Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Чужая дуэль Игорь Валентинович Исайчев Как рождаются герои? Да очень просто. Катится себе по проторенной колее малая, ничего не значащая песчинка. Вдруг хлестанет порыв ветра и бросит ее прямиком меж зубьев громадной шестерни. Скрипнет шестерня, напряжется, пытаясь размолоть песчинку. И тут наступит момент истины: либо продолжится мерное поступательное движение, либо дрогнет механизм, остановится на мгновение, а песчинка невредимой выскользнет из жерновов, превращаясь в значимый элемент мироздания. Вот только скажет ли новый герой слова благодарности тем, кто породил ветер? Не слишком ли дорого заплатит он за свою исключительность, как заплатил Степан Исаков, молодой пенсионер одной из правоохранительных структур, против воли втянутый в чужую, непонятную и ненужную ему жестокую войну? Игорь Исайчев Чужая дуэль ПРОЛОГ. Вершители судеб. Как рождаются герои?.. Да очень просто… Катится себе по проторенной колее малая, ничего не значащая песчинка. Вдруг хлестанет порыв ветра, взметнет ее выше краев колеи и бросит прямиком меж зубьев громадной шестерни. Скрипнет шестерня, напряжется, пытаясь размолоть песчинку. И тут наступит момент истины: либо дальше продолжится мерное поступательное движение, негромким хрустом, да быстро растворившимся пыльным облачком недолго напоминая о досадном препятствии; либо дрогнет механизм, остановится на мгновение, а она невредимая выскользнет из жерновов, превращаясь в значимый элемент мироздания. Так родится очередной герой. Потому что исключительно герой способен хотя бы на миг затормозить привод колеса судьбы, оставшись при этом невредимым. Вот только скажет ли он потом слова благодарности тем, кто породил ветер, в конечном итоге сделавший его героем? Не слишком ли дорого заплатит он за свою исключительность? …Четверо из пяти гостей крохотного охотничьего домика притаившегося в самом сердце необъятного лесного массива, обладали такой умопомрачительной мощью, что в сравнении с ними самые свирепые, неограниченные никакими законами диктаторы, казались невинными младенцами. Пятый, подпирающий головой низкий потолок гигант, был исполнителем их воли. После короткой информации исполина в комнате повисла вязкая тишина, лишь чуть слышно потрескивали догорающие в камине дрова. Первым прервал молчание старший из собравшихся: – Полагаю, ни у кого не осталось сомнений в необходимости прекращения поединка? – спросил он и не дожидаясь ответа, продолжил. – Ситуация вышла из-под контроля. Тем не менее, напомню, что при всех наших возможностях, по правилам мы не имеем права тотчас вмешаться в процесс. Однако и промедление повлечет за собой непредсказуемые негативные последствия. Поэтому, слушаю ваши предложения. Бурная, но непродолжительная дискуссия затихла сама по себе, так и не разрешив проблемы. После того как все окончательно умолкли, почтительно попросил слово великан. Дождавшись кивка председательствующего, он резким движением откинул упавшую на глаза прядь длинных белых волос и произнес тяжелым басом: – В сложившейся ситуации есть только один выход из тупика, – в отличие от остальных участников за все время встречи ни на минуту не присевший гигант, шагнул из тени в круг света от свисающей с потолка лампочки в немудреном абажуре. – Ввести в игру фигуру умолчания. Едва уловимая волна движения, пробежавшая по комнате, означала крайнюю степень удивления слушателей. Не обращая внимания на такую реакцию, исполнитель продолжил: – Я взял на себя смелость дать задание аналитикам. Они просчитали оптимальный вектор воздействия и подобрали кандидата. Прошу вас ознакомиться с полученными результатами, – несмотря на кажущуюся неповоротливость, исполин, раздавая листы с мелко набранным текстом и множеством диаграмм, двигался со стремительной легкостью хищного зверя. Ожидая решения, он пошевелил кочергой угли в камине и вернулся обратно в тень, скрывая волнение под маской показной невозмутимости. Прошло не менее десяти минут, прежде чем председатель, внимательно изучавший документ, далеко отставив его от глаз на вытянутой руке, переглянувшись с остальными, высказал общее мнение: – Это вариант неоправданно рискован. – Согласен, – пророкотал гигант и в диссонанс с недавней почтительностью, дерзко возразил. – Вы знаете другое решение? Утонувший в глубоком, с высоченной спинкой кожаном кресле, старец гневно сверкнул на него глазами из-под надвинутого на самые брови капюшона блестящего антрацитом плаща. Словно обжегшись об этот взгляд, светловолосый великан вздрогнул, склонил голову и уже без вызывающих ноток в голосе, продолжил: – У нас произошла утечка информации. По имеющимся у меня достоверным данным, за определенной экспертами персоной уже начали охоту игроки. Не мне вам объяснять, что произойдет, если кто-то из них первым найдет этого человека. – С этого и нужно было начинать, – нахмурившись, но притушив пламя в глазах, сварливо проворчал председатель и кривя губы съязвил: – Я так понимаю, теперь у нас одна дорога? Его собеседник с виноватым видом только мотнул головой в ответ. – Хорошо! – старик хлопнул ладонью по столу и неожиданно резво, как молодой, вскочил на ноги, – Мы принимаем твой план… Но если не сработает, – он погрозил исполнителю скрюченным указательным пальцем, – головой ответишь!.. И еще. Срочно выявите источник утечки… Работнички… Гигант, уронив руки по швам, низко поклонился. Глава 1. Не верь глазам своим. Пронзительный визг стремительно сжавшейся мощной пружины рванул за душу. Дверь за спиной захлопнулась с таким грохотом, что заставила непроизвольно вздрогнуть. Вот же страна наоборот! Генералы на дорогущих внедорожниках рассекают, а на элементарный доводчик денег не наскрести. Нет, все верно! Быстрее валить из этой конторы, куда глаза глядят! Да здравствует свобода! Стало быть, я, Степан Дмитриевич Исаков, тридцати шести лет отроду, бывший начальник отдела по борьбе… впрочем, не важно с чем, новоиспеченный пенсионер. Низкий поклон первому российскому президенту, который, не иначе как, дернув лишнюю стопку коньячка, подмахнул указ о льготном исчислении выслуги лет оперативным сотрудникам таможенных органов. Для тех, кто разбирается в теме – полный абсурд. Но, как ни странно, работает. В чем я и убедился, став обладателем бордового, с нарядными золотистыми буковками на обложке, пенсионного удостоверения. Миновав контрольно-пропускной пункт, защищаемый неизвестно от каких врагов упитанными дармоедами в звании прапорщиков, я повернул за угол здания. Там на стоянке вызывающе отсвечивала ржавыми пятнами на боках моя, когда-то ослепительно белая тридцать первая «Волга». Несмотря на непрезентабельное обличье, автомобиль был еще вполне на ходу, а эстетика меня волновала мало. Я не клерк из офиса, чтобы переживать за внешний вид машины. Середина ноября в граде Петра не самая лучшая пора. Прохватывающий до костей сырой ветер в порывах достигал ураганной силы. Небо, который день наглухо задернутое серой хмарью, то кропило землю ледяной моросью, то осыпало колючим снежком. Замок водительской двери, как назло прихватило набирающим силу морозцем. Пришлось греть ключ зажигалкой, потом долго, с риском разрядить аккумулятор, крутить стартером не желающий заводится мотор. Зябко поеживаясь, я успел, вытянуть сигарету, дожидаясь пока печка погонит в салон теплый воздух. Выбросив окурок в приоткрытое окно, поднял стекло, воткнул передачу и моргая сигналом поворота, впихнулся в плотный поток машин на проспекте. Возле станции метро уже зарождалась пробка. Мне ничего не оставалось, как пристроится в хвост трамваю, замедляющим ход перед остановкой. Я как раз искал возможность перестроиться, когда идущие впереди потрепанные «Жигули» внезапно вильнув, словно специально зацепили перебегающего дорогу парня. Прямо на моих глазах пешехода отбросило под трамвай. От неожиданности я резко затормозил. Трамвай, тоже остановился, высекая буксами снопы искр. «Ну, все, – оборвалось внутри, – если сейчас не успею выскочить, застряну до ночи». О несчастном я старался не думать, ему все равно уже не помочь. А попасть в свидетели дорожно-транспортного происшествия со смертельным исходом, совсем не улыбалось. Заведомо нарушая правила, я резко вывернул руль и направил машину на встречные рельсы, обгоняя застывший трамвай. Пришлось, свернув голову вправо и непрерывно выверяя дистанцию, вплотную протискиваться к разукрашенному рекламой борту. И тут я непостижимым образом на долю секунды увидел широко открытые мертвые глаза зажатого между вагонами парня. Такое зрелище само по себе способно надолго испортить настроение, а тут еще эти глаза, навязчивые воспоминания о которых наполняли душу зеленой тоской. …Минут через сорок, когда я, наконец, выбрался из города, водитель громадной фуры, спешивший разгрузиться до конца рабочего дня, превысил скорость на скользком шоссе. Зачарованно наблюдая, как потерявший управление встречный грузовик разворачивается поперек дороги, с отчаянием пробормотал: «Лучше бы в пробке застрял…» Леденеющий мозг с бешеной скоростью пытался просчитывать ситуацию, судорожно выискивая спасительную лазейку. В голове неслось: «Тормозить бессмысленно… Не успеваю… Теперь только по обочине…» Побелевшие пальцы до хруста сдавили баранку, а вдоль позвоночника побежала холодная струйка. Как при замедленной киносъемке уменьшался просвет между летящим навстречу прицепом и дренажной канавой, в которую обрывалась обочина. С каждым ударом бешено молотившего сердца уносились в вечность секунды и я, рискуя выломать педаль, изо всей силы вдавил акселератор в пол. «Волга» на мгновенье задумалась, переваривая щедро хлынувшее в утробу мотора топливо, а затем, оглушительно взвыв, стремительно скакнула вперед. В какой-то момент мне даже показалось, что пронесет. Но день не задался с утра и левое переднее крыло все же чиркнуло по прицепу. Машину тут же закрутило волчком и швырнуло под тягач. Прошлое перед мысленным взором промелькнуть не успело, настолько стремительно все произошло. Только резанула мысль: «Будет очень больно!..» Потом был кошмарный удар. Полет сквозь лобовое стекло. И темнота… * * * Жизнь возвращалась в тело через неприятные покалывания в кончиках пальцев. Я вдруг осознал, что лежу навзничь на чем-то твердом и холодном, а в спину и затылок впились острые иглы. Однако, несмотря на явный дискомфорт, открывать глаза совсем не хотелось, потому как неожиданно ярко вспомнилась авария. Я, замирая от страха, никак не мог решиться шевельнуть ногами, вдруг они не послушаются. Впрочем, боли совсем не было. Лишь тонко звенело внутри невесомой головы. Казалось, она сейчас оторвется, взмахнет ушами как крыльями и полетит по каким-то своим важным, не касающимся остального тела, делам. Так и не разлепляя век, я осторожно ощупал себя. Не обнаружив никаких травм, неимоверным усилием воли все же заставил себя открыть глаза и подняться. Вокруг от горизонта до горизонта раскинулось неухоженное поле, покрытое, словно недельной щетиной сухой стерней, по твердости и остроте, не уступающей гвоздям. Я лихорадочно озирался, пытаясь высмотреть остатки «Волги» и грузовика. Впрочем, не только разбитые машины, но и само шоссе тоже куда-то запропастилось. Чем дольше я крутил головой, пытаясь зацепить взглядом хоть какую-нибудь знакомую деталь, тем сильнее накатывало ощущение нереальности происходящего. В какой то момент я даже подумал, что погиб в катастрофе и попал на «тот свет», но тут же отогнал подобные мысли, как явно бредовые. В карманах куртки отыскалась нераспечатанная пачка «Кента» и новенькая зажигалка. Находки чуть приподняли мой жизненный тонус. Однако после вытянутой в четыре затяжки сигареты закружилась голова, и жутко захотелось пить. Жажда, в конце концов, и подтолкнула к активным действиям. Мобильный телефон не пострадал, но индикатор показывал отсутствие сигнала сотовой сети. Без толку покрутив в руках аппарат, я сунул его обратно в карман, раздраженно затоптал окурок, и решительно направился на поиски самого завалящего ларька, где можно купить минералки. Через полчаса прыжков по пересеченной местности, порядком утомившись и вспотев, я выбрался на разъезженную грунтовую дорогу. Пытаясь сообразить, откуда она здесь взялась, немного постоял, оглядевшись из-под ладони и переводя дух. Потом, прикинув, что дорога обязательно должна вывести к людям, направился в сторону, где по моим расчетам должен быть город. Но время шло, а вокруг все также тянулось бескрайнее поле. Я начал потихоньку впадать в отчаяние, и даже хотел развернуться, чтобы идти обратно, когда из высоченного придорожного бурьяна показалась крыша кособокой хибары, непривычно покрытая черной, гнилой соломой. Судя по виду, обитатели покинули жилище давным-давно, и поэтому соваться в него я не рискнул. Зато утешало другое – раз появились следы человеческой деятельности, значит, направление движения все же было выбрано верно. Не оставалось ничего другого, как продолжать поиски. Но стоило повернуться спиной к строению, как сзади, заставив вздрогнуть от неожиданности, меня окликнули сиплым голосом: – Эй, паря! Постой! Медленно обернувшись, я увидел непонятно где до этого прятавшегося невысокого, коренастого мужичка, до самых глаз заросшего огненно рыжей бородой. Но, радость от долгожданной встречи, оказалась явно преждевременной. Чем дольше я его разглядывал, тем меньше он мне нравился. Начиная с нелепого, какого-то карнавального одеяния, заканчивая липким холодным взглядом, от которого по спине бежали мурашки. Однако, не подавая вида, что насторожился, я нацепил любезную улыбку и дружески протянув руку, шагнул к нему: – Здорово, дружище! Вот ты то мне и нужен. Мужик, несмотря на то, что первым меня окликнул, вдруг испуганно отпрянул, не отвечая на приветствие. Завертел головой, затравлено озираясь. А потом, неожиданно перекрестившись, со словами: «Прости, Господи…» – выхватил из-за пазухи громадный тесак. Давным-давно меня учили защищаться от холодного оружия и казалось напрочь забытые за ненадобностью навыки сработали без участия сознания. Жестко заблокировав нож левой рукой, я изо всей силы влепил правый кулак в лицо нападающего. Удар в нижнюю точку подбородка вещь крайне неприятная. После него противник не откидывается, а складывается вперед по ходу движения и, как правило, отключается. Получилось так, как доктор прописал. Незадачливый душегуб рухнул в колею как подкошенный. Ощущая, как внутри все трясется от вскипятившего кровь адреналина, а правая кисть наливается пульсирующей болью, я обессилено опустился на корточки, опасливо поглядывая на неподвижное тело. Когда нервная дрожь немного утихла, а мозг вновь обрел способность соображать, я все же решился обыскать нападавшего, в попытке найти хотя бы какое-то логическое объяснение происходящему. Задыхаясь от тяжкого духа прокисшего пота, я тщательно шарил по его одежде, похоже, с момента пошива не знавшей стирки, беспокоя невероятное количество кровососущих паразитов. Увесистая пачка скрученных в трубку пестрых бумажных листов, на всякий случай последовала во внутренний карман. Остальное – деревянная, прокуренная до черноты трубка с обгрызенным мундштуком, засаленный кисет с остатками табачной пыли, вслед за тесаком полетели в бурьян. А вот одна найденная у него вещица заинтриговала настолько, что, теряя время и рискуя нарваться на проблемы, я все крутил ее в руках, мучительно пытаясь разгадать назначение. И вдруг меня укололо понимание, а в памяти даже всплыло название – огниво. Поражаясь скупости мужика, экономившего не только на сигаретах, но и на спичках, я машинально несколько раз ударил кремнем по кресалу, высекая яркие искры, а затем, за ненадобностью, выкинул и эту диковину. Убедившись, что вокруг по-прежнему нет ни единой живой души и не дожидаясь, пока очухается рыжебородый, я поспешил убраться от греха подальше. Протрусив на остатках возбуждения после драки мелкой рысью не менее километра, я остановился отдышаться уже в полной темноте. Ситуация становилась все более абсурдной. Тем не менее, куда бы меня не занесло, нужно было что-то решать с ночевкой, да и пить хотелось все сильнее, так что, хочешь, не хочешь, а пришлось шагать дальше. Метров через двести дорога почти под прямым углом свернула вправо, и я неожиданно оказался то ли на глухой окраине города, то ли в деревне. В потемках угадывались силуэты домов за высокими заборами. Ни фонарей, ни света в окнах, ни прохожих на улице не было. Спотыкаясь и вполголоса матерясь, я бесцельно брел, сопровождаемый брехливым лаем, пока не уткнулся носом в громадные ворота. Перед ними высились два деревянных столба с фонарями. Только внутри прямоугольных, закопченных стеклянных колб горел не электрический свет, а билось тусклое керосиновое пламя. При таком освещении, хотя и с трудом, но можно было разобрать буквы на жестяной табличке, приколоченной к струганным доскам. Буквально уткнувшись в нее носом, я прочитал: «Иванъ Буханевичъ и компанiя. Постоялый дворъ. Трактиръ». Земля качнулась под ногами и чтобы позорно не грохнуться в обморок, мне пришлось упереться обеими ладонями в шершавую древесину. Переждав приступ головокружения, я, перебирая руками по забору, завернул за угол и опустился на сложенные под ним бревна. Вытряхнул из пачки сигарету, нервозно закурил, судорожно пытаясь придумать подходящее объяснение прочитанному тексту. Кроме того, что после аварии я временно потеряв память и ушел в незнакомое место, ничего в голову не приходило. Если следовать подобной логике дальше, то трактир является декорацией для съемки какого-нибудь исторического сериала. А напал на меня оголодавший актер, которому задержали зарплату. Я тряхнул головой и вслух произнес: «Бред какой-то». Затоптал окурок, повозился, удобнее устраиваясь на жестком бревне, и тут о себе напомнил неприятно упершийся в ребра бумажный сверток. Закурив еще одну сигарету, я достал его из внутреннего кармана и подсвечивая зажигалкой, расправил на колене. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы опознать в трофее денежные купюры различного достоинства. Только величиной они были почти с тетрадный листок и выполнены в непривычной темно-зеленной гамме. – Во дает придурок! – за неимением собеседника я продолжал разговаривать сам с собой. – Он еще и краеведческий музей умудрился обчистить. И что мне теперь с этой макулатурой делать? Я сложил упругую пачку пополам, на этот раз, засунув ее в боковой карман куртки. Попытка в раздражении сплюнуть не удалась. Во рту, после двух сигарет подряд, было сухо и горько, как в соляной пустыне. Такой жажды мне еще не разу в жизни не довелось испытать. Теряя рассудок, я вскочил и оскальзываясь на влажной траве, бросился к воротам. Рванул на себя калитку. Не обращая внимания на чавкающий под ногами пахучий навоз, пересек двор и с усилием толкнул тяжелую дверь, на которой пронзительно звякнул колокольчик. Зал встретил сумраком, устоявшимся запахом кухни и плотными рядами столов. На некоторых из них даже белели скатерти. Заведение практически пустовало, лишь в дальнем углу догуливала компания из трех человек. Только у них стояла свеча, да чадила керосиновая лампа на стойке, за которой дородный официант, от скуки лениво полировал тряпкой сальные доски. Потоптавшись на входе, я, вдруг утрачивая решимость, опасливо направился к одному из застеленных столов. Стоило громыхнуть отодвигаемым табуретом, как официант прервал свое занятие и, вытирая на ходу руки о не первой свежести фартук, лениво зашаркал подошвами ко мне, неся зажженную свечу в массивном подсвечнике. – Чего изволите-с? Я не нашел ничего лучшего, как переспросить: – А что есть? Он закатил глаза и монотонно забубнил: – Гороховый суп с говядиной и гренками, суп с макаронами на мясном бульоне, рассольник из гусиных потрохов, ростбиф с картофелем и соленым огурцом, битки говяжьи с брюквенным пюре, бифштекс с картофелем и свеклой в уксусе… – Стоп, стоп, стоп, – в нетерпении я хлопнул ладонью по столу, – Пить, что есть? И выпить? Официант, словно его и не прерывали, невозмутимо продолжил: – Квас хлебный, собственного приготовления. Водка казенная-с. – Вот! – я ткнул в его сторону указательным пальцем. – Тащи квас, водку и бифштекс, с этой, как ее, свеклой в уксусе. – Неужто совсем супа не желаете-с? – изумился официант. – Я тебя умоляю, – взмолился я. – Отстань со своим супом и квасу прямо сейчас принеси. – Слушаю-с, – и он степенно отправился на кухню. Стоило вожделенному кувшину, в компании с глиняной кружкой оказался на столе, я не успокоился, пока не влил в себя все его содержимое. На удивление быстро подавший горячее официант, убирая пустую посуду из-под кваса, только спросил: – Еще? – Довольно отдуваясь, я кивнул: – Само собой. И водку, водку тащи. Только холодную. После того, как я, наконец, утолил жажду, то понял, что оказывается, зверски голоден. Но, когда захлебываясь слюной, примерился к ломтю сочащегося мяса, не обнаружил не только ножа, но и даже вилки. На сомнительной свежести салфетке, сиротливо застыла одна деревянная ложка. – Эй, любезный! – на весь зал гаркнул я, заставив притихнуть компанию по соседству. Официант, копавшийся за стойкой, подскочил к столу. – Это что? – брезгливо отброшенная ложка запрыгала по столу. – Ты издеваешься, скотина?!.. Где вилка?!.. Где нож?!.. У меня потемнело в глазах от бешенства. Я и так находился на грани нервного срыва, а такое откровенное пренебрежение вспенило первобытную ярость. Ощутивший исходившую от меня волну нешуточной угрозы, официант втянул голову в плечи и испуганно заблеял: – Простите барин, ради Бога. Виноват-с. Сей момент исправлюсь. Только, – он замялся, – вот-с… ну как бы это... – У тебя проблемы?! Вилки кончились?! – кипевшая внутри злоба была готова вырваться наружу в любую секунду. Покрасневший как вареный рак официант выпалил: – Немедля принесу, барин. Только, ради Иисуса, – он даже перекрестился, – приборы с собой не прихватывайте. А то хозяин с меня три шкуры спустит. Подобного поворота я никак не ожидал. Гнев моментально испарился, сменившись истеричным весельем. Кашляя и вытирая выступившие от смеха слезы, я с трудом выдавил: – Ну, скажи, на кой мне твоя вилка?.. В каком месте ей ковырять?.. Клянусь чем хочешь, верну в целости и сохранности… Тащи уже… Или руками жрать прикажешь? Получив, в конце концов, вожделенную вилку в комплекте с увесистым ножом, я набросился на еду, не забывая подливать из графина в пузатую рюмку. Моментом опустошив тарелку, я одним махом опрокинул в рот остатки водки, осадив ее квасом и сыто отвалился от стола. Приятная тяжесть в желудке, слегка кружащий голову хмель и накопившаяся за безумный день усталость, исподтишка сделали свое дело. Я поймал себя на том, что клюю носом, откровенно засыпая. Необычайно остро встала проблема ночлега. Пораскинув мозгами, я пальцем подманил не выпускающего меня из вида официанта и выяснил, что «постоялый дворъ» действительно переводится на нормальный русский язык как гостиница и лучшим считается номер первого разряда, в который при желании можно сразу и заселиться. Не удержавшись от усмешки, я из рук в руки передал гарсону столь дорогие его сердцу столовые приборы. Затем привычно сунулся во внутренний карман за бумажником, благо после расчета с финансовым отделом в нем лежала солидная по моим меркам сумма, но в последнюю секунду остановился. Рискуя оказаться в идиотском положении я решил поэкспериментировать и вместо привычных денег, незаметно выудил отобранную на дороге пачку. Под столом отделил верхнюю купюру и, скрывая внутренний трепет, подчеркнуто небрежно бросил ее на стол. Официант без тени сомнения сгреб бумажку и почтительно поинтересовался: – Сколь изволите прибывать у нас, сударь? В замешательстве потеребив кончик, я нерешительно протянул: – Ну-у-ууу… скажем пару суток… Да, да, пока дня два… А там посмотрим, как карта ляжет. Переломившись в пояснице, он почтительно забубнил: – Сей момент подам сдачу, и пожалте-с в апартамент. Окончательно отчаявшись разобраться в происходящем, я решил на все плюнуть и, доверившись народной мудрости про утро вечера мудренее, как можно скорее завалиться в кровать, чтобы хоть до рассвета избавиться от доводящих до безумия, не имеющих ответа вопросов. …Несмотря на жуткое утомление, спал я скверно, ворочаясь и часто просыпаясь, подолгу слепо таращась в смутно белеющий в темноте потолок, а с утра поднялся разбитым, будто всю ночь грузил мешки со щебнем. Наручные часы, безмятежно тикающие на полированной тумбочке возле кровати, показывали пять минут восьмого слабо фосфоресцирующими в густых предрассветных сумерках стрелками. Многолетняя привычка ежедневно просыпаться в одно время сработала безотказно, но бесполезно, так как в это утро торопиться, мне, собственно говоря, было некуда. Номер, в который меня определи на постой, представлял собой большую квадратную комнату на втором этаже трехэтажного, крепко срубленного здания, поклеенную местами потертыми бумажными обоями в легкомысленный цветочек. У дальней стены раскинулась громадная двуспальная кровать, с грудой расшитых подушек и жарким стеганым одеялом. От посторонних взглядов ее прикрывала высокая пыльная ширма, похоже, испокон веку не двигавшаяся с места. Посреди номера вытоптанный крашенный пол грузно попирал тяжеленный обеденный стол из дуба на резных гнутых ножках с тремя придвинутыми к нему вплотную стульями. Еще имелся шкаф для верхней одежды, а также брюхатый комод, две полированные тумбочки по краям кровати, и глубокое мягкое кресло для отдыха. Одевшись, я бесцельно пошатался от стены к стене, постоял у давно немытого окна, бездумно наблюдая, как в утренних сумерках дворник в длинном фартуке, натянутом поверх то ли шинели, то ли длинного серого пальто, деревянной лопатой неторопливо соскребает лошадиный навоз и посыпает двор свежими опилками. Как бы я не оттягивал этот момент, но нужно было посмотреть правде в глаза. Когда вчера невозмутимый официант приволок двадцать три рубля сдачи с потешной четвертной, я с огромным трудом удержался, чтобы не засветить ему в слащавую рожу, так захотелось прекратить этот маскарад. Но наступившее утро не принесло видимых перемен. Следовательно, мне придется признать невероятное. Никакие вокруг не съемки, не самодеятельность и не розыгрыш, а самая что ни на есть реальная действительность. А я каким-то немыслимым образом провалился в прошлое. Грохнул машину в родном времени, а очнулся после аварии, минимум, лет на сто позже. Я порывисто подскочил к столу, с размаху плюхнулся на жесткое сиденье стула, воткнув локти в столешницу, крепко стиснул лицо повлажневшими ладонями, и изо всех сил зажмурился, как в детстве ныряя в спасительную тьму. И, как ни странно, через несколько минут меня неожиданно отпустило. Градус настроения пошел вверх, а тренированная продолжительной годами государевой службы психика, наконец, задавила стресс, подсказав даже некие плюсы в моем нынешнем положении. Ну, на самом деле, что меня ждало после ухода на пенсию? Поиск более-менее достойно оплачиваемой, но безумно скучной работы? Очередная, скорее всего неудачная попытка устроить личную жизнь? И это после восемнадцати лет непрерывной нервотрепки? Финал истории банален и предсказуем – скорая депрессия, плавно перетекающая в запойный алкоголизм. А тут подвернулось невероятное приключение! В лихорадочном возбуждении вскочив и нарезав несколько кругов вокруг стола, наконец, я сообразил, что нужно сделать в первую очередь. С третьей попытки засветив стоявшую на столе лампу, и морщась от едкого керосинового запаха, несколько раз пересчитал имеющуюся наличность. Закончив, я в задумчивости откинулся на спинку стула. У меня имелось, ни много, ни мало, почти полторы тысячи рублей Российской империи. То есть получалось, что мне вновь крупно повезло, и я не только провалился в прошлое родной страны, но и с ходу умудрился разжиться солидной суммой. Ужин, два дня проживания на постоялом дворе и чаевые обошлись всего в каких-то два жалких целковых. Таким образом, экспроприированная у разбойника наличность превращала меня в весьма состоятельного по местным меркам человеком. …Завтрак, на всякий случай, я решил заказать в номер. Телефон, надо полагать, еще не изобрели и, наверное, поэтому, возле двери висел витой шнурок с пушистой кисточкой на конце. Я несколько раз дернул за импровизированное сигнальное устройство, предварительно щелчком указательного пальца сбив с него беспечно шевелившего усами откормленного таракана. Не очень приятной неожиданностью для меня явилось личное прибытие владельца заведения – Ивана Павловича Буханевича, небольшого роста, сухонького, подвижного, словно капля ртути, мужчины, возрастом за пятьдесят. Особенное впечатление производили его переливающиеся, иссиня-черные, в тонкую белую полоску, брюки, с напуском заправленные в отполированные до зеркального блеска сапоги тонкого хрома. А расшитая шелковая рубаха на выпуск, подпоясанная узким ремешком, серая жилетка с искрой и продетой в петлю золотой цепочкой карманных часов, безусловно, являлись показателем высокого достатка их обладателя. Постреливая из-под наплывших век хитрыми глазками по сторонам, Буханевич зашел издалека. Пока выскочивший из-за его спины, как чертик из коробочки, служка, поливал мне за ширмой, мы поболтали о погоде, как на дрожжах растущих на рынке ценах и видах на будущий урожай. Причем, нарочито беспечно трепался он, а я в тон ему только невнятно мычал да поддакивал. Когда Иван Павлович все же подобрался к цели моего прибытия, ради чего, по всей видимости, и появился здесь, я уже был готов. Решительно отослав прислугу, и понизив голос до шепота, поведал ему, что являюсь частным детективом, и прибыл инкогнито с важным расследованием, сути которого пока раскрыть никак не могу. Однако Буханевич очень странно отреагировал на выдуманную с ходу безобидную легенду. Испуганно отшатнувшись и изменившись в лице, он, часто сглатывая, с видимым трудом справился с собой. Блуждая по сторонам отсутствующим взглядом, величественно кивнул, соглашаясь с необходимостью соблюдения тайны в таком тонком деле, и вдруг, скептически прищурившись на меня, едко съязвил: – Как-то вы не по моде одеты-с, Степан Дмитриевич? Можно сказать, странно даже одеты-с. Ой, не гоже при вашей профессии так-то из толпы выделяться. Я досадливо крякнул. Трактирщик был, бесспорно, прав. Моя турецкая кожанка, свитер и джинсы в купе с утепленными кроссовками, так органично вписывающиеся в современный мне городской пейзаж, здесь смотрелись, по меньшей мере, экзотично. – Понимаете… ну это… так получилось, – пока я мямлил, мучительно пытаясь придумать приемлемое объяснение, Буханевич сам пришел мне на помощь. – Да вы, сударь, не тушуйтесь. В миг вашему горю поможем. Приказчика прям в номер прикажете. Слово даю, обслужит, по высшему разряду. Вы ведь, – он понизил голос и проникновенно заглянул мне в глаза, – можете себе позволить? В этом смысле, – большой и указательный пальцы трактирщика выразительно потерлись один о другой. Я снисходительно улыбнулся и ответил вопросом на вопрос: – А вы как считаете? – Полагаю, очень даже можете, – согласно кивнул Буханевич. – Тогда, – теперь я звонко щелкнул пальцами. – За чем же дело стало? Давайте вашего приказчика, и, еще, пожалуй, завтрак… К половине одиннадцатого я был сыт, слегка пьян, а главное, одет с головы до ног во все новое. Не слишком удобно, учитывая былое пристрастие к спортивному стилю, но терпимо, принимая во внимание отсутствие альтернативы. Все обновки обошлись в сорок два рубля тридцать две копейки. При такой стоимости жизни, и рациональном использовании негаданной добычи, у меня имелся реальный шанс уцелеть, успев приспособиться к новым условиям существования. Так как теперь, по заверениям Буханевича, мой внешний вид абсолютно соответствовал общепринятому, я решил, что не грех и высунуть нос за ворота. Нужно же когда-то начинать знакомство с миром, где возможно придется провести долгие годы, …если не всю оставшуюся жизнь… Хотя утреннее возбуждение постепенно остывало, с постоялого двора я выходил с настроением, все же ближе к мажорному. Но развеяться, вдохнув полной грудью чистейшего, непривычно переполненного кислородом воздуха редкого погожего утра поздней осени, так и не сложилось. Сразу за воротами, по дну глубокой, ощетинившейся по склонам густым высохшим чертополохом канавы на закраине дороги, жизнерадостно журчал ручеек. У самого излома забора постоялого двора через него тянулись хлипкие мостки, ведущие в кривой проулок меж запущенных палисадников. Прошлой ночью такие подробности, само собой, мне были недоступны, и сейчас я лишь тихо порадовался, что впотьмах не оступился и не свернуть себе шею. Вокруг мостков, заполонив дорогу, шушукаясь, перетаптывались десятка два местных жителей. Причем женщины, против обыкновения не лезли вперед, а испугано прятались за спинами озабочено почесывающихся мужиков. Погруженный в свои мысли, я лавировал в глухо галдящей толпе, пока меня окончательно не оттерли к обочине, где обвисшая на стволе опасно гнущейся молодой березке молоденькая девчонка в потертом жакете и новом, ярком платке с хрипами, утробным бульканьем и жалобным постаныванием беззастенчиво освобождала желудок от завтрака. Это малоаппетитное зрелище живо вернуло меня обратно в действительность. Интенсивно поработав локтями, я довольно быстро прорвался в первую линию любопытных обывателей и в награду получил чувствительный удар по нервам. Нет, нельзя сказать, что вид мертвого тела поверг меня в шок. Слава Богу, в силу специфики бывшей службы покойников пришлось навидаться в достатке. Но этот смотрелся как-то особенно омерзительно. Вспоротый от паха до шеи молодой, никак не старше тридцати, парень, раскинулся на спине, погрузившись затылком в темный ил и уставившись остановившимися незрячими глазами сквозь тонкую водяную пленку в линялую синь равнодушного неба. Остроконечные обломки перерубленных ребер щетинились жутким желтовато-розовым частоколом. Вывернутые из разорванной брюшины сизые кишки лениво поласкало неспешное течение. Залившая склон темно-бурая кровь, не принимаемая прихваченной утренним заморозком землей, охрой красила студеную воду, едва заметно парящую воду. Где-то за спиной, сквозь неразборчивые причитания, испуганные ахи и охи, слух неприятно резанул высокий, на грани истерики, женский голос: «Да что же это, Господи, деется-то? За два-то неполных месяца, почитай уж восьмой упокойник…» У меня вдруг перехватило горло, по всему телу побежали волны неприятных ледяных мурашек, и стало трудно дышать. Я поспешно вывернулся из толпы, жадно хватая ртом обжигающе холодный воздух, а в голове билась лишь одна заполошная мысль: «Бежать!.. Бежать отсюда немедленно!.. Бежать, куда глаза глядят, лишь бы подальше!..» О продолжении прогулки речь уже идти не могла, и я как в последний оплот, бросился обратно в номер. А когда минут через четверть часа после возвращения на постоялый двор раздался по-хозяйски напористый стук в дверь, в пепельнице догорала уже пятая сигарета. Мое сердце екнуло и оборвалось от дурного предчувствия. Под ложечкой разлилась слабость, и возникло непреодолимое искушение исчезнуть, испариться, или, как минимум, поглубже забиться под кровать, лишь бы не отворять. Но незваные гости оказались настойчивыми, и уже барабанили в дверь кулаками и ногами. Обреченно понимая, что отсидеться не удастся, я все же заставил себя подняться, сделать три роковых шага и повернуть ключ, отпирая замок… Камера, в которую меня бесцеремонно затолкали вломившиеся в номер полицейские, в придачу к тошнотворной вони и клопам, дождем сыпавшимся с низенького потолка, имела еще и постояльцев. Но самый главный сюрприз ждал меня впереди. Сидя прямо на земляном полу, привалившись спиной к сочащейся ледяной сыростью стене, уронил голову на грудь мой недавний рыжий знакомец. Тот самый любитель пугать ножиком мирных прохожих. Судя по заплывшим зеленью глазам, посиневшей и раздутой физиономии, а также запекшейся в уголках рта кровью, после моей плюхи ему еще кто-то щедро добавил. Рядом с рыжим, но уже на подгнивших нарах, вольготно развалились два костлявых оборванца. Они, оживленно пихаясь локтями, по очереди плевали в него, стараясь попасть прямиком в макушку. На мое появление в камере бродяги отреагировали с неподдельным восторгом. – Гля, Репей, кого привели! – довольно заголосил тот, что повыше. – Точняк первоход! Ну, шлепай, шлепай к нам шустрее, – издевательски поманил он пальцем. – А клифт у него знатный, – облизнулся второй, нервно дергая левым глазом в предвкушении предстоящей забавы. – Как раз по мне будет. Действительно, по виду меня запросто можно было принять за ненароком оказавшегося в камере зажиточного обывателя. Но на этот раз бродяги просчитались. Добыча оказалась им не по зубам. Я угрожающе насупился, вразвалочку подошел вплотную к нарам и сквозь зубы процедил: – Вы на кого, сявки, хвост задрали? Пока голодранцы в изумлении лупили глаза, я, не долго думая, схватил их за волосы, и изо всей силы долбанул головами друг о друга. Громыхнуло так, словно столкнулись чугунные ядра. От их пронзительного визга у меня буквальным образом заложило уши. Но, не обращая на эту какофонию ни малейшего внимания, я плотно прихватил их сальные патлы, сорвал на пол и волоком потащил в дальний угол, к параше – большому, в желто-коричневых потеках жбану под осклизлой деревянной крышкой. Для закрепления воспитательного эффекта пнул каждого по разу под ребра и подвел итог: – Теперь ваше место здесь! Дошло?.. Или продолжить? Как и следовало ожидать, эти поганцы превосходно понимали язык силы и, нарвавшись на достойный отпор, безропотно забились в отведенный угол, даже не помышляя сопротивляться. Теперь пришло время заняться моим старым знакомым, который на все вообще происходящее никак не отреагировал. Взгромоздить его на нары оказалось непросто. Несмотря на невеликий рост, весил этот бык, как мне показалось, килограмм под девяносто. Пока я его кантовал, выяснилось, что он ко всему еще и в стельку пьян. В ядовитой атмосфере камеры унюхать густой сивушный дух можно было, только сблизившись, нос к носу. Рыжий очухался, когда я уже смирился с мыслью, что ночь придется провести в зловонной дыре на голых досках. Первым делом он прохрипел: – Где это я? – На курорте в Караганде, – не удержался я от нервного смешка. – В кутузке, где еще? Разбойник застонал, сжав голову ладонями. – У-у-у, – покачивался он, тоскливо скуля. – Как же башка-то трещит. Сдохнуть легче, чем снести. Когда же до него, наконец, дошел смысл сказанного, рыжий медленно повернулся и надолго приклеился ко мне мутным похмельным взглядом, затем нерешительно промямлил, потешно шевеля распухшими оладьями разбитых губ: – Кажись паря, где-то я тебя видал? – Если кажется, свистеть по утрам надо, – злобно буркнул я в ответ. – Креститься, – тупо наморщившись, поправил он. – Тут уж кому как больше нравится. Можешь и креститься, – съехидничал я, и на этом наша весьма содержательная беседа на время прервалась. Мой сосед, неуклюже ворочаясь, осмотрелся, не обращая особого внимания на затаившихся в углу бродягах. Похоже, он ничегошеньки не помнил, потому как снова повернулся ко мне и, дыхнув перегаром, неожиданно представился: – Андрюха я, Стахов. Обычно Ржавым кличут. – Степан, – иронически покосившись на него, отозвался я. – А тебя, сердешный, за что ироды замели-то? – участливо прошепелявил новый знакомый. – За мокруху, – небрежно бросил я в ответ, и оборванцы у параши тревожно зашевелились. – Почетно, – одобрил причину задержания собеседник, – И кого ж ты, – он выразительно чиркнул пальцем по горлу, – коль не секрет, на тот свет спровадил? С деланным изумлением выкатив на рыжего глаза, на всякий случай я бурно возмутился: – По подозрению меня закрыли, дурья твоя башка. Понимаешь, по подозрению. У вас тут, сдается вообще так принято, как только новый человек появляется, на него всех собак вешать. Андрюха задумчиво поскреб в спутанной нечистой бороде и, таращась в низко нависающий потолок, изрек: – Понятственно. Так тут, почитай, кажну седмицу режут. Маньяк, бают, завелся, или как его там? Сыскари озверели совсем, всех подряд метут. Меня-то тоже, как первого мертвяка нашли, неделю мариновали. А как следующего мочканули, так зараз и ослобонили. Оттого как нет моей в том вины. Под тремя замками сидел, никак не мог зарезать. Так что не боись, днесь непременно другому бедолаге кишки выпустят, тут-то и придет твой черед. Вдохновленный столь радужной перспективой, я осторожно поинтересовался: – И часто у вас в округе народец потрошат? – Никак оглох? Говорю ж, раз в седмицу, всенепременно, – Андрюха повозился, устраиваясь удобнее, после пожаловался: – Глотку сушит, мочи нет. Тута завсегда жбан с водой имелся. Почто убрали, аспиды? Простой воды уже жалко?… А что, жрать-то, еще не давали? – А здесь еще и кормят? – саркастически приподнял я брови. – А то, как же. Раз в день непременно. В трактире-то состоятельные господа, типа тебя, трапезничают. Опосля них, доложу я тебе, уйма отменной хавки остается. Вот мудреный трактирщик и наладился ее для кормежки арестантов полицейскому ведомству по дешевке сбывать… Обрывая разговор, в замке загрохотал ключ. С душераздирающим скрипом отворилась мощная, с обеих сторон обитая железом, дверь и щурясь со свету, забавно морща нос от разлитого по камере смрада, за порог шагнул один из полицейских, задерживавших меня на постоялом дворе. Андрюха оживился, шустро соскочил с нар, переломился в поклоне и неожиданно тонко для своей туши, проблеял: – Здравы будьте, Никодим Ананьевич! Не обратив на Стахова ни малейшего внимания, словно перед ним было пустое место, вошедший наставил на меня палец и брезгливо процедил: – Ты! На выход! Глава 2. От тюрьмы, да от сумы… Директор Департамента сыскной полиции Тагир Равшатович Бибаев находился в крайне скверном расположении духа. Он только что грубо сорвался на заместителя, но облегчения это не принесло. Полковник Подосинский с налившимся кровью лицом, как ошпаренный выскочил из кабинета, однако хлопнуть дверью не посмел. Бибаев закурил дорогую папироску с длинным мундштуком, поднялся из-за роскошного стола красного дерева дорогим зеленым сукном на столешнице. Несколько минут мерил шагами кабинет, давя раздражение, затем приоткрыл дверь и бросил адъютанту: – Мой экипаж к подъезду. Через четверть часа выезжаем на место убийства Прохорова. Тот, вытянувшись в струну, каркнул «Есть!» – и сорвался выполнять распоряжение. Бибаев недавно стал генералом. Только он один знал, что стоило инородцу незнатной фамилии пробиться наверх. Тагир Равшатович сменил на посту директора Департамента генерала Завравжнова, промахнувшегося с покровителем. Будучи длительное время чиновником пограничной стражи о повседневной деятельности сыскной полиции Бибаев не имел ни малейшего понятия. Но это, как он искренне считал, совсем не являлось помехой в борьбе с преступностью. По его мнению, начальнику достаточно всего лишь жестко контролировать подчиненных, заставляя докладывать о каждом шаге. И еще обязательно искоренить специфический порок сыскных – поголовное пьянство. Сам Тагир Равшатович позволял себе максимум пригубить вина, либо шампанского, когда отказываться было уже совсем неприлично. Зато немало заслуженных агентов, не один год успешно ловивших воров, грабителей, убийц, и привыкших снимать стресс испытанным методом, пострадали от его тонкого нюха во время внезапных инспекций полицейских частей. До таких крайностей, как увольнения со службы дело, конечно, пока не доходило, но в их послужных списках появилось немало незаслуженных взысканий. То, что подавляющее число сотрудников департамента Бибаева на дух не переносило, он прекрасно знал. Поднимаясь по карьерной лестнице, опытный интриган Тагир Равшатович тянул за собой нескольких преданных прихлебателей, коих и расставлял по должностям в ближайшем окружении. Они совершенно не были способны выполнять обязанности по службе, но зато исправно доносили хозяину о царящих в коллективе настроениях. Сейчас же Бибаева до нервной дрожи в пальцах бесило то, что он мог запросто лишиться должности, к которой упорно стремился долгие годы. Должности, открывавшей дорогу к ослепительному карьерному взлету. И все из-за какого-то припадочного идиота, ни с того, ни с сего возомнившего себя Джеком-Потрошителем. Ну и резал бы себе, на радость желтой прессе, всякое быдло. На этом деле даже денег можно было подзаработать. Где-то продать верным людям закрытую информацию, где-то заказное интервью тиснуть, благо падких на жареные факты писак вокруг крутилось более чем достаточно. Однако после доклада Подосинского о сегодняшнем убийстве, директор полицейского департамента оказался в весьма щепетильной ситуации. На этот раз жертвой распоясавшегося маньяка оказался Николай Александрович Прохоров, известный пьяница, кокаинист и бабник, то есть, по большому счету, абсолютно никчемный человечишка. Но он же одновременно приходился сыном влиятельному сановнику из высшего света, а что хуже всего, давнему покровителю генерала. Узнав шокирующую новость, Бибаев не задумываясь, отмел все намеченные дела, и немедленно собрался в забытый Богом пригород, где по непонятной прихоти предпочитал проживать в роскошном поместье тайный советник, и в окрестностях которого в конечном итоге зарезали его сына. В этом южном пригороде столицы последние два месяца регулярно убивали людей. Особенностью этих убийств было жуткое состояние жертв, когда несчастных словно вспарывали громадным серпом, вываливая наружу изуродованные внутренности. До нынешнего дня маньяк, а даже непосвященному было понятно, что действует серийный убийца, довольствовался маргиналами, да представителями низших сословий. Несмотря на нездоровый интерес газетчиков, информацию пока удавалось фильтровать, не допуская паники среди горожан. Не зная пока подробностей убийства Николая Прохорова, Бибаев в душе искренне молил Аллаха о том, чтобы того прирезал собутыльник во время очередной попойки. В противном случае огласки уже избежать не удастся. * * * …Миновав чисто выметенный дворик полицейской части, мы с Никодимом Ананьевичем вошли в уютную комнату. Язык не поворачивался обозвать ее казенным кабинетом. Небольшая, чисто убранная и хорошо протопленная. Вот только домашнее впечатление портили грубая решетка на окне, да пропитавшее мою одежду камерное амбре. Небрежно пнув в мою сторону колченогую табуретку, сам конвоир устроился за маленьким столиком, с деловым видом закопавшись в бумагах. Минут через пять распахнулась входная дверь, и в комнату ураганом ворвался хорошо сложенный, симпатичный парень лет тридцати. На его по-мальчишески румяном лице комично смотрелись жиденькие усы, с модно закрученными вверх кончиками. На ходу сбрасывая пальто, он жестом усадил на место подскочившего Никодима и, улыбнувшись, представился: – Околоточный надзиратель Петр Аполлонович Селиверстов, к вашим услугам. Повернув стул спинкой вперед, с размаху плюхнулся на сиденье, и продолжил: – Ну, что ж, приступим… Имя? Фамилия? Когда и где родились? Сословие? Вероисповедание? Выдержав сколько можно паузу, я, будь что будет, все же решился ответить: – Степан Исаков. Родился 5 февраля…, – и тут я запнулся, в поисках ответа блуждая глазами по сторонам, пока не наткнулся на настенный церковный календарь. Судя по нему, на дворе стоял 1879 год. Ругнувшись про себя неприличным словом за вопиющую невнимательность, и со скоростью калькулятора произведя вычисления, уверенно закончил, – 1843 года в городе Вышний Волочек Тверской губернии. Остался вопрос о сословии. Поскольку крестьянином я никогда не был, а звание старшего офицера, пусть даже в прошлой жизни, как-никак позволяло претендовать на жалованное дворянство, пришлось выбирать компромисс: – По происхождению мещанин, – если не изменяет память, простой горожанин. Я прикинул, такой генезис в вольном толковании не так уж далек от истины. – По вероисповеданию – православный. Заминки в ответах сильно не понравились околоточному. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, если человек не может быстро и вразумительно ответить на элементарные вопросы касаемые его самого, значит, он, скорее всего, банально врет. Выражение лица Селиверстова с обманчиво-простодушного в одну секунду сменилось на напряженно-хищное. Сыщик почуял добычу и, скорее всего, решил, не теряя даром время, примерить меня на последнее убийство. Уже без улыбки, он холодно продолжил допрос: – Из какой местности изволили прибыть, любезнейший и когда? – Не далее как вчера вечером из Казани, – ответ родился сам собой. В Казани я служил много лет назад после окончания военного училища. Оставалось надеяться, что когда совсем придавит, география города вспомнится сама по себе. – Значится из Казани, – повторил за мной околоточный, задумчиво покачивая головой. – Издалече, однако. Не утомились, дорогой-то? – и не дожидаясь ответа, приторно продолжил: – А документик, личность удостоверяющий, какой у вас имеется? Гаже вопроса придумать было сложно. Я ни сном, ни духом не ведал, какими документами здесь должен располагать добропорядочный обыватель. – Документов в настоящее время показать не могу. В силу определенных обстоятельств их у меня просто нет. – Так, так, так, интересненько, – покачал головой Селиверстов и неожиданно подскочив, грозно рыкнул: – Очень печально-с!.. Для тебя, голубь, печально! – фамильярный переход на «ты» оптимизма мне не добавил. – Ну, что ж… Направим-с нарочным запросы в департамент, а тот, в свою очередь запросит Казань и Вышний Волочек. А тебе, мил человек, покудова придется поскучать. Да только уже не у нас в гостях, а в центральной городской тюрьме, – вкрадчиво вымолвил он и выжидающе вперился в меня. По логике околоточного, теперь должен был последовать мой вопрос о сроках хождения запроса. Но именно потому, что полицейский явно на это нарывался, спрашивать я не стал. Повисла хрупкая тишина, разбавленная лишь скрипом пера и шуршанием бумаги, на которой старательно сопящий помощник Селиверстова старательно фиксировал наш диалог. Ловя момент, я прикинул возможное развитие ситуации. В пассиве у меня имелось отсутствие каких-либо документов, изъятая в номере одежда непонятного происхождения, крупная сумма денег, плюс мобильный телефон, назначение которого будет весьма затруднительно объяснить. А так как в этом мире в принципе не существовало людей, способных удостоверить мою личность, то срок сидения в ожидании ответа в теории стремился к бесконечности. В активе было значительно меньше. Разве что невозможность законными методами повесить на меня убийство возле трактира. Свое алиби я мог предъявить посекундно, даже, если ради этого пришлось бы освежить память Стахову. А еще в ходе допроса мне почудились интонации не очень умелой вербовочной беседы. Неужто и здесь начальство настолько жестко требует дутых показателей, что они готовы первого встречного-поперечного в стукачи записать? С другой стороны, не исключено, что околоточный, пользуясь случаем натаскивает малоопытного подчиненного. То-то Никодим то и дело зыркает исподтишка, да прикусив от усердия кончик языка, истово конспектирует за начальником. В любом случае, если околоточный явно попытается склонить меня к сотрудничеству, появляется реальный шанс поторговаться. А пока я решил проверить это предположение, слегка поддразнив Селиверстова. – Итак, что вы имеете нам сообщить? – как ни в чем ни бывало, словно и не он грубил минуту назад, прервал затянувшуюся паузу околоточный. – О чем, собственно? – приподнял я брови, демонстрируя искреннее непонимание. – Насчет убийства господина Прохорова нынешней ночью, – вновь насупился полицейский. – А кто это? – тут я уже не играл, так как названная фамилия мне действительно ни о чем не говорила. – Вас же половина посада видала возле его тела? – неподдельно возмутился Селиверстов. – Так это, которого рядом с трактиром нашли, что ли? – на всякий случай уточнил я. – А вам еще где-нибудь нынче на мертвецов натыкались? – тут же напрягся околоточный. – Боже упаси, – входя в роль, театрально всплеснул я ладонями. – С детства покойников робею. – Значит, вы утверждаете, что не знали убитого господина Прохорова? – не унимался Селиверстов. – Да в первый раз о таком слышу! – нервно повысил я голос. – Тогда с какой целью вы крутились возле его трупа? – продолжал гнуть свое околоточный. – Исключительно из праздного любопытства, знаете ли. Насколько я понимаю, оно, то бишь любопытство, пока еще ненаказуемо, – с ядовитой улыбкой проникновенно поинтересовался я у полицейского. – А документов, значит, у вас никаких нет? – налился темной кровью околоточный, не зная к чему еще прицепиться. – Так я ж говорил уже, нету. Ну, так случилось, потерял. С кем не бывает? – с тяжким вздохом развел я руками. – А какие документы потеряли? – едва сдерживая кипящий внутри гнев, прошипел Селиверстов. – Так все что были, те и потерял, – как ни в чем не бывало, беззаботно ответил я, склонив голову к плечу и разглядывая клочок весело голубеющего в квадрате решетки неба. И тут околоточный, не выдержав, взвился. Подскочил ко мне в упор, подскакивая, как клоун на арене, потрясая сжатыми кулаками, и бешено брызгая слюной, заорал прямо в лицо: – Так ты глумиться вздумал, сукин сын?!!! На каторге, в железе сгниешь!!! Упершись потяжелевшим взглядом в пол и раздувая ноздри, я внутренне подобрался, в готовности пресечь малейшую попытку рукоприкладства, ледяным тоном, отчетливо, чуть не по слогам, процедил: – Фильтруй базар, мусор… А то как бы за оскорбления ответить не пришлось… Селиверстов побагровел так, что алыми огоньками полыхнули ставшие прозрачными ушные раковины. Будто выброшенная на берег рыба несколько раз немо хватанул ртом воздух, но, отдышавшись, неожиданно равнодушно заявил: – Стало быть, по-хорошему не хочешь. Ладно, быть по сему, – и он отвернулся к Никодиму. – Оформляй необходимые бумаги. Завтра лично отконвоируешь его, как основного подозреваемого в убийстве Николая Александровича Прохорова в городскую тюрьму. Такой финал допроса меня здорово расстроил. Пока я судорожно раскидывал мозгами, как выкручиваться из ситуации, очень уж в городскую тюрьму не хотелось, без стука распахнулась дверь. Судя по тому, как подскочили и вытянулись в струнку околоточный вместе с помощником, стало ясно, что прибыло высокое начальство. Вошедший первым был просто двойником генерала, по милости которого меня спровадили на пенсию. Такой же долговязый, худой и сутулый, с вечно брезгливым выражением узкоглазого скуластого лица. От столь явного сходства у меня непроизвольно отвисла нижняя челюсть. Второй производил более приятное впечатление. Значительно старше своего спутника, на первый взгляд он уже разменял седьмой десяток, ниже ростом и поплывший в талии, одет он был просто, но дорого. Вот только его холеное, гладко выбритое и припудренное лицо было болезненно, до синевы бледным, а обведенные темными кругами глаза, с покрасневшими белками, смотрели из-под воспаленных век с иконописной строгой скорбью. Подхватываться с табуретки я, само собой и не подумал. Наоборот, попытался развалиться как можно развязанней. Это для служивых они начальство, а по мне так никто. Однако на мое демонстративное хамство никто не обратил не малейшего внимания, от чего в глубине души даже ворохнулась обида. Втянувший от страха голову в плечи, посеревший Селиверстов, пытался, что-то, заикаясь докладывать заплетающимся языком, но получалось у него невнятно и невразумительно. – Эко тебя, братец, расколбасило. Неприлично же так начальство бояться, – озадаченно пробормотал я в усы, а азиат властно перебил околоточного: – Что вы за дичь несете, Селиверстов? Какой подозреваемый, в каком убийстве? На каком основании вы вообще посмели задержать гостя его высокопревосходительства Александра Юрьевича? И тут последовала немая сцена, совсем как у классика. Оказывается, я гость неизвестного мне Александра Юрьевича. Чем же теперь закончится представление? Пока Селиверстов отходил от шока, Александр Юрьевич, обратился ко мне сам: – Здравствуйте, многоуважаемый Степан Дмитриевич. Простите, что так нескладно вышло. Предлагаю обсудить сию коллизию без посторонних. Вы как, Тагир Равшатович, не возражаете? Важный полицейский чин растянул бескровные тонкие губы в любезной, как ему видимо казалось, улыбке, и часто, словно китайский болванчик, закивал головой: – Как вам будет угодно, ваше высокопревосходительство. Нам выйти? – Да нет, не стоит, – остановил его порыв Александр Юрьевич. – Лучше уж мы со Степаном Дмитриевичем оставим вас. Как раз к обеду поспеем. – Как прикажете, ваше высокопревосходительство, – азиат услужливо бросился распахивать дверь перед спутником и уже из-за его спины, обернувшись, прошипел: – Мы же пока о своих, служебных делах потолкуем. Мне же, ничего не оставалось как, сохраняя хорошую мину при плохой игре, со всех ног кинуться за избавителем, пока тот вдруг не передумал. Бросив на пороге победный взгляд на поникшего Селиверстова, я неожиданно посочувствовал несчастному околоточному, которому, судя по всему, предстоял очень непростой разговор с начальством. Глава 3. Хрен редьки не слаще. За неполные двое суток моя судьба выкинула очередной фортель. Александр Юрьевич мало того, что оказался отцом убитого накануне отрока, так еще чрезвычайно богатым и весьма влиятельным вельможей, целым тайным советником. И еще он, ни с того, ни с сего, взял да и предложил мне найти убийцу своего сына, не очень убедительно мотивируя свой выбор крайне низким мнением об умственных способностях Селиверстова и его команды. Немало ошарашенный таким разворотом событий я, сколько мог, тянул время, пытаясь нащупать правильную линию поведения, но никакой альтернативы этому предложению не находил. На самом деле меня реально мучил только один вопрос: зачем привлекать для выполнения столь деликатной миссии совершенно незнакомого человека, да еще выдергивая его из лап местной полиции? Весь мой жизненный опыт вопил – бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Однако обретаться в шикарном поместье, было не в пример веселее, чем расширять кругозор в беседах с соседями по камере. Поэтому я, здраво рассудив, что от добра – добра не ищут, дал свое согласие. Остаток вечера, занятый переездом в поместье Прохорова, отмыванием от камерной грязи и поздним ужином, пролетел, не успел я моргнуть глазом. По обоюдному согласию с Прохоровым, обсуждение деталей соглашения мы перенесли на следующий день. Проснулся я ближе десяти утра на широченной кровати в спальне второго этажа. Умывшись в расположенной по соседству ванной комнате, спустился вниз по красному ковру помпезной мраморной лестницы, украшенной высокими вазами с живыми цветами. Маявшийся в холле мажордом, подскочил с бодрым докладом о том, что барин «отбыли-с» хлопотать о похоронах и «велели-с» трапезничать без него. В столовой заканчивала завтрак барышня в трауре, лицом отдаленно напоминающая моего работодателя. Несмотря на нежный возраст, а она вряд ли успела отпраздновать свой двадцатый день рождения, привлекательной назвать ее было сложно. Однако это как раз играло мне на руку, не позволяя отвлекаться на всякую блажь, в виде симпатичных хозяйских дочек. Ничего личного, только бизнес! Пока я огибал длиннющий стол, то вдруг представил, как, яростно скалясь, в лоб ошарашиваю девицу прямым вопросом – не она ли заказала собственного братца, заранее расчищая путь к наследству? Прикинув по пути, сразу ли меня выкинут из имения после такой выходки, или все же дождутся хозяина, и не смог удержаться от нервного смешка. Девушка обожгла меня исподлобья колючим взглядом, но, отставив изящную чашку тонкого фарфора, скривила бледные губы в подобие приветливой улыбки, и заговорила удивительно низким контральто: – Здравствуйте, господин Исаков. Папенька предупредил, что вы будете какое-то время у нас гостить. Меня зовут Мария. Присаживайтесь, составьте мне компанию, – и позвонила в блестящий серебряный колокольчик за прислугой. Несмотря на все мои попытки завязать обстоятельную беседу, доверительного общения у нас так и не сложилось. На все вопросы собеседница отвечала сухо и уклончиво, а, допив чай, поспешила откланяться. Не слишком расстроившись по этому поводу, я с искренним удовольствием отдал должное изысканному завтраку, а за десертом припомнил, что Прохоров дал указание слугам выполнять все мои распоряжения. Грех было не воспользоваться моментом, и я первым делом отправился с визитом к околоточному надзирателю Селиверстову. К печально знакомой части я подкатил в щегольском открытом экипаже. Реальная возможность наладить контакт с местным полицейским начальством появилась в связи с возвратом конфискованных им денег. Задарма, как известно, пьют все, даже трезвенники и язвенники, к коим, Петр Аполлонович, по моим прикидкам, явно не относился. Тем более что счет я все равно намеревался потом выставить нанимателю. Селиверстов встретил меня без восторга. Впрочем, иного ожидать было сложно. На просьбу переговорить с глазу на глаз ответил не сразу, но все же спровадил Никодима, сегодня одетого не в пример скромнее. Затем, демонстративно выдернув из кармана часы, откинул крышку и недовольно пробурчал: – Ну? Усилием воли я сумел удержаться от грубого ответа, и подчеркнуто мягко заговорил: – Петр Аполлонович, я не держу на вас зла за вчерашний инцидент. Прекрасно понимаю, что вы выполняли свою работу. Более того, у меня есть очень интересное предложение, которое предлагаю обсудить за обедом. Расходы беру на себя. В глазах околоточного протаял интерес. Не отвечая, он снова с сомнением взглянул на часы. Потом вскочил, пару раз пробежался от стола к двери и обратно. Опять щелкнул крышкой часов. – Понимаю, – продолжил я. – Начальство неодобрительно относится к употреблению в рабочее время. – Да здесь я начальство! – взвизгнул Селиверстов. – Только вот что-то ревизоры последнее время совсем инспекциями замучили. Вчера так вообще сам директор департамента заявился. Вот этот не дай боже унюхает! Без выходного пособия со службы вышвырнет! – Ну, вот это как раз это не проблема. Оповестите подчиненных, что вас лично пригласил Александр Юрьевич Прохоров. Тем более, поедем на его экипаже. А в случае чего я с ним столкуюсь, и он все подтвердит. Селиверстов мучительно скривился, будто у него внезапно разболелся зуб, но потом отчаянно махнул рукой, решаясь: – Да гори он в аду, этот Бибаев! В конце концов, могу я по делу уехать? Или мне преступников не влезая из-за стола ловить? – Вы абсолютно правы, – поддержал я порыв Селиверстова и ободренный околоточный выскочил в соседнюю комнату растолковывать остающимся, кому и что врать в случае непредвиденных осложнений. По рекомендации Селиверстова, на обед мы отправились в трактир Буханевича, где на входе нас встретил лично хозяин. Почтительно поклонившись, он проводил по малозаметной лесенке на второй этаже в отдельный банкетный зал, в котором даже имелся отделанный расписными изразцами камин. Полицейский и трактирщик долго шептались в коридоре. Скорее всего, Селиверстов имел здесь неограниченный кредит, а Буханевич, судя по заблестевшим глазкам, почуял возможность, наконец, стрясти с околоточного хотя бы часть долга. Иван Павлович не подал вида, что признал недавнего постояльца. А ведь, сто пудов, в камере я парился по его милости. Судя по всему, Буханевич давным-давно состоит в полицейских осведомителях, а Селиверстов по-свойски покрывает его шалости – обыкновенный местечковый предпринимателей и властей. Не успели мы переброситься и парой слов, как в зал вплыли два зализанных официанта с подносами, полными всевозможной снедью, посреди которой гордо высились наполненные по самое горлышко запотевшие хрустальные графины. По самым скромным прикидкам водки нам доставили никак не меньше двух литров. Наблюдая, как прислуга виртуозно сервирует стол, я не мог не вспомнить своего заместителя, из той, прошлой жизни, обожавшего сопровождать звон чокающихся рюмок сакраментальный фразой: «До встречи под столом!» Под холодные закуски и пересказ околоточным анекдотов из похождений местечкового ловеласа мы между делом уговорили первые пол-литра сорокоградусной. Затем, следуя примеру Селиверстова, я попробовал горячее и в очередной раз убедился, что повар Буханевича не зря ест свой хлеб. Лишь отведав с каждой тарелки на столе, околоточный, сыто отрыгивая, отвалился на спинку своего стула, и предложил прерваться на перекур. Так как возражений с моей стороны не последовало, мы перешли в глубокие кресла возле камина, где в резной деревянной коробке на каминной полке нашлись сигары. Селиверстов многозначительно поднял указательный палец: – Палычу напрямую из порта доставляют, – понизил голос и заговорщески подмигнул: – Только между нами, подлинная контрабанда. Закурив, мы выпили по рюмке аперитива. Околоточный раскраснелся, его лоб повлажнел, а осоловевшие глаза помутнели, и я понял, что пришла пора приступать к основной части, пока он окончательно не потерял способность соображать. Стряхнув сигарный пепел в камин, я перегнулся ближе к полицейскому и заговорщески прошептал: – Петр Аполлонович, исключительно из личной симпатии, раскрою вам один важный секрет, – и, выдержав многозначительную паузу, продолжил: – Александр Юрьевич не только предоставил мне крышу над головой, но и нанял искать убийцу своего сына. Отшатнувшийся Селиверстов озадаченно наморщил лоб, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд, икнул и погрозил мне указательным пальцем: – П-получается, – язык уже плохо слушался его, – т-ты… то есть, пардон, вы, мне ныне прямой конкурент?.. Э-эх! – горько выдохнул околоточный. – Их высокопревосходительство никогда нашему брату не доверял… А за что, спрашивается? За что обиду на меня держит?.. За то, что на шестьдесят квадратных верст, всех полицейских чинов по пальцам перечесть... Семь! – не на шутку возбудившись, он мертвой хваткой вцепился в мой рукав на локте. – Всего-то навсего семь человек!.. Так из этих семи, шестеро – дуболомы дремучие, едва грамоте разумеющие. Мало мне Московского тракта, где, что ни день, то своруют, то ограбят, так еще маньяк этот завелся, ни дна ему, ни покрышки. Со Спаса уже восемь убийств нераскрытых, и ни одной, понимаешь, ни одной зацепки! – тут запал Селиверстова выдохся и он, отцепившись от меня, обессилено обмяк в кресле. Дав ему немного отдышаться, я осторожно поинтересовался: – А агентура что же, так и молчит? – Да разве то агентура? В нашей глуши днем с огнем порядочного осведомителя не сыщешь! Всех заслуг – на приезжего напраслину возвести. А псих-то этот, голову даю на отсечение, из местных будет. Но где его искать – ума не приложу. Ну не оставляет он следов. Сколь народу уже покрошил, а следа – ни одного, – потерянно развел руками околоточный. – А на тела где можно взглянуть? В местном морге? – ловя момент, я начал зондировать почву. – Какое там, – сокрушенно вздохнул собеседник. – Давным-давно всех закопали. Людишки-то все больше никчемные были, Департамент страсть как огласки боялся, вот и запретил шум поднимать. Представляешь, даже медика судебного ни разу не прислали. Протоколы осмотра Никодимка под мою диктовку писал. Я-то, – гордо приосанился полицейский, – специальный курс по криминалистике при юридическом факультете Императорского университета прослушал. – Но его задора хватило лишь до очередной рюмки. – А теперь все, – забывая затягиваться впустую тлеющей сигарой, пригорюнился околоточный. – За сынка Прохоровского три шкуры спустят. Если так дальше пойдет, недолго и в городового в самом глухом захолустье докатиться. – А что за человек был, младший Прохоров? – попытался отвлечь я Селиверстова от мрачных мыслей и вернуть беседу в нужное мне русло. Околоточный встрепенулся и, рубанув правой рукой по воздуху, выпалил: – Ей-богу, нравишься ты мне, Степан Дмитрич. Вот как с первой минуты тебя увидел, так сразу по душе и пришелся. То, что с первых минут знакомства у нас возник душевный контакт, верилось с трудом, но я не стал перебивать раздухарившегося полицейского, терпеливо дожидаясь продолжения. – А давай, – Селиверстов с трудом поднялся на непослушные ноги, – выпьем на брудершафт. – И не дожидаясь моего согласия, заорал во все горло: – Человек!.. Шампанского!.. После того, как мы, обильно полив друг друга вскипающим белой пеной вином, слюняво облобызались, околоточный упал обратно в кресло и заявил: – Раз мы теперь друзья навеки-вечные, выложу все без утайки, как на духу, – и тут же приступил к повествованию. Я не пожалел, что вытащил околоточного на откровенность. Родившийся и выросший в этих местах Селиверстов, можно сказать, стал свидетелем трагедии, разыгравшейся в семье тайного советника. Коля Прохоров, возрастом немногим младше околоточного, лет до пятнадцати рос вполне обычным мальчишкой. Теплые месяцы семья сановника проводила в дальнем имении, где отец сквозь пальцы смотрел на общение наследника с местной ребятней. Поэтому хулиганистый Петруха не раз сталкивался с горячим, но отходчивым Николаем, и даже в одно лето с ним сдружился, насколько была возможна дружба между отпрыском земского учителя и представителем золотой молодежи. Все изменилось после неожиданной смерти жены Прохорова. Болтали по этому поводу разное. Вроде как случилась у нее скоротечная чахотка, но в подворотнях упорно шептались, что барыню отравили. Глава семьи очень тяжело переживал смерть жены. Уединился в имении, где долго жил затворником. Однако пару лет назад, по высочайшему повелению, вернулся к государственной службе. Разомлевший в тепле от камина Селиверстов сломал несколько спичек, пытаясь прикурить потухшую сигару, а когда справился, через силу, икая и запинаясь, продолжил рассказ откровенно заплетающимся языком: – У Кольки-то после смерти матери рассудок окончательно помутился. Сначала в себе замкнулся, говорить ни с кем не хотел. Вроде даже как постриг с обетом молчания принимать собирался, а потом вдруг опамятовался, и ударился во все тяжкие. Пил он страшно, месяцами не просыхал. Снюхался со всяким отребьем, не вылезал от гулящих девок, подозревался в поножовщине. Отец, было, пытался влиять, воспитывать. Да какое там. Не выдержал, плюнул, и из столицы погнал, чтобы фамилию не позорил. Вот он здесь, у нас, последнее время и ошивался… Но, – полицейский многозначительно поднял указательный палец, – где-то с полгода назад Николка ни с того, ни с сего нежданно остепенился. Доходили до меня слухи, вроде как сестрица младшая подросла и положительно повлиять на него сумела. Хотя, – околоточный отрицательно покачал головой, – слабо мне в это вериться. Никогда бы она не стала для брата авторитетом. Тут в чем-то другом причина была… Я его в живых последний раз, недели две тому видал. У провизора случайно нос к носу столкнулись, у меня насморк приключился, вот и зашел за порошком. Колька тогда на удивление трезвый был, как стекло, даже без перегара похмельного, но дюже озабоченный. Все спешил куда-то. Обещался днями сам в околоток заглянуть, мол, разговор важный до меня имеется. – Селиверстов вдруг сентиментально всхлипнул, пуская слезу. – Не поверишь, как родного брата потерял. Вот также, бывало, здесь сиживали, за жизнь беседы вели. Да и сквалыгой он никогда не был, случись чего, всегда деньгами выручал… Последние откровения околоточного помогли мне понять неприязненное отношение старшего Прохорова к местной полиции. Удивительно еще, что он так долго терпел рой попрошаек, как мухи вокруг сласти, вившихся вокруг его сына. Тем не менее, посиделки следовало завершать как можно скорее. Что-то неразборчиво бормотавший Селиверстов уже откровенно кивал носом, выпустив из ослабевших пальцев скатившийся на пол окурок. Да и у меня все сильнее шумело в голове, а временами и вовсе комком к горлу подкатывала тошнота. Окончательно сомлевшего околоточного погрузили в экипаж с помощью все тех же официантов, а крутившийся рядом Буханевич, получил от меня пятьдесят рублей. Он вяло дернулся за сдачей, но я, все же захмелевший больше чем хотелось, сделал широкий жест, отвалив небывало щедрые чаевые, и день у Ивана Павловича удался. По дороге к полицейской части я растормошил Селиверстова и заручился его обещанием отпустить из узилища рыжего Андрюху. Как оказалось, тот, вероятно после нашей с ним встречи, надрался до невменяемости и ввязался в уличную драку. Однако с пьяных глаз, ни нашел ничего лучшего, как накинуться на местного кузнеца, первого кулачного бойца в округе. Молотобоец, само собой, для начала хорошенько отметелил Андрюху и в назидание сдал в околоток. А Селиверстов, прикрывший хулигана до вытрезвления, банально про него забыл. Судьбой Стахова я озаботился совсем не из приступа филантропии. Просто для выполнения поставленной Прохоровым задачи мне необходимо было срочно обзаводиться собственными осведомителями. А рыжий Андрюха показался мне самый подходящим на первых порах кандидатом… На обратном пути развезло и меня. На подламывающихся ногах, с огромным трудом удерживая равновесие, я в полуобморочном состоянии добрался до своей комнаты, кое-как разделся, и как в темный омут рухнул в кровать. Утром я проснулся от жуткой головной боли. Распухший язык не помещался во рту, а набрякшие веки пришлось поднимать пальцами. К жизни меня вернуло содержимое пузатого кувшина на тумбочке возле кровати. Нестерпимая жажда не оставляла выбора и я не раздумывая влил в пылающую глотку прохладный огуречный рассол. Солоноватая терпкая влага остудила внутренний жар, и слегка прояснилась голову. Вспомнив, что в моем распоряжении имеется столь редкое тут достижение цивилизации, как душ, я долго стоял под прохладной струей, смывая похмелье и вяло удивляясь, как удалось обойтись без братания с особой гордостью владельца имения – белоснежным фаянсовым унитазом. Со слов Прохорова, такая сантехника, кроме его дома, имелась лишь в Зимнем дворце. А здесь же ее устанавливали под личным присмотром изобретателя – морского инженера Блинова. Хорошенько отмокнув, я побрился, оделся и направился в столовую, где и столкнулся с Прохоровым. Холодно ответив на приветствие коротким кивком, хозяин щелкнул пальцами, и стоявший за его спиной официант поднес мне граненую, грамм на сто рюмку, полную водки, но я брезгливым жестом отправил его обратно. Прохоров удивленно приподнял бровь: – Отчего же вы оказываетесь поправить голову? В ответ я криво усмехнулся: – Народная мудрость, Александр Юрьевич, гласит – плохое похмелье ведет к длительному запою. Посему, от греха, никогда не похмеляюсь. Однако, судя по недовольно поджатым губам, собеседник не особо поверил в мою искренность, и поэтому, спасая престиж, пришлось на него поднажать. Откинувшись на высокую спинку стула, я гордо развернул плечи, напыщенно вскинул подбородок и сам себе поражаясь, выспренно выдал: – Хотите, верьте, ваше высокопревосходительство, хотите, нет, но зеленому змию никогда не удастся меня полонить. А давешний случай – издержки ремесла. К цели, бывает, приходиться пробиваться и с помощью нетрадиционных методов. – Хороши же ваши методы. И какая же, позвольте спросить, польза от попойки с шалопутом Селиверстовым? – брезгливо скривился Прохоров. Я закатил глаза в потолок и тяжело вздохнув, попытался донести до него очевидные для меня истины: – Александр Юрьевич, поймите, с людьми из той категории, к которой принадлежит околоточный, легче всего найти общий язык через совместное застолье. Но, никак не желая униматься, Прохоров съязвил: – Бражничал Селиверстов, само собой, за ваш счет? – Конечно, – не удержавшись, хохотнул я. – Он же полицейский. Сановник возмущенно фыркнул: – Дорогой мой, возьмите, наконец, в толк, что стоит мне шевельнуть мизинцем, и этот плебей вылежит вам сапоги. А вы удостаиваете его застольем. К чему? Я на секунду смутился, однако все же решился ломить до конца, и проникновенно, но твердо, для верности слегка пристукнув кулаком по столу, изрек: – Ни на йоту не сомневаясь в ваших возможностях, все же, ваше высокопревосходительство, позвольте заметить, что в лице околоточного надзирателя Селиверстова мне нужен не холуй, облизывающий хозяйские сапоги, а добровольный помощник, работающий не за страх, а за совесть, – и, не давая Прохорову вставить слово, торопливо продолжил: – Тем более, хотите вы этого, или нет, а Селиверстов с первого дня занимается поиском мерзавца, погубившего вашего сына и обладает весьма ценными сведениями. – С трудом вериться, что сей прохвост, на что-то вообще способен, – недовольно покачал головой Прохоров. – Однако дело поручено вам, потому поступайте, как знаете. Спрос же будет не с околоточного, верно? – и он уколол меня взглядом из-под сурово насупленных бровей. Не найдясь, что ответить, я опустил глаза в тарелку, а мой наниматель сварливо продолжил: – Мы, собственно, еще не обсудили самое главное. Какой гонорар за ваши услуги вы считаете справедливым? Внутренне сжавшись, как перед прыжком в ледяную воду, и не надеясь на успех, я отчаянной скороговоркой выпалил: – Жалование не менее ста рублей в неделю, плюс полтинник на оплату осведомителей. В итоге получается сто пятьдесят рублей с еженедельной выплатой в любое удобное для вас время. Подперев ладонью щеку Прохоров долго молча сверлил меня взглядом, а я с оборвавшимся сердцем представлял, как он вызывает дюжих молодцев из дворни, которые выталкивают меня взашей из имения. Но в итоге, результат превзошел самые смелые мои ожидания. Вельможа, с отчетливым стуком отставив в сторону чашку с остывшим чаем, подытожил: – Я согласен платить сто пятьдесят рублей в неделю. И еще сверх того на непредвиденные расходы сто без отчета, а свыше ста, с объяснением причин. Жить и столоваться будете здесь. Отчет о проделанной работе – по субботам в десять утра. Тогда же и все финансовые расчеты. Не веря своим ушам, я только и смог уточнить: – Отчитываться прикажете устно, или в письменном виде? – А? – переспросил уже задумавшийся о своем Прохоров, и когда я повторил вопрос, утомленно отмахнулся: – Конечно устно. Нечего здесь канцелярию разводить, – и тяжело поднялся из-за стола, бросив лакея покрывавшую грудь салфетку. Соблюдая приличия, я тоже подхватился, но сановник жестом усадил меня на место: – Доедайте, не торопитесь. Это мне пора. Увы, мои заботы не могут ждать, – и, по стариковски подволакивая ноги, направился к выходу. Я же, вспомнив, что давно хотел спросить, крикнул ему в спину: – Александр Юрьевич, а когда будут хоронить Николая? Задержавшись в дверях, он не оборачиваясь, глухо ответил: – Завтра, на монастырском кладбище, что в пяти верстах от имения... Глава 4. Искушение. Заместитель директора департамента сыскной полиции, полковник Сергей Владимирович Подосинский, сорока двух лет от роду, при росте нижнего среднего, весил более центнера. У него была крупная голова с выпуклым лбом, а по бледной, ноздреватой коже лица с грубыми чертами рассыпалось множество звездочек лопнувших капилляров, изобличающих в Сергее Владимировиче любителя сладко поесть и крепко выпить. Однако в последнее время у Подосинского кусок не лез в горло. Подспудно тлеющий конфликт с шефом – генералом Бибаевым, в любой момент мог полыхнуть открытым огнем. Сергей Владимирович одно время даже всерьез задумывался оставить службу, но в последний момент все же отказался от этой мысли. Тем более что Бибаев, не рискнув остаться без чиновника, волокущего на себе всю повседневную работу в управлении, ослабил давление на заместителя. Подосинский же не торопился покидать департамент по одной простой причине – ему было очень жаль терять доход от годами создаваемой системы мздоимства. До Бибаева, само собой, доходили слухи о незаконных заработках заместителя, но реальных доказательств он добыть так и не смог. Получив первый анонимный донос сразу после вступления в должность, директор устроил заместителю безобразную сцену. Не стесняясь в выражениях, он орал на Подосинского, обвиняя во всех смертных грехах. Сергей Владимирович тогда благоразумно смолчал, но дал себе зарок найти и предметно наказать копающего под него негодяя. Однако после этого случая директор больше вопроса о взятках не поднимал. А сегодня, впервые за долгие месяцы у Подосинского целый день было приподнятое настроение. На него вышел очень интересный клиент. Пустяковая работа обещала солидный денежный гонорар, что было весьма кстати, так как Сергей Владимирович давно задумал перестройку загородного дома. Накануне вечером надежный посредник доставил Подосинскому на дом письмо без подписи. В послании всего-навсего предлагалось скомпрометировать и посадить в тюрьму по обвинению в убийстве лицо, данные которого будут предоставлены при личной встрече. В случае удачного проведения операции, помимо пятидесяти тысяч рублей, Сергею Владимировичу были обещаны убедительные доказательства неблаговидной деятельности генерала Бибаева, вполне достаточные для снятия его с должности директора департамента сыскной полиции. От листа дорогой бумаги исходил странный аромат, напоминающий одновременно дорогие духи и лекарственный настой. Почему-то сначала обнюхав, а потом, прочитав письмо, Подосинский вдруг ясно осознал, что ему, наконец, представился реальный шанс избавиться от ненавистного начальника, а может, чем черт не шутит, и даже занять его место. Ощутив давно забытый душевный подъем, обычно осторожный, во всем сомневающийся Сергей Владимирович, привыкший чужими руками таскать каштаны из огня, однозначно решил взяться за предлагаемое дело. Посредник, дожидавшийся возле черного хода, шепнул полковнику время и место встречи. Подосинского неприятно укололо то, что для рандеву клиент выбрал Лиговский канал, глухую, обладающую нехорошей славой окраину города, начинающуюся сразу за Московской заставой. Условий о прибытии на встречу без сопровождения, как зачастую бывало, не выдвигалось, и Сергей Владимирович решил на всякий случай взять с собой пару вооруженных охранников. …В три часа пополудни Подосинский подкатил к чудом еще не сожженному бродягами необитаемому четырехэтажному дому. Городовых из ближайшей полицейской части он оставил охранять вход в бывшее парадное. Сам же, стиснув вспотевшими пальцами рифленую рукоятку револьвера в кармане пальто, отправился на поиски нужной квартиры. Подниматься по узким деревянным лестницам было нелегко, особенно человеку комплекции Сергея Владимировича. Не раз его сердце замирало, когда под ногой предательски трещала ступенька. Наконец, запыхавшийся и взопревший полковник достиг длинного коридора третьего этажа. Хрустя подошвами по толстому слою мусора на полу, он подошел к единственной сохранившейся в ряде пустых проемов двери. На покоробленном полотне, в пыльном полумраке светилась новенькая овальная бирка с номером тринадцать. – Тьфу ты, нечистая сила, – пробормотал Подосинский и перекрестился. Вздохнув и взведя в кармане курок револьвера, полковник толкнул дверь. Ржавые петли оглушительно завизжали. Сергей Владимирович вздрогнул, но заставил себя шагнуть вперед. Большую, чисто выметенную комнату, с наглухо забитыми окнами, примерно пополам делил полупрозрачный занавес, за которым угадывался сидящий в кресле человек. На полу рядом с ним, едва справляясь с окружающим мраком, горела свеча. – Мне нравится иметь дело с пунктуальными партнерами, – неожиданно старчески проскрипел неизвестный, повторно заставляя Подосинского содрогнуться. – Не стесняйтесь, присаживайтесь. И можете оставить в покое револьвер. Здесь вы в безопасности. Сергей Владимирович присмотрелся внимательнее и обнаружил старенькое кресло. Так и не выпуская рукояти револьвера, с трудом в него втиснулся. – Никому не верите на слово? – голос за занавесом наполнился неприкрытой иронией. – Как угодно. Только не пальните ненароком. Я не люблю пустого шума. Полковник неожиданно успокоился, аккуратно спустил взведенный курок и вынул руку из кармана. – Правильно. Так будет спокойней всем, – прокомментировал его действия невидимый собеседник, и продолжил. – Если вы здесь, я понимаю, что предложение принято? – Кто вы такой? – перебил старика Подосинский. – И к чему весь этот маскарад? – Имейте терпение, – хихикнули за занавесом. – Когда узнаете подробности, то поймете, что этот, как вы выражаетесь маскарад, всего лишь обоюдная гарантия безопасности. Соблаговолите ознакомиться с содержимым правого конверта на подоконнике. Сергей Владимирович неуклюже выбрался из слишком тесного для его туши кресла и увидел на облупившихся досках под окном два одинаковых белых конверта. Из правого он вытряхнул карандашный портрет и четвертушку бумаги с текстом: «Исаков Степан Дмитриевич, 5 февраля 1843 года рождения, родился в Вышнем Волочке Тверской губернии, из мещан, прибыл из Казани». Напротив даты и места рождения, а также предыдущего места пребывания стояли большие вопросительные знаки. – Что означают вопросы? – заинтересовался полковник. – Только то, что сведения сомнительны. Портрет же сделан хорошим мастером и имеет полное сходство с оригиналом. – Это и есть человек, о котором шла речь? – Подосинский поднес изображение ближе к глазам, напряженно его рассматривая. – Да, но только это не все. В настоящее время сие лицо проживает в имении Александра Юрьевича Прохорова и находится под его покровительством, потому как нанят для приватного поиска убийцы его сына. Сергей Владимирович присвистнул и в раздумье наморщил лоб. – Да, теперь я понимаю, у вас действительно есть серьезный повод оставаться инкогнито. Если я проколюсь, Прохоров не только меня сотрет в порошок, но будет весьма заинтересован узнать имя заказчика. А так как я его соответственно не знаю, чик, и цепочка обрывается. Ловко! – А почему вы решили, что можете проколоться? – проникновенно заговорил собеседник. – Вы, второй человек в департаменте, сжимающем горло преступному миру города! Вам, имеющему богатейший опыт сыщика, помноженный на опыт политических интриг, всего-то нужно разобраться с жалким дилетантом без роду и племени, случайно оказавшегося в тени крупного деятеля. Нужно элементарно доказать Прохорову, что он обратил внимание на недостойного человека и тот сам растопчет его. Во время этого монолога Подосинскому почудился знакомый запах, такой же исходил от письма с предложением этой встречи. Сомнения, всколыхнувшиеся в Сергее Владимировиче, вдруг растворились без остатка. Какие могут быть колебания, он же сам Подосинский! А упечь за решетку какого-то жалкого мещанина, когда у него в камерах потомственные дворяне и купцы первой гильдии рыдают, вообще раз плюнуть. – Дабы вы не сомневались в серьезности намерений, – продолжал увещевать голос за занавесом, – откройте второй конверт. В нем аванс в сумме десяти тысяч рублей. От таких денег Подосинский не в силах был отказаться. – И последнее, – заказчик уже не вызывал неясного раздражения. – Постарайтесь привязать Исакова к убийству Прохорова-младшего. Таким образом, вы убьете двух зайцев – нам поможете и маньяка поймаете. Полковник хмыкнул: – Повесить на Исакова все трупы, включая Прохоровского сынка, не проблема. А если этот маньяк снова начнет убивать? Больно уж почерк у него специфичный. Что тогда? – Вы свое дело сделайте, и навсегда забудете про весь этот ужас, – отрезал собеседник. Подосинского вдруг окатила ледяная волна. «Во что я впутался?» – мысль уколола, но тут же канула в небытие подсознания. Свеча неожиданно погасла, и наступила полная темнота. Найдя дверь на ощупь, озадаченный полковник начал нелегкий спуск вниз. О том, что все было наяву, напоминал только плотно набитый деньгами конверт во внутреннем кармане пальто. Глава 5. Утро добрым не бывает. В одиночестве закончив завтрак, я двинулся выручать Андрея Васильевича Стахова, 1833 года рождения, из государственных крестьян, мелкого воришку и неудачливого грабителя, больше известного в криминальной среде как Ржавый. Он не так давно освободился, отсидев три года за попытку разбойного нападения на Московском тракте. На этот раз для поездки я выбрал неброский закрытый экипаж, использовавшийся, как правило, для хозяйственных нужд. …Полицейская часть встретила тревожной тишиной и безлюдьем. Единственная живая душа, страдающий с похмелья в своем кабинете, злой как тысяча чертей, околоточный надзиратель Селиверстов нахохлился за рабочим столом. Подчиненные, отлично понимая состояние начальника, попрятались кто куда. Подняв на меня налитые кровью глаза, он едва заметно кивнул и прохрипел в уныло повисшие усы: – Привет... О-о-ооооо…. – сжав лицо ладонями, простонал околоточный. – Входи, только дверью не хлопай… Башка трещит так, что жизнь не мила… – Да уж, так бывает. Обычно, чем веселее вечером, тем поганее утром, – криво ухмыляясь, я наблюдал за мучениями околоточного. – Однако клин клином вышибают, – перед полицейским выросли две литровые бутыли с пивом. В глазах Селиверстова протаяло желание жить. Еще до конца не веря в чудо, он медленно, дрожащими руками, взял одну, ловко свернул пробку и надолго приложился к горлышку. Заглотив зараз половину содержимого, околоточный отвалился на спинку стула, блаженно закрыл глаза и несколько минут медитировал. Я, наблюдая, как его лицо на глазах приобретает цвет более подходящий живому человеку, и даже как-то порадовался за товарища. Наконец открыв глаза, Селиверстов, уже в полный голос, с чувством сказал: – Нет, вот ты истинный друг! Не то, что эти, – он сплюнул на пол, – Как тараканы по щелям забились и трясутся. Видят же сволочи, шеф буквально помирает. Нет бы, проявить разумную инициативу, сбегать в лавку за лекарством. Так ведь ни одна скотина рогом не пошевелила!!! – внезапно, грохнув кулаком по столу, как резаный заорал околоточный, затем шумно выдохнул и как ни в чем ни бывало, спокойно продолжил. – Ты-то чего ждешь? Присоединяйся, – он широким жестом указал на вторую бутыль. – Нет, брат, – твердо отрубил я, – у меня сегодня еще дел по горло. Это я тебе, голову поправить. Только здорово не разгоняйся, а то не дай Бог в запой сорвешься. – Да ну, брось, что тут пить-то, – отмахнулся Селиверстов, – Вот допью твое пиво, – мечтательно закатил он глаза, – и брошу... Дня так, скажем, на три… Или на четыре. Давно пора организму дать встряску, – полицейский ловко отправил непочатую бутыль под стол. – Слышишь, Петр Аполлонович, – перешел я к цели визита. – Ты мне, помнится, давеча Ржавого подарить обещал? – Кого-кого? – наморщил лоб околоточный. – Какого-такого Ржавого? – Ну, вот, приехали? – развел я руками. – Такого Ржавого. Стахова Андрея Васильевича, который у тебя в камере за драку парится. – А на кой хрен он тебе нужен? – подозрительно прищурился на меня Селиверстов, но тут же рыгнул и обмяк. – Впрочем, мне-то какая разница. Раз обещал, дарю. Для хорошего человека ничего не жалко. Околоточный пошарил в ящиках стола, и достал медный, с прозеленью на боках, устрашающего вида колокол. – Специально с утра подальше засунул. Как на службу пришел, было попробовал, так чуть голова не взорвалась. А теперь, – он глотнул из бутылки, – теперь можно. – И с остервенением затряс допотопным средством связи. Нестерпимый звон наполнил помещение, так, что я на время оглох, а когда слух восстановился, полюбопытствовал: – Ты, Буханевича, что ли с обедом решил вызывать? – Темнота ты в полицейских делах, – надулся Селиверстов, – ничегошеньки в них не понимаешь. Это ж самое, что нинаесть универсальное средство. На помощь вот можно позвать. По котелку, опять же, ненароком непонятливому заехать. Ну, а допрашивать подозреваемого, находящегося в том же состоянии духа, как я до твоего прихода, самое милое дело. Разок, второй, звякнешь, и он соловьем уже заливается. Все, что было и не было вываливает. Да-с, до клемм полевых телефонов на половых органах и противогазов с заткнутым шлангом, используемых в качестве сыворотки правды этот мир еще не дорос. Придется перенимать местный передовой опыт. Околоточный прислушался, и снова поднял руку с колоколом, но тут скрипнула дверь и в щель несмело просунулась прилизанная голова: – Звали, Петр Аполлонович? – Опа! – бросив колокол на стол, с размаху хлопнул себя по ляжкам Селиверстов. – Явление Христа народу! Нет, ну ты посмотри?.. Зва-а-а-ли, Петр Аполлонович, – пискляво проблеял он, передразнивая Никодима, и тут же, подавшись вперед, взревел разъяренным медведем. – Да вас, аспидов, пока дозовешься, либо сам сдохнешь, либо кто прибьет!.. Где с утра шлялся, скотина!.. – Да я… – заскулил Никодим. – Что я?!! – перебил его околоточный. – Снова Клавку по углам тискал, вместо того, чтобы делом заниматься! Дождешься ты у меня, переведу в помощники городового! Будешь по ночам пьяных с улиц таскать! Никодим стоически пережидал гнев начальства. Стоял, не поднимая глаз, всем видом выражая покорность подчиниться любым репрессиям. Я немного похихикал в кулак над рассчитанным на публику разносом, а затем решил напомнить о себе: – Петр Аполлонович, ты бы насчет Стахова распорядился, а? – Тьфу ты черт! – Селиверстов с грохотом задвинул ящик, в котором до лучших времен упокоился колокол. – Не доводи до греха, Колесников, ой не доводи!.. Слышал? Стахова сюда с вещами, мигом! Одна нога здесь, другая там! Никодима снесло выполнять распоряжение, а околоточный, подперев щеку, пригорюнился: – Нет, ну вот ты мне скажи, как с такими болванами работать? Ведь ему что в лоб, что по лбу. Может их пороть, как при Петре Алексеиче, а, Дмитрич? Я вздохнул, припоминая элементарные принципы управления коллективом, и решился, пользуясь моментом, немного просветить Селиверстова: – А ты, Петя, не пробовал каждое утро своих вояк собирать, задачи им конкретные ставить, а вечером исполнение спрашивать? Ты попробуй. Смотришь, через месячишко и первый результат в виде раскрытых преступлений появится. Только делать это нужно каждый день, без перерыва. А кто не справляется засветло, пусть ночью пашет, или грешит в воскресенье. Полагаю, за это Бог простит. – Слушай, – околоточный озадачено почесал в затылке, Ну, ты голова! Прям завтра с утра и начну. – Вот-вот, правильно. Только до завтра не забудь. – Не забуду. Не дадут, – потух расправивший, было крылья Селиверстов, – опять напоминалка при генеральских эполетах опять к нам собирается. – Все по Прохоровскому сынку? – внутренне напрягся я. – Ну, по нему-то в первую очередь. Да и вообще по всем нераскрытым убийствам холку мылить. Таким макаром как бы самому в городовых не очутиться. – Слушай Петя, так у тебя что, совсем глухо? – я подпустил в сочувствия голос. – Глуше не бывает. Ни одной зацепки, – окончательно скис околоточный. Я в задумчивости прищурился на него: – Давай-ка так. Мне сегодня с рыжим дай Бог разобраться, а завтра… А завтра ты мне дай полистать материалы по этим убийствам. Глядишь, свежим глазом, может, что и высмотрю. – Так ты это, правда что ли, в сыске понимаешь? – с неподдельным изумлением вылупился на меня Селиверстов. Я усмехнулся, выдержал паузу, потом подошел к нему вплотную и зашептал в ухо: – Понимаю, Петя, еще как понимаю. И даже больше, чем ты можешь себе представить. Ты что же, думаешь, Прохоров меня за красивые глаза нанял? Селиверстов, обхватив голову руками, тяжело задумался, упершись невидящим взглядом в стол, потом поднял похолодевшие глаза на меня. – Хорошо. Мне деваться некуда. На волоске подвешен и готов хоть от черта помощь принять. Только имей ввиду, – он запнулся, какое-то время собирался духом, и дрогнувшим голосом продолжил: – Как только я покажу тебе материалы следствия, сразу совершу должностное преступление. Проговоришься кому, и мне сразу конец. Тут уже не разжалованием пахнет, а каторгой… Это раз… А два, если что-то накопаешь, то никаких самостоятельных шагов предпринимать не будешь. Это условие обязательное. И ты мне дашь слово чести, что его соблюдешь. Я отечески похлопал околоточного по плечу. – Трепаться о нашей договоренности, Петя, не в моих интересах. Предпринять что-то самостоятельное, тем более. Несмотря на высокого покровителя, я лицо частное, то есть руки у меня коротки. Нам в самый раз в паре поработать. Помочь друг другу. Посему все условия твои принимаются… Нет, конечно, если хочешь, могу поклясться, – я демонстративно оглянулся. – На чем там у вас божатся? На кресте, на библии? Селиверстов примирительно махнул рукой, оттаивая. – Да ладно, брось. Я тебе и так верю. Сердцем чую, – он постучал кулаком по левой стороне груди, – Искренне говоришь. Я отвернулся к окну и перевел дух. На первых порах вроде все складывалось удачно. Мне без особых проблем удалось найти решение задачи, как оперативно добраться до материалов, находящихся в распоряжении полиции. Не разреши я этот вопрос, пришлось бы потратить уйму времени на сбор первоначальной информации. А интуиция подсказывала, что раскачиваться-то мне как раз и некогда… Не прошло и получаса, как Никодим соизволил привести Стахова. На свету Андрюшина физиономия производила потрясающее впечатление. Уже успевшие позеленеть синяки делали его похожими на обросшего рыжей бородой индейца в боевой раскраске. Я даже порадовался своей предусмотрительности по поводу закрытого экипажа. Стахов же, переминаясь у входа, тискал в руках потертый малахай и исподлобья мрачно зыркал по сторонам. Набравшись смелости, заканючил, обращаясь к околоточному: – Барин, сколь еще в каталажке держать будешь, а? Уши без табака пухнут. Клопы всю кровь выпили. Безвинно мучения принимаю. Истинный Бог, – он троекратно перекрестился. – Без вины. Грех тебе, барин. – Стахов, не дерзи, – миролюбиво отозвался Селиверстов, раскачиваясь на задних ножках стула. – Кто в непотребном виде по улице шатался? Кто драку затеял, а? Это ж, до какого состояния надо было нажраться, – околоточный, посмеиваясь, повернулся ко мне, – чтобы к первому в округе кулачному бойцу прицепиться? Тот от подобной наглости настолько опешил, что даже умудрился плюху пропустить. Так до сих пор фингалом и светит. – Ага, – тут же откликнулся Андрюха, – он то тока с одним фингалом, а у меня вона до сих пор рожа как подушка. Еще не известно, кто из нас больше потерпел. Однако он то по свободе гуляет, а я вона в неволе маюсь. – Ух, и надоел ты мне, Стахов, хуже горькой редьки – как от мухи отмахнулся от него Селиверстов. – Уже не маешься. Вернее, маешься, но не у меня, – это околоточный решил подыграть, догадываясь, зачем мне понадобился рыжий обормот. – Тебя забирает господин Исаков, и делает с тобой все, что захочет. Ясно? Я не стал дожидаться, пока до Андрюхи дойдет смысл происходящего, ухватил его за ворот и потащил на выход, свободной рукой помахав на прощанье Селиверстову… Устроившись на жесткой скамейке напротив меня, рыжий напряженно поинтересовался: – А тебе-то, барин, на что я сдался? И нарвался на грубость в ответ: – Заткнись, и рта без разрешения не смей раскрывать! Не ожидавший такого поворота Андрюха, съежился, не смея поднять глаз. А я, удовлетворенный мелкой местью за пережитый при нашей первой встрече стресс, направил кучера в поля, подальше от любопытных глаз. Склонить Стахова к сотрудничеству особого труда не составило. Уже распростившись с жизнью, он готов был мне пятки лизать, а не то, что информацию добывать. Особенно после того, как я непрозрачно намекнул о готовности платить за особо интересные сведения. Мне, конечно, пришлось немало потрудиться, вдалбливая в рыжую башку нужные мне установки, элементарные основы конспирации и способы экстренной связи. Когда Стахов, наконец, более-менее взял в толк, чего от него хотят, я все же не удержался, и напоследок спросил: – Слушай, сердешный, а какого ж ты хрена к кузнецу-то полез? Лень было на самого себя руки наложить? Посторонняя помощь потребовалась? Андрюха насупился и неохотно пробурчал: – Долгая история. Вроде, какое мне, в сущности, было дело до пьяных приключений какого-то мелкого уголовника, но в сердце сидела, не давая покоя, тоненькая иголочка. Не рискнув проигнорировать сигналы интуиции, я удобнее устроился на жесткой скамейке и хлопнул новоиспеченного агента по колену: – Ты куда-нибудь торопишься? Стахов отрицательно мотнул головой. – Вот и я нет. Поэтому, давай-ка, рассказывай. Рыжий еще какое-то время ломался, но я был неумолим, и как оказалось, не зря. Из повествования Андрюхи выходило, что в тот день, когда я провалился во временную дыру, он с компанией пировал в одном из притонов близь посада Колпино. Пропивали добычу, украденную через подкоп из лабаза в столичном предместье. Когда веселье было в самом разгаре, неизвестно откуда взявшийся незнакомец в засаленном черном балахоне и натянутой на глаза драной шляпе толкнул Андрюху под локоть, и он окатил себя вином из кружки. Уже изрядно подвыпивший Стахов возмутился и попытался ударить наглеца, но тот ловко увернувшись, выскочил за дверь. Андрюха сгоряча бросился за ним, и был остановлен больно упершимся в шею лезвием мясницкого тесака. Однако резать Стахова неизвестный не стал, а наоборот, не ослабляя давление холодной стали на горло, сделал предложение, от которого Андрюха поначалу, даже под угрозой смерти, наотрез отказался. – Представляешь, – кипятился рыжий, – упырь-то мне, прям, глаза в глаза вылупился, и на перо так все сильнее давит, давит. Чую, каюк мне приходит, вот-вот глотку перерубит. Тут уж, на что угодно согласишься, даже мать родную порешить. Стаховская история почему-то вызвала у меня необъяснимое мучительное любопытство. Я интуитивно ощущал, что приключившееся с Андрюхой непонятным пока образом переплетается с моей судьбой. – Сможешь его узнать? – перебил я рассказчика. – Какое там, – огорченно махнул он рукой, – Вот как тебя видел, а лица не припомню. Плывет все в глазах, хоть лопни. Не иначе колдовство, прости Господи, – Андрюха истово перекрестился. – Ладно, дальше что? – А дальше, – тяжело вздохнул Стахов, – дальше пришлось мне в душегубы податься. Этот мне ножик, каким только что чуть не прирезал, сунул, да денег пачку. Мужика, опять же, описал, которого прирезать велел. Рассказал где найти его, и исчез, как в воду канул. – Я, понимаешь, согласится-то, согласился, да идти никуда и не думал, – жаловался мне Андрюха. – А ноги-то сами понесли. Ей-богу сами. Не поверишь, так внутрях припекло, все, думаю, если щас не пойду, сердце прям здесь и лопнет… Ну и пошел… Точно, в том самом месте, как упырь предсказал, чудно одетого мужика повстречал. Мне бы его сразу, не загадываясь, ножиком в печень. А я сплошал, духом никак не мог собраться. Тут-то он меня и подловил дубиной по котелку. Когда очнулся, ни мужика, ни денег. Само собой напился с горя. Тут еще кузнец этот, – вконец закручинился Стахов. – И странно одетого мужика ты тоже не запомнил? – на всякий случай поинтересовался я, скрывая усмешку. Андрюха в возмущении шлепнул ладонью по отполированной до блеска деревяшке сиденья. – Экий ты, барин, бестолковый! Я ж говорю, дубиной по голове получил! Память начисто отшибло! – Ладно, ладно, угомонись, – пришлось притормозить не на шутку разошедшегося Стахова. – Скажи-ка лучше, денег много потерял? В Андрюхиных глазах блеснули слезы. Он со свистом втянул в себя воздух, и на выдохе прошептал: – Полторы тысячи целковых… В жизни стока в руках не держал. Мне оставалось поблагодарить Бога, что заказчик моего убийства умудрился выбрать столь бестолкового исполнителя, и в конечном итоге еще и снабдил меня средствами к существованию. Я по-дружески ткнул рыжего кулаком в бок. – Не журись. Деньги они что? Вода сквозь пальцы. Как пришли, так и ушли. Зато сам цел и греха смертного на душу не взял, – но, судя по выражению лица Стахова, слова мои его не особо убедили. Андрюха впал в ступор, страдая по упущенному богатству. Имелся только один способ вернуть будущего осведомителя к жизни. Я вытащил из кармана заранее припасенный червонец, и помахал им перед Андрюхиным носом. Вид настоящих, а не воображаемых денег, моментом вернул Стахова в реальность. Выдавая аванс, я строго-настрого запретил Стахову болтать о наших договоренностях, и еще раз напомнил, что просто так плачу в первый и последний раз. Устраивая бумажку за пазухой, Андрюха бормотал под нос: – Я, что, барин, без понятия? Не сумлевайся, рот уже на замке. А разузнать, все, что надо разузнаю. Ты токмо не скупись. Я погрозил ему пальцем. – Не торгуйся, не на базаре. Раз сказал, больше повторять не буду: плачу только за работу. Чем лучше работаешь, тем больше получаешь. И наоборот… А теперь ступай. Не нужно, чтобы нас лишние люди вместе видели. Встречаемся через два дня. Не забудешь где? – Стахов отрицательно затряс головой. – Тогда все, свободен. На самом деле, вполне можно было подвези Андрюху ближе к жилью, но уж больно от него смердело. Я и так, задыхаясь, с трудом дотерпел до конца нашей беседы, а всю обратную дорогу ехал с открытой дверью, проветривая экипаж. …В имение я прибыл голодный как волк, зато с чувством выполненного долга. Однако спокойно поужинать не случилось. По пути в столовую меня дернуло заглянуть в гостиную в надежде перекинуться парой слов с хозяином дома, и сам того не желая, я застал кульминацию грандиозного скандала. У окна, прижав кружевной платок к глазам, всхлипывала Мария. Отец же, как тигр в клетке метался от стены к стене. Не успел я переступить порог, как он подскочил вплотную, потрясая зажатым в кулаке смятым бумажным листом. – Нет, вы только полюбуйтесь на нее, Степан Дмитриевич! – тыча трясущимся пальцем в сторону дочери, брызгал слюной Прохоров. – Брата еще земле не предали, а она!.. Она!.. – захлебнувшись от возмущения, он зашелся в кашле, покраснев до багровости. Не на шутку перепугавшись, как бы благодетеля раньше времени не хватил удар, я подхватил его под руку, довел до кресла, бережно усадил и сунул в руку так удачно оказавшийся на сервировочном столике стакан с водой. И только когда он начал понемногу приходить в себя, осторожно осведомился: А что, собственно, Александр Юрьевич, стряслось? Все еще продолжая давиться кашлем, и судорожно глотать воду, он протянул мне листок, который все это время продолжал комкать в руке. Разгладив бумагу, я понял, что передо мной нацарапанная торопливым почерком любовная записка, подписанная смутно знакомыми инициалами. В ней, помимо живописаний прелестей Марии Александровны, имелось приглашение на свидание в десять вечера у задней калитки, расположенной в самой глухой части громадного сада. Место встречи было выбрано со знанием дела, так как этим выходом и днем-то пользовались крайне редко, разве что садовник вышвырнет сухие сучья на густо поросший кустарником пустырь. А с наступлением сумерек туда вообще никто не забредал. Я так и не взял в толк необходимость сооружения этого прохода. Ну, если только для подобных тайных свиданий. Ознакомившись с посланием, я, с одной стороны понимал реакцию Прохорова, а с другой, некоторым образом сочувствовал его дочери. Безусловно, до интрижки со скандально известным провинциальным повесой ее довели взыгравшие гормоны. А то, что отца от таких выходок того и гляди хватит инфаркт, подумать она ни коим образом не соблаговолила. Невинный такой детский эгоизм. Бесповоротно утвердившись в решении никогда не жениться, чтобы в последствии не иметь детей и связанных с ними бесконечных проблем, я приступил к реанимации Прохорова, одновременно, отчаянной жестикуляцией за его спиной призывая Марию немедленно удалиться. После ухода девушки, Прохоров недолго сопротивлялся моим уговорам отужинать вместе. В итоге я, вместо заслуженного отдыха до начала двенадцатого, незаметно зевая в кулак, выслушивал жалобы на неблагодарность детей, и угрозы тем, кто посмеет посягнуть на честь его дочери. * * * …Мария Александровна Прохорова, единственная наследница колоссального семейного состояния, как ошпаренная выскочила из гостиной. За дверью остались пребывающий в бешенстве отец и пытавшийся его успокоить малознакомый господин, намедни представившейся как друг дома. Девушка аккуратно сложила и спрятала за корсет совершенно сухой платок. Вытащила из потайного кармашка пудреницу, откинула крышку и посмотрелась в мутноватое зеркальце. Злорадно усмехнулась, не обнаружив на лице следов недавней истерики, которую она так искусно разыгрывала перед разгневанным родителем. После, воровато оглянувшись, подобрала юбки и на цыпочках пробежала к неприметной лестнице, ведущей на половину прислуги. На площадке третьего этажа, под самым чердаком, окутанный дымом из прокуренной трубки, сгорбился на колченогом табурете дряхлый лакей. Он начал служить еще до рождения нынешнего главы семейства. Обитатели имения, как хозяева, так и челядь, давно уже воспринимали старика как неотъемлемую принадлежность дома, порой просто не замечая ветерана. Когда Мария, запыхавшаяся от долгого подъема, остановилась перед ним, слуга даже не подумал привстать, приветствуя хозяйку, а только вопросительно приподнял седую кустистую бровь и недовольно бросил: – Ну? – Что ну? – раздраженно фыркнула барышня. – Зачем такие сложности? Сколько времени мне теперь прикажешь вымаливать прощение? А тут еще Исаков этот, или как его там. Он мне положительно не нравится. Откуда он вообще взялся? Проигнорировав первую половину вопросов, старик начал отвечать с последнего: – Мне тоже не по душе незваный гость. Я уже предпринял меры. Но его подсунул и серьезно оберегает кто-то из наших соперников. Теперь, пока не разберусь, кто и зачем, пусть остается здесь, под присмотром. В крайнем случае, потом используем в качестве объекта для окончательной настройки, – он глубоко затянулся, и выдохнул густое едкое облако. Его собеседница закашлялась и, разгоняя дым ладонями, возмутилась: – Перестань курить, когда я с тобой разговариваю! – Потерпишь, – отрезал лакей, и сварливо осведомился: – Ты все сделала, как я велел? Он точно придет? – Деваться ему некуда, – самодовольно скривила губы девушка, что сделало ее без того некрасивое лицо еще менее привлекательным. – Вприпрыжку прискачет. – Хорошо, – он выколотил трубку о ножку табурета, затоптав подошвой огонь. – Нам придется поторопиться. Принято решение о прекращении поединка, а мы все еще не добились безусловного управления зверем. Эта ночь будет решающей. Я позабочусь, чтобы твое отсутствие никто не заметил. Теперь иди, готовься. Лакей подождал, пока стихнет эхо легких шагов по лестнице, затем грузно поднялся и начал нелегкий спуск вниз. * * * Спозаранку меня разбудили оглушительные вопли, наполнившие весь дом. Едва набросив на себя одежду, чертыхаясь и застегиваясь на ходу, я резво сбежал по лестнице в холл. Выловленный по пути слуга сбивчиво пояснил, что вроде как у задней калитки буквально четверть часа назад обнаружили мертвеца. Уже догадываясь, кто бы это мог быть, я со всех ног понесся к месту происшествия. Судьба дарила редкий шанс увидеть первозданную картину преступления, а если повезет, даже отыскать следы убийцы. Около калитки, как и следовало ожидать топтался почти весь обслуживающий персонал имения. Еще на подлете я заорал, что есть мочи: – А ну, все назад! Толпа испугано шарахнулась от ограды, а я, толком не переведя дух, зацепил за рукав дворника, по имени Спиридон. – Значит так, – приученный к дисциплине дворник преданно ел меня глазами, – сейчас берешь пяток мужиков, расставляешь их по кругу шагах в пятидесяти от покойника. И чтобы до появления полиции мышь не проскочила, понял? – Спиридон послушно кивал. – А остальных гони отсюда на хрен. Им что, заняться нечем? Тоже мне, цирк нашли. Позаботившись о сохранности обстановки, я, на носочках, внимательно глядя под ноги и по сторонам, вышел на пустырь. Убитый лежал на спине, поперек узенькой тропинки, убегавшей в густые ольховые заросли. Его остекленевшие глаза слепо таращились в небо, а скрюченные предсмертной судорогой пальцы вмерзли в схваченную утренним заморозком сырую почву. Несчастный соблазнитель наверняка решил, что заманил в сети завидную невесту, и в мечтах уже проматывал будущее состояние. Однако действительность оказалась страшнее самого кошмарного сна. Ему, как и брату объекта вожделения, просто-напросто выпустили кишки, которые сизым осклизлым комом расползлись рядом со знакомо вспоротым от паха до шеи телом. Досконально осматривать труп никакого смысла не было. В этом случае, чтобы определить причину смерти не нужно даже иметь медицинское образование. Тем более что вокруг мертвого расползлась большая лужа вязкой, чернеющей на воздухе крови, и пачкаться в ней я побрезговал. А вот местность окрест прополз буквальным образом на коленях… И ничего не нашел… Точнее, ничего существенного, если не считать очень странных следов по краю громадной лужи, затопившей, как мне показалось, половину пустыря. Обрез воды начинался довольно далеко от места убийства и забрел я туда больше от отчаяния. В замерзшей под утро грязи, как в гипсе застыли отпечатки кошачьих лап. И все было бы ничего, но, судя по диаметру следов, пробежавшая здесь кошка должна была быть ростом даже не со льва, а как минимум со слона. Присев на корточки возле находки я, пока не затекли ноги, изучал странную аномалию. Жизненный опыт подсказывал, что таких животных в природе не существует. Хотя, с другой стороны, от мира, куда можно запросто, как в открытый канализационный люк провалиться из будущего, можно ожидать всего. …Смурной, мятый со сна Селиверстов, явился в окружении всего состава полицейской части, когда я, давно закончив поиски, задумчиво курил, аккуратно стряхивая пепел в ладонь. Красноречивый взгляд и прочувствованное рукопожатие околоточного показали, что он по достоинству оценил заботу о сохранности обстановки в неприкосновенности. Кивнув на мои перепачканные землей колени, Селиверстов первым делом спросил: – Разыскал что-нибудь? Я почесал переносицу, прикидывая, стоит ли заострять внимание полицейского на диковинных следах, как в поле зрения попало странное устройство. В громадине на высокой треноге, отдаленно напоминающей небольшое безоткатное орудие, только обладая развитым воображением, можно было признать допотопный фотографический аппарат. Теперь вопрос решился сам собой. Ничего не объясняя, я прихватил Селиверстова за край рукава и потянул по к луже. Найденные мною отпечатки, как следовало ожидать, и на него произвели впечатление. Околоточный без возражений дал указание их сфотографировать. После того, как развеялся дым от сгоревшего магния вспышки, я утомленно потянулся и легко хлопнул полицейского по плечу. – Все, господин начальник, как говориться – мавр сделал свое дело, мавр может удалиться. Вы, конечно, порыскайте здесь еще. Чем черт не шутит, в нашем деле лишний догляд не помешает, но я, откровенно, сомневаюсь, в надобности. Но, дело, собственно, твое. Ну и оговоренную вчера встречу, само собой, придется перенести на послеполуденное время. Ты не против, если я часиков после трех тогда подъеду? Селиверстов рассеянно кивнул в знак согласия, с кислым выражением разглядывая изуродованное тело. Понимая состояние околоточного, на пустом месте получившего очередную капитальную проблему, я не стал больше его отвлекать и направился в сторону дома… В дверях я буквально лоб в лоб столкнулся с Прохоровым. Он, не отвечая на приветствие, мертвой хваткой вцепился в мою руку и поволок в кабинет. Выглядел вельможа совсем плохо. Темные круги вокруг ввалившихся глаз подчеркивали нездоровую бледность лица. Трясущимися губами, едва справляясь с волнением, он с надрывом изрек: – Степан Дмитриевич, а я ведь едва не потерял второго ребенка, – и совершенно неожиданно всхлипнул. Несколько потерявшись от подобного поворота, я спустя пару секунд все же сообразил, что нужно сделать, благо графины с водой имелись почти во всех комнатах. Прохоров послушно сделал несколько судорожных глотков из быстренько поданного мною стакана, вновь обретая способность соображать. Он постоял некоторое время молча, отвернувшись к окну, и вдруг глухо пробормотал, похоже, обращаясь сам к себе: – А если бы записка не попала в мои руки?.. Тогда как?.. В звенящей тишине растворялись минуты. Я, не спрашивая разрешения, закурил, не без интереса дожидаясь продолжения. Наконец, напрочь выбитый из колеи отец, сумел взять себя в руки и, вернувшись за стол, начал связно излагать свои мысли: – С этой минуты, Степан Дмитриевич, – он пристукнул кулаком по гулко отозвавшейся дубовой столешнице, – первостепенное значение имеет только одно – безопасность Маши. Все остальное отодвигается на второй план. И я вас умоляю, примите этот груз на свои плечи. Я верю, вы справитесь. Нельзя сказать, что оказанное доверие вызвало буйный восторг, скорее напротив, повисло на вороте лишней проблемой. Хотя, нечто подобное я ожидал с самого начала встречи, и поэтому не особо поразился. А раз у меня уже было время определиться, что себе дороже рисковать отказом благодетелю, то, тяжко вздохнув, я с ходу приступил к изложению своих соображений: – Александр Юрьевич, надеюсь, вы осознаете, что Мария Александровна будет в безопасности только тогда, когда будет пойман убийца. Таким образом, откладывать его поиски на потом, значит совершать непростительную ошибку. Это раз, – я раздавил окурок в пепельнице. – Во-вторых, хотите ли вы этого или нет, но придется привлекать местную полицию. До погребения Николая осталось несколько часов, и за это время при всем желании я не смогу подготовить телохранителей даже из самых сообразительных и преданных слуг. Среди подчиненных Селиверстова можно выбрать двух-трех человек, которые, по крайней мере, сегодня, справятся с охраной вашей дочери. При упоминании фамилии околоточного, Прохоров недовольно скривился, но промолчал, а я, пользуясь моментом, продолжил: – Далее, я предлагаю вам немедленно обратиться к генералу Бибаеву с просьбой о выделении специально обученных людей для круглосуточной охраны Маши. Полагаю, он не откажет. А я, воля ваша, буду ими управлять, одновременно занимаясь непосредственно тем, для чего вы меня, собственно, и нанимали. И как только душегуб будет пойман, необходимость в телохранителях отпадет сама собой, – я, уже ощущая неприятную горечь во рту от неуемного курения натощак, отпил воды из стакана, и все же зажигая очередную папиросу, закончил. – Вот такой, вкратце, мой план. Теперь слово за вами. Прохоров поднялся из-за стола, по-стариковски ссутулившись, сцепив руки за спиной, сделал круг по обширному кабинету. Поправил портьеру на окне. После чего повернулся ко мне и устало сказал: – Хорошо, вам виднее. Поступайте, как считаете нужным. Меня же в который раз остро кольнуло непонимание, почему столь высокопоставленный сановник проникся доверием к первому встречному? Но, как бы там ни было, доверие, а вслед за ним и содержание, необходимо оправдывать. Я покосился на полированную колонну напольных часов: – Тогда есть смысл к половине десятого послать за Селиверстовым, он как раз сейчас в саду имения на месте убийства. А также к назначенному часу пригласить Марию Александровну, чтобы вместе уточнить детали мероприятий сегодняшнего дня… Импровизированное совещание, состоявшееся через час после встречи с Прохоровым, шло как по маслу до появления самой виновницы суматохи. Уже и выдернутый с места происшествия, перемазанный в глине околоточный, перестал робеть, начав высказывать здравые мысли, когда случилось непредвиденное. Робко постучавшаяся и вошедшая потупив глаза, девушка, после того, как узнала, что ей предстоит провести неопределенное время под бдительным присмотром охраны, из воплощения самой скромности и послушания в одну секунду превратилась в разъяренную фурию. Раздув ноздри побелевшего от негодования носа, гневно сверкая глазами, она, не стесняясь посторонних, шипела на отца: – Это что же вы такое удумали, папенька, а? Окончательно меня под замок запереть? Мало я в этой деревне безвылазно сохну, света белого не вижу, так теперь еще сносить общество неотесанных, похотливых, смердящих мужланов! Я уж лучше в монашки постригусь, чем терпеть такой срам! – Мария вдруг резко повернулась, взметнув юбки, и обожгла меня ненавидящим взглядом. – Наверняка вас надоумил этот проходимец, – тонкий палец с длинным, остро заточенным ногтем ткнул в мою сторону. – Откуда он вообще взялся в нашем доме? С какой помойки? Может он сам и есть тот убийца, которого вы все так усердно ищете, а? Прохоров, по ходу импульсивного монолога дочери наливался темной кровью, и взорвался, когда она дошла до абсурдных обвинений в мой адрес. – Немедленно извинись перед Степаном Дмитриевичем!!! – загрохотал он. Но девушка высокомерно задрав нос, презрительно бросила: – Вот еще… – Во-о-о-он!!! – заревел разъяренный отец, и затопал ногами вслед хлопнувшей двери. – Я тебе покажу в монашки!.. Шагу за порог без моего ведома не сделаешь!.. Прощаясь на крыльце с ошарашенным Селиверстовым, я невесело усмехнулся: – Видишь, Петр Аполлонович, мне тоже хлеб непросто достается. Околоточный только и смог выдавить в ответ: – Да уж… – Однако, – ощущая неприятную тяжесть в груди, я глубоко втянул в себя холодный воздух, – как-то мне не по себе. Присылай-ка, не тяни, своих орлов для выдачи указаний, а я после кладбища сразу к тебе. Ой, сдается, все главные напасти еще впереди. Глава 6. Бомба для околоточного. Несмотря на тревожные ожидания, похороны прошли тихо и буднично. Народу было совсем немного, только самые близкие родственники да несколько монахов. Пока в небольшой часовне отпевали покойного, зарядил бесконечный обложной дождь. Присутствующие, прикрывая воротниками лица от сыпавшей неба холодной влаги, пачкая руки, бросили на гроб по комку липкой грязи и поспешили разойтись. Монахи, кроме оставшихся закапывать могилу, вернулись в монастырь, а родня направилась в имение на поминки. Мария, после утренней истерики вела себя подчеркнуто смирно. Завесив лицо непроницаемо густой вуалью, она демонстративно не замечала следовавших за ней по пятам полицейских. Только в церковь с оружием охранники заходить не решились, и всю службу топтались у входа. Пришлось немного понервничать, временно принимая на себя их обязанности, но все обошлось. Проводив карету с девушкой до дома и еще раз, на всякий случай проинструктировав телохранителей я отправился к Селиверстову и застал околоточного в полном недоумении. Он сидел за рабочим столом, тупо уставившись на продолговатый лист бумаги с наклеенными на нем мутно-желтыми, испещренными значками, полосками. Присмотревшись внимательнее, я догадался, что перед полицейским лежит телеграмма, а загадочные значки, перевернутые вверх ногами обычные буквы. Селиверстов поднял на меня глаза и озадаченно почесал затылок. – Тут, Степан Дмитриевич, понимаешь, такое дело, – заюлил он взглядом, – Только что депешу доставили. Начальство требует немедленно отправить в департамент с курьером все имеющееся у меня материалы, касаемые последних убийств. Я стряхнул в дверях воду с полей шляпы, повесил ее и трость, которой обзавелся в дань моде, на рога вешалки, расстегнул пальто, подсел к столу и ехидно поинтересовался: – И кто же это так лихо распорядился? Околоточный скривился, словно раскусил лимон: – Да есть тут один заместитель директора. Подосинский ему фамилия… Скотина редкостная, – подытожил Селиверстов. – И часто он подобное практикует? – в сомнении приподнял я бровь. – Да не припомню такого ни разу за всю службу. Я и Подосинского-то самого раз в жизни видел. Надутый такой пузырь, поперек себя шире. Важный, страсть. Со стороны посмотришь, вроде только он человек, а остальные так, тля, – околоточный раздраженно сплюнул в урну, и достал из портсигара папиросу. – Теперь до ночи дела готовить, потом курьера снаряжать. А попробуй не выполни? Этот толстяк вмиг шкуру спустит. – Ну, тогда сам Бог велел, – я достал из-за пазухи и выставил на стол штоф, прихваченный по дороге в трактире Буханевича. Селиверстов обреченно вздохнул и лично пошел мыть стаканы, а я, подстелив старую газетку, кое-как тупым ножом накромсал хлеб и колбасу, взятые вместе с водкой на закуску. Через час, отправив в мусорку завернутые в газету объедки и пустую бутылку, раскрасневшийся околоточный выбрался из-за стола и нетвердой походкой направился к громадному, в человеческий рост, сейфу. Поковырявшись с замком, он с усилием отворил тяжелую дверцу и выгреб изнутри увесистую стопку канцелярских папок с документами. Едва не рассыпав их на обратном пути, с раздражением хлопнул на столешницу. – Вот они, дела эти самые пресловутые, бес их раздери! – Селиверстов вытер испарину со лба. – Может, отправлю и забуду про убийства, как о кошмарном сне, а? В департаменте-то вон, сколько мудрых голов, пусть сами и разбираются. Я, стряхивая пепел с папиросы, скептически прищурился на него. – Думаешь, тебя и правда в покое оставят? Ты сам-то в это веришь, Петя? Полицейский нервно дернул щекой. – Конечно, не верю. Мыслю, их обратно новый околоточный надзиратель привезет. А меня пинком под зад со службы наладят, – он, перебирая руками по столу, добрался до стула, рухнул на сиденье, и с вызовом спросил. – Знаться-то будешь тогда со мной? Или руки не подашь? – Успокойся ты, Петр Аполлонович, – ушел я от прямого ответа, – Еще, может, все образуется. Что ты, в самом деле, раньше времени себя хоронишь? – затушив в пепельнице окурок, я задал все это время мучавший меня вопрос. – Вот лучше скажи мне, в вашем департаменте не принято, случаем, делать копии документов? Изрядно захмелевший Селиверстов вспушил усы и самодовольно ухмыльнулся. – В департаменте-то не принято. А у меня в части в обязательном порядке делаются, – он указал пальцем на сейф. – Там еще такая же пачка лежит. Листочек к листочку. – Слушай, Петя, – я перегнулся через стол к околоточному. – Дал бы ты мне эти копии денька на два-три полистать. А я в долгу не останусь, ты же знаешь. Селиверстов в жестоком сомнении заерзал на стуле, но так и не решился отказаться от данного ранее слова допустить к своим секретам. – Ладно, черт с тобой. Раз обещал, забирай. Только никому, а то сам понимаешь, – он красноречиво чиркнул большим пальцем по горлу. – Конечно, дорогой, конечно, – пропел я от избытка чувств. – Гарантирую абсолютную секретность. Ты главное сам, сам-то не проболтайся. – За кого ты меня принимаешь, – бурно возмутился околоточный. – Все, все, все, виноват. Не подумавши ляпнул, – я примирительно поднял ладони. – Так я прямо сейчас беру и поеду, а? А то у тебя вон еще сколько дел. Дай Бог к полуночи управишься. Селиверстов помотал головой и пьяно засмеялся: – Ну и хитрец ты, Степан Дмитриевич. Бери и езжай быстрей, пока не передумал. С тебя причитается. – Само собой, – я, боясь упустить благоприятный момент, шустро добирал последние бумаги из сейфа. …До имения экипаж докатился в загустевших до полной темноты сумерках. Поминки, слава Богу, уже закончились. Гости разъехались, измученные хозяева отправились отдыхать, а власть в доме перешла к прислуге. Быстро свыкшись с господским положением, я не стал утруждаться, самостоятельно таская документы, и пока два лакея носили папки в мою комнату, направился на розыски экономки. У дородной распорядительницы хозяйства я в первую очередь потребовал ужин, так как бутерброды, съеденные в качестве закуски в полицейской части, только раздразнили аппетит. А затем мне понадобился переносной сейф, или, как минимум, запирающийся на ключ железный ящик. С годами всосавшееся в кровь уважительное отношение к документам, утеря любого из которых грозила длительной разлукой со свободой, до сих пор не позволяло разбрасывать их абы как. Да и перед околоточным имелись определенные обязательства по сохранности. На самом деле, на сейф я не очень-то рассчитывал. Но, неожиданно для меня по возвращению в комнату, на пару с уставленным съестным подносом обнаружился ярко-рыжий металлический кубик с ручкой в виде колеса на дверце. За изучением бумаг время промелькнуло незаметно. Очнулся я в четвертом часу утра, когда глаза наотрез отказались различать буквы. Однако, прежде чем, завалиться спать, необходимо было надежно спрятать документы. Уложив их в хранилище, сам сейф я укрыл в заранее оборудованный хитрый тайник, на выдумывание которого, так, на всякий случай, был потрачен не один час. Только после этого мое тело, испытывая невероятное блаженство, приняло горизонтальное положение. Казалось, горевшие от длительного чтения при свечах глаза, закрылись всего минуту назад, а за плечо уже бесцеремонно трясла чужая рука. Надтреснутый стариковский голос взламывал каменный сон: – Барин, очнитесь, барин. Письмо срочное из полиции. Велено немедля передать, – и далее по кругу, – Барин, очнитесь, барин… С натугой разлепив чугунные веки, я кое-как сфокусировал зрение и разглядел склонившееся надо мной сморщенное, обрамленное седыми бакенбардами и непрерывно шевелящее губами лицо. – Все. Все. Тормози, – оттолкнул я лакея и помотал головой, прогоняя остатки сна, – Время сколько? – Восемь с четвертью, – тут же откликнулся слуга. – Ну, давай, докладывай, что там стряслось? – я, разрывая рот зевотой, сел свесив ноги с кровати. – Я ж говорю, барин, – снова монотонно задребезжал он, – Письмо курьер из полиции доставил… – Письмо давай, – неучтиво перебил я старика, протянув руку, – И все, иди… Нет погоди, сначала свечи зажги, потом свободен. Дождавшись, когда жиденький свет разбавит утренний сумрак, я вскрыл мятый конверт и обнаружил в нем коротенькую записку: «Срочно прiезжай. У насъ беда. Пъ. Селиверстовъ». – Интересно, у кого это у нас? – спросил я у листка и поднял глаза. Старый лакей, по-прежнему, торчал в дверях, напряженно рыская взглядом по углам. Эта картина мне крайне не понравилась: – Я не понял, ты чего здесь забыл? Русским языком сказано – свободен! Или десять раз повторять? Слуга дернулся, как от удара, и в какой-то момент мне показалось, злобно сверкнул глазами. Я даже привстал, изумленный подобной дерзостью, но он сразу же склонил голову, испугано забормотав: – Да вы не подумайте дурного, ваше благородие… Может помочь чем?... Одеться там… Опустившись обратно на кровать, я раздраженно отмахнулся: – Ты совсем оглох к старости? Сказал, свободен, значит уходи! Нечего здесь перетаптываться. Нужен будешь, сам позову. Иди уже, старый, не зли меня. Лакей заторможено, словно обкурившись травки, выплыл в коридор, медленно притворяя за собой дверь, а я подумал: «Вот правду говорят, что старый, что малый. Белые тапки впору заказывать, а как ребенок все подглядывает, чтобы потом сплетни на кухне разводить… Надо бы мажордому сказать, чтобы больше его ко мне не подпускал». Неимоверным усилием воли подавив желание снова упасть в кровать и забыться, я встал, открыл форточку и закурил. От недосыпа побаливала голова, и противные вибрации сотрясали организм. Категорически не хотелось даже думать, не то, что шевелиться. Но внутри уже саднило нехорошее предчувствие. Селиверстов не стал бы по мелочам присылать подобные записки. Видать, действительно произошло что-то из ряда вон выходящее. Ничего не поделаешь, придется все бросать и ехать. …Околоточный, сгорбившись, сидел за столом, остановившимся взглядом упершись в столешницу. Судя по серому лицу и темным кругам вокруг глаз, он провел бессонную ночь. Стоило мне переступить порог, как полицейский встрепенулся и ожесточенно бросил вместо приветствия: – Слышал новость? – Нет, – коротко ответил я, по пути к гостевому стулу. – Странно, а мне казалось вся округа об этом только и трубит. А ты вот ведать не ведаешь. Видать спишь крепко? – съязвил Селиверстов. – Крепко спит тот, у кого совесть чиста, – я назидательно поднял вверх указательный палец, и с легким раздражением продолжил. – Петя, ты меня ни свет, ни заря поднял, чтобы узнать, как я сплю? – Нормальные люди на ногах давно, а у него ни свет, ни заря, – примирительно забубнил откинувшийся на спинку стула околоточный, и тут же подался вперед. – Курьера, Степан Дмитриевич, убили. – Какого курьера? – не сразу дошло до меня. – Такого курьера! – передразнил, находившийся на грани истерики, Селиверстов – Самохина Филиппа, которого с бумагами в департамент отправил. – Так-с, приехали, – я встал, подошел к окну, закурил, стараясь подавить мерзкое ощущение беды. – Информация точная? Ошибки быть не может? – Точнее не бывает, – соседняя часть облаву на тракте затеяла, на него и наткнулись случайно. В канаве нашли с ножом меж лопаток. Мастерски зарезали, с одного удара. Ну, само собой, ни коня, ни сапог. А главное, сумки с уголовными делами тоже не нашли. – А с чего ты решил, что убили именно твоего человека? – этот вопрос я задал так, на всякий случай. Вдруг случиться чудо? – С того и решил, – прикурил Селиверстов заметно трясущимися руками. – Свояк Филиппа опознал. Он у соседей служит, и как раз в составе облавы участвовал. – Хорошо, – я смирился с тем, что чуда не произошло. – А почему тогда ты здесь? Сдается, тебе положено на месте преступления землю носом рыть. Или я не прав? Околоточный совсем скис. Безнадежно махнул зажатой между пальцами папиросой, неряшливо роняя пепел на стол. – Запретили мне выезжать. Каким-то образом об убийстве сначала стало известно в департаменте, а только потом мне. Теперь вот ревизора жду… Как ты думаешь, окончательно выгонят, или все же есть надежда хотя бы городовым остаться? Знакомая песня Селиверстова сочувствия у меня не вызвала. – Слушай, Петр Аполлонович, – я скептически окинул взглядом околоточного, – раз уже тебя от дел отстранили, шел бы ты домой. Поспи, потом приведи себя в порядок, побрейся опять же. Если ревизор тебя в таком виде увидит, однозначно выгонит. А так, смотришь, в очередной раз пронесет. Да и я при случае похлопочу. Прохорову словечко за тебя замолвлю. – Правда замолвишь? – в глазах полицейского плеснулась надежда. – При случае, – подчеркнул я, не желая слишком его обнадеживать, – обязательно… Да, вот еще, – вспомнился вопрос, который давно вертелся на языке. – А почему ты именно Самохина послал? Селиверстов, решивший последовать моему совету, перед уходом что-то сгребал со стола в ящик и, не поднимая головы, ответил: – Я-то поначалу хотел Никодима отправить, Колесникова. Но он, как на грех, куда-то запропастился, а искать недосуг было. Вот Филипп под руку и подвернулся. – Понятно, – наморщил я лоб в раздумье. Что-то в этой ситуации мне не понравилось, но вычленить какую-то конкретику с ходу не удалось. Пришлось оставить размышления на потом. – Тебя подбросить? – обратился я к околоточному уже на выходе. – Не стоит, лучше воздухом подышу. Мне тут недалече, – оказался тот. – Как знаешь, – я пожал ему руку и отправился к бессменному хозяйственному экипажу. Теперь мой путь лежал на встречу Андрею Васильевичу Стахову. Пришло время проверить оперативные возможности моего осведомителя. …Кучера я остановил метров за двести до места встречи. Так, на всякий случай. Что-то слишком много в последнее время непонятного творится. Добираясь до заброшенной сторожки, где мы впервые встретились со Стаховым, я перепачкал обувь и брюки в жидкой грязи, что отнюдь не улучшило настроение. Андрюха, как оказалось, пришел раньше назначенного. Он беззаботно курил короткую трубку, сидя на корточках под стеной, и заполошно дернулся, когда я его окликнул. – Тьфу ты, барин, перепугал! Так ведь до кондрашки доведешь, – недовольно забурчал Стахов. – Ты сам кого хочешь до кондрашки доведешь, – оборвал я его. – Чего расселся?.. Рассказывай. Андрюха обижено засопел, отвернулся, выколачивая трубку, но после моего чувствительного пинка, подскочил, громко ойкнув. – Все, барин, все! Не дерись! Я понял, понял! – заверещал он. – Да не ори ты так, баран, – пришлось мне еще раз ткнуть его кулаком в бок. – Всю округу переполошишь. Стахов поперхнулся, закашлялся и отскочил к кустам. Выдерживая безопасную дистанцию, он испугано моргал, готовый в любую секунду нырнуть в густые заросли. – Угомонись, – утомленно махнул я рукой, оглядываясь в поисках, на что бы присесть. – Да не трону я тебя больше… Давай, давай, не тяни. Что у нас нового в криминальном мире? – Точно больше драться не будешь? – все еще недоверчиво жался в стороне Андрюха. Наконец нашлась подходящая коряга, на которую я, тяжело вздохнув, опустился. – Ты глухой?.. Хватит уже придуриваться… Или, – в моем голосе появилось неприкрытое ехидство, – тебе нечего мне сообщить?.. Тогда свободен. Нет информации, нет денег, – и я протяжно зевнул, сделав вид, что поднимаюсь. Стахов засуетился, сразу забыв все свои страхи. – Барин, барин, не спеши. Я все про всех в округе знаю. Вот, давеча ночью Фильку Самохина из полицейской части зарезали. Болтают, вроде бумаги важные вез. – Тоже мне удивил, – недовольно скривился я. – У этой новости борода длиннее, чем у тебя. Вот если бы ты сказал, кто зарезал и куда бумаги делись, это бы дорогого стоило. Андрюха забегал глазами и пробормотал: – Трудно это. Я иронически хмыкнул: – А кто тебе сказал, что будет легко? Неужто ты решил, что будешь кормить меня деревенскими сплетнями и на безбедную жизнь зарабатывать. Нет, братец, дураков в зеркале поищи. – Вспомнил! – неожиданно хлопнул себя по лбу Стахов, радостно засветившись. – Вспомнил барин! Я же девку нашел! – Какую девку? – мои брови приподнялись от неподдельного удивления. – Как какую? – в свою очередь возмутился рыжий. – С которой Колька Прохоров перед гибелью своей сожительствовал. – Ну-ка, ну-ка, с этого момента поподробнее, – по ощутимому толчку сердца в груди, я понял, что мой осведомитель действительно наткнулся на что-то важное. Стахов тоже почуял мой интерес, важно надулся и размерено начал повествовать: – Колька, – он вдруг сбился, бросил на меня испуганный взгляд и поправился, – их превосходительство Николай Александрович, не дураки были по барышням свободного поведения приударить. У нас-то не то, что в столицах, такое заведение в округе одно всего. И девицы все наперечет. А тут, понимаешь, с год тому назад, появилась там хохлушка одна, ну с виду, прямо из благородных. Так вот Ко… Тьфу ты, прости Господи, Николай Александрович, на них и запали. Да мало того запали, из борделя выкупили, цельный дом для нее сняли, и жить с ней, прям как с законной супругой, стали. – Эко ты, братец, хватил, – усомнился я, – Отпрыск такой фамилии выкупает шлюшку из бардака и при все честном народе открыто с ней сожительствует? Как-то не верится. Его папаша пополам бы порвал. – Истинный крест, барин, – Андрюха истово перекрестился, – Как говорю, так и было. Так мало того, их превосходительство Николай Александрович, когда с Христинкой-то схлестнулись, сумасбродить перестали, по кабакам бражничать, да со всякой шелупонью вязаться. Может поэтому, папаша их глаза и закрывал. Понял, что от добра добра не ищут. – Он то может и понял, – мои пальцы напряженно скрипели плохо выбритой от неумения пользоваться опасной бритвой щетиной на подбородке. – Только теперь я ничего не понимаю. По моим данным, покойник перед смертью куролесил так, что дым коромыслом по всей округе стоял. Стахов возмущенно всплеснул ладонями. – И кто ж тебе барин, такого наплел? – Да так, – неопределенно пожал я плечами. – Люди болтают. – Я не знаю, что где болтают, – рубанул рукой воздух Андрюха, – но с прошлой Пасхи Николай Александрович вели себя тише воды, ниже травы. Ты вот у дружка свого спроси, околоточного. Он власть, врать не будет. Все как есть подтвердит. – Спрошу, обязательно спрошу, – машинально протянул я, напряженно переваривая неожиданные сведения и вдруг меня осенило. – Слушай, а ты что-нибудь про отношения между братом и сестрой Прохоровыми, знаешь? Стахов опустился рядом со мной на корточки, достал из кармана трубку и начал размерено ее набивать. Я терпеливо ждал окончания процесса. Тем временем Андрюха выбив сноп ослепительных искр, запалил трут огнива, прикурил, окутавшись сизым ядовитым облаком. Несколько раз затянувшись, он хитро прищурился на меня. – Только между нами, барин, ты уж не продавай никому… Когда я в прошлом годе освободился, то бедствовал совсем. Никак фарт не шел, а тут с бабенкой столкнулся дворовой, из имения Прохоровского. Пожалела она меня, подкормила, ну я, разумеется, отработал сполна, – Андрюха игриво подмигнул. – И тут-то мне в голову и пришло у хозяев ее пошустрить. Ну и стал, вроде как между делом выспрашивать, что к чему. А бабы, они что? Винца ей плеснешь, так она до утра готова языком чесать. Такого наболтала… – Чего такого-то? – не выдержал я столь пространного вступления. – Ближе, ближе к делу. – Дык я и говорю, – как ни в чем ни бывало, продолжил Стахов, – от дворни-то никаких секретов нет. Плохо Николай Александрович с сестрицей ихней жили. Прям как кошка с собакой. Та все на братца папаше жаловалась. Никого не стеснялась, криком кричала, что, мол, загнать его надоть, куда подале, где Макар телят не пас. Фамилию, мол, позорит. Женихов распугивает. А когда их превосходительство с Христинкой сошелся, да вроде как остепенился, сестрица и вовсе с цепи сорвалась. Кажный Божий день как резаная голосила, что родный брат открыто со шлюхой проживает, а в нее, мол, пальцем тычут и обсмеивают. – И чем дело кончилось? – я достал папиросу из портсигара и закурил. – А я почем знаю? – принялся выколачивать трубку Андрюха. – Пропала моя бабенка. Вот вдруг взяла и пропала. Я уж грешным делом струхнул, что про мой интерес по простоте душевной кому трепанула. На дно тогда залег. А ее больше нет, не видел. Поднявшись с коряги, я потянулся и кисло посмотрел на осведомителя. – Да уж, Андрей Васильевич, не порадовал ты меня. Совсем не порадовал. Ничего полезного от тебя я сегодня не услышал. Все больше пустой треп, да бабьи сплетни какие-то… Ни хрена ты не заработал. – Как же так, барин! Как же! – дурниной взвыл Стахов. – Я ж костьми ложусь. Днем и ночью без роздыху землю носом рою. А ты не заработал, – теперь в Андрюхином голосе дрогнула слеза. Я не выдержал и расхохотался. – Ну, ты брат ей-богу, артист. Талантище. Хоть сейчас на сцену… Только за это выступление и получишь целковый. Но смотри, – мой указательный палец с силой ткнул в его грудь, – Последний раз я такой добрый. Еще раз пустым придешь, будешь лапу сосать… И давай-ка днями отведи меня к этой… как ее… Христине. Хочу ей пару вопросов задать… Да про Самохина не забывай. Очень мне любопытно, кто его на перо посадил и куда бумаги запропастились?.. * * * Остаток дня прошел в бестолковой суете, вымотавшей не хуже напряженной работы. Завалившись спать сразу после ужина, я проснулся среди ночи от тревожного гула набата. Заполошно подхватившись с кровати, метнулся к окну. Где-то в слободе полыхал пожар и кровавые блики беспорядочно метались по комнате. Бросив взгляд на часы, я обнаружил, что стрелки показывали начало пятого и утро уже вступило в свои права. Сладко зевнув, вдруг с удивлением понял, что сон куда-то испарился. С сомнением покосившись на раскинутую кровать, я накинул халат и вытряхнул из пачки папиросу. Как водится, курение натощак отозвалось болезненным спазмом в желудке и противной сухостью во рту. Чтобы заглушить тянущую боль, ничего не оставалось, как применить обычное средство – спустится в столовую и чего-нибудь перехватить на скорую руку. С горящей свечой в руке я шагал по лестнице, тревожа сторожкую тишину спящего дома шарканьем мягких войлочных туфель по скользкому мрамору ступеней и свистящим шелестом ткани атласного халата. В столовой, тускло освященной едва чадящей в дальнем углу керосиновой лампой, сгорбился в кресле старый лакей, заполошно подхватившийся, стоило мне скрипнуть дверью. Я неподдельно удивился: – Тебе-то что не спится, а? Старик, подслеповато щурясь на меня, проскрипел: – Мне, барин, на том свете черти перину взбивают. Сколько тех ночей-то осталось? Жаль их на сон тратить. – Ну, как знаешь, – я не пылал желанием чуть свет выслушивать философские обоснования стариковской бессонницы. – Раз уж ты здесь, организуй винца и закусь какую-нибудь. А то ко мне тоже что-то сон не идет. Справишься? – Сей момент, – поклонился лакей и тяжело опираясь на деревянную клюку, захромал на кухню. Уже с удовольствием прихлебывая красное вино, я полюбопытствовал: – Старый, а ты случаем не знаешь, что горит? – Почему не знаю? – усмехнулся лакей. – Конечно, знаю. Полиция горит. – Как полиция? – от такого сюрприза я даже поперхнулся, зайдясь в кашле. – Да уже почитай второй час полыхает, – старик с неожиданной силой стукнул мне по спине, выбивая попавшую не в то горло влагу. Отдышавшись, я брякнул недопитый фужер на стол и скомандовал: – Срочно буди кучера. На пожар меня повезет. Как ни в чем ни бывало он ответил: – Так кучер, барин, давно готов. У парадного дожидается. Эта новость потрясла меня даже больше, чем известие о пожаре в полицейской части. Осев обратно на стул, с которого, было, привстал, я, глупо хлопая глазами, спросил: – И кто же это распорядился? – Я распорядился, – гордо ответил лакей. – Так что же это получается? – подозрительно прищурился я на него. – Выходит, ты заранее знал не только про пожар, а даже то, что я туда ехать соберусь? – Да Бог с тобой, барин, – без тени смущения отмахнулся старик. – Я ж, чай, больше чем полвека в услужении. Неужто не смекну. Такой трезвон по сию пору стоит, удивительно, что весь дом еще не на ногах. Уж кто-то, да должен был проснуться и дознаться, что полиция горит, а там и ехать туда надумать. Вот я на всякий случай Прошку и растолкал. И ведь как в воду глядел, – сиял он от гордости за свою сообразительность. Такое объяснение меня вполне удовлетворило и я, не теряя времени, бросился одеваться. * * * …Когда мой излюбленный хозяйственный экипаж добрался до полицейской части, у здания уже обрушилась крыша. Вокруг него метались какие-то полуодетые люди с ведрами, суетилась пожарная команда в брезентовой форме и блестящих касках. Пожарные больше поливали соседние дома, стараясь не допустить распространения огня, чем спасали недвижимость Министерства внутренних дел. Потолкавшись в толпе, я выловил с головы до ног перепачканного сажей Селиверстова. К нему испуганной собачонкой жался мокрый Никодим, с криво перебинтованной грязным бинтом головой. Узнав меня, околоточный размазал жирную копоть по потному лицу и вместо приветствия, обреченно заскулил: – Ну, скажи на милость, чем я так Бога прогневил, а?.. За что мне все эти напасти?.. Теперь все… Волчий билет в зубы и на улицу, – он опустился на корточки, обхватил голову руками и тонко, по-бабьи, завыл. Никодим, одной рукой беспрестанно поправляя сползающую на глаза повязку, второй неловко пытался поднять начальника, бормоча как заведенный: – Будет вам, Петр Аполлонович, будет… – Так! – я оттолкнул Никодима в сторону, ухватил Селиверстова за воротник, вздернул вверх и грубо, изо всей силы встряхнул. – Прекратить истерику! Распустил, понимаешь, сопли! Полицейский вяло дергался, пытаясь освободиться, а Никодим, с трудом удержавший на ногах, сжал кулаки в готовности броситься на помощь начальнику. Я, отпустив околоточного, предостерегающе наставил на Колесникова указательный палец и прошипел: – Иди, погуляй. Селиверстов, потихоньку приходящий в себя апатично протянул: – Да, Никодим… Иди… Иди… Посмотри, может, что из вещей вытащили?.. А нам, тут, это, поговорить надо. Когда Никодим, недоверчиво оглядываясь, побрел в сторону пышущего жаром пожарища, я прихватил околоточного за рукав и потащил за собой. В экипаже, вытащив из вещевого ящика предусмотрительно прихваченную бутылку с водкой, сорвал с нее осургученную пробку и протянул Селиверстову: – Пей. Тот послушно сделал несколько глотков из горла, фыркнул, зашелся в кашле, вытирая рукавом выступившие слезы. – Ну? – я забрал у него бутылку. – Полегчало? Селиверстов, тяжело дыша открытым ртом, кивнул головой и прохрипел: – Да вроде отпустило… Закурить дай. Околоточный трясущимися грязными пальцами схватил папиросу и сломав две спички смог прикурить только с третьей попытки,. Я дождался, пока он несколько раз жадно затянется, затем спросил: – Когда загорелось? Селиверстов устало откинулся на спинку, прикрыл глаза: – Часа в два по полуночи. Меня колокол с каланчи разбудил. И так сердце защемило, сразу понял – беда приключилась. Пока прибежал, полыхало уже так, близко не подойти. Причем, – он внезапно подался вперед и схватил меня за грудки, – со всех сторон! Одновременно! Смекаешь?! – Да что тут непонятного? – я с трудом оторвал пальцы околоточного от одежды, – Считаешь, поджог? – А как ты думаешь? – горячился полицейский, брызгая слюной. – Полвека со дня постройки ни одного пожара! А тут сразу со всех сторон! – Значит, действительно подожгли, – оставалось резюмировать мне. – И я даже знаю почему. – Да-а-а-а? – недоверчиво протянул околоточный. – И почему же? – Про копии уголовных дел кто-нибудь кроме тебя знал? – ответил я вопросом на вопрос. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/igor-isaychev/chuzhaya-duel/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 44.95 руб.