, что на должности инспектора хозчасти он лишь числился – подтверждением тому является запись в военкоматской учетной карточке: “Ростовский финансово-экономический институт, руководитель художественной самодеятельности”. В ту пору на Дону было более 2 тысяч драматических, хоровых, танцевальных и музыкальных коллективов художественной самодеятельности. Самым известным был театр рабочей молодежи – ТРАМ. Трамовцы 350 раз сыграли пьесу о молодых рабочих “Цеха бурлят”. С будущей женой, голосистой красавицей-казачкой Людмилой Замилацкой, Печерский познакомился в своем театральном коллективе. Людмила Васильевна уже была прежде замужем, развелась. В 1933 году они с Александром Ароновичем поженились, в следующем году у них родилась дочь. Примерно в те же годы, чуть позже, в том же городе и на той же почве возникло знакомство другой супружеской четы. “Бывало, что мы участвовали в студенческой художественной самодеятельности – я играла на рояле, а Саня декламировал стихи, – вспоминала Наталья Решетовская, первая жена Александра Солженицына. – В 1936 году у нас с Саней все только начиналось. Мы оба тогда учились в Ростовском университете, я – на химфаке, а Саня – на физмате”. Саша Печерский университетов не кончал, все его время уходило на самодеятельность. Правда, в недавнем документальном фильме об Александре Печерском сказали, что он учился в университете, но это не так. Согласно военно-учетным документам, его образование – 7 классов, по тем временам не так плохо. Виноват Пушкин В сохранившихся в Центральном архиве Министерства обороны бумагах есть сведения о срочной службе Печерского с сентября 1931 по декабрь 1933 года. Демобилизован он был как “старший писарь-младший командир”. Младший командир, согласно тогдашним положениям о воинских званиях, отстоял на одну ступень от рядового красноармейца и мог быть командиром отделения или младшим комвзвода. Как младший командир, Печерский и был призван в первый день войны. Новое – офицерское – звание он получил только в сентябре 1941 года. После ухода Александра и Бориса на фронт семья осталась в Ростове. В августе 1941 года, когда немцы подходили к городу, умер отец и мать с дочерями наотрез отказались эвакуироваться. Еще немного, и они могли бы принять решение остаться и тогда разделили бы судьбу ростовских евреев, расстрелянных в 1942 году в Змиевской балке. Никто не счел нужным официально предупредить евреев о том, что им следовало уезжать в первую очередь. Мне вообще неизвестны случаи, чтобы в 1941 или в 1942 году при организации эвакуации власти обращались к еврейскому населению с призывом уйти от приближающихся германских войск, хотя прекрасно знали, какая судьба его ждет. Ведь советское правительство уже на ранних этапах войны имело полную информацию об уничтожении евреев на оккупированных территориях. К тому моменту на территории СССР проживали примерно 5,1 миллиона евреев, в том числе около 2 миллионов в регионах, присоединенных в 1939 году. Подавляющее большинство из них (до 70 %) жили в областях, подвергшихся оккупации. По счастью, работавший в обкоме комсомола ухажер (и будущий муж) Зинаиды по секрету открыл ей страшную тайну: немцы, оказывается (кто бы мог подумать!), убивают евреев. Только тогда Софья Марковна с Зинаидой уехали в Пятигорск, а остальные эвакуировались в Новосибирск. Этот случай не уникален. Хотя эвакуация по этническому признаку не проводилась, сохранились воспоминания о содействии некоторых местных партийных и советских чиновников именно евреям, кого-то даже уговаривали уезжать. Около миллиона успели эвакуироваться. Эта часть жизни Печерского – с момента призыва до плена – малоизвестна, за исключением того, что в октябре 1941 года Печерский воевал на Смоленском направлении. Сам он рассказывал, что служил в штабе батальона, потом в штабе полка. Кем служил? Пришлось обращаться к архивным данным. Александру Печерскому было 32 года, за его плечами была служба в армии, неполное среднее образование. Все это, вероятно, послужило основанием, что грамотного и не самого молодого бойца назначили делопроизводителем, а затем заведующим делопроизводством 596-го корпусного артиллерийского полка. В сентябре 1941 года он был аттестован как техник-интендант второго ранга – звание военно-хозяйственного и административного состава всех родов войск, впоследствии оно было приравнено к лейтенантскому. Как можно выяснить из издания Военно-научного управления Генштаба “Боевой состав Советской армии (июнь – декабрь 1941 года)”, 596-й корпусной артиллерийский полк (КАП) относился к 19-й армии. С июля до начала сентября эта армия участвовала в Смоленском сражении, в октябре – в Вяземской оборонительной операции, пока не оказалась в окружении. Армия была разгромлена, но окруженные войска за две недели сопротивления под Вязьмой задержали продвижение группы “Центр” и, может, тем самым спасли Москву. “Из одного окружения выходим, в другое попадаем, – вспоминал Печерский о событиях той осени. – Мне и небольшой группе поручили выносить из окружения комиссара полка, который был тяжело ранен. Нашу группу возглавлял политрук т. Пушкин, но он имел глупость пригласить в землянку, когда мы были на отдыхе, двух гражданских с тем, чтобы кое-что узнать, и через полчаса нас окружили и забрали”. Комиссар скончался от полученных ран, а они попали в плен. Это случилось 12 октября 1941 года. В ночь на 13 октября 19-я армия перестала существовать как оперативное соединение. По некоторым данным, за предшествующие пять дней армия потеряла только убитыми около 20 тысяч человек. Спустя два дня после пленения Печерского при выходе из окружения в плен попал тяжело раненный командующий 19-й армией Федор Лукин. Воевал он героически, но в плену, где пробыл до мая 1945 года, вел себя, как бы помягче выразиться, неоднозначно. Как выяснилось из опубликованного протокола его допроса, 14 декабря 1941 года генерал уверял немцев, что большевизм “чужд русскому народу” и что “русские были бы очень благодарны за разрушение и избавление от сталинского режима”, интересовался, не собираются ли немцы создать альтернативное русское правительство. Рассказал немецким офицерам о “формировании 150 новых стрелковых дивизий и о числе ежедневно выпускаемых танков и самолетов”, причем просил “сохранить все это в секрете, так как у меня есть семья”. Первые жертвы Холокоста О дальнейшем Печерский не любил вспоминать. Можно только гадать, каким чудом прошел он так называемую селекцию, обычно проводившуюся сразу после пленения согласно печально известному “Приказу о комиссарах” от 6 июня 1941 года и директиве вермахта “О поведении войск”, предписывавших немедленное уничтожение “политработников, большевистских подстрекателей, партизан, саботажников, евреев”. Эту сцену можно представить по фильму “Судьба человека”. Там военнопленных построили у церкви, и немец крикнул: “Коммунисты, комиссары, офицеры и евреи!”, после чего из строя вывели нескольких человек и расстреляли. Я потому лишь вспомнил эпизод из фильма, а не из лежащего в его основе знаменитого шолоховского рассказа, что его режиссер Сергей Бондарчук в этой сцене оказался правдивее Шолохова. В рассказе лагерная селекция изображена с принятой в советское время “политкорректностью”. Эсэсовцы, когда “начали отбирать вредных им людей”, о евреях не спрашивают, “спросили, кто коммунисты, командиры, комиссары, но таковых не оказалось”. Немцы у Шолохова почему-то избегают этого слова, будто зная о невозможности его употребления в газете “Правда”, где впервые увидел свет знаменитый рассказ. Правда, дальше слово это все же произнесено и вот в каком контексте: “Только четырех взяли из двухсот с лишним человек. Одного еврея и трех русских рядовых. Русские попали в беду, потому что все трое были чернявые и с кучерявинкой в волосах”. Тут Шолохов прав: судя по воспоминаниям выживших, иногда за евреев принимали и грузин, и армян. Могли, конечно, и русских, если “с кучерявинкой в волосах”. Но вот почему русские “попали в беду”, писателем объяснено, а почему – “один еврей” и все остальные евреи, убитые в ту войну, – об этом ничего не сказано, как будто так и должно было быть. Если бы Печерский был разоблачен как еврей, все могло быть иначе. Можно предположить, что этого не случилось по нескольким причинам: не имел ярко выраженных национальных черт во внешности плюс правильная русская речь, артист как-никак, да и товарищи могли помочь не выделяться из общей массы, такое нередко бывало. Фактически взятые в плен солдаты-евреи – первая жертва Холокоста, по-настоящему начавшегося в СССР 22 июня 1941 года. Именно на Восточном фронте нацистам стало ясно, что можно убивать десятки тысяч евреев одновременно, раньше им такое и в голову не приходило. К тому же оказалось, что можно привлечь тысячи местных помощников. До принятия “окончательного решения” оставалось еще целых полгода, а Холокост уже начался, и первыми под его каток попали, как уже говорилось, евреи-военнопленные. По подсчетам Павла Поляна, попав в плен, советский солдат умирал с вероятностью 60 % – если он не еврей и 100 % – если еврей. Немцы уничтожили до 80 тысяч евреев-военнопленных, причем чаще всего свои предавали своих, и вынести это было едва ли не труднее всех физических мук. Почему так? Обычно принято ссылаться на печально известный “Приказ о комиссарах”, подписанный Кейтелем 6 июня 1941 года. Но в нем ничего о евреях нет, там – о комиссарах, которые “не признаются в качестве солдат; на них не распространяется действующая для военнопленных международно-правовая защита”. Евреи появляются в принятой во исполнение приказа директиве начальника РСХА Гейдриха от 2 июля 1941 года: “Подлежат экзекуции… евреи – члены партии и занятые на государственной службе, а также прочие радикальные элементы (диверсанты, саботажники)”. С этого момента оккупанты начали убивать всех евреев подряд, не вникая, состоят ли они на какой-то там службе. Между прочим, немцы расценивали как партизан и захваченных в плен женщин-военнослужащих Красной армии – их расстреливали, а перед смертью нередко подвергали насилию. К слову сказать, евреи-военнопленные из Западной Европы, как и другие их соотечественники, находились под защитой Женевской конвенции об обращении с военнопленными 1929 года (Советский Союз к ней не присоединился). Правда, согласно конвенции, даже если “одна из воюющих сторон окажется не участвующей в конвенции, тем не менее положения таковой остаются обязательными для всех воюющих, конвенцию подписавших”. Впрочем, одним только неприсоединением нельзя объяснить то, почему у советских военнопленных – буквально у всех – были столь малые шансы на выживание. Судя по всему, немцы предпринимали все возможное, чтобы сократить их число: политика голода была намеренной, дабы решить вопрос простейшим образом. К тому же немцы не могли себе представить, что к ним в плен попадет такое количество советских солдат, просто не были к этому готовы. Впрочем, это обстоятельство ни в коей мере не может служить оправданием ужасных преступлений против советских военнопленных. За всю войну, по германским данным, в плен захвачено свыше 5 миллионов советских солдат и офицеров, по советским официальным – менее 4 миллионов. Почему так много? Выскажу самое очевидное: в начале войны не умели воевать. К тому же – по известным причинам – боялись отступать даже тогда, когда это было оправданно. Наконец, были и такие воины, кто воевать не хотел вовсе, в душе предпочитая “немецкий порядок” советской власти. Точных данных о советских военнопленных нет до сих пор. Германское командование указывало цифру в 5 миллионов 270 тысяч человек. По данным Генштаба Вооруженных сил РФ, число пленных составило 4 миллиона 590 тысяч. От Вязьмы до Минска О жизни Печерского в лагерях для военнопленных в Вязьме и Смоленске почти ничего неизвестно, за исключением того, что в одном из них он заболел брюшным тифом. В архиве Еврейского антифашистского комитета сохранилась запись Печерского, сделанная в сентябре 1945 года: “С октября по январь питались только дохлой кониной в любом ее состоянии и вонючую варили. На шестьсот человек ведро муки и вареная дохлятина. Это всё. Хлеба не давали. При таком питании тиф был неизбежен”. Больных обычно расстреливали, но он ходил на утренние и вечерние построения и благодаря этому остался в живых. Вероятно, следы перенесенной болезни позволили до поры скрывать национальность. Немцы в лагерях ни на минуту не оставляли поиск евреев, но к больным предпочитали не приближаться. “Уже десять месяцев нас гоняют из одного лагеря в другой, – вспоминал Печерский. – Смоленский лагерь. Ежедневно умирают сотни людей. Отходят во сне, падают, стоя в длинной очереди за баландой – супом из гречневой шелухи. Мне пока еще удалось сохранить самое дорогое, что осталось от прежней жизни, – фотографию дочки”. В мае 1942 года Печерский вместе с четырьмя товарищами бежал из плена. В тот же день они были пойманы и отправлены в город Борисов в штрафную команду, в которой собирали беглецов из лагерей для военнопленных, из гетто и других подозрительных лиц. Им повезло, их не расстреляли. В августе Печерского отправили в Шталаг 352, размещавшийся под Минском у деревни Масюковщина, на месте прежней дислокации кавалерийского полка Красной армии. Десятки тысяч военнопленных скопились в деревянных бараках и бывших конюшнях. От невыносимых условий каждый день умирали по 200–300 человек, не успевали хоронить. У Печерского были все шансы погибнуть и почти ни одного выжить. Он столько раз чудом оставался в живых, что кажется, будто судьба хранила его для будущего подвига. В Минске, похоже, лимит везения был исчерпан. Здесь всем пришлось пройти процедуру медицинского осмотра, тут-то и было обнаружено, что Печерский и еще восемь человек – евреи. Вместе с другими выявленными “недочеловеками” он был посажен в “еврейский погреб”. “В Минск прибыли 10 августа 42 года, – из записи рассказа Печерского в Еврейском антифашистском комитете. – 11 / VIII – медосмотр. Русские врачи осматривали. Решающим был один признак (фаллус). Среди 2000 примерно нашли 8 евреев. 8 – это точно. Всех 8 повели на допрос. – Признаете себя евреем? – Кто не признавался, тех били плетьми, пока не добивались признания. Всех посадили в “еврейский подвал”. Продержали до 20 августа. Подвал – абсолютно темный. Там же оправлялись. Еда – через день 100 г хлеба и кружка воды”. И всем, представьте, удалось избежать расстрела. Видимо, это объяснялось тем, что к лету 1942 года немцы перешли от неорганизованных расстрелов к плановому уничтожению людей. Некоторых перед смертью принуждали трудиться на благо рейха. Видимо, эсэсовские части в Минске испытывали нужду в каких-то хозяйственных работах и потому всех разоблаченных отправили в арбайтслагерь СС на улице Широкой. “В Минске немцы узнали, что я являюсь евреем по национальности, и я был направлен в Минский СС-арбайтслагерь, где содержались евреи и русские, которых направляли туда за связь с партизанами, отказ от работы и другие подобные действия”, – это из протокола допроса Печерского на предварительном следствии по “киевскому делу”. По совету одного из старожилов в арбайтслагере Печерский выдал себя за столяра, хотя, по его собственному признанию, рубанка в руках не держал. Что такое арбайтслагерь, лучше всего описано в пронзительном романе Виталия Семина “Нагрудный знак OST”, если хотите узнать – есть смысл прочесть. Сам же Печерский в сентябре 1945 года описывал минский лагерь следующим образом: “В лагере – 300 г хлеба в день. Хлеб с опилками и 1 раз в день так называемый суп: гнилая картошка в шелухе и немного крупы (неочищ. гречиха). Работали от рассвета до темна. Отводили на различные объекты, охраняли усиленно. Жили тем, что воровали у немцев, что только возможно: хлеб, продукты. Комендант Вакс не мог прожить дня, не убив кого-нибудь. Иначе он просто заболевал. Посмотрел ему в лицо – это садист: высокий, худой, угол верхней губы вздрагивает, левый глаз налит кровью. Вечно пьян, в мутном похмелье”. Там он провел год с небольшим – с августа 1942 года до сентября 1943 года. 18 сентября 1943 года в четыре утра его подняли с нар, выдали 300 граммов хлеба и в колонне таких же, как он, отвели на вокзал, объявив, что отправляют на работу в Германию. Их погрузили в эшелон, отправлявшийся в Собибор. “Операция Рейнхард” Собибор был одной из трех фабрик смерти (еще Белжец и Треблинка), выстроенных на территории Польши в рамках государственной программы Третьего рейха, согласно которой предполагалось провести “переселение” большей части еврейского населения Европы. Эшелон за эшелоном с евреями из стран Европы отправлялись в лагеря смерти. Людей доставляли к ближайшей железнодорожной станции, а затем загоняли в вагоны для перевозки скота. Путь к лагерям уничтожения иногда занимал несколько часов, а иногда растягивался на несколько дней. Многие умирали еще в пути, а 99 % прибывших убивали газом сразу после поступления в лагерь. Программа получила название “Операция Рейнхард” по имени убитого партизанами в Праге шефа РСХА Рейнхарда Гейдриха, того самого, который 20 января 1942 года созвал Ванзейскую конференцию об “окончательном решении еврейского вопроса”. Есть и другая, менее достоверная версия, согласно которой операция названа именем государственного секретаря Министерства финансов Фрица Рейнхарда. По-видимому, появление этой версии вызвано тем, что целью нацистов было не только массовое уничтожение еврейского населения, но и присвоение его собственности. По данным американского историка Питера Блэка, “Операция Рейнхард” принесла Третьему рейху огромные богатства – 178,7 миллиона рейхсмарок, это не считая вагонов текстиля и прочего имущества. За полтора года существования трех этих лагерей в них было убито около 1,5 миллиона человек. При относительно небольших затратах, участии самих узников в обслуживании процесса уничтожения и минимальном присутствии немецкого личного состава. В каждом из них было занято от 20 до 30 человек эсэсовцев и от 100 до 120 охранников, так называемых травников, прозванных так по имени места расположения специального лагеря для подготовки кадров, предназначенных для ликвидации еврейского населения. Как видим, для операции нацистам потребовалось на удивление мало персонала. Всего же в школе СС Травники, оборудованной в здании бывшего сахарного завода в 40 километрах юго-восточнее Люблина, с октября 1941 по май 1944 года прошли обучение чуть больше 5 тысяч человек, в основном набранных из числа военнопленных. 11 выпускников этого специфического учебного заведения как раз и судили в Киеве в марте 1962 года. Читая материалы киевского процесса (к этому уголовному делу, как обещал, буду еще не раз возвращаться), невозможно было не обратить внимания на то, как много сходного было в судьбах Печерского и обвиняемых, они ведь тоже были военнопленными. До того момента, как встретились на “фабрике смерти” – как говорится, по разные стороны баррикад. Поскольку суд разбирался в обстоятельствах жизни каждого из обвиняемых, об их пребывании в лагерях для военнопленных мне известно куда больше, чем о том же периоде жизни героя этой книги. В своих показаниях они юлили, как только могли, и только в одном вопросе у меня не было сомнений в их искренности – там, где обвиняемые говорили о нечеловеческих условиях в этих лагерях. У большинства из них, как и у многих других “травников”, первая станция на пути в Собибор – лагерь для военнопленных Хелм в Польше, он же Шталаг 319. Почти все будущие охранники в холодную зиму 1942 года оказались в этом лагере, который был на первом месте из всех шталагов по числу в нем погибших (около 90 тысяч). Его узники жили под открытым небом на голой земле, огороженной колючей проволокой. Заключенных почти не кормили, утром и вечером давали только воду, днем – суп из брюквы и шпината и буханку несъедобного хлеба, одну на шесть человек. Все подсудимые упоминали о… случаях людоедства. Как говорил один из них, “волосы встают дыбом, как только вспоминаю, не зря голова покрылась сединой, а лицо морщинами, о людоедстве советских людей”. Советский человек не мог быть людоедом. Тем не менее этим страшным фактам есть немало подтверждений. Были случаи, когда пленные сами убивали людоедов либо передавали их немцам, которых те вешали, предварительно фотографируя, а эти снимки использовали в пропагандистских целях. В основном люди умирали от голода и болезней, пленные ели кору, листву, траву, рылись в мусорных баках, воду собирали по лужам. Массовые заболевания – не только вследствие голода и холода, но и антисанитарии – холеры, тифа, дизентерии. По одному из свидетельств, вшей было столько, что, казалось, земля дышит. Каждое утро на фургонах вывозили по 200 мертвецов. Выживших же постепенно превращали в зверей, в конце концов некоторых, кажется, превратили. Слишком тонкая пленка отделяет человека от людоеда. Люди, обычно ведущие себя вполне нормально, если их поставить в нечеловеческие обстоятельства, могут вести себя иначе. Виктор Франкл признается, что лагерная жизнь дала ему возможность заглянуть в самые глубины человеческой души и “в глубинах этих обнаружилось все, что свойственно человеку. Человеческое – это сплав добра и зла. Рубеж, разделяющий добро и зло, проходит через все человеческое”. На этом месте следует немного остановиться, поскольку леденящие кровь подробности показывают, какой сложный выбор стоял перед ними. По мнению американского историка Питера Блэка, перед теми, кто попал в плен в ту зиму, стоял выбор между жизнью и смертью. В доказательство он приводит следующие цифры: с 22 июня 1941 по февраль 1942 года около 2 миллионов советских солдат погибли в немецком плену, из них 600 тысяч расстреляны, а остальные 1 миллион 400 тысяч умерли от голода и холода. Спасение от убийства голодом предлагалось тем, кого собирались сделать соучастниками Холокоста. Тем не менее у будущих охранников Собибора был выбор, страшный выбор, но он был. Они выбрали спасение путем соучастия в убийстве товарищей по несчастью. У Печерского и других евреев-военнопленных такого выбора не было. Рекрутируя военнопленных, немцы нарушали международное право, а именно международные конвенции, устанавливавшие категорический запрет на привлечение военнопленных к участию в боевых действиях против собственной страны. Но если бы это было единственным нарушением законов ведения войны со стороны Германии! Напомню, каждое пленение начиналось с выявления и немедленного расстрела коммунистов, евреев и политработников, остальных ждало бесчеловечное отношение. Весной 1942 года в Хелме шла вербовка в школу СС в Травниках. Историку Арону Шнееру, изучившему огромное количество следственных материалов, удалось реконструировать процедуру этого отбора. Выстроив военнопленных, им предлагали записаться на службу в немецкую армию или в полицию. Обещали, что всем, кто окажет помощь в войне, после ее окончания будут обеспечены хорошие условия жизни. В доказательство неминуемой победы Германии перечисляли победы вермахта. На призыв первыми обычно откликались лагерные полицейские, они ведь все равно уже предали, терять им было нечего. Между прочим, лагерная полиция, состоящая из “своих”, формировалась исключительно в лагерях для советских военнопленных, западные пленные своих не охраняли. Женевская конвенция об обращении с военнопленными от 27 июля 1929 года никакой такой полиции не предусматривала. Надо сказать, что у западных пленных было больше солидарности – во всяком случае, предательства меньше. Известны факты, когда американские и французские военнопленные защищали своих товарищей по несчастью – евреев – от издевательств со стороны лагерной администрации. Большинство военнопленных-евреев из европейских стран (кроме Польши) дождались освобождения. Записывались идейные противники советского строя, желавшие отомстить за раскулачивание, репрессии, голодомор. Основная же часть видела в сотрудничестве с немцами возможность спастись от голодной смерти в лагере. Голодное существование военнопленных в лагере вербовщики объясняли тем, что правительство Советского Союза отказалось от пленных, объявив всех их предателями. Из группы добровольцев в “травники” отбирали физически крепких, не старше 35 лет. “Немецкий офицер обходил ряды и указывал на того или иного, приказывая выходить из строя, – давал показания Шульц, один из подсудимых на киевском процессе. – В число таких лиц попал и я. Отобрали несколько десятков человек. Куда мы предназначались, мы не знали, да и не интересовались этим вопросом, так как нам было все равно куда, лишь бы вырваться из этого ада”. Правда, он умолчал о последующем обязательном собеседовании, в ходе которого надо было правильно ответить на ряд вопросов, прежде всего об отношении к евреям. Во время этого первичного опроса немецкие офицеры через переводчика интересовались национальностью кандидата, есть ли среди его родственников евреи, был ли военнопленный членом партии или комсомола. Затем – медосмотр, главным образом проверяли наличие обрезания. После этого наступал момент выбора, надо было заполнить анкету и подписывать обязательство к службе. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/lev-semenovich-simkin/sobibor-posleslovie/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 По-польски это название пишется “Sobibоr”, а буква “о” читается как русская “у”. Встречаются и другие варианты, например, белорусское “Сабибур”. Но в путешествии по языкам, не имеющим такого знака над “о”, польская буква обкаталась, и ходовым стало произношение “Собибор”.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 419.00 руб.