Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Сахалинские каторжанки. Смешные мемуары Инна Фидянина-Зубкова Воспоминания о семье и детстве автора. Все имена и фамилии в точности соответствуют реальным людям. Короткими и забавными миниатюрами рассказывается о детстве маленькой девочки, рождённой в 1970 году в СССР, на далёком острове Сахалине в посёлке Мгачи. Сахалинские каторжанки Смешные мемуары Инна Фидянина-Зубкова © Инна Фидянина-Зубкова, 2020 ISBN 978-5-4496-2576-2 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Воспоминания о семье и детстве автора. Все имена и фамилии в точности соответствуют реальным людям. Место действия: о. Сахалин, посёлок Мгачи 1970-80-ые годы. Пролог Коренные и некоренные каторжане – На севера, на севера, на севера, на севера! – сказали доктора. — На севера, где северный народ даже в пургу не пропадёт. На севера отправилась Москва Брянск, Белоруссия, Литва. На севера: на Дальний на восток, на Сахалин, Курильск, Владивосток, на БАМ, Амур, в Хабаровск. О сколько ж нас пропало, пропало навсегда! Там наша даль-земля, она нас понесла и всё несёт, несёт вперёд, вперёд, вперёд! А впереди пурга и бешеный народ. Ну кто его поймёт? То пляски-свистопляски, то мёрзлая вода, то горы-перегоры, то дружба навсегда! И горе рекой: хоть купайся или пой про горы-перегоры, про рыбу и про лес, про баню, прорубь, шубу. Ну вот и чёрт залез в истерзанную душу: – Такие, брат, дела. – Зачем же я припёрся на эти севера? На севера, на севера, на севера, на севера! – сказали доктора. – Я верю, верю, верю докторам, свой север никому я не отдам! Пьяный доктор спит на лавке, мёрзлый город не поёт. Не помри сегодня, Клавка, сала шмат Колян несёт. * Сахалин – это такое место, куда постоянно кто-то приезжает и уезжает. Наёмники работают месяц, два, полгода, пять лет, десять и уезжают обратно. Поэтому Сахалин их глазами – это перевал база, вечный поезд, караван-сарай. Но есть и такие, кто остаётся тут навсегда. И тогда в их глазах остров постепенно превращается в родину, ту самую, самую-пресамую, родную и близкую. А о своей прошлой жизни они забывают навсегда. Вот спросишь их: – Ты, друг, откуда? А он и не помнит: – Так местный я, свой! Вы чё, ребята? Но есть ещё и те, кто родился на острове. Их называют аборигенами (независимо от национальности) и их уже большинство. Вот им то Сахалин не кажется караван-сараем, для них это статичная территория окружённая колючей проволокой, то есть водой. И они точно знают, что тут рождённый, здесь и должен умереть. А те недосахалинцы, которые рискнули покинуть островную зону навсегда, умирают в страшных муках где-то далеко-далеко в Краснодарском крае или того хуже – в Калининграде. Ну такова участь всех предателей, не будем об этом. Бабушка и мама Деревня Поконь, близ города Клинцы – голодна Брянщина. Кулацкий сын поляк Красновский снарядил резвую тройку и помчался по ближайшим деревням – подыскивать себе невесту. И нашёл он себе девку сугубо русскую. Родили они дочь – Варвару красу, длинну русую косу. А как Варварушка заневестилась, так и жених ей нашёлся – Колька из древнего рода Горыня. Тем самым наши поляки окончательно обрусели и успокоились. Варвара и Николай Горыня нарожали трёх детей. Одна из них была мамка авторки – Горыня Валентина Николаевна (1941 года рождения). А когда началась война. Николая Горыню забрали на фронт. Выдали ему форму, ружьё, отправили в первый бой и приказали: – Беги! Ну он и побежал. Вскоре упал. Над ним склонился друг Степан: – Николай, что с тобой, давай помогу! Но тут в спину Степана глухо ударили, и командир грозно прорычал: – Беги, не останавливайся! Без тебя подберут. Больше Стёпа не увидел дружка Колю ни живым, ни мёртвым. Обидно. Да. Погиб солдат не сделав ни единого выстрела. * А теперь перенесёмся на 16 лет вперёд в Брянский железнодорожный вокзал – в могучий кипящий муравейник, где народу тьма-тьмущая. На тюках сидит укутанный в старушечьи платки скелетик. – Мама, – говорит скелетик вяло. – А куда едут все эти люди? – Туда же куда и мы, детка, на Сахалин. Худосочная мать скелетика – Варвара Горыня, сжимает в руках заветное письмо от старшей дочери. Письмо прилетело с Сахалина, в нём взрослая дочка Лида описывает как она, её муж, брат Володя и его жена сытно живут на далёком острове, работают на шахте Мгачи, носят дорогущие шубы из натурального меха, а весной собирают папоротник в обмен на японские товары. Вот выдержка из письма: «Мама, ты не поверишь, тут как в раю. Жизнь есть, оказывается! Хватай сестрёнку Вальку и к нам. Вам и квартирку в бараке дадут. Правда, правда!» Чтение Варвары прервал склонившийся над скелетиком небритый мужик: – Сколько ей? – Шестнадцать. – И куда ты её везёшь такую? – В рай! То есть на сытный Сахалин, – мечтательно ответила Горынька. Мужик равнодушно ткнул в скелетик пальцем: – Не довезёшь, сдохнет в дороге, – и неспешно подошёл к кассам. – Мам, а этот дяденька тоже на остров едет? – промычал скелетик. Варвара, глотая слёзы, ответила: – Да, Валентина, да. Куда ж ему ещё ехать? Сейчас все дороги ведут в рай. * Скелетик на Сахалине прижился: пошла Валя в школу, картошку с мамкой на сопке сажала, по грибы, по ягоды в лес с подружками бегала, ела кислое варенье (ведь сахар был дефицит). А рыбу даже не ловила: вместе со всеми собирала на берегу идущую на нерест, выброшенную волнами корюшку, салакушку, горбушу и даже кету. В общем, скелетик потихоньку отъедался: наращивал мышцы и жировую прослойку. А Варвара устроилась на шахту коногоном (но странным таким коногоном: бабы вместо лошадей толкали вагонетки с углём). И мешки с картошкой на сопку с сопки тоже тягать приходилось самой. И мешки с рыбой до дома. Валька, конечно, помогала, но дочку сильно не обяжешь: девка должна расти здоровой, ей же ещё и рожать. – Рай там, где нас нет, – бурчала Варвара Горыня, падая от усталости. – Нет, мамочка, Сахалин – это самый настоящий рай! Никогда в голодный Брянск не вернусь! Слышишь, никогда. * Валя выросла девушкой чернявой-пречернявой, большеносой, тонкогубой с маленькими глубоко посаженными глазами – ну самая что ни на есть исконная (типа того) россиянка. И по зову поляков-предков (а может, ещё каких иных расс) начала искать: с кем бы разбавить свою чёрную, горючую Горынинскую кровь? И нашла таки мужичишку – Зубкова Ивана мальчишку. А Ивашка рыжий-прерыжий, конопатый-преконопатый, голубоглазый и всё время хихикал, как дурачок. Ну вот и всё. Законы жанра соблюдены – можно жениться. – Свадьбе быть! – сказала Варвара, выдала свою младшую дочь замуж и уехала с острова навсегда. Старшая дочь Лида и её муж умотали жить в Ростовскую область и позвали мать к себе, туда, где есть фрукты и их можно есть. На Сахалине же остался средний сын Володя с женой и детьми. Ну и конечно же, младшенькая – Валя. * Валентина Николаевна устроилась работать нянечкой в детских яслях. Но однажды ей надоело уставать от истеричных вредных сопляков, и она решила выучиться на какую-нибудь «белоручку». Надумала поступать в Южно-Сахалинский педагогический институт на исторический факультет. Поступила. Ну и училась себе потихоньку. А потом забеременела. Но вскоре стала сдавать экзамены. И так сильно перенервничала, что родила раньше срока. Институт Валюша всё-таки закончила, но работать в школу не пошла. – Эти учителя не успеют дитя родить, как уже сдают двухмесячных младенцев в колыбельную группу, а сами на работу! Заставляют их что ли? – возмущалась Валентина Николаевна. Зато её из нянечек перевели в воспитатели. Потом в старшие воспитатели. А когда ясли упразднили в связи с тяжелыми временами, накрывшими всё государство в 80-90-ые годы, то наша баба Валя ушла на пенсию. Отец Где-то там, в Сибири (а где конкретно – неизвестно) жили кулаки Зубковы. И эка как оно обернулось: революция и продовольственная развёрстка выгнали их аж на Камчатку. Там они и продолжили свой род. А когда началась война 1941—45 годов, глава семейства Вавила Степанович Зубков занялся выращиванием картошки для фронта, а его супруга Прасковья Никаноровна работала поваром на кухне – кормила пахарей и весь другой честной народ. И было у четы Зубковых три сына: Колька, Сашка и младшенький Иванушка-дурачок – (отец авторши) Иван Вавилович Зубков (1937 года рождения). И жили они в селе Ключи, у подножия вулкана Ключевская сопка – у самого высокого и активного вулкана Евразии. * Однажды Вавила Степанович окучивал колхозный картофель тяпкой, а один из сыновей прибежал и вертится рядом: – Пап, а Камчатка – это самое красивое место на земле? – Да, Ванятка, да. – Пап, а я точно самый баский в семье? – Ну да. /Баский, то есть красивый./ – Пап, а почему Американский хлебушко такой пышный, вкусный, а мамкин липкий и кислый. – А потому что у неё лисичкин хлеб. – Как это? – Мамкин хлеб волшебный, лесной, с травками. Лисичка его печёт и мамке даёт. А тот, что с корабля, так то обычный хлеб. Ну хлеб и хлеб. Пучит от него, да и только. – Неужто? – Вот те и неужто. – Пап, а это правда, что на большой земле идёт война с фрицами? – Правда, сынок. – А кто такие фрицы? – Не знаю, но думаю, что это чёрные-пречёрные птицы, кружащие над нашей страной. – А наш Колька на фронт собрался. – Да? Беги-ка, Ванечка, до Коляна и скажи, что батя ему ножичек боевой подарит. В дорожку, так сказать. Покатился Ивашка с горки до хаты, а Вавила поплёлся гибкий прутик искать: – Эх, жалко тощу пацанячью жопу пороть, но надо! * После войны семья Зубковых переехала на остров Сахалин в посёлок Мгачи. Младший сын Иван окончил школу и пошёл в Александровск-Сахалинский техникум. И хорошо так пошёл: три года пешком по берегу моря 31 км туда и обратно. А чё? Все так путешествовали. Не напасёшься на этих каторжан автобусов, ишь размечтались! А потом Иван Вавилович устроился электриком на шахте. И заприметил он себе на шахтовых танцульках невесту – младую Валентину Николаевну Горыню. Ну и поженились они. Так всю жизнь вместе и прожили. А хорошо или плохо – пусть сами разбираются. К 1970 году на о. Сахалин проживало 615700 человек, в Александровск-Сахалинской области – 35000, а в п. Мгачи – 6000. Детство Инны Ивановны – Пуп земли В 1970 году мать надумала меня рожать. Нет, обо мне она совсем не думала, она думала о своих институтских экзаменах. И сильно так думала… распереживалась, разнервничалась! Я разнервничалась тоже и решила выскочить из этого ада наружу. Так во Мгачинском роддоме 14 ноября, ближе к полуночи появилась семимесячная девочка весом 1700 грамм. – Валя, а что это что за синий комочек? – Это, Ванечка, твоя дочка! – А это у нас одних комок такой страшный чёрно-синий или они все такие? – Не знаю, Ванюша, но это не комок, а пуп земли! Ну как ты не видишь? – А давай-ка этот пуп оставим тут ещё на год-другой, на доращивание, так сказать. Вот станет пупочком, тогда и заберём. – Вань, там буран что ли за окном? – Буран, Валя, буран. Метель непролазная! – Тогда точно надо ехать домой. Заметёт роддом, никто его не откопает. Умрём мы тут с пупочком твоим… Неси живо пальто, чего рот раззявил! * Пуп земли рос довольно быстро, к первому году уже догнал своих сверстников. Ну да, а вы пожрите икру ложками с пелёнок, посмотрю я тогда и на вас! Одно было плохо – орал этот комочек с утра и до ночи. До пяти лет орал. – Ну что ей спокойно то не живётся? – всплёскивала руками мама. – А я откуда знаю, может, её всё время пучит! – отвечал отец. – На, доча, съешь рыбку. Пупочек выплёвывал рыбу и снова орал. После долгих совещаний (пять лет орать, это всё-таки срок), решено было отвезти меня к бабке Дусе – поселковой ведьме. Та долго приглядывалась, принюхивалась, наконец спросила: – Как кличут этого выродка? – Пуп земли! – ответили родители хором. – А нормальное имя дать ребёнку не догадались? – Да вроде и это нормальное, – развели руками родители. Но баба Дуся была непреклонна! Пришлось выбирать пупочку другое имя. – Вань, надо девочку назвать модно. – Ты уже назвала модно, хватит! – Нет, Вань, тенденция – это важно. Со мной в роддоме ещё три женщины дочек ждали, так все обещались назвать их Инночками. Модно же! Инна – это что-то космическое… Иннапланетянка. Или японское, как Инь и Ян. Вань, у нас Япония рядом, надо соответствовать, вдруг они остров у нас навсегда отберут. Нас с тобой в печь, конечно. Но хоть ребёнок выживет – за свою сойдёт. Вон она какая смуглая и глазки у неё узкие-узкие. Отец в ответ долго орал про наше могучее, вооружённое до зубов государство, но всё-таки переименовал своего пупочка в непонятную ему Инну. И Инна заткнулась, окунувшись в долгие раздумия о космосе, дзен-буддизме, да долго косилась на раскосые глаза своего отца и его огненно-рыжую шевелюру. – Непонятный мир, непонятный! – вздыхала она и шлёпала спать. Спи, пупочек, тебе его никогда не понять! Русская печка Вы когда-нибудь лежали на русской печи? А я – да. У нас дома стояла русская печь, мать её регулярно белила, но один бок у печурки оббит алюминием и выкрашен в чёрный цвет. Долгими зимами я всё детство просидела на корточках спиной к этому боку с книжкой в руках. Поэтому все мои свитера были прожжены. Наша печь-кормилица не имела лежанки, а у соседей – старших Зубковых (деда Вавилы и бабки Прасковьи) лежанка была. Мы, внуки, на ней валялись, играли, копошились. Я частенько спала там в младенчестве. Моя мамка, бывало, припрётся по хрустящему снежку к родителям мужа с лялькой на руках и говорит бабушке Паше: – Мам, можно малая у тебя сегодня поспит? Двенадцать градусов в хате, ну совсем житья нет! А на вашей печи она так сладко супонит. – Ничего не знаю, у нас тоже не больше десяти градусов, а печка занята, там котяра дрыхнет. – Так сгони кота. – Ты шо, хочешь, шоб мой кот околел? – Значит тебе плевать: будет жить твоя родная внучка или умрёт от холода? – Таки и родная? – бабка открывает конверт, долго с сомнением вглядывается в крохотное личико и не найдя на нём своего огромного носа картошкой, разворачивает мою мать в обратную сторону. Но моя мамка к таким концертам привыкла! Она отпихивает свекровь, укладывает меня рядом с котом и уходит. А отец потом дивится: – И как у тебя получается раскрутить старушку с дитём посидеть? – Никак, кот Васька за нашей Иннкой присмотрит. – Да ну? – Не сомневайся! И сказку на ночь расскажет… Идём, Ванюша, спать. Как отец меня в сугробе утопил Зимняя дорога, вот мой дом родной, даже у порога снег стоит стеной. Чистит батя тропку, мать печёт пирог, а дочуля топает прямо за порог. – Ты куда раздетая? – Выйду погулять. – Дочек неодетых отец отправит вспять! Ведут меня одеться в шубу и вперёд: – Тятенька, приветик! – снег мы тянем в рот. – Что мне с ней тут делать, сугробища стеной? – Мне и дела нету! – мать спешит домой. Маленькую Инночку садят на сугроб: – Будь хорошей девочкой, а я пророю ход! Сидеть в сугробах, знаете, не очень то легко, вокруг всё расплывается, я иду на дно: молча иду, мне нравится, вокруг всё расплывается. Оглянулся отец: – Нет здесь дони, где юнец? Вот и откапывай дочь руками, а потом рассказывай маме какой ты всё-таки дурак. Она скажет: – Родом так! И всю родню друг другу припомнят, пока дочка стол не уронит, большой такой стол, журнальный, чуть было не поминальный по кошке нашей Марыське. А за окном близко, близко зима неспешно гуляла и звала, звала, и звала. – Пойдем погуляем, мама! – Нет, дочь, раз ты Иванна, то тебе и гулять с отцом. Вань, одевай её! Бани На выезде из посёлка стоит общественная баня, в которой были женские и мужские дни. Холл: касса, ларёк с очень вкусными советскими соками, вход в парикмахерскую, вход в раздевалку. В раздевалке деревянные кабинки без ключей, крашеные лавки и досчатые решётки под ногами. Все раздеваются догола и прут в помывочную, там же находится и парилка. И никаких тебе простыней. Ещё чего! Помывочная ужасна: облупленный кафель, жестяные тазы, дребезжащие краны. Мрачно, как в тюрьме. В парной повеселее: там всё деревянное, и тётеньки хлещут друг друга вениками. Особенно красивы мгачинки к осени: загорелые как негритянки, и белые в местах, где был купальник. Смешно! Тётенькам нисколько не зазорно брать с собой мальчиков лет до шести. Мыться принято раз в неделю. Иногда я и мамка бегали ополоснуться через дорогу на электростанцию. Там помывочная выглядела ещё хуже. А шахтёры принимали душ в шахтовом комбинате. Ну, раз детей с собой брать не зазорно, то как-то раз взял меня (трёхлетнюю) папка с собой в баню. Назад привёл обиженный, кинул матери и сказал: – Ты вот «это» мне больше с собой не давай! – Вань, а шо не так? – А вот у «этого» и спроси. «Это», конечно, молчало. Но в ходе допроса самого Ивана Вавиловича пыточно-подручными средствами моей матери, выяснилось, что в бане «это» выпучило полный ужаса взгляд на причинные места мужиков, и не сводило его до самого конца мытья. И тут Валентина поняла свою ошибку: она ж уже приучила «это» к женской бане, и «это» точно знало как должен выглядеть человек вообще и в принципе. Бабка шла, шла, шла Вот оно море, рукой подать. Эти три толстые тётеньки (моя мама и её подружки – Нина Каргаполова и Люся Бурганова) живут у Татарского пролива, но о ужас, они не умеют плавать. Ох, кольно на них смотреть, зайдут по пояс в воду, возьмутся за руки и твердят: – Бабка шла, шла, шла, пирожок нашла, села, поела, опять пошла! На словах «села, поела» они присаживаются в воду и быстро встают. И так три раза. Всё, покупались, идут на берег хорошенько закусывать. У них это называется – загорать. А их мужья (три поджарых, сильных парня – Иван Зубков, Николай Каргаполов и Илья Бурганов) берут своих чад на руки и учат плавать. Ну или на надувной матрас положат рядом с собой и плывут. Мой батя как-то раз умудрился взять с собой в плаванье сразу трёх трёхлетних детей: меня, Ирку Бурганову и Толика Каргаполова. И всех троих утопить. Ну скользкие мы, соскальзываем всё время. Вот я тону, а вода вокруг зелёная-зелёная, красивая-красивая! Толик рядом тонет. Ирку не вижу. Отец, видимо, позвал на помощь дядю Колю и дядю Илью. Потому что сперва меня вытащил папка, а когда я нырнула во второй раз, то уже дядя Коля Каргаполов. В общем, спасли всех троих! Тятьку отругали и пошли закусывать дальше. Так мы и росли. А вы как думали? Всё очень жёстко, на выживание. А вы купайтесь, купайтесь, как до Чёрного моря доберётесь, ну или хотя бы до каких-нибудь там азиатских морей, так обязательно приговаривайте, купаясь: Бабка шла, шла, шла, пирожок нашла, села, поела, опять пошла! Бабка шла, шла, шла, пирожок нашла, села, поела, опять пошла! Свиристелка Ах ты, Инна, Инна, Инна, донька свиристелка, у тебя под носом маленька капелка. – А кого ты любишь, Инна? – Папу, маму, лето, зиму. А ещё люблю блины, кошку Маньку. Комары надоели шибко мне! У нас колодец есть, на дне тина, глина, грязь. Мне говорят: туда не лазь! Я и не полезла, там неинтересно. Мне интересен огород, там кузнечище живёт зелёный и огромный, к летячке неподъёмный, только прыг да скок. А однажды на порог принесла кошка его, кузнечищу одного и знаете, сожрала! Чего ей не хватало? Молоко есть, мясо, суп. Жри и ешь, свой нос не суй в наш семейный огород! Не семья же кошка. Вот. Ах ты, Инна, Инна, Инна, мелка свиристелка, у тебя на личике маленька сопелка! Ты поешь, попей, поспи. И иди, иди, иди в свой любимый огород, там царь Горох в кустах живёт, съешь его противного, очень агрессивного! А как вырастешь большая, то, наверное, поймешь: каждый жрёт то, что живёт. Вот. Демонстрации Демонстрации оставили яркое впечатление в мои 3—4 года. Именно в этот короткий период времени взросления ребёнка любой мужчина может посадить дитя на плечи и идти с ним по улице сколь угодно долго, в надежде, что отпрыск уже приучен к туалету и не обсикает его тёплую, широкую спину. Ну извиняйте, памперсы придумали позже. 1 Мая (праздник всех трудящихся), 9 Мая (день Победы), 7 Ноября (день рождения Октябрьской революции) и день Шахтёра – вот самые главные праздники, которые подразумевали колонное шествие. Радостно ликующая толпа со стягами и транспарантами выдвигалась с самого Востока, от шахтового комбината и медленно шла к поселковому совету, постепенно вбирая в себя всё новые и новые людские тела, стекающиеся со всех дворов. Семья Зубковых тоже выдвигала своих представителей во всеобщего шевелящегося монстра – Ивана Вавиловича и дочку Инночку. А происходило это так: празднично экипированный Иван нервно курил во дворе, выглядывая на дороге родную колонну, бурлящую шахтёрами и детворой, а Валентина Николаевна готовила к празднику дочку, гладила флажок и связывала в узелок воздушные шары, которые предварительно надул её муж. Когда тёмное пятно колонны начинало, наконец, мелькать вдали, Иван мчался в дом за ребёнком. Дитя водружали на горбушку отца, и они вливались в кумачово улыбающуюся массу. От шахты до поссовета 5 километров. Наш дом как раз посередине. Так что 2,5 километра папка пёр меня на себе, а потом ещё час-другой топтался на месте, пока шли митинг с концертом. Я гордо восседала на своём «коне-тяжеловозе» и махала флажком таким же молодым наездникам, как и я. Это было самое счастливое время для отдельно взятого человечка, маленького такого, не вовремя хотящего <пи-пи>, <а-а> и пирожка от румяной уличной продавщицы. – Пап, а эти дядьки ещё долго будут гавкать в ту штуку? – В рупор, рыбка. Подожди, щас Николай Каргаполов начнёт выступать. Видишь, вон он стоит посреди шахтовой администрации. – А ты тоже будешь гавкать в этот рупор? – Не, я не буду. Дядя Коля – бригадир, ему и рупор в рот. А я – нет. – А кто ты? – Я? Богатырь! Не видишь что ли? – Вижу. А кто такой богатырь? – Это тот, кто и ухом не поведёт, даже если Инна Ивановна на него накакает. – Я уже большая. – Ой ли? Ну тогда слезай, а то у богатыря сейчас горб отвалится. Внизу стоять скучно, и через пять минут я снова сижу на могучей шее и тереблю родную рыжую голову. А вокруг: – Ура! Ура! Ура! И дядя Коля в президиуме. Хорошо! Светло как-то. Жить хочется. Свинка При вирусном эпидемическом паротите слюнные железы опухают, из-за чего щёки и шея отекают, лицо становится похожим на откормленную чушку, поэтому болезнь называют свинкой. И вот я ей заболела, в садик не хожу, сижу дома на ворсистом ковре и играю с игрушками. Заходит отец: – А что тут делает моя свинка-сахалинка? Надуваю губы, очень неуютно чувствовать себя свиньёй. Смотрю на своё тело, а оно розовое, перевожу взгляд на руки, а там вместо кистей копыта. И тут же впадаю в депрессию. В комнату залетает мать с половником, деловито трогает мой лоб рукой: – Ну как себя чувствует моя свинка-сахалинка? Чувствую, что у меня сзади отрастает лысый крючковатый хвостик. И уже не хочу играть, а иду, ложусь на диван, натягиваю на себя плед. Но задремать не удаётся, шумно, бойко в наш дом врываются гости – Каргаполовы: – Приветик, свинка-сахалинка, ну каково это болеть не болея? Тётя Нина медсестра, она знает, что в большинстве случаев паротит протекает бессимптомно. Я вся в слезах: – Не хочу быть свиньёй, они меня скоро в сарай к хряку Борьке подсадят, – киваю на родителей. Дядя Коля удивлённо поднял на моего отца свои шахтово-производственные брови, взял сына на руки и посадил на диван рядом с болезненной: – Ты, сват, это, не дури! Есть для вашей свиньи хряк – наш Толянчик. Теперь оба ребёнка заревели. Толик в этот момент тоже болел свинкой и натерпелся уже всякого. Но взрослым не до тонкоранимых душ отпрысков, они живенько организовывали застолье, напевая русскую народную песню: Намедни я на танцы отпросилась, а дед Егор покрасил свой забор, вчерась у нас свинья опоросилась, а мы с тобой в разлуке до сих пор. Зайкин хлеб и чага Отец любил шастать по лесу! Но когда он шлялся там один, без мамы и без меня, то бог его карал: не давал ни ягод, ни грибов. Так и возвращался наш Ванечка с полупустой корзинкой, а в ней всего лишь несколько чёрных булыжников. Так он ещё и радовался, как дурачок: – Смотри, Валь, сколько я на этот раз берёзовой чаги приволок! Ставь самовар, будем чаи гонять. Самовар у нас электрический, пять минут и нагрелся. Отец откалывает от жутких камней маленькие кусочки и кидает их в заварник, а потом ещё и пьёт эту жуть. Вкусно ему, видите ли! Не взял ребёнка в лес, хохочет теперь. Ну хохочи, хохочи! Видя моё недовольство, отец достаёт из корзины остатки своего тормозка: пару кусочков хлеба и две-три конфетки. – На, дочь, это тебе зайка передал! – Зайка? – Зайка, зайка, самый что ни на есть настоящий! – А откуда он про меня знает? – Так я же по кусточкам шнырял, он меня и заприметил. «Садись (говорит) поговорим!» Ну и поговорили. Я ему рассказал, какая у меня растёт дочка послушная и работящая. – Таки и работящая? – недоверчиво переспрашиваю я. – Ну да. Зайке это понравилось, он поскакал и принёс тебе хлебца да конфеток. Зайкин хлеб я съела, как манну небесную, запила сладкой чагой: – Пап, а что такое чага? – Ну… ежели берёзка заболеет, то на ней поселяется трутовый гриб. Он разрастается и губит деревце окончательно. Вот он! Батя весело машет чагой перед моим носом. Я выплёвываю чай: – Плохой гриб, плохой! С этих пор отец всегда приносил мне из леса зайкины гостинцы. А бог, не смотря на это, продолжал его наказывать, подкладывая в корзинку чёрные угольки вместо грибов и ягод. Летняя кухня – теремок – Терем, терем, теремок, он ни низок, ни высок! – читает мне на ночь сказку мамка. Ну как читает? Наизусть рассказывает, у неё за долгие годы работы в детских яслях, поди уже и мозоль на языке от этих баек. – Мам, а я знаю где теремок стоит. – Где? – Это наша летняя кухня! А летняя кухня у Зубковых – это прямо такой домик, домик, домик! Квадратный, из лёгких досочек срублен, с наклонной крышей, большие окна со всех сторон, а внутри печка-каменка, железная кровать, два стола и блестящий электрический самовар со смешным носиком, и с фигурным ключиком на нём. Поправив подушку поудобнее, продолжаю: – А когда мы засыпаем, в наш теремок приходят медведи, лисы, волки… – На Сахалине нет волков. – Ну зайчики там всякие. А потом они садятся пить чай из самовара, достают из буфета варенье, конфеты… В общем, всё выпивают, всё съедают и уходят жить в лес. Да, мамочка, вот так, – я загадочно ей киваю. Мать хмыкает: – Так вот оно что! Ни воды сутра, ни припасов. Вань, надо бы замок амбарный на летнюю кухню повесить, чтоб медведи по ночам у нас не шастали. Отец, лежащий на другом диване, поперхнулся, закашлялся, отвернулся и забурчал: – Припасов ёй жалко, родному мужу сладенького пожалела. Да пошли вы обе! Но «обе» его не слышали, а заучивали наизусть: – Это что за теремок? Он ни низок, ни высок. Кто-кто-кто в теремочке живет? Кто-кто-кто в невысоком живет? Отец покосился на нас и пропыхтел: – Жадина-говядина, соленый огурец, по полу валяется, никто его не ест, а муха прилетела, понюхала и съела. Валентина Николаевна удивлённо обернулась на супруга и выдала такую фразу: – Так ты и не муха вовсе, а саранча поганая! – Мам, а кто такой саранча? – Это тот кто всё сжирает на своём пути – отец твой, в общем. – Саранча! – кричу я весело Ивану Вавиловичу. – А давай на летней кухне много-много лавочек поставим. Чтоб все-все лесные звери по ночам в нашем теремочке собирались и чаи гоняли. Мать со злой гримасой отвернулась от меня: – Знаешь что! Кормилица ты наша, вставай и иди ищи себе другую кухарку. А мне и саранчи по горло хватит. Детский автомобиль Подарили мне детский педальный автомобиль Москвич, но не новый, а с довольно-таки с большим пробегом. Ну ничего! Села я в своё авто и рассекаю по двору. Но рассекать просто так – скучно, надо же ездить со смыслом. Поворачиваю к деду во двор. Но туда проехать проблематично, тропинка узкая. Пыхчу, жму на педали! – Дочь, ты куда? – кричит Валентина Николаевна, оторвав голову от своих тюльпанов. – Деда давить! – За что? – А чтоб громко не пердел и ни хихикал при этом, как дурак! – Ну, ну, – мать одобрительно закивала. Еду, ползу, застряла. Ремонтирую драндулет, встав кверху задом. Из забора высовывается дед: – Ты куда это, букашка, направилась? – Тебя давить, чтобы ты громко не пердел и ни хихикал! Дед опешил. А я совсем распоясалась: – Не боись, я тебя быстро задавлю и пукнуть не успеешь! Дед ехидно осмотрел калитку, запертую на защёлку: – И што, я тебе ещё и ворота должон открыть? Я киваю. Дед показывает мне кукиш: – А вот это видишь? Ничего я тебе не должон. Я в отчаянье дергаю ворота: – Да ты, да ты! Да ты всему государству, знаешь, сколько должен? За то что на войну не ходил! – Чего? – поперхнулся старый хрыч. – Да я для фронта картошку выращивал! Но потом смягчился и почти ласково спросил: – А кто это тебе такое сказал? – Дядя Коля. – Каргаполов что ли? – Нет, сын твой старшенький, любимый! Вавила посерел, побледнел, вырывал хворостину, подпирающую крыжовник, и понесся к дому сына Николая: – Вот я тебе устрою РотФронт, засранец! Вот я те устрою бздёшь на всё село! Надо было тебя тогда ещё прибить, када ты мальцом был, в детстве! А я пожимаю плечами, сажусь в отремонтированный Москвич и въезжаю в распахнутую калитку: – Делать нечего, поеду бабу Пашу давить. «За что? – хотел было спросить голос с неба, но промолчал. – Что с него, с ребёнка возьмёшь?» Золотая рыбка Тятька постоянно что-то ремонтирует, пилит, строгает, а я либо смотрю, либо помогаю: где досточку подержу, а где и гвоздик подам. Но самое главное богатство в его столярной мастерской – это не стена с развешанными на ней инструментами, а уголок рыбака-любителя. Там хранятся удочки, а в столе с выдвижными ящичками – наживки на крючки: бусинки, блёстки, блесна, пёрышки… Ну всё то, что и рыбку к крючку приманит, и грузилом послужит. Иван Вавилович, он у нас, как ворона, если у кого бусы рассыпались, то хвать их себе, и токо их и видели! А копошиться в его воровском богатстве нельзя – крючки острые, больно в пальчики впиваются. Осторожненько спрашиваю: – Пап, а как рыбка на них ловится? – Она бусинку ртом ам и все, поймалась. Я тоже делаю ам и поймалась: в моей губе застрял крючок. Стою, реву! Батя приволакивает меня к матери: – Валь, ну дура она, нет? Я реву. В губе торчит красивая бусинка. Мать узнаёт свой скатный жемчуг, краснеет, бледнеет, и начинает орать на мужа. Я реву. Но родителям не до меня: мать бьёт отца тряпкой, потом скалкой, а потом ещё и сковородкой. Я продолжаю упорно реветь. Но тут сама судьба сжалилась над малышкой: к нам в гости зарулили Каргаполовы. А тётя Нина (как я уже говорила) медсестра. Она сразу же побежала к нашей аптечке и аккуратно вытащила крючок из моей губы. Крови, конечно, было много, но ранка затянулась быстро. Зато с этих пор у меня появилась новая кличка: ни какой-то там «Пуп земли», а «Золотая рыбка». Вот так! Зимняя рыбалка – лялечек не жалко Как только мне исполнилось четыре года, отец стал брать дочь с собой на рыбалку. Зрелище конечно ещё то! Валенки, шуба, меховая шапка – круглый неуклюжий клубок сначала едет на санках, а потом перекатывается от лунки к лунке, заглядывает внутрь и спрашивает: – А что там, туалетная дырка, туда надо делать <пи-пи>? – <Пи-пи>, <пи-пи>, – хихикают мужики и дёргают жирную навагу одну за другой, одну за другой. А ребёнок возмущается, когда его садят <пи-пи> не в лунку, а на снег. Но годы катятся намного быстрее, чем малыш по льду. Хотя с точки зрения малыша – всё как раз наоборот. Но это лишь точка зрения малыша. И вот это уже вполне осознанный человечек, который вместе со взрослыми дёргает жирную навагу одну за другой, одну за другой да хохочет от счастья. И сам, голыми руками прикармливает рыбу горохом! А <пи-пи> приходится делать всё также на снег. Ну ничё, ничё, годы и это забудут. Ведь что им будет, годам? Лишь бы море вовремя замерзало и кормило рыбкой уже твоих детей и внуков, маленький человечек. Камбала и буква «Р» Я долго не выговаривала букву «Р», до пяти лет точно. Папанька меня даже еврейкой называл, я помню это. Но однажды прибегаю к родителям и ору во всю глотку: – Р-р-р-рыба! Р-р-р-рыба! Р-р-р-рыба! – Ба, наша еврейка по-русски заговорила! И кто Инночку научил? – Деда Вавила. – Вавила на тебя кисель пролила? – Нет, Вавила р-р-рыбу ловила. – Селёдку? – Нет, не водку, а камбалу. – И чё? – Жар-р-рила она её. – И? – Сказала, что мне не даст, пока я не скажу «р-р-рыба». – Ах, ты наша рыбка! – Я больше не евлейка? – Еврейка, еврейка! А скажи-ка, дочь, «корейка». – Колейка. – Правильно, у нас узкоколейка. А скажи ещё раз «рыба». – Р-р-р-рыба! Р-р-р-рыба! Р-р-р-рыба! – Ух, наша! Сахалиночка. Ну и что, поела ты камбалы у деда? – Забыла. – Ну беги, беги, поешь. А камбала у нас особая, северная. Это на юге острова её на сковородку «бух» нечищеной и она шкворчит, урчит – жарится. Во Мгачах всё не так: сначала надо взять нож, плоскогубцы, надеть на руки садовые перчатки, и наматывая пупырчатую колючую кожу на плоскогубцы, снять её с рыбы. А уж потом кидать на сковородку белое мясо и слушать как оно шкворчит. Только что выловленная камбала – это, ох, какая вкуснотища! И я пошла её есть к деду Вавиле. Зря что ли мы с ним её ловили? А вы слюну поглотайте, поглотайте! Она вам ещё пригодиться – на власть плевать да всяко-разно депутатов обзывать. Ай люли, люли, люли, к нам приплыли караси, караси да щуки на горе да на муки. Сахалин – вторые Сочи Идём мы с матерью в поликлинику на прививку. А я услышала где-то припевку и горланю на всю дорогу: – Ростов-на-Дону, Саратов на Волге. Я тебя не догоню, у тебя ноги долги! Мамка рада, дочь певучая растёт. Заходим в поликлинику, занимаем очередь, ждём. А больничка у нас одна: там и дети, и взрослые – все в одни и те же кабинеты сидят. Ну не болтаться же мне без дела, пока ждём. Я и запела, да громко так: – Ростов-на-Дону, Саратов на Волге. Я тебя не догоню, у тебя ноги долги! Мать занервничала, попыталась заткнуть дитятке рот. А я всё громче: – Ростов-на-Дону, Саратов на Волге. Я тебя не догоню, у тебя ноги долги! Деды зашушукались: – Вот чё болезная ревёт, можа, у ей токсикоз? – Варикоз! – вытянули бабки свои больные ноги. А мужичок на костылях пшикнул на нездоровое детское пение, да и говорит: – Заткнись, девка! Не так петь надо, вот послушай, послушай, – и жалобно затянул: Сахалин – вторые Сочи, солнце греет, но не очень, выполняем план по водке, недодали по селёдке. Деды и бабки одобрительно закивали: – Да, да, внуча, иди учи эту песню. Она на наши ухи привычнее. Обзывалки – Зубчиха, беги сюда! – Зубчиха, уходи! – Зубчиха! Так дразнили меня ребята во дворе. Очень обидно. Достало! Иду к матери: – Отец у нас плохой, фамилия его меня никак не устраивает, давай нашего папку на другого папку поменяем. – На кого, доню? – На Петрова, Иванова, Васечкина… Не знаю! – Так-так, что там у вас с отцом случилось, рассказывай. – Ничего. Соплежуи во дворе задолбали. Зубчиха я им, видите ли. Как будто у меня имени нету! Ну давай хоть на твою девичью фамилию всей семьёй перейдём. – На Горыню что ли? Хочешь чтоб тебя змеем Горынычем звали? Ты ещё в дочки к тёте Нине Каргаполовой попросись, будешь старой Каргой. Или к Бургановым, знаешь как их Ирку дразнят? Бур-бур-бур! Горько хмыкаю и ухожу, бурча: – Ну и родители мне достались! А друзья у них – и того хуже. Кот Васька У бабы Паши кот, ну, совсем неподъёмный! Еле-еле запихиваю его в авоську и тяну по двору. А авоська – это почти рыболовная сетка в виде сумки. Представьте каково там коту живётся! Бабка как увидела такое зверство, сплюнула и пошла по своим делам. Но моя мать не осталась столь равнодушна к деяниям дочурки, она руки в бок и попёрла на рыбачку-неудачку: – Ты что, живодёрка, удумала? – В магазин иду. – А до твоих мозгов ни капельки не доходит, что ты животину мучаешь? – Чего ему будет то? Мать подумала и смягчилась: – И правда, чего ему будет? А ты его в зоомагазин или сдашь в мясной отдел? Я не поняв в чём разница, смело отвечаю: – В мясной отдел! – А не жалко котейку? Он же тебя вынянчил у деда печке, песни тебе маленькой пел, байки баил. Пожимаю плечами: – Да что ему будет то? Мясом накормлю и выпущу. Мать, наконец, начинает соображать, что ей надо было поступить, как мудрая баба Паша: плюнуть и пойти дальше по своим делам. Но я и не думала униматься, тереблю родительницу за подол: – Мам, а коты бывают придуроЧные? – Не придуроЧные, а придуроШные. Вернее, пишется «придуроЧные», а читается «придуроШные». Тут бабка с грядки встала, бабулька слушать устала: – Хватит, заткнулись оба! Котищи бывают только умные да дурные, а вы оба – тупые! Мать со страху чуть не упала: – Сегодня бабушка злая! А кот мяукнул из авоськи, жалобно так: – Ну, тётки! Капустные дети Валентина Николаевна склонилась над капустной грядкой. Я долго и внимательно вглядываюсь в капустные раскидистые листья… там маленькие зародыши только-только завязавшихся кочанов: – Мам, а папа сказал, что вы меня в капусте нашли. Ну смешной, нет? Сказал бы уж, что в корыте у свиньи, я б тогда поверила, корыто то оно большое. А капуста… где ж там ребёнку уместиться? Ребятёнок как разляжется, так капуста ваша и поломается, вон она какая хрупкая! Мать выпрямила спину и удивлённо посмотрела на дочь: – Тьфу! А знаешь, сколько ты весила, когда мы тебя в капусте нашли? – Скока? – я строго прищурилась. – Кило семьсот! Все дети как дети, а ты была в два раза меньше их. Фыркаю и иду в дом. Нахожу кошку Марыську и волоку её в огород. – На, смотри что будет с твоей капустой, если полтора килограмма на капусту положить, – я с силой укладываю животное на капусту. Ещё не успевший завязаться, драгоценный, выросший в почти северных условиях, кочан ломается. Мать ещё раз рапрямляется, переводит дыхание, считает до десяти и только потом начинает орать: – Ах ты, поганка! Твоя кошара весила полтора килограмма год назад! А сейчас в ней не меньше трёх! – Не меньше трёх, значит. А сколько весит нормальный ребёнок? Мать чуть ни плача: – Не меньше трёх. – Вот и не врите нормальным детям, что вы их в капусте нашли. А то повадились: Ирку в капусте нашли, Толика в капусте, Оксанку в капусте. Ишь, мы прям все капустные у вас! Хоть бери и щи из нас вари. – Забирай листья, которые поломала и иди вари из них щи. И это… – Чо? – А вот как сваришь, так и поймёшь, что уварила именно ту капусту, в которой мы тебя нашли. – Как это? – Иди, иди, разумная ты наша! Тоже мне тут, нашлась… Дом-барак и колодезь Барак – одно или двухэтажное многоквартирное деревянное здание. Постройки могут иметь разную планировку: от общежитий до отдельных квартир. Моя семья долго жила в бараке, пока не переехала в частный дом – в дом барак. Объясняю. Люди настолько прониклись барачной жизнью, что даже свои частные дома повадились строить на двух-трёх хозяев. В таком домишке выросла и я: одна половина принадлежала моим родителям, а вторая моим дедушке с бабушкой. Дверей, соединяющих обе половины дома, не было, и чтобы прийти к старым Зубковым в гости, нужно обойти подворье кругом. Даже наши огороды имели глухой забор – наследство от старых хозяев. Кстати, этот забор очень сильно повлиял на психику деда Вавила – за ним он прятался от внуков. И гонял нас, если мы перелазили через забор и обрывали его крыжовник. Плохой дед, плохой! Но баба Паша другая, подобрее. Внуки так и шныряли, так и шныряли к ней лакомиться пирожками. А ещё… У деда Зубкова такая же летняя кухня, как и у нас, но лучше – выше, с фундаментом, подвалом и деревянными ступеньками. Во дворе у Вавила есть колодец, а у нас – нет. Мой отец за водой ходил к общественному колодцу или на колонку. Дед не давал вычерпывать свою воду до дна. И правильно делал. Молодые Зубки её прямо таки «жрали» – моя мамка очень любила плескаться, стирать, всё отмывать да поливать грядки. Вот и пёрлась я каждый раз вслед за тятькой к общественному колодцу, а тот недалеко, надо лишь огород деда Зубкова обойти и ещё одну дачу. А там колодец, поросший зелёным мхом, тропинка, овраг, кусты, деревца и заросли крапивы. Всё как в сказке! Именно тут Иван Вавилович любил рассказывать мне про всякую нечисть. А главным победителем бабы Яги, кикиморы и водяных выступал почему-то заяц-победоносец. Нет, россказни отца не являлись сказками. Так, придумает что-то и трындит как бы ни о чём. А мне то хотелось продолжения, но продолжения нет. Не было даже действия, все истории состояли из пары фраз и заканчивались всегда одним и тем же: заяц прогонял нечистую силу в колодец. А ведь мы эту воду пили! Я пропилась этой водой насквозь, и теперь вся накопившаяся в ней нежить прыгает из меня и ложится в сказки. Хитрый отец Иван, хитрый! А дед плохой! Вавила Степанович – кощей бессмертный Иван Вавилович – Иван-царевич А жизнь мгачинская в бараках – тёмнорусь. Водозаборная колонка За водой мы ходили и к железной колонке, благо, она стояла рядом с нашим домом через дорогу. Вешаешь ведро на носик, давишь на рычаг и вода бежит: с пшыканьем, фырканьем, бурным возмущением, а когда и тихо, медленно, спокойно. Отец тогда говорит: – Напора нет. Сначала мои предки ходили за водой с коромыслом, потом папанька сконструировал тележку для двух вёдер. Сам процесс меня прямо-таки завораживал, особенно зимой, когда колонка обледеневала, и нужно было сперва сбить с неё лёд, особенно с крана. Поэтому я, как маленький прицеп, катилась за родителем до колонки и обратно. – Пап, а водичка живая? – А как же, живёт себе под землёй, а потом наружу выходит. – Выбегает, папочка, а не выходит. Все говорят, что вода бежит. Бежит! Понимаешь? В реке бежит, в ручьях бежит. Да и в море вон как волны бегают! – Ну ладно, ладно, хорошо, вода выбегает наружу. – Ишь придумал: выходит! Ног то у ней нет. Как она ходить тебе будет? – я ещё долго возмущалась и жаловалась мамке на отцовскую безграмотность. А та лишь смущённо хихикала в кулачок. Вот чё она хихикала? Объясните! – Ешь вода, пей вода, сыт не будешь никогда! – отбрёхивалась Валентина Николаевна. А баба Паша тыкала в неё пальцем: – Дура! К энтому случаю есть более верная пословица: живёт порою, течёт и вода горою. Чё-чё? Кто живёт порою, какой вода горою? Вот объясните мне всё это! Ничего не понимаю! Курочка ряба Отец засыпает в моей кровати и посапывает, накрывшись старой, потрёпанной книжкой. С трудом перелезаю через него и шлёпаю к их взрослой кровати: – Мам, расскажи какую-нибудь историю! Надоело эти Арабские сказки слушать изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день. Валентина Николаевна вздыхает, прижимает меня к себе и рассказывает «Теремок», «Колобок», «Репку» и «Курочку рябу». Я обиженно отворачиваюсь к стенке: – Ты уже который год мне эти лялечные сказки рассказываешь. Да сколько можно? – Ну, донь! Ты забыла, что я в детских яслях работаю? Я ж других сказок и не знаю. – Не знает она! Вы ж не дебилов там растите, им всё-всё читать надо. Мать обиженно поворачивается к чёрно-белому телевизору и тоже начинает посапывать. Прошел ещё год-другой, и я после школы стала приходить к мамке на работу, чему она очень радовалась: давала мне в руки книжки «Теремок», «Колобок», «Репку», «Курочку рябу» и заставляла читать их детям. Я мурыжилась так лет десять, не меньше, до самого окончания школы, а потом пришла к многозначительному выводу: – Я уже много лет читаю малявкам одни и те же книжки и теперь могу сказать твёрдо: 1) за все эти годы они умнее так и не стали, 2) ничего другого эти болваны воспринимать не хотят! Мать спорить не стала. А чёрт, вдруг вылезший из «Мойдодыра», прошептал: – На себя посмотри! Ты ж обречена на этот бесконечный курочко-рябочный цикл. Вот как станешь большой и толстой тёткой, начнёшь пописывать там чего-то, так только сказочки и сможешь сочинять. Ха-ха-ха! Золотые запонки В каждой советской семье имелась банка с пуговками, а то и несколько. Ой, не спрашивайте для чего! Ну ладно, расскажу. Вся тогдашняя одежда была на пуговках, а обувь на шнурках, без всяких там замков-молний. Забыли уже? Ах, даже не знали таких времён! Ну тогда вам повезло, вы значительно моложе автора. Так вот, пуговки с поношенных вещей аккуратно срезались и складывались в банку, а старая вещь шла на тряпки да на очень нужные в хозяйстве лоскутки, из которых можно пошить всё что угодно: одеяло, коврик, платья куклам и так далее. А новая одежда очень быстро начинала терять свои пуговки. И тогда наступал торжественный момент: на стол высыпалась вся банка с пуговками и искалась пуговка нужного размера и цвета. Точно такая находилась редко, поэтому пришивалась похожая. Обычное дело – встретить человека с разными пуговицами на пальто, куртке или рубашке. Но банка с пуговицами носила ещё очень важную функцию: все без исключения дети с ней играли. И играли часами! Это было похлеще чем ваши компьютерные игры. Пуговки можно было рассматривать, перебирать, складывать, раскладывать по темам, по цвету, по объёму, по величине, в ряд, поперёк и разными фигурами. Я тоже играла со своей домашней банкой, плюс: с двумя банками у бабы Паши. Что ты ребёнка от такой затеи и не оторвать! Ну, если только в животе от голода заурчит. Однажды в домашнюю банку с пуговками плюхнулись два необычных предмета: квадратные украшения с голубыми камнями, с жёлтыми палочками и перекладинками. Мама сказала, что эти золотые запонки отцу подарили на работе за хороший труд, и объяснила для чего они нужны и как их носят. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/inna-fidyanina-zubkova/sahalinskie-katorzhanki-smeshnye-memuary/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 5.99 руб.