Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Вилла «Белый конь»

Вилла «Белый конь»
Вилла «Белый конь» Агата Кристи Агата Кристи. Серебряная коллекция Возможно ли убийство посредством телепатии? Можно ли отравить человека при помощи древнего колдовства? Связан ли целый ряд таинственных несчастных случаев с ритуалами черной магии? Ответы на эти вопросы может дать только миссис Ариадна Оливер – писательница, регулярно появляющаяся во многих романах Агаты Кристи. Агата Кристи Вилла «Белый конь» Джону и Элен Майлдмей Уайт с огромной благодарностью за предоставленную мне возможность увидеть торжество справедливости © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018 * * * Предисловие Марка Истербрука[1 - Более правильное название романа – и с языковой, и с контекстной точки зрения – должно звучать по-русски как «Вилла «Конь бледный», что связывает повествование с известным апокалиптическим образом; но поскольку за романом исторически закрепилось название «Вилла «Белый конь», редакция решила оставить его.] Сдается мне, к этой странной истории виллы «Белый конь» можно подойти двояко. Несмотря на изречение Белого Короля, простоты не так-то легко добиться. Никто не может, другими словами, «начать сначала и продолжать, пока не дойдет до конца»[2 - Слова Белого Короля из «Алисы в Стране чудес»: «Начни сначала, – важно ответил Король, – и продолжай, пока не дойдешь до конца» (пер. Л. Яхнина).]. Потому что где оно, начало? Для историка всегда в том и кроется главная трудность. В какой именно момент начинается определенный период истории? В данном случае можно начать с того момента, когда отец Горман отправился навестить умирающую женщину. А можно начать еще раньше, с одного вечера в Челси. Пожалуй, раз уж я сам пишу солидную часть этого повествования, с этого вечера я и начну. Глава 1 Рассказ Марка Истербрука I Кофеварка «эспрессо» шипела у меня за плечом, как злая змея. В этом звуке слышалось нечто зловещее – не то чтобы дьявольское, но намек на дьявольщину в нем все же был. «Возможно, большинство современных звуков несут в себе этот намек», – размышлял я. Пугающий грозный рев реактивных самолетов, чертящих небо над головой; медленное угрожающе громыхание поезда метро, приближающегося по туннелю; тяжелый шум городского транспорта, сотрясающий сам фундамент вашего дома… Сегодня даже не очень громкие звуки домашней техники, какой бы полезной ни была ее деятельность, слегка настораживают. Посудомойки, холодильники, скороварки, воющие пылесосы словно говорят: «Берегись! Я – джинн, впряженный в ярмо, дабы служить тебе, но если ты слегка ослабишь за мной присмотр…» Опасный мир – так-то вот. Опасный мир. Я помешал в исходящей паром чашке, которую поставили передо мной. Пахло аппетитно. – Что еще закажете? Вкусный сэндвич с ветчиной и бананом? Такое сочетание показалось мне странным. Бананы я мысленно связывал со своим детством или – время от времени – с фламбе[3 - Фламбе – блюдо французской кухни: фрукты обливают бренди, коньяком или ромом и поджигают, что дает хрустящую корочку.] с сахаром и ромом. Ветчина в моем представлении четко ассоциировалась с яичницей. Но раз уж я в Челси, нужно есть, как принято в Челси. Поэтому я согласился на вкусный сэндвич с ветчиной и бананом. Хоть я и жил в Челси – вернее, последние три месяца снимал здесь меблированную квартиру, – я во всех отношениях оставался здесь чужаком. Я писал книгу об определенных аспектах архитектуры Великих Моголов и для этого с тем же успехом мог бы поселиться как в Челси, так и в Хэмпстеде, Блумсбери или Стритэме[4 - Хэмпстед, Б лумсбери, С тритэм – р айоны Лондона.]. Я не обращал внимания на окружающее, если не считать предметов моего труда, и совершенно не интересовался соседями – словом, существовал в своем собственном мире. Однако в тот вечер я стал жертвой одного из внезапных припадков, знакомых всем писателям мира. Могольская архитектура, могольские императоры, могольский образ жизни (и все другие связанные с ними увлекательнейшие проблемы) внезапно показались мне тленом и прахом. Да кому они нужны? Чего ради я решил о них кропать? Я полистал некоторые страницы, перечитывая написанное. Все казалось мне одинаково скверным: жалкий слог, содержание – скука смертная. Кто бы ни сказал: «История – это обман» (Генри Форд?)[5 - Генри Форд(1983–1947) – знаменитый американский бизнесмен, один из основателей автомобильной промышленности, создатель транснациональной корпорации «Форд мотор компани». Он знаменит разными цитатами, в т. ч. ему принадлежит высказывание: «История – это более или менее обман».], он был совершенно прав. С отвращением отпихнув рукопись, я встал и посмотрел на часы. Было около одиннадцати. Я попытался вспомнить, обедал ли сегодня… Судя по ощущениям – не обедал. Разве что перехватил ленч в «Атенеуме»[6 - «Атенеум» – клуб писателей и ученых в Лондоне.], уже давно. Я заглянул в холодильник и неблагосклонно осмотрел остатки высохшего отварного языка… Так я и забрел на Кингз-роуд, а потом свернул в эспрессо-кафе-бар, над окном которого светилась красная неоновая надпись «Луиджи». И теперь вот созерцал сэндвич с ветчиной и бананом и размышлял о зловещей подоплеке современных звуков и их влиянии на атмосферные эффекты. «Все они, – думал я, – имеют нечто общее с моими ранними воспоминаниями о пантомиме». Дейви Джонс, появляющийся в клубах дыма из своего рундука![7 - Дэйви Джонс – в фольклоре британских моряков злой дух, живущий в море, а его рундук – это океан, принимающий мертвых моряков.] Люки и окна, извергающие адские силы зла, которые бросали вызов доброй фее Алмаз (или как там ее звали). Та, в свою очередь, размахивала слишком хрупким жезлом и уныло декламировала многообещающие банальности о конечном триумфе добра, предваряя этим неизбежную «популярную песнь», никогда не имевшую никакого отношения к сюжету данной пантомимы. Мне вдруг подумалось: зло, пожалуй, всегда впечатляло больше, чем добро. Зло было таким эффектным! Злу полагалось быть пугающим, оно должно было бросать вызов! Зло – это нестабильность, атакующая стабильность. Но я верил, что в конце концов стабильность всегда победит. Стабильность сможет выдержать все банальности доброй феи Алмаз; ее скучный голос, даже совершенно не к месту спетый куплет: «Дорожка вьется в городок, что я люблю, что так далек». Все подобные штучки казались очень чахлым оружием, однако это оружие неизменно брало верх. Пантомима заканчивалась, как всегда, лестницей и спускающейся по ней труппой в порядке старшинства, с доброй феей Алмаз, олицетворяющей христианское смирение и не стремящейся быть первой (или, в данном случае, последней)[8 - «Многие же будут первые последними, и последние первыми» (Мф. 19:30).]: она всегда оказывалась посередине бок о бок со своим недавним противником. Тот больше не был рычащим Королем Демонов, изрыгающим огонь и серу, а всего-навсего мужчиной в красном трико. «Эспрессо» снова зашипел мне в ухо. Я дал знак принести еще чашечку и огляделся. Сестра постоянно ругает меня за то, что я ненаблюдателен и не замечаю, что происходит вокруг. «Ты вечно живешь в каком-то своем мире», – осуждающе говорит она. И вот сейчас, с сознанием собственной добродетели, я начал отмечать, что же происходит вокруг. Попробуй-ка не читать того, что каждый день печатается в газетах о барах Челси и их посетителях! И вот мой шанс составить собственное мнение о современной жизни. В кафе царил полумрак, поэтому трудно было четко что-либо рассмотреть. Посетители почти все молодые. Я смутно заподозрил, что они из тех молодых людей, которых называют поколением битников. Девушки казались замарашками – нынче все девушки кажутся мне замарашками. И, по-моему, они были слишком тепло одеты. Я уже заметил это, когда несколько недель назад выбирался пообедать в ресторане со своими друзьями. Девице, которая сидела тогда рядом со мной, было лет двадцать. В ресторане было жарко, но она облачилась в желтый шерстяной пуловер, черную юбку и черные шерстяные чулки, и в течение всего обеда у нее по лицу катился пот. От нее разило пропитанной потом шерстью и очень сильно – немытыми волосами. Судя по словам моих друзей, она была крайне привлекательна. Но не для меня! Я жаждал одного: швырнуть ее в горячую ванну, дать ей кусок мыла и заставить использовать его по назначению. Полагаю, это демонстрирует, насколько я отстал от жизни. Может, потому, что слишком много времени провел за границей. Я с удовольствием вспомнил женщин Индии, их красиво уложенные черные волосы, грациозную походку, ниспадающие грациозными складками сари ярких чистых цветов, ритмичное покачивание тел на ходу… От этих приятных воспоминаний меня отвлек внезапно поднявшийся шум. Две юные особы за соседним столиком затеяли свару. Молодые люди, с которыми они пришли, пытались все замять, но тщетно. Внезапно девушки начали вопить друг на друга; одна дала другой пощечину, а та стащила первую со стула. Они принялись драться, как базарные торговки, истерически выкрикивая ругательства. Одна была с разлохмаченными рыжими волосами, другая – прилизанная блондинка. Я так и не понял, из-за чего весь сыр-бор, если не считать того, что они оскорбляли друг друга словесно. Из-за других столиков понеслись крики и свист. Посетители сопровождали сцену ободряющими восклицаниями и мяуканьем: – Молодца! Дай ей в челюсть, Лу! Стоящий за баром хозяин – тощий, похожий на итальянца парень с бакенбардами (я решил, что это сам Луиджи) – вмешался, закричав с чистейшим выговором лондонского кокни: – Аллё, а ну-ка, кончайте! Кончайте! Через минуту сюда сбежится вся улица. Вы приманите сюда «фараонов». Хватит, я сказал! Но прилизанная блондинка вцепилась рыжей в волосы и принялась неистово таскать ее за шевелюру, вопя: – Ах ты, сука! Вздумала отбить моего парня! – Сама сука! Хозяин и смущенные кавалеры растащили девиц. В когтях блондинки остались большие пучки рыжих волос. Она весело потрясла ими, после чего бросила на пол. И тут открылась входная дверь, на пороге кафе появился блюститель закона в синей форме и величественно проронил стандартные слова: – Что здесь происходит? Общего врага тут же встретили единым фронтом. – Просто слегка повеселились, – сказал один из молодых людей. – Только и всего, – сказал Луиджи. – Небольшое дружеское веселье. И он ногой затолкал под ближайший столик клочок волос. Противницы улыбнулись друг другу в знак фальшивого примирения. Полисмен недоверчиво обвел взглядом собравшихся. – Мы как раз уходим, – ласково сказала блондинка. – Идем, Даг. По случайному совпадению, еще несколько человек как раз собрались уходить. Блюститель порядка проводил их мрачным взглядом. Этот взгляд говорил: на сей раз он посмотрит на случившееся сквозь пальцы, но будет начеку. Засим полисмен медленно удалился. Кавалер рыжей уплатил по счету. – Ты в порядке? – спросил Луиджи у девушки, которая поправляла платок на голове. – Лу порядком тебя отделала – выдрала волосы с корнем. – Да вовсе и не было больно, – небрежно сказала девица и улыбнулась ему. – Прости за свалку, Луиджи. Компания ушла. Теперь бар был почти пуст. Я нашарил в карманах мелочь. – Она просто молодчина, – одобрительно сказал Луиджи, наблюдая за закрывающейся дверью. Затем взял метлу и замел за прилавок пряди рыжих волос. – Боль, должно быть, была ужасной, – сказал я. – Я бы на ее месте так заорал! – признался Луиджи. – Но она просто молодчина – Томми-то! – Вы хорошо ее знаете? – Да, она здесь почти каждый вечер. Такертон ее звать, Томазина Такертон, если хотите полностью. Но тут ее кличут Томми Такер. Отвратно богата. Ее старик оставил ей целое состояние, а она что? Переезжает в Челси, живет в паршивой конурке близ Уондсворт-бридж и болтается с шайкой таких же, как она сама. Вот никак не пойму: у половины этой шайки есть деньжата. Они могли бы заполучить любой ништяк на свете, могли бы поселиться в «Ритце», если б захотели. Но они, похоже, кайфуют, живя так, как живут. Да… Вот никак этого не пойму. – А вы бы сами что делали на их месте? – Ну у меня-то есть голова на плечах! – сказал Луиджи. – А сейчас я просто зарабатываю как могу. Я встал, чтобы уйти, и спросил, из-за чего началась ссора. – А-а, Томми положила глаз на бойфренда той девчонки. А он не стоит того, чтобы из-за него драться, уж поверьте! – Вторая девушка, похоже, уверена, что стоит, – заметил я. – Ну, Лу очень романтичная, – толерантно отозвался хозяин. У меня были другие представления о романтике, но я об этом промолчал. II Примерно спустя неделю мое внимание привлекло знакомое имя в колонках «Таймс», где печатаются извещения о смерти. «ТАКЕРТОН. 2 октября в Фоллоуфилдской частной лечебнице в Эмберли в возрасте двадцати лет скончалась Томазина Энн, единственная дочь покойного Томаса Такертона, эсквайра из Кэррингтон-парк, Эмберли, Суррей. На похороны приглашены лишь близкие. Цветы нежелательны». Ни цветов для бедной Томми Такер, никакого больше кайфа от жизни в Челси. Я вдруг ощутил сострадание к разным томми такер наших дней. Но, в конце концов, напомнил я себе, откуда мне знать, что моя точка зрения правильна? Кто я такой, чтобы заявлять, что ее жизнь прошла впустую? Может, как раз моя жизнь, тихая жизнь ученого, погруженного в книги, оторванного от мира, тратится зря. Жизнь из вторых рук… Если быть честным, ловлю ли я от жизни кайф? Очень непривычная мысль! Конечно, по правде говоря, я и не желал ловить кайф. Но, с другой стороны, может, я должен этого желать? Непривычная и очень неприятная мысль. Я выбросил из головы Томми Такер и обратился к своей корреспонденции. В одном из писем моя двоюродная сестра Рода Деспард просила об одолжении. Я ухватился за него, поскольку нынче утром был не в настроении работать. А тут такой прекрасный повод отложить дела! Я вышел на Кингз-роуд, поймал такси и поехал к своей приятельнице, Ариадне Оливер. Миссис Оливер была популярным автором детективных романов. Ее служанка Милли, отлично выдрессированный дракон, охраняла свою госпожу от вторжений из внешнего мира. Я испытующе приподнял брови в невысказанном вопросе. Милли энергично кивнула. – Ступайте прямиком наверх, мистер Марк, – сказала она. – Она с утра не в настроении; может, вам удастся ее встряхнуть. Я поднялся по двум лестничным пролетам, легонько постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа. Кабинет миссис Оливер был просторным, на обоях среди тропической зелени расселись экзотические птицы. Сама миссис Оливер в состоянии, близком к безумию, бродила по комнате, бормоча что-то себе под нос. Она бросила на меня быстрый равнодушный взгляд и продолжала блуждать. Обвела невидящим взором стены, выглянула из окна и вдруг зажмурилась, будто ей стало очень больно. – Но почему, – вопросила миссис Оливер в пространство, – почему этот идиот не сказал, что видел какаду? Почему не сказал? Он же не мог его не видеть! Но если он об этом упомянет, всему конец. Однако должен же быть способ… Должен быть способ… Она застонала, прочесала пальцами седые, коротко стриженные волосы и вдруг исступленно вцепилась в них. Затем, посмотрев на меня внезапно прояснившимся взглядом, сказала: – Привет, Марк. Я схожу с ума. И возобновила свои жалобы: – А тут еще Моника. Чем привлекательней я пытаюсь ее сделать, тем противнее она становится. Такая тупая девица! И такая самодовольная! Моника… Моника? Полагаю, имя подобрано неправильно. Нэнси? Может, лучше будет назвать ее Нэнси? Или Джоан? Всех всегда зовут Джоан. С Энн то же самое. Сьюзан? У меня уже была Сьюзан. Люсия? Люсия… Да, я могу представить ее Люсией. Рыжая. В джемпере с воротником поло… Черные колготки? В любом случае – пусть будут черные чулки. Недолгий проблеск хорошего настроения погас: его затмило воспоминание о проблеме с какаду, и миссис Оливер возобновила горестные блуждания по комнате, бесцельно подбирая разные вещи со столиков и перекладывая их на другие места. Она бережно поместила футляр для очков в лакированную шкатулку, в которой уже лежал китайский веер, и с глубоким вздохом сказала: – Я рада, что пришли именно вы. – Очень любезно с вашей стороны. – А то ведь мог заявиться кто угодно. Какая-нибудь дурочка, желающая, чтобы я открыла благотворительный базар, или человек по поводу страховки Милли – а Милли наотрез отказывается страховаться. Или сантехник – но это было бы чересчур большим везеньем, верно? Или это мог быть интервьюер, задающий всякие бестактные вопросы, всегда одни и те же: «Что впервые заставило вас задуматься о профессии писательницы?» «Сколько книг вы написали?», «Сколько вы зарабатываете?»… И так далее, и тому подобное. Я никогда не знаю, как на это отвечать, и всегда выставлю себя дурочкой. Хотя это не важно, потому что, сдается, я вот-вот сойду с ума из-за какаду. – Не вытанцовывается? – сочувственно спросил я. – Может, мне лучше уйти… – Не уходите. В любом случае вы меня отвлекаете. Я принял сей сомнительный комплимент. – Хотите сигарету? – с рассеянным гостеприимством спросила миссис Оливер. – Где-то они есть, посмотрите в футляре от машинки. – Спасибо, у меня с собой свои. Возьмите одну… Ах да, вы же не курите. – И не пью, – сказала миссис Оливер. – А жаль. Вот у американских детективов всегда под рукой пинта виски в ящике письменного стола. Похоже, это помогает им решить все проблемы… Знаете, Марк, на самом деле я не думаю, что в реальной жизни убийство может сойти с рук. По-моему, уже в момент совершения убийства все становится ясным как божий день. – Ерунда. Вы же сами совершили множество убийств! – По меньшей мере пятьдесят пять, – сказала миссис Оливер. – Совершить преступление легко и просто. Скрыть его – вот в чем сложность. Я имею в виду – почему убийцей должен быть кто-то другой, а не ты? Тебя же видно за версту! – Но не в законченной главе. – Ах, но чего мне это стоит! – мрачно пожаловалась миссис Оливер. – Говорите что хотите, но это неестественно, когда пять или шесть человек оказываются поблизости от места преступления, где убит некий Б., и у всех имеется мотив для убийства Б., если только этот Б. – не безумно несносный субъект. А в таком случае всем будет плевать, жив он или убит, и всем будет до лампочки, кто именно его прикончил. – Понимаю ваши проблемы, – сказал я. – Но раз вы успешно справились с ними пятьдесят пять раз, справитесь и теперь. – Именно это я себе и говорю, снова и снова, но не верю ни единому своему слову, поэтому я просто в отчаянии. Миссис Оливер снова схватилась за голову и неистово потянула себя за волосы. – Хватит! – воскликнул я. – Не то вырвете с корнем. – Глупости, – сказала она. – Волосы держатся крепко. Вот когда в четырнадцать лет у меня была корь с очень высокой температурой, они выпадали – повсюду надо лбом. Такая стыдоба… И прошло целых шесть месяцев, прежде чем они отросли до прежней длины. Ужасно для девочки – они же так заботятся о своих волосах… Я вспомнила об этом вчера, когда навещала Мэри Делафонтейн в частной клинике. У нее волосы выпадают точно так же, как тогда выпадали мои. Мэри говорит, ей придется носить спереди накладку, когда она поправится. Полагаю, в шестьдесят лет волосы не всегда снова отрастают. – Прошлым вечером я видел, как одна девушка вырвала у другой волосы прямо с корнями, – сказал я – и услышал в своем голосе легкую гордость человека, повидавшего жизнь. – В какие это экстраординарные заведения вы заходите? – спросила миссис Оливер. – Это было в кафе-баре в Челси. – А, Челси… Там, наверное, может случиться что угодно. Битники, спутники, крестики-нолики, «разбитое поколение»[9 - «Разбитое поколение», или «поколение битников», – название группы американских авторов, которое оказало влияние на культурное сознание своих современников с середины 1940-х гг. и завоевало признание в конце 1950-х гг. Важнейшие образцы литературы бит-поколения: «Голый завтрак» У. Берроуза, «Вопль» А. Гинзберга, «В дороге» Дж. Керуака.]… Я редко про них пишу, потому что боюсь запутаться в терминах. Думаю, безопаснее придерживаться того, в чем разбираешься. – Например? – Людей, совершающих круизы, отелей и того, что происходит в больницах, приходских советов, благотворительных распродаж, музыкальных фестивалей, девушек в магазинах, общественных комитетов, приходящих работниц, молодых людей, путешествующих автостопом по всему миру в интересах науки, продавцов… Она замолчала, задохнувшись. – Похоже, у вас обширный список тем, – сказал я. – И все-таки вы могли бы пригласить меня в какой-нибудь бар в Челси… Просто для расширения моего жизненного опыта, – с тоской проговорила миссис Оливер. – Да в любое время, когда пожелаете. Сегодня вечером? – Только не сегодня вечером. Я слишком занята – буду писать свою книгу… Вернее, буду беспокоиться, что она никак не пишется. Это один из самых утомительных аспектов писательского ремесла – хотя в нем, вообще-то, все утомительно, кроме единственного мгновения, когда тебя осеняет великолепная, по твоему мнению, идея, и ты дождаться не можешь, когда воплотишь ее в жизнь… Скажите, Марк, как по-вашему, можно убить дистанционно? – В каком смысле – дистанционно? Нажать кнопку и послать смертоносный радиоактивный луч? – Нет-нет, я не о научной фантастике. Наверное… – Миссис Оливер с сомнением помолчала. – …Я имею в виду черную магию. – Восковые фигурки с воткнутыми в них булавками? – О, восковые фигурки – слишком примитивно, – пренебрежительно заметила писательница. – Но ведь странные вещи и впрямь случаются – в Африке и в Вест-Индии. Об этом все время рассказывают – как туземцы просто сворачиваются клубком и умирают. Вуду[10 - Вуду – общее название религиозных верований, появившихся среди потомков чернокожих рабов, вывезенных из Африки в Южную и Центральную Америку. Такая магия используется либо для помощи больному, либо для нанесения вреда врагу и убийства жертвы посредством использования колдовских напитков, заклинания кукол и разнообразных ритуалов.]… Или джу-джу[11 - Термином «джу-джу» африканцы обычно обозначают сверхъестественные силы. Также это можно перевести как «магия», «колдовство», «чародейство». Джу-джу используется и для лечения, и для причинения зла врагу.]… В общем, вы знаете, о чем я. Я сказал, что в наши дни многое из этого приписывают силе внушения. Жертве всегда сообщают, что знахарь обрек ее на смерть, – а подсознание делает все остальное. Миссис Оливер фыркнула: – Если кто-нибудь намекнет мне, что я обречена лечь и умереть, – с каким удовольствием я разрушу эти ожидания! Я рассмеялся. – У нас в крови много веков доброго западного скепсиса. Нет у нас предрасположения к черной магии. – Значит, вы думаете, такое может случиться? – Я слишком мало знаю о данном предмете, чтобы о нем судить. А вам-то почему такое пришло в голову? Ваш новый шедевр будет называться «Убийство силой внушения»? – Ничего подобного. Меня вполне устраивает что-нибудь старомодное типа доброго старого крысиного яда или мышьяка. Или прочного тупого предмета. Огнестрельное оружие слишком мудреное. Но вы же пришли не для того, чтобы разговаривать со мной о моих книгах? – Откровенно говоря, не для этого. Дело в том, что моя двоюродная сестра Рода Деспард устраивает церковный праздник и… – Больше ни за что на свете! – отрезала миссис Оливер. – Знаете, что случилось в прошлый раз? Я организовала игру «Поиски убийцы» – и мы тут же нашли настоящий труп![12 - Об этом рассказывается в романе А. Кристи «Причуда мертвеца», а также в повести «Эркюль Пуаро и путаница в Гриншоре».] Я так и не оправилась после этого! – «Поисков убийцы» не будет. Все, что от вас потребуется, – сидеть в палатке и надписывать ваши книги, по пять шиллингов за автограф. – Ну-у… – с сомнением протянула миссис Оливер. – Это еще туда-сюда. А мне не придется открывать праздник? И говорить всякие глупости? Или носить шляпу? Я заверил, что ничего подобного от нее не потребуется. – На все уйдет лишь час-другой, – улещал я. – А потом будет игра в крикет… Хотя нет, в такое время года крикета не будет. Зато, может, будут детские танцы. Или конкурс на лучший маскарадный костюм… Меня перебил дикий вопль миссис Оливер: – Ну конечно! Мяч для крикета! Он видит его через окно… Мяч взлетает вверх… И это его отвлекает – вот почему он так и не упоминает о какаду. Как хорошо, что вы зашли, Марк. Вы просто чудо! – Я не совсем понял… – Может быть, зато я поняла, – заявила миссис Оливер. – Все порядком запутано, и я не хочу тратить времени на объяснения. Приятно было с вами повидаться, а теперь мне бы очень хотелось, чтобы вы ушли. Немедленно. – Конечно. А как насчет праздника… – Я подумаю. А сейчас не беспокойте меня. Куда я, черт возьми, положила очки? Что за манера у вещей исчезать ни с того ни с сего!.. Глава 2 I Миссис Джерати распахнула входную дверь дома католического священника – как обычно, резко, словно с налету. Это было похоже не столько на открывание двери в ответ на звонок, сколько на триумфальный маневр в стиле «Ну теперь-то ты мне попался!». – И что тебе нужно? – воинственно вопросила она. На крыльце стоял мальчик – весьма невзрачный, из тех, кого нелегко заметить и нелегко запомнить, – в общем, похожий на множество других мальчиков. Он громко шмыгал носом, потому что у него был насморк. – Это дом священника? – Ты про отца Гормана? – Он нужен, – сказал мальчишка. – Кому он нужен и зачем? – Бенталл-стрит, двадцать три. Женщина говорит – она помирает. Вот миссис Коппинз меня и послала. Это ж дом католического священника, так? Женщина говорит – викарий не подойдет. Миссис Джерати заверила его, что в этом существенном пункте всё в порядке, велела ждать здесь и удалилась в дом. Спустя три минуты появился высокий пожилой священник с небольшим кожаным саквояжем в руке. – Я отец Горман, – сказал он. – Бенталл-стрит? Это возле сортировочной станции, не так ли? – Совсем рядом, доплюнуть можно. Они пошли рядом; священник двигался свободным, широким шагом. – Миссис Коппинз, ты сказал? Так ее зовут? – Она – хозяйка дома. Сдает комнаты, вот что. А вас зовет одна из жиличек. Кажись, ее зовут Дэвис. – Дэвис? Не знаю, не знаю. Не припоминаю… – Да она из ваших, точно. Католичка в смысле. Священник кивнул. Они вскоре дошли до Бенталл-стрит, и мальчик показал на высокий унылый дом в ряду других высоких и унылых домов: – Тут. – А ты не идешь? – Да я не отсюда. Миссис Коппинз дала мне шиллинг, чтоб я вам все передал. – Понятно. Как тебя зовут? – Майк Поттер. – Спасибо, Майк. – Не за что, – ответил Майк и ушел, насвистывая. Его не трогала надвигающаяся смерть кого-то другого. Дверь дома номер двадцать три отворилась, и на пороге появилась миссис Коппинз, краснолицая крупная женщина, с энтузиазмом встретившая посетителя: – Входите, входите! Совсем ей плохо, вот что я скажу. Лежать бы ей в больнице, а не здесь. Я туда и позвонила, да бог знает, когда они явятся, в нашито дни… Муж моей сестры ждал их шесть часов со сломанной ногой. Стыд и позор, вот что! Тоже мне, медицинская служба! Денежки берут, а когда они нужны, где их сыщешь? Разговаривая, она вела священника вверх по узким ступенькам. – Что с ней? – Да грипп у нее. И вроде бы уже получшало. Вышла она спозаранку, вот что я скажу, а вернулась прошлым вечером страшнее смерти. Легла в постель, от еды отказалась. Доктора не захотела. А нынче утром вижу – вся огнем горит. На легкие перекинулось. – Воспаление легких? Миссис Коппинз, успевшая запыхаться, издала звук, похожий на свисток паровоза, – видимо, он означал согласие. Она распахнула дверь, пропустила отца Гормана в комнату и сказала через его плечо фальшиво-бодрым голосом: – Вот и преподобный к вам пожаловал! Теперь все будет хорошо! И удалилась. Отец Горман сделал шаг вперед. Комната, обставленная старомодной викторианской мебелью, была чисто прибранной и аккуратной. Женщина в кровати возле окна слабо повернула голову. Она была очень больна – это священник увидел сразу. – Вы пришли… Времени мало… Она говорила в промежутках между тяжелыми вдохами: – Злодеяние… Такое злодеяние… я должна… должна… Я не могу так умереть… Испове… исповедоваться в моем… грехе… ужасном… ужасном… Полузакрытые глаза блуждали. С губ срывались монотонные бессвязные слова. Отец Горман подошел к кровати. Он заговорил так, как говорил часто – очень часто. Слова убеждения… слова утешения… слова его профессии и его веры. Мир снизошел в комнату. Мука исчезла из страдающих глаз. А потом, когда священник закончил речь, умирающая заговорила снова: – Остановить… Это надо остановить… Вы остановите… Священник ответил с успокаивающей убежденностью: – Я сделаю все, что потребуется. Можете довериться мне… Чуть позже появились одновременно доктор и машина «Скорой помощи». Миссис Коппинз встретила их с мрачным торжеством. – Как всегда, слишком поздно! – сказала она. – Она умерла… II Отец Горман возвращался домой в надвигающихся сумерках. Ночь обещала быть туманной, и туман быстро сгущался. Священник на мгновение приостановился, нахмурившись. Какая странная, фантастическая история… Какая ее часть – порождение бреда и лихорадки? Есть в ней, конечно, и правда – но что в ней истинно, а что ложно? В любом случае нужно записать фамилии, пока они еще свежи у него в памяти. Члены Общества святого Франциска уже соберутся к тому времени, как отец Горман вернется. Он резко свернул в маленькое кафе, заказал чашку кофе и сел. Пошарил в карманах сутаны. Ох уж эта миссис Джерати – просил же он зашить подкладку… А она, как обычно, не зашила! Записная книжка, затупившийся карандаш и несколько монет провалились в дыру. Отец Горман выудил пару монеток и карандаш, но достать записную книжку оказалось невозможно. Принесли кофе, и он спросил, не могут ли ему дать листок бумаги. – Это подойдет? «Это» было рваным бумажным пакетом. Отец Горман кивнул, взял его и начал записывать фамилии; было очень важно не забыть фамилии. Вечно они вылетали у него из головы… Дверь кафе отворилась, вошли трое молодых людей, одетых в эдвардианском стиле[13 - Часть лондонской молодежи в начале 1960-х гг. (именно в это время происходит действие романа) увлекалась модой начала XX в., названной эдвардианской по имени короля Эдуарда VII (правил в 1901–1910 гг.).], и шумно уселись. Отец Горман кончил писать, сложил бумажку и хотел убрать ее в карман, но вспомнил про дыру в подкладке. И тогда он сделал то, что часто делал и раньше, – сунул сложенный клочок в ботинок. Тихо вошел какой-то человек и сел в дальнем углу. Отец Горман из вежливости сделал глоток-другой жидкого кофе, попросил счет и расплатился. Затем встал и вышел. Человек, который вошел последним, похоже, передумал пить кофе; посмотрев на свои часы, он как будто спохватился, что перепутал время, встал и поспешил вон. Туман быстро сгущался. Отец Горман пошел быстрей. Он отлично знал свой район и направился по изогнутой улочке вдоль железнодорожных путей. Может, он и слышал шаги позади, но не обратил на них внимание. А почему он должен был придавать им значение? Удар тяжелой дубинкой был для него полной неожиданностью. Он качнулся вперед и упал… III Доктор Корриган, насвистывая «Отец О’Флинн», вошел в кабинет инспектора уголовной полиции Лежена и непринужденно обратился к нему: – Закончил я с вашим падре. – Результаты? – Медицинские термины прибережем для коронера. Его от всей души шарахнули чем-то тяжелым по голове. Наверное, первый же удар его и прикончил, но неизвестный для верности добавил еще. Мерзопакостное дело. – Да, – отозвался Лежен. Это был темноволосый и сероглазый здоровяк с обманчиво мягкими манерами, но порой неожиданно выразительные жесты выдавали его происхождение от французских гугенотов. Инспектор задумчиво спросил: – Дело слишком мерзопакостное для обычного ограбления? – А его ограбили? – поинтересовался врач. – Похоже на то. Карманы были вывернуты, подкладка сутаны распорота. – Они не могли надеяться на крупную поживу, – сказал Корриган. – Большинство приходских священников бедны, как церковные крысы. – Ему размозжили голову… чтобы прикончить наверняка, – вслух подумал Лежен. – Хотелось бы знать почему. – Есть два возможных ответа, – сказал Корриган. – Первый: действовал злобный молодой головорез, который любит жестокость ради жестокости, – таких в наши дни, к огромному сожалению, пруд пруди. – А второй ответ? Врач пожал плечами. – Кто-то сознательно решил прикончить вашего отца Гормана. Такое возможно? Лежен покачал головой. – Вряд ли. Он был популярным человеком, в районе все его очень любили. Насколько известно, у него не было врагов. Ограбление тоже маловероятно. Если только не… – «Не» – что? – спросил Корриган. – У полиции есть зацепка! Я прав? – У него было при себе кое-что, что не забрали. Вообще-то, это лежало у него в ботинке. Корриган присвистнул. – Смахивает на шпионскую историю. Лежен улыбнулся. – Все гораздо проще. У него в кармане была дыра. Сержант Пайн разговаривал с его экономкой. Похоже, она слегка неряшлива. Не чинила вовремя его одежду, отлынивала от работы… Она призналась, что отец Горман время от времени засовывал бумаги и письма в ботинок – чтобы они не провалились под подкладку сутаны. – А убийца об этом не знал? – Ему бы такое и в голову не пришло! Если предположить, что ему нужен был именно этот клочок бумаги… А не жалкая горстка мелких монет. – И что в записке? Лежен открыл ящик стола и вытащил тонкую смятую бумажку. – Просто список фамилий, – сказал он. Корриган с любопытством проглядел записку. Ормерод Сэндфорд Паркинсон Хескет-Дюбуа Шоу Хармондсворт Такертон Корриган? Делафонтейн? Он приподнял брови. – Вижу, я тоже в этом списке! – Какая-нибудь из этих фамилий вам о чем-нибудь говорит? – спросил инспектор. – Ни одна. – И вы никогда не встречались с отцом Горманом? – Никогда. – Тогда особой помощи от вас не жди. – Есть догадки насчет того, что означает этот список? Если он вообще что-нибудь означает… Лежен уклонился от прямого ответа. – Мальчишка зашел за отцом Горманом около семи вечера. Сказал, что женщина умирает и ей нужен священник. Отец Горман пошел с мальчиком. – Куда? Если вам это известно… – Известно. На проверку ушло немного времени. Бенталл-стрит, дом двадцать три. Дом принадлежит женщине, миссис Коппинз. Больную звали миссис Дэвис. Священник пришел туда в четверть восьмого и провел с больной около получаса. Миссис Дэвис умерла как раз перед тем, как приехала машина «Скорой помощи», чтобы отвезти ее в больницу. – Понятно. – Следующий шаг отца Гормана мы проследили до «У Тони» – маленького третьесортного кафе. Вполне обычное заведение, никакой криминальной истории, закуски там паршивые и посетителей немного. Отец Горман заказал чашку кофе. Потом, очевидно, пошарил в карманах, не нашел того, что искал, и попросил у хозяина, Тони, листок бумаги. Вот, – Лежен показал пальцем, – этот самый листок. – А потом? – Когда Тони принес кофе, священник что-то писал. Вскоре он ушел, оставив кофе почти нетронутым – за что я его не виню, – закончив составлять свой список и сунув его в ботинок. – Кто-нибудь еще там был? – Трое пижонистых парней зашли и сели за один столик, пожилой человек уселся за другой. Этот позже ушел, так ничего и не заказав. – Он последовал за священником? – Возможно. Тони не заметил, как тот ушел. И не заметил, как тот выглядел. Описал его как ничем не примечательного субъекта. Респектабельного. Такого, который ничем не отличается от других. Кажется, среднего роста, в синем пальто – а может, в коричневом. Волосы не очень темные и не очень светлые. С чего бы ему иметь отношение к этому делу? Хотя кто знает… Он еще не явился, чтобы сообщить, что видел священника в кафе Тони, – но пока рановато. Мы просили всех, кто видел отца Гормана между четвертью восьмого и четвертью девятого, связаться с нами. Пока отозвались всего двое: женщина и владелец аптеки неподалеку. Я как раз собираюсь их опросить. Тело нашли в четверть девятого два маленьких мальчика на Уэст-стрит – знаете это место? Можно сказать, переулок, по одну сторону которого тянется железная дорога. Остальное вам известно. Корриган кивнул и похлопал по листку. – И что вы об этом думаете? – Думаю, это важно, – сказал Лежен. – Умирающая рассказала ему что-то, и при первой же возможности он набросал фамилии, чтобы их не забыть. Одно только «но»: стал бы он так поступать, если б ему рассказали это под тайной исповеди? – Необязательно под тайной исповеди, – заметил Лежен. – Предположим – к примеру, – что имена связаны с… Ну, скажем, с шантажом. – Это ваша версия? – У меня пока вообще нет версий. Лишь рабочая гипотеза. Положим, этих людей шантажировали. Покойная либо сама была шантажисткой, либо знала о шантаже. В общем и целом идея такова: раскаяние, признание вины, желание насколько возможно загладить содеянное. Отец Горман взял эту миссию на себя. – А потом? – Все остальное – предположения, – признался Лежен. – Скажем, имел место рэкет и кто-то не захотел, чтобы ему перестали платить. Кто-то узнал, что миссис Дэвис при смерти и послала за священником. И вот что произошло после. – Теперь я гадаю, почему напротив двух последних фамилий стоит вопросительный знак, – сказал Корриган, снова изучая бумажку. – Как по-вашему? – Возможно, отец Горман сомневался, что правильно запомнил имена. – Вместо «Корриган» могло быть «Маллиган», – согласился с ухмылкой врач. – Вполне возможно. Но уж такую фамилию, как Делафонтейн, либо запомнишь, либо нет – если вы понимаете, о чем я. Странно, что нет ни одного адреса… Он снова перечитал список. – Паркинсон… Паркинсонов завались. Сэндфорд… Тоже не редкая фамилия. Хескет-Дюбуа – попробуй выговори… Таких не может быть много. Повинуясь внезапному импульсу, он перегнулся через стол и взял телефонную книгу. – От Е до Х. Ну-ка, посмотрим… Хескет, миссис А… «Джон и Ко.», водопроводчики… Сэр Айседор… А, вот оно! Хескет-Дюбуа, леди, Элсмир-сквер, Юго-Запад-один, сорок девять. Может, позвоним сейчас? – И что скажем? – Что подскажет вдохновение, – легкомысленно ответил Корриган. – Валяйте, – согласился Лежен. – Что? – уставился на него доктор. – Я сказал – валяйте, – точно так же легкомысленно отозвался инспектор. – И кончайте стоять с таким видом, будто вас застали врасплох. – Он сам взял трубку: – Соедините с городом. – Взглянул на Корригана: – Номер? – Гросвенор, шестьдесят четыре – пятьсот семьдесят восемь. Лежен повторил номер в трубку и передал ее Корригану: – Желаю получить удовольствие. Слегка озадаченный, доктор принялся ждать, глядя на инспектора. Гудки раздавались очень долго, но никто не отвечал. Наконец раздался женский голос, перемежающийся тяжелой одышкой: – Гросвенор, шестьдесят четыре – пятьсот семьдесят восемь. – Это дом леди Хескет-Дюбуа? – Ну-у… Да… То есть… В смысле… Доктор Корриган прервал эти нерешительные слова: – Могу я поговорить с ней, будьте любезны? – Нет, не можете. Леди Хескет-Дюбуа умерла в апреле. – О! Доктор Корриган, вздрогнув, проигнорировал вопрос: «Простите, а кто это говорит?» – и осторожно повесил трубку. Затем холодно взглянул на Лежена. – Вот почему вы с такой готовностью позволили мне позвонить… Инспектор злокозненно улыбнулся. – В апреле, – задумчиво сказал Корриган. – Пять месяцев назад. Пять месяцев как ее больше не волнует шантаж – или какие там еще у вас были варианты… Она не покончила с собой, ничего такого? – Нет. Умерла от опухоли мозга. – Итак, возвращаемся к исходной точке, – сказал Корриган, глядя на список. Лежен вздохнул. – Мы вообще не знаем, имеет список отношение к убийству или нет, – заметил он. – Это могло быть обычным разбойным нападением в туманный вечер… И без случайного везения исчезающе мало надежды найти того, кто это совершил. – Вы не возражаете, если я буду продолжать работать со списком? – спросил доктор Корриган. – Валяйте. Желаю вам всей удачи в мире. – Хотите сказать, что раз у вас ничего не вышло, то и я вряд ли чего-нибудь добьюсь? Не будьте так уверены. Я займусь Корриганом. Мистер, миссис или мисс Корриган – с большим вопросительным знаком. Глава 3 I – Ну вообще-то, мистер Лежен, даже не знаю, что еще вам рассказать. Я уже выложила все раньше вашему сержанту. Я не знаю, кем была миссис Дэвис и откуда она родом. Она прожила у меня месяцев шесть. Платила вовремя и казалась славной, тихой, почтенной такой женщиной… Уж не знаю, что еще вы хотите от меня узнать. Миссис Коппинз перевела дыхание и с досадой посмотрела на Лежена. Он улыбнулся ей ласковой меланхолической улыбкой, по опыту зная, как такая улыбка действует на людей. – Да я бы помогла вам, чем смогла, но вот ведь незадача… – поправилась женщина. – Благодарю. Это то, что нам требуется, – помощь. Женщины знают – инстинктивно чувствуют – гораздо больше, чем может знать мужчина. То был хороший ход, и он сработал. – Ах! – сказала миссис Коппинз. – Вот бы мой муж это услышал. Он всегда был такой раздражительный и бесцеремонный… Вечно твердил: «Говоришь, будто все знаешь, а на самом деле ничегошеньки не знаешь!» – и фыркал. А я девять раз из десяти оказывалась права. – Вот поэтому мне и хотелось бы узнать, что вы думаете о миссис Дэвис. Как вы считаете, она была несчастливой женщиной? – Ну, если уж на то пошло… Нет, я бы так не сказала. Деловая. Да, она всегда казалась очень деловой. Методичной. Как будто распланировала свою жизнь и жила по плану. Я так понимаю, она работала в одной из тех контор, где расспрашивают покупателей, что те больше берут. Ходят и спрашивают людей, какой стиральный порошок они покупают или там муку, как тратят свои деньги каждую неделю, на что тратят больше, на что – меньше. Конечно, я всегда считала, это некрасиво – совать нос в чужие дела. И зачем обо всем таком знать правительству или кому-то еще – понятия не имею! В конце концов, они узнают только то, что и без того всем и каждому известно… Но в наши дни все просто помешались на таких расспросах. И, если хотите знать, бедная миссис Дэвис отлично справлялась со своей работой. Она была такая, с приятными манерами, не шумная, деловая и не молола языком попусту. – Вы не знаете название фирмы или ассоциации, где она работала? – Нет, боюсь, не знаю. – Она когда-нибудь упоминала своих родственников? – Нет. Сдается, она была вдовой, муж ее умер много лет назад. Он, кажется, был инвалидом, но она никогда особо о нем не распространялась. – Она не упоминала, откуда родом? Из какой части страны? – Навряд ли из Лондона. Откуда-то с севера, что ли. – Вы не чувствовали в ней чего-нибудь такого… Ну, загадочного? Задав этот вопрос, Лежен почувствовал укол сомнения. Если женщина поддается внушению… Но миссис Коппинз не воспользовалась открывшейся перед ней возможностью. – Ну, не могу сказать, что замечала что-то эдакое. И уж наверняка никогда ничего эдакого от нее не слышала. Вот только чемодан ее меня озадачил. Добротный такой, но не новый. И на нем были инициалы – «Дж. Д.», Джесси Дэвис. Но сначала после «Дж.» стояло что-то другое. «Х» вроде бы. А может быть, «А». Но я в ту пору ничего такого и не подумала. Часто можно ухватить хороший подержанный чемодан на распродаже, и тогда приходится менять на нем инициалы. У нее было немного барахла – всего один чемодан. Лежен это знал. У покойной было удивительно мало личных вещей. Она не хранила ни писем, ни фотографий. Очевидно, у нее не имелось ни страхового полиса, ни банковской книжки на предъявителя, ни чековой книжки. Одежда ее была деловой, прочной, удобной, почти новой. – Она казалась вполне счастливой? – спросил Лежен. – Полагаю, да. Инспектор встрепенулся, услышав слабую нотку сомнения в голосе миссис Коппинз. – Только «полагаете»? – Ну о таких вещах обычно как-то не задумываешься, верно? Я бы сказала, дела у нее шли хорошо, работа была ничего себе, и такая жизнь ей вполне нравилась. Она не любила трещать о себе. Но, конечно, когда заболела… – Да? Когда заболела? – Сперва она рассердилась – в смысле, как слегла с гриппом. Сказала, что это спутает все ее рабочие планы; придется пропустить назначенные встречи и всякое такое. Но грипп есть грипп, от него не отмахнешься. Поэтому она легла в постель, вскипятила себе чаю на газовой плитке и приняла аспирин. Я сказала – почему бы не позвать доктора, а она в ответ – какой смысл? Дескать, с гриппом надо только отлеживаться в тепле. И лучше мне к ней не подходить, чтобы не заразиться. Когда ей получшало, я иногда готовила ей кое-что – ну там горячий суп с тостом или рисовый пудинг. Грипп, конечно, порядком ее подкосил – но не больше, чем обычно бывает с гриппозными, я бы сказала. После того как температура ползет вниз, человек часто начинает хандрить – вот и с ней то же самое приключилось. Помню, сидит она у газовой горелки и говорит: «Жаль, что у меня столько свободного времени, когда можно думать. Не люблю, когда есть время, чтобы задумываться. Это меня угнетает». Лежен по-прежнему не спускал с миссис Коппинз внимательного взгляда, и она разливалась соловьем: – Я одолжила ей кое-какие журналы, но они у нее не пошли. И как-то раз, помню, она и говорит: «Если что-то идет не так, лучше об этом не знать, как считаете?» А я: «Что верно, то верно, дорогуша». А она: «Не знаю. Уверенности у меня никогда не было». А я ей: «Ну ничего, ничего». А она: «Не знаю… Никогда не была уверена». А я тогда – мол, всё в порядке, ничего страшного. А она: «Я всегда все делала открыто и честно. Мне не в чем себя упрекнуть». А я: «Конечно, не в чем, дорогуша». Но про себя подумала: может, в ее фирме проворачивают какие-то делишки с бухгалтерскими счетами и она про это пронюхала, но решила – мол, не ее ума дело… – Вполне возможно, – согласился Лежен. – В общем, поправилась она – ну, почти поправилась – и снова вышла на работу. Я сказала, что рановато она выходит. «Отдохнули бы еще денек-другой», – сказала я. И как же я оказалась права! На второй вечер возвращается она, и вижу – жар у нее хуже некуда. Едва смогла подняться по лестнице. «Надо вызвать доктора», – говорю, да куда там, не стала она никого вызывать. А ей все хуже и хуже, уже и глаза помутнели, и щеки как в огне, и дышит через силу. А на следующий день к вечеру она едва сумела сказать: «Священника. Мне нужен священник. И срочно… Не то будет поздно». Но она хотела не нашего викария, а римско-католического священника. Я-то и не знала, что она католичка, никогда не видела у нее ни распятия, ничего такого… Распятие у нее было – лежало на дне чемодана. Но Лежен не упомянул об этом. Он просто сидел и слушал. – Я увидела на улице маленького Майка и послала его за отцом Горманом из церкви Святого Доминика. И вызвала доктора, позвонила за свой счет, а ей ничего не сказала. – Вы сами проводили к ней священника, когда тот пришел? – Да. И оставила их одних. – Кто-нибудь из них что-нибудь сказал? – Вот уж не помню точно. Я сама говорила. Говорила, что вот и священник пришел и теперь все будет в порядке, пыталась ее подбодрить. Но теперь припоминаю, что когда закрывала дверь, то услышала, как она сказала про какое-то злодеяние, про что-то греховное. Может, про лошадиные скачки? Я сама иногда ставлю полкроны – но на скачках, говорят, много жульничают… – Злодеяние, – повторил Лежен. Его поразило это слово. – Ну перед смертью они ведь должны каяться в грехах, католики-то, верно? Вот, видать, она и каялась. Лежен не сомневался, что так и было, но его воображение поразило слово, которое упомянула хозяйка. «Злодеяние». Должно быть, воистину необычайное злодеяние, подумалось ему, если священника, который о нем узнал, выследили и забили до смерти… II У остальных жильцов этого дома ничего не удалось разузнать. Двое из них – банковский клерк и пожилой продавец из обувного магазина – жили там уже несколько лет. Третья жиличка, девушка двадцати двух лет, въехала недавно и работала в ближайшем универсаме. Все трое едва знали, как выглядела миссис Дэвис. Женщина, которая рассказала, что видела отца Гормана на улице тем вечером, не располагала никакой полезной информацией. Она была католичкой, посещала церковь Святого Доминика и знала святого отца в лицо. Она видела, как он свернул на Бенталл-стрит и зашел в кафе «У Тони» примерно без десяти восемь. И всё. Мистер Осборн, владелец аптеки на углу Бартон-стрит – невысокий, среднего возраста очкарик с куполообразной лысой головой и круглым простодушным лицом, – сообщил кое-что поинтереснее. – Добрый вечер, инспектор. Заходите, пожалуйста! Осборн поднял откидную доску старомодного прилавка. Лежен прошел за прилавок, потом – в рецептурный отдел, где молодой человек в белом халате с ловкостью профессионального фокусника готовил лекарства в пузырьках, а оттуда – в крошечную комнатку с парой мягких кресел, столом и конторкой. Мистер Осборн таинственно задернул за собой занавеску, прикрывающую арочный вход, сел в одно из кресел и жестом предложил Лежену занять другое. Потом аптекарь подался вперед, глаза его блестели от приятного возбуждения. – Похоже, я могу вам помочь. Тот вечер выдался не хлопотливым, дел было немного, да и погода никудышная. За прилавком стояла моя молодая помощница. По четвергам мы закрываемся в восемь. Надвигался туман, на улице почти никого не было. Я подошел к двери, чтобы проверить – как там погода; мне подумалось, что туман что-то быстро сгущается, как и обещали в прогнозе. Я постоял немного у дверей – в аптеке не покупали ничего такого, с чем не могла бы справиться та юная особа: кремы для лица, соли для ванны и всякое такое. И тут я вижу: отец Горман идет по другой стороне улице. Я его, конечно, хорошо знал в лицо. Какое кошмарное убийство, напасть на такого прекрасного человека! «А вот и отец Горман», – сказал я себе. Он шел по направлению к Уэст-стрит, это следующий поворот налево перед железной дорогой, как вам известно. А чуть позади него шагал другой человек. Мне бы и в голову не пришло обратить на это внимание или что-нибудь такое подумать, но внезапно этот второй остановился – так резко, и как раз напротив моей двери. С чего бы это он, думаю, остановился? И тут заметил: отец Горман, который шел чуть впереди, замедлил шаги. Не встал, а пошел помедленнее, как будто настолько глубоко о чем-то задумался, что почти забыл, куда идет. Потом опять припустил быстрее, и тот, другой, тоже двинулся дальше – очень резво. Я подумал… ну, насколько вообще можно сказать, что я о чем-то тогда подумал: «Наверное, это знакомый отца Гормана и хочет его догнать, чтобы с ним поговорить». – Но на самом деле тот человек, наверное, просто преследовал его? – Теперь-то я в этом уверен, но тогда – откуда мне было знать? А поскольку туман сгустился еще сильней, я почти сразу потерял обоих из виду. – Вы вообще можете описать того человека? Лежен задал этот вопрос неуверенным тоном, приготовившись к обычному неопределенному описанию. Но мистер Осборн был вылеплен из другого теста, в отличие от Тони из кафе «У Тони». – Что ж, думаю, да, – самодовольно сказал он. – Он был высоким… – Высоким? Насколько высоким? – Ну, я бы сказал, пять футов одиннадцать дюймов или даже все шесть футов. Хотя он мог казаться выше, чем на самом деле, из-за сильной худобы. Покатые плечи, торчащий кадык. Из-под фетровой шляпы свисали длинные волосы. Большой крючковатый нос, бросающийся в глаза. Какого цвета глаза, я, конечно, не скажу – как понимаете, я видел его в профиль. Лет пятьдесят, судя по походке. Люди помоложе двигаются совершенно иначе. Лежен мысленно прикинул расстояние от аптеки до противоположной стороны улицы, от противоположной стороны улицы до мистера Осборна – и удивился. Очень сильно удивился… Описание, которое дал аптекарь, могло означать одно из двух. Во-первых, оно могло быть порождением слишком яркого воображения – инспектор знал много подобных примеров, особенно когда дело касалось женщин. Они давали потрясающий портрет, основываясь на своем представлении о том, как должен выглядеть убийца. Однако такие потрясающие портреты обычно включали в себя явно фальшивые детали: выпученные глаза, нависшие брови, обезьяньи челюсти, свирепый рык. Но мистер Осборн описал, похоже, реального человека. В таком случае перед инспектором мог сидеть свидетель, каких бывает один на миллион: человек, давший точное, детальное описание и твердо знающий, что именно он видел. И вновь Лежен прикинул расстояние до другой стороны улицы. Затем, задумчиво посмотрев на аптекаря, спросил: – Как вы думаете, вы узнали бы этого человека, если б снова его увидели? – О да, – крайне уверенно ответил мистер Осборн. – Я никогда не забываю лица. Это одно из моих хобби – я всегда говорю, что если б в мою аптеку пришел один из женоубийц и купил такой славный пакетик мышьяка, я мог бы присягнуть в суде, что это был именно он. И я всегда надеялся, что однажды что-нибудь в этом роде и произойдет. – Но пока не происходило? Мистер Осборн печально признался, что не происходило. – И теперь вряд ли уже произойдет, – грустно добавил он. – Я продаю свое дело. Мне дают за аптеку очень хорошие деньги, так что я ухожу на покой и уезжаю в Борнмут[14 - Борнмут – крупный курорт на южном побережье Англии.]. – Да, похоже, вы тут все отлично устроили. – Первоклассная аптека, – отозвался мистер Осборн с ноткой гордости в голосе. – Основана почти сто лет назад. До меня ею владели дед и отец. Доброе старомодное семейное дело. Мальчишкой я этого не понимал. Тогда мне это казалось ужасно скучным. Как и многие парни, я увлекался сценой, не сомневался, что смогу стать актером. Отец не пытался меня отговорить. «Посмотрим, чего ты сможешь добиться, мой мальчик, – сказал он. – Вот увидишь, сэра Генри Ирвинга[15 - Генри Ирвинг (1838–1905) – английский актер, режиссер, театральный деятель, с 1878 по 1898 г. руководил театром «Лицеум»; прославился в шекспировских ролях.] из тебя не выйдет». И как же он оказался прав! Он был очень мудрым человеком, мой отец. Полтора года в театральной труппе – и я вернулся к прежнему делу. И с тех пор стал гордиться им, так-то. Мы всегда держали хорошие испытанные средства. Старомодные. Но качественные. Однако в наши дни… – Аптекарь печально покачал головой. – Сплошное разочарование для фармацевтов. Вся эта дребедень для ванных комнат… А ведь приходится ее держать. От этой дряни идет половина дохода. Пудра, губная помада, кремы для лица, шампуни, модные губки для мытья… Сам я ко всему этому добру и не притронусь – у меня этим занимается юная леди за прилавком… Да, теперь держать аптеку – уже не то, что прежде. Но я скопил неплохую сумму, получаю за заведение отличную цену и уже сделал взнос за очень милое маленькое бунгало возле Борнмута. Помолчав, он добавил: – «Уходи на покой, пока еще можешь наслаждаться жизнью» – таков мой девиз. У меня много разных хобби. Например, бабочки. И еще время от времени наблюдаю за птицами. И садоводство – у меня множество хороших книг о том, как приступить к этому делу. А еще путешествия… Может, отправлюсь в круиз, повидаю чужие края, пока не поздно… Лежен встал. – Ну, желаю вам всего наилучшего, – сказал он. – И если до того, как покинуть наши края, вы вдруг заметите этого человека… – Я тотчас дам вам знать, мистер Лежен. Само собой. Можете на меня положиться. С удовольствием сообщу. Как я уже говорил, у меня отличная память на лица. Я буду настороже. Как говорится, держу руку на пульсе. С удовольствием. Глава 4 Рассказ Марка Истербрука I Я вышел из театра «Олд Вик»[16 - «Олд Вик» – театр в Лондоне недалеко от вокзала Ватерлоо; первоначально в нем ставились мелодрамы и балеты, с 1914 г. там идут пьесы классического репертуара.] со своей подругой Гермией Редклифф. Мы смотрели «Макбета». Лило как из ведра. Мы перебежали через улицу к тому месту, где я припарковал свою машину, и Гермия несправедливо заметила, что всякий раз, как собираешься в «Олд Вик», начинается дождь. – И этого просто не избежать. Я не согласился с такой точкой зрения и сказал, что, в отличие от солнечных часов, она регистрирует лишь дождливые часы. – А в Глайндборне[17 - Глайндборн – в этом имении близ города Льюис, графство Сассекс, проходит ежегодный оперный фестиваль.], – продолжала Гермия, когда я включил зажигание, – мне всегда везло. Не могу представить, чтобы там не было идеально: музыка, великолепные цветочные бордюры, особенно те, что из белых цветов… Мы обсудили Глайндборн и тамошнюю музыку, а потом Гермия заметила: – Не отправиться ли нам позавтракать в Дувр? – Дувр? Что за необычная идея. Я думал, мы поедем в «Фэнтези». Отменные еда и напитки – как раз то, что надо после всей этой величественной крови и тьмы «Макбета». После Шекспира я всегда умираю с голоду. – Да. И после Вагнера – то же самое. В «Ковент-Гарден» в антрактах всегда не хватает сэндвичей с копченой семгой, чтобы заморить червячка. Что касается Дувра… Просто мы едем в ту сторону. – Потому что мне пришлось пуститься в объезд, – объяснил я. – Ты слишком долго едешь в том направлении. Мы уже давно на Старой – или на Новой? – Кентской дороге. Я огляделся по сторонам, чтобы сориентироваться, и поневоле согласился, что Гермия, как всегда, совершенно права. – Вечно я сбиваюсь здесь с дороги, – извиняющимся тоном сказал я. – Здесь все такое запутанное, – согласилась Гермия. – Все кружишь и кружишь у вокзала Ватерлоо. Вестминстерский мост наконец-то был успешно преодолен, и мы возобновили беседу, обсудив только что просмотренную постановку «Макбета». Моя подруга Гермия Редклифф – красивая молодая женщина двадцати восьми лет. Отлитая по шаблону классических героинь, она имеет почти безупречный греческий профиль и шапку темно-каштановых волос, вьющихся у основания шеи. Моя сестра вечно называет ее «подружкой Марка», да с такими многозначительными кавычками в интонации, что это всегда меня бесит. В «Фэнтези» нас встретили радушно и провели к маленькому столику у обитой алым бархатом стены. «Фэнтези» пользуется заслуженной популярностью, и столы там стоят тесно. Когда мы сели, нас радостно приветствовали из-за соседнего столика, где сидел Дэвид Ардингли, преподаватель истории в Оксфорде. Он представил нам свою спутницу, очень хорошенькую девушку с модной прической: волосы торчали как попало, поднимаясь над макушкой под немыслимым углом. Как ни удивительно, прическа ей шла. У девушки были громадные голубые глаза, ротик она почти всегда держала полуоткрытым. Как и все другие известные мне девушки Дэвида, она была безнадежно глупа. Дэвид, замечательно умный молодой человек, мог расслабляться только в компании чуть ли не слабоумных. – Это моя любимица, Маков Цветик, – объяснил он. – Цветик, познакомься с Марком и Гермией. Они очень серьезные и утонченные, так что постарайся вести себя соответственно. Мы только что с шоу «Сделай это ради смеха!». Классное представление. А вы, держу пари, с постановки Шекспира или Ибсена? – Смотрели «Макбета» в «Олд Вик», – сказала Гермия. – Ага. Ну и что скажете о постановке Баттерсона? – Мне понравилось, – сообщила Гермия. – Очень интересные световые эффекты. И я никогда еще не видела так хорошо поставленной сцены пира. – А как насчет ведьм? – Жуть! – сказала Гермия и добавила: – Они всегда жуткие. Дэвид согласился: – Похоже, тут вечно вкрадывается элемент пантомимы. Все они скачут и ведут себя как три Короля-Демона. Так и ждешь, что появится Добрая Фея в белом платье с блестками, чтобы сказать скучным голосом: Добро одержит верх – и все равно Макбету в дураках остаться суждено. Мы рассмеялись, но Дэвид, который схватывал все на лету, бросил на меня острый взгляд. – Что с тобой? – спросил он. – Ничего. Просто я недавно размышлял о Зле и Королях-Демонах в пантомиме. Да… И о Доброй Фее тоже. – По какому поводу? – Да так, сидя в кафе-баре в Челси. – Какой ты продувной и современный, Марк! Так и крутишься среди декораций Челси. Там, где богатые наследницы в колготках выходят за хулиганов в поисках любовных приключений… Вот где следовало бы находиться Макову Цветику, а, уточка моя? Цветик еще шире распахнула и без того громадные глаза. – Ненавижу Челси, – запротестовала она. – Мне куда больше нравится «Фэнтези»! Здесь так мило, так вкусно кормят… – Твое счастье, Цветик! В любом случае для Челси ты недостаточно богата. Расскажи-ка нам еще о «Макбете», Марк, и об ужасных ведьмах. Я знаю, как поставил бы сцену с ведьмами, если б режиссировал спектакль. В прошлом Дэвид был выдающимся членом драматического кружка Оксфордского университета. – Ну и как же? – Я бы сделал их самыми заурядными. Обычными пронырливыми, тихими старушенциями. Наподобие деревенских ведьм. – Но в наше время нет никаких ведьм! – сказала Цветик, уставившись на него. – Ты так говоришь, потому что ты городская девчонка. В сельской Англии в каждой деревне до сих пор живет своя ведьма. Старая миссис Блэк, третий дом на холме. Мальчишкам велят не досаждать ей, время от времени она получает подарки – яйца или домашний кекс. Потому что, – Дэвид выразительно погрозил пальцем, – если будешь ее раздражать, твои коровы перестанут доиться, твой урожай картофеля погибнет или малыш Джонни вывихнет лодыжку. Ты должен знать: со старой миссис Блэк не шутят! Никто не говорит об этом напрямую – но это знают все! – Ты шутишь, – надулась Цветик. – И не думаю шутить. Я прав, а, Марк? – Такие суеверия наверняка полностью вымерли благодаря всеобщему образованию, – скептически заметила Гермия. – Только не в сельских местечках нашей страны. Что скажешь, Марк? – Возможно, ты прав, – медленно проговорил я. – Хотя не могу утверждать наверняка, я ведь никогда подолгу не жил в деревне. – Не понимаю, как вы смогли бы изобразить на сцене ведьму в виде обычной старухи, – сказала Гермия, возвращаясь к недавнему заявлению Дэвида. – Их обязательно должна окружать атмосфера сверхъестественного. – Да просто подумайте, – возразил Дэвид, – это ведь похоже на безумие. Если кто-то рвет и мечет, с соломой в волосах и безумным видом, это вообще не пугает! Но помню, меня однажды послали с запиской к врачу в психиатрическую лечебницу. Мне велели подождать в комнате, где сидела милая старушка, попивая из стакана молоко. Она сделала обычное замечание о погоде, а потом вдруг подалась ко мне и тихо-тихо спросила: «Это ваше бедное дитя похоронено там, за камином?» А потом кивнула и добавила: «Ровно в двенадцать десять. И каждый день всегда одно и то же. Притворитесь, что не замечаете крови». И она сказала это таким будничным тоном… Вот где был страх, пробирающий до костей! – А за камином и вправду был кто-то похоронен? – захотела узнать Цветик. Дэвид, не обращая на нее внимания, продолжал: – А взять, к примеру, медиумов. Внезапные трансы, темные комнаты, постукивания и удары. После чего медиум садится прямо, взбивает волосы и отправляется домой, чтобы поужинать рыбой с картошкой – обычная, спокойная, веселая женщина. – Так вот как ты себе представляешь ведьм, – сказал я. – Три шотландские карги с даром ясновидения тайно практикуются в своем искусстве, бормочут заклинания вокруг котла, вызывая в своем воображении духов, но остаются при том тремя обычными старухами? Да… Это может произвести впечатление. – Если вы сумеете заставить кого-нибудь сыграть подобным образом, – сухо заметила Гермия. – Вы поняли суть проблемы, – признал Дэвид. – Малейший намек на безумие в пьесе – и актер тут же решает выложиться по полной! То же самое со внезапными смертями. Ни один актер не может просто молча рухнуть мертвым. Нет, он должен застонать, пошатнуться, закатить глаза, задохнуться, схватиться за сердце, схватиться за голову – и тем самым испортить всю сцену. Кстати, о сценах: что скажете о Филдинге в роли Макбета? Критики так разделились во мнениях, что чуть не пошли стенка на стенку. – Я думаю, игра потрясающая, – сказала Гермия. – Сцена с врачом, после сцены с лунатизмом… «Вылечи ее. Ты можешь исцелить болящий разум?»[18 - Шекспир У. «Макбет». Пер. М. Лозинского.] Он прояснил то, что мне никогда раньше не приходило в голову: на самом-то деле он приказывает врачу убить жену. И, однако, он любит ее. Филдинг раскрыл борьбу между страхом Макбета и его любовью. А эти слова: «Ей надлежало бы скончаться позже»[19 - Там же.] – я никогда еще не слышала ничего столь пронзительного. – Шекспира могли бы ожидать кой-какие сюрпризы, если б он увидел, как играют его пьесы в наши дни, – сухо заметил я. – Полагаю, Бёрбедж[20 - Бёрбедж Ричард (ок. 1567–1619), английский актер, друг Шекспира, написавшего для него роли Гамлета, Отелло, Макбета и др.] и компания в свое время уже хорошо потрудились, уничтожая дух творчества Шекспира, – сказал Дэвид. – Автор вечно удивляется, что сделал с его пьесой постановщик, – пробормотала Гермия. – А разве пьесы Шекспира на самом деле написал не какой-то Бэкон?[21 - Роджер Бэкон (ок. 1214–1292) – английский философ и естествоиспытатель, монах-францисканец. Профессор в Оксфорде. Занимался оптикой, астрономией, алхимией; предвосхитил многие позднейшие открытия. Ему приписывают изобретение пороха, хотя он говорил, что узнал этот секрет от «азиатских (китайских) мудрецов».] – спросила Цветик. – Эта теория давным-давно устарела, – добродушно сказал Дэвид. – А что ты знаешь о Бэконе? – Он изобрел порох, – победоносно заявила Цветик. – Понимаете, почему я люблю эту девушку? – спросил Дэвид. – Ее познания всегда так неожиданны. Фрэнсис, любовь моя, а не Роджер[22 - Фрэнсис Бэкон (1561–1626) – английский философ, историк, политик. Уже при жизни его имя часто упоминалось рядом с именем Шекспира, труды которого целиком или частично приписывались Бэкону.]. – Интересно, что Филдинг играет и Третьего Убийцу, – сказала Гермия. – Кто-нибудь такое раньше уже делал? – Вроде да, – сказал Дэвид. – Как, наверное, удобно было в те времена всякий раз, когда требуется провернуть эту маленькую работенку, пригласить первого подвернувшегося под руку убийцу… Забавно было бы, если б такое можно было проделать и в наши дни. – Но сейчас тоже так делают, – запротестовала Гермия. – Гангстеры. Головорезы, или как их там называют. В Чикаго и так далее. – А! Но я-то имел в виду не гангстеров, рэкетиров или криминальных баронов, – сказал Дэвид, – а обычных, заурядных людей, которые хотят от кого-то избавиться. От делового конкурента; от тетушки Эмили, такой богатой и, к несчастью, чересчур зажившейся; от мужа, который вечно некстати путается под ногами… Как было бы удобно, если б можно было позвонить в «Хэрродз»[23 - «Хэрродз» – один из самых фешенебельных и дорогих универсальных магазинов Лондона.] и сказать: «Пришлите, пожалуйста, двух умелых убийц». Мы все рассмеялись. – Но ведь любой может сам это сделать, разве не так? – спросила Цветик. Мы повернулись к ней. – Что именно сделать, Цветик? – спросил Дэвид. – Ну, я имею в виду – люди могут сделать, если захотят… Люди вроде нас, как ты сказал. Только, кажется, это стоит очень дорого. Глаза Цветика были большими и простодушными, губки слегка приоткрытыми. – Ты что имеешь в виду? – с любопытством спросил Дэвид. Цветик явно растерялась: – О… я думала… Я что-то перепутала. Я имела в виду «Белого коня». И все такое прочее. – Белого коня? Какого именно белого коня? Цветик покраснела и опустила глазки. – Я вела себя глупо. Просто кто-то об этом упомянул… Но я, наверное, все не так поняла. – Отведай-ка это чудесное мороженое с фруктами, – добродушно предложил Дэвид. II Один из самых странных аспектов жизни – это когда при тебе о чем-нибудь упомянули, а потом и суток не пройдет, как ты натыкаешься на упоминание о том же самом. С примером такой странности я столкнулся на следующее утро. Зазвонил телефон, и я снял трубку. – Флаксман семьдесят три – восемьсот сорок один. Послышался судорожный вздох, а потом чей-то голос с вызовом выпалил на едином дыхании: – Я все обдумала, и я приеду! Я, чувствуя себя довольно дико, перебрал в уме возможные варианты. – Великолепно, – сказал я, пытаясь выгадать время. – А это?.. – В конце концов, – продолжал голос, – молния никогда не ударяет в одно и то же место дважды. – Вы уверены, что не ошиблись номером? – Конечно. Вы же Марк Истербрук? – Понял! – воскликнул я. – Миссис Оливер! – О, – удивленно произнес голос. – Так вы меня не узнали? Я как-то об этом не подумала. Я насчет праздника Роды. Я поеду и буду надписывать там книжки, если ей так хочется. – Чрезвычайно мило с вашей стороны. Конечно, вас там пригласят в гости. – Вечеринок ведь не будет? – со страхом спросила миссис Оливер. – Вы же знаете, как это бывает, – продолжала она. – Ко мне подходят люди и спрашивают, пишу ли я что-нибудь сейчас, как будто не видят, что ничего я не пишу, а пью имбирный эль или томатный сок. И говорят, как они любят мои книги, – конечно, это приятно, но я никогда не знаю, как правильно на такое отвечать. Если скажешь: «Я очень рада» – это все равно что сказать: «Рада с вами познакомиться», такая банальность… Как думаете, они не захотят, чтобы я отправилась выпивать в «Розовую лошадь»? – В «Розовую лошадь»? – Э-э, в «Белый конь». Я имею в виду паб. В пабах мне делается худо. Я могу всего лишь выпить чуточку пива, и все равно у меня начинает ужасно бурчать в животе. – А что вообще такое «Белый конь»? – Просто там есть паб с таким названием, разве нет? А может, я имела в виду «Розовую лошадь»? А может, он не там, а где-нибудь еще… Или я его просто вообразила… Я могу вообразить массу всякого разного. – Как успехи с какаду? – осведомился я. – Какаду? – Судя по голосу, миссис Оливер совершенно растерялась. – И с мячом для крикета? – Ну знаете ли! – с достоинством сказала писательница. – Похоже, вы или спятили, или у вас похмелье, или уж не знаю что еще. Розовые кони, какаду, крикетные шары… И она бросила трубку. Я все еще раздумывал об этом втором упоминании о «Белом коне», когда телефон зазвонил снова. На сей раз мистер Сомс Уайт, известный адвокат, напомнил, что, согласно завещанию моей крестной, леди Хескет-Дюбуа, я имею право выбрать три ее картины. – Конечно, там нет ничего особенно ценного, – сказал мистер Сомс Уайт своим обычным меланхоличным тоном капитулирующего человека. – Но, насколько я понимаю, вы в свое время восхищались некоторыми картинами покойной. – У нее были прелестные акварели на индийские темы, – сказал я. – О да, – подтвердил мистер Сомс Уайт. – Но законность завещания теперь установлена, и один из душеприказчиков, коим являюсь я, подготавливает распродажу имущества в ее лондонском доме. Если б вы в ближайшее время смогли заглянуть на Элсмир-сквер… – Уже еду, – сказал я. Похоже, утро выдалось неблагоприятным для работы. III С тремя выбранными акварелями под мышкой я вышел из дома сорок девять по Элсмир-сквер – и тут же столкнулся с каким-то человеком, поднимавшимся по ступеням. Я извинился, получил ответные извинения и уже собирался остановить проезжавшее мимо такси, как вдруг меня осенило. Я круто обернулся и окликнул: – Эй… Вы, случайно, не Корриган? – Так и есть… А вы… Марк Истербрук! Мы с Джимом Корриганом были друзьями в наши оксфордские дни, но прошло, наверное, не меньше пятнадцати лет с тех пор, как мы виделись в последний раз. – Так и подумал – кто-то знакомый… Только не сразу понял кто, – сказал Корриган. – Время от времени читаю твои статьи… И должен сказать, просто наслаждаюсь ими. – А ты как? Ушел в научную работу, как собирался? Корриган вздохнул: – Едва ли. Это дорогостоящее занятие – если хочешь вести независимую жизнь и сам себя обеспечивать. И если у тебя нет ручного миллионера или поддающегося внушению треста. – Ты же занимался печеночными сосальщиками? – Ну и память у тебя!.. Нет, с ними я покончил. Свойства желез внутренней секреции – вот чем я интересуюсь сегодня. Ты ведь даже не слышал о них! Мандариановые гланды, имеют связь с селезенкой. С виду от них вообще никакой пользы! Он говорил с энтузиазмом настоящего ученого. – Так в чем же тогда великий замысел? – Ну, – виновато признался Корриган, – у меня есть теория, что они могут влиять на поведение человека. Грубо говоря, выполнять роль тормозной жидкости. Нет жидкости – тормоза не работают. Недостаток таких секретов может – всего лишь теоретически – превратить человека в преступника. Я присвистнул. – А как же первородный грех? – Вот именно! – сказал доктор Корриган. – Священникам это не понравилось бы, верно? К сожалению, я никого не смог заинтересовать своей теорией. И теперь я полицейский врач в северо-восточном отделении. Очень интересная работа. Встречаешь множество разных криминальных типов… Не стану утомлять тебя профессиональными разговорами. Если только… Не хочешь ли со мной пообедать? – Конечно. Но ведь ты, кажется, шел туда? – Я кивнул на дом за спиной Корригана. – Да как сказать, – сказал Корриган. – Вообще-то, я собирался явиться туда без спроса. – Там никого нет, кроме сторожа. – Так я и подумал. Но я хотел выяснить кое-что о покойной леди Хескет-Дюбуа, если повезет. – Осмелюсь заявить, я могу рассказать тебе о ней больше сторожа. Она была моей крестной. – Да ну? Вот так удача! Куда пойдем обедать? Тут неподалеку, на Лаундс-сквер, есть маленькое заведение – не роскошное, но там готовят бесподобные супы из морепродуктов. Мы устроились в этом маленьком ресторанчике, и бледный парень в брюках французского моряка принес нам дымящуюся супницу. – Объедение! – сказал я, попробовав суп. – А теперь скажи-ка, Корриган, что бы ты хотел узнать насчет старушки? И, между прочим, зачем? – Это довольно длинная история, – ответил мой друг. – Сперва расскажи, какой она была, та старая леди. Я призадумался: – Старомодной. Викторианского типа. Вдовой экс-губернатора какого-то малоизвестного островка. Она была богата и любила комфорт. На зиму уезжала за границу, в Эшторил[24 - Эшторил – один из главных курортных городов Португалии.] и тому подобные места. Дома у нее было ужасно – сплошная викторианская мебель и самое худшее, самое витиевато украшенное викторианское серебро. Детей у нее не было, но она держала двух хорошо выдрессированных пуделей, которых просто обожала. Она была упрямой и своевольной. Консервативной. Доброй, но властной. Человеком твердо укоренившихся привычек. Что еще ты хочешь про нее узнать? – Я не совсем уверен, – ответил Корриган. – А как по-твоему, ее мог кто-нибудь шантажировать? – Шантажировать? – с нешуточным изумлением спросил я. – Просто не могу себе такого представить. С чего ты взял? И вот тогда я впервые услышал об обстоятельствах убийства отца Гормана. Я положил ложку и спросил: – Тот список имен – он у тебя с собой? – Оригинала нет, но я его переписал. Вот он. Я взял листок, который Джим достал из кармана, и принялся изучать. – Паркинсон? Я знаю двух Паркинсонов. Артура, который пошел служить на флот, и Генри, из какого-то министерства. Ормерод… Есть майор Ормерод, Блюз[25 - Блюз энд Роялз, или Конно-гвардейский королевский полк, входит в Королевскую гвардию Великобритании.]. Сэндфорд… Когда я был мальчишкой, нашего старого пастора звали Сэндфорд. Хармондсворт? Нет… Такертон… – Я помолчал. – Такертон… Не Томазина ли Такертон? Корриган с любопытством посмотрел на меня: – Все может быть. А кто она такая и чем занимается? – Сейчас уже ничем. Примерно неделю назад в газете было сообщение о ее смерти. – Тогда от этого мало толку. Я продолжал читать: – Шоу. Знаю стоматолога по фамилии Шоу и Джерома Шоу, королевского адвоката… Делафонтейн… Недавно я слышал это имя, но не могу вспомнить где. Корриган. Это, случайно, не ты? – Искренне надеюсь, что не я. У меня такое чувство, что попасть в этот список – не к добру. – Возможно. А с чего ты решил, что он связан с шантажом? – Если не путаю, это предположение инспектора Лежена. Шантаж казался самой вероятной версией – но есть и множество других. Это может оказаться списком торговцев наркотиками, наркоманов или тайных агентов – да вообще списком кого угодно. Одно известно наверняка: записка достаточно важна, чтобы кто-то совершил убийство ради того, чтобы завладеть ею. – Ты всегда так интересуешься полицейской стороной своей работы? – полюбопытствовал я. Он покачал головой: – Нет. Меня интересует характер преступника. Его биография, воспитание… И в особенности – состояние его желез внутренней секреции. Вот и всё! – Тогда почему тебя так интересует данный список имен? – Будь я проклят, если знаю, – медленно произнес Корриган. – Наверное, потому, что моя фамилия тоже в списке. За Корриганов! Один Корриган спасет всех остальных. – Спасет? Значит, ты уверен, что это список жертв, а не преступников? Но ведь может оказаться и наоборот. – Ты совершенно прав. И странно, что я так уверен в обратном. Может, просто интуиция. А может, это как-то связано с отцом Горманом. Я редко виделся с ним, но он был прекрасным человеком, все прихожане его любили и уважали. Он был борцом доброй старой закалки, и я не могу отделаться от мысли, что он считал список вопросом жизни и смерти. – Но разве полиция не проверяет все нити? – О да, но это долгое дело. Проверить здесь, проверить там… Проверить прошлую жизнь женщины, которая вызвала его в тот вечер… – И кем она была? – Похоже, в ней нет ничего загадочного. Вдова. Мы думали, что ее муж мог иметь отношение к скачкам, но эта версия отпала. Она работала в небольшой фирме, занимающейся маркетинговыми исследованиями, однако с тем заведением все чисто. У фирмы нет широкой известности, но есть твердая репутация. На работе о покойной мало что знают. Она приехала с севера Англии – из Ланкашира. Странно только то, что у нее было очень мало личных вещей. Я пожал плечами. – По-моему, таких людей куда больше, чем мы можем вообразить. Это мир одиноких. – Ну, как скажешь. – В общем, ты решил помочь следствию… – Просто шныряю и разнюхиваю. Хескет-Дюбуа – необычное имя. Я подумал, что если смогу выведать что-нибудь об этой леди… Он помолчал. – …Но, судя по твоему рассказу, никаких зацепок и улик тут не жди. – Она никогда не была наркоманкой и не торговала наркотиками, – заверил я. – И уж конечно, не была тайным агентом. И вела слишком безупречную жизнь, чтобы ее можно было шантажировать. Не представляю, в какого рода список она могла попасть. Свои драгоценности она держала в банке, поэтому нечего было надеяться ее ограбить. – А ты знаешь еще каких-нибудь Хескет-Дюбуа? Сыновья? – Она была бездетной. Имела племянника и племянницу, но с другой фамилией. Ее муж был единственным ребенком в семье. Корриган кисло сказал, что помощи от меня немного. Затем посмотрел на часы, жизнерадостно заявил, что должен кое-кого вскрыть, и мы расстались. Я вернулся домой в задумчивости, не смог сосредоточиться на работе и наконец под влиянием порыва позвонил Дэвиду Ардингли. – Дэвид? Это Марк. Девушка, с которой я встретил тебя вчера, Маков Цветик… Как ее фамилия? – Хочешь отбить у меня подружку? – Судя по тону Дэвида, его это ужасно развеселило. – У тебя их столько, что мог бы уделить мне одну, – ответствовал я. – Так у тебя же есть твоя умница, старина. Я думал, у тебя с ней прочные отношения. «Прочные отношения»… Отталкивающий термин. Но внезапно меня поразила его уместность: эти слова точно описывали мои взаимоотношения с Гермией. И почему я чувствую себя из-за этого таким подавленным? В глубине души я всегда ощущал, что в один прекрасный день мы с Гермией поженимся… Она нравилась мне больше всех других знакомых женщин. У нас было столько общего… По какой-то немыслимой причине мне ужасно захотелось зевнуть… Предо мной встало наше будущее. Мы с Гермией разыгрываем значительность: это важно. Обсуждаем искусство… Музыку. Без сомнения, Гермия была бы идеальной спутницей жизни. «Но не слишком-то веселой», – неожиданно прозвучало в моем подсознании. И это меня потрясло. – Ты что, заснул? – спросил Дэвид. – Конечно, нет. По правде говоря, твоя подружка Цветик показалась мне очень забавной. – Хорошо сказано. Она и вправду забавная… Если принимать ее в маленьких дозах. Ее настоящее имя Памела Стирлинг, работает продавщицей в одном из самых претенциозных цветочных магазинов в Мейфэре[26 - Мейфэр – фешенебельный район Лондона.]. Ну, сам знаешь их ассортимент: три сухих прутика, тюльпан с опавшими, приколотыми булавками лепестками да лавровый листок в крапинках. Цена – три гинеи. Мой друг назвал адрес магазина. – Пригласи ее куда-нибудь, и желаю получить удовольствие, – сказал он тоном доброго дядюшки. – Ты отлично расслабишься. Эта девушка ничегошеньки не знает, в голове у нее хоть шаром покати. Она поверит всему, что ты ей наплетешь. Но, между прочим, она добродетельная девушка, так что не питай напрасных надежд. И он повесил трубку. IV Я с некоторым трепетом переступил порог «Цветочной студии лимитед». Одуряющий запах гардений чуть не опрокинул меня навзничь. Я едва не запутался в девушках в облегающих бледно-зеленых платьях – все они с виду были в точности похожи на Цветика. В конце концов я ее опознал. Она с трудом выводила адрес на карточке, время от времени делая паузу, чтобы поразмыслить, как пишется «Фортескью-кресент». Как только она освободилась (с еще большим трудом отсчитав сдачу с пяти фунтов), я обратился к ней. – Мы познакомились прошлым вечером – нас представил Дэвид Ардингли, – напомнил я. – О да! – тепло согласилась Цветик. Взгляд ее блуждал поверх моей головы. – Я хотел кое о чем у вас спросить. – Я ощутил внезапный приступ малодушия. – Но, может, лучше я сперва куплю какие-нибудь цветы? Как автомат, на котором нажали нужную кнопку, Цветик заговорила: – Сегодня у нас такие милые свежие розы… – Скажем, вот эти, желтые? – Розы были тут повсюду. – Сколько они стоят? – Очень, очень дешевенькие, – сладким убедительным голоском заявила Цветик. – Всего пять шиллингов за штучку. Я сглотнул и сказал, что возьму шесть. – И несколько вот этих обворожительных листочков? Я с сомнением глянул на обворожительные листочки, которые, похоже, находились в стадии прогрессивного гниения. Вместо них я попросил несколько ярко-зеленых аспарагусов, каковой выбор явно уронил меня во мнении Цветика. – Я хотел кое о чем у вас спросить, – повторил я, пока девушка довольно неуклюже драпировала аспарагусом розы. – Прошлым вечером вы упомянули что-то под названием «Белый конь». Отчаянно вздрогнув, Цветик уронила розы и аспарагус на пол. – Вы не могли бы рассказать об этом подробнее? Цветик сперва съежилась, потом выпрямилась. – Что вы сказали? – пролепетала она. – Я спрашивал насчет «Белого коня». – Белого коня? Вы о чем? – Вчера вечером вы о нем упоминали. – Никогда в жизни ни о чем подобном не говорила! И никогда в жизни ни о чем подобном не слыхала. – Кто-то вам о нем рассказал. Кто? Цветик сделала глубокий вдох и протараторила: – Знать не знаю, о чем вы! И нам не положено болтать с покупателями. – Она с силой обернула бумагой выбранные мной цветы. – Тридцать пять шиллингов, пожалуйста. Я дал ей две фунтовые бумажки. Она сунула мне в руку шесть шиллингов и тут же повернулась к другому покупателю. Я заметил, что у нее слегка дрожат руки. Я медленно вышел из магазина и, уже отойдя немного, понял, что она назвала неправильную цену (аспарагус стоил шесть шиллингов семь пенсов) и дала слишком много сдачи. Наверное, раньше она ошибалась в расчетах не в пользу покупателей. Я снова мысленно увидел милое бездумное личико и огромные голубые глаза. А ведь в этих глазах что-то мелькнуло… «Паника, – сказал я себе. – Она онемела от страха. Но почему? Почему?» Глава 5 Рассказ Марка Истербрука I – Какое облегчение! – вздохнула миссис Оливер. – Знать, что все уже позади и ничего плохого не случилось… То был момент расслабления. Праздник Роды прошел, как проходят все подобные праздники. С раннего утра – отчаянное беспокойство по поводу погоды, которая казалась крайне капризной. Потом – жаркие споры, устанавливать ли ларьки под открытым небом или все должно происходить в длинном амбаре или в шатре. Короткие пылкие дебаты насчет приготовлений к чаепитию, насчет того, что будет продаваться в ларьках, и так далее. Все споры были тактично улажены Родой. Периодические побеги очаровательных, но плохо воспитанных собак Роды, которым полагалось сидеть дома взаперти, поскольку она сомневалась в их хорошем поведении во время столь великого события. И ее сомнения полностью оправдались! Появление милой, но невесть чем знаменитой звезды, разодетой в белые меха: она должна была открыть праздник… Звезда очаровательно с этим справилась, добавив несколько трогательных слов о тягостном положении беженцев, чем сбила всех с толку, поскольку праздник был затеян ради сбора средств на реставрацию колокольни. Потрясающий успех ларька, игравшего роль буфета. Обычные трудности со сдачей. Ад кромешный, когда настало время чаепития: все разом захотели захватить места в шатре. И наконец пришел благословенный вечер. В амбаре все еще продолжали щеголять своим мастерством местные танцоры. В программе значились еще фейерверк и костер, но усталые домочадцы и гости удалились в дом и уселись в столовой за трапезу, наспех собранную из холодных блюд. Между делом велась бессвязная беседа, когда каждый говорит что вздумается, не обращая ни малейшего внимания на реплики остальных. Теперь все было неорганизованным и уютным. Выпущенные из заточения собаки весело грызли кости под столом. – Нынче мы соберем больше, чем собрали в прошлом году для «Спасем детей»[27 - «Спасем детей» – международная правозащитная организация.], – радостно сказала Рода. – Мне кажется из ряда вон выходящим, – заявила мисс Макалистер, шотландская бонна, – что Майкл Брент третий год подряд находит спрятанный клад. Уж не получает ли он информацию заранее? – Леди Брукбэнк выиграла свинью, – сказала Рода. – Вряд ли она ее хотела. Судя по виду, она ужасно смутилась. За столом сидели моя кузина Рода, ее муж полковник Деспард, мисс Макалистер, юная рыжеволосая женщина с очень подходящим именем Джинджер[28 - Джинджер (англ. ginger) – огонек, а также рыжеволосый (рыжеволосая).], миссис Оливер и викарий, преподобный Калеб Дейн-Колтроп, с супругой. Викарий был очаровательным пожилым грамотеем, главным удовольствием которого было ввернуть подходящую цитату из классиков. Хотя это часто смущало присутствующих и прерывало беседу, сейчас это было как нельзя кстати. Викарий никогда не требовал, чтобы кто-нибудь понял его звучную латынь, главной наградой для него было уже то, что он нашел подходящую цитату. – Как гласит Гораций… – замечал он, сияя лучезарной улыбкой и обводя взглядом сидящих за столом… Обычно после этого воцарялось молчание, а потом Джинджер задумчиво произносила: – По-моему, миссис Хосфол сжульничала с бутылкой шампанского. Бутылку получил ее племянник. Миссис Дейн-Колтроп, застенчивая дама с прекрасными глазами, внимательно посмотрела на миссис Оливер и вдруг спросила: – Вы ожидали, что на этом празднике что-нибудь случится? – Ну вообще-то да. Убийство или что-нибудь в том же духе. Миссис Дейн-Колтроп заинтересовалась: – Но почему вы решили, что это произойдет? – Да просто так, безо всякой причины. На самом деле это крайне маловероятно. Но на последнем празднике, на котором я была, случилось убийство. – Понятно. И это вас расстроило? – Еще как! Викарий с латыни перешел на греческий. После паузы мисс Макалистер выразила сомнение насчет честности лотереи, в которой разыгрывались пять живых уток. – Очень любезно было со стороны старого Лагга из «Королевского герба» прислать нам десять дюжин пива для буфета, – сказал Деспард. – А что это за «Королевский герб»? – быстро спросил я. – Здешний паб, дорогой, – ответила Рода. – А нет ли тут поблизости еще одного? «Белый… Белый конь» – так, кажется, вы сказали? – обратился я к миссис Оливер. Реакции, к которой я приготовился, не последовало. Все повернулись ко мне с незаинтересованным, нейтральным видом. – «Белый конь» – это не паб, – сказала Рода. – В смысле, больше не паб. – Раньше там была старая гостиница, – пояснил Деспард. – По-моему, веке этак в шестнадцатом. Но сейчас это обычный дом. Я всегда считал, что им следовало бы сменить название. – О нет! – воскликнула Джинджер. – Было бы ужасно глупо, назови они его «Придорожный» или «Местный». Думаю, «Белый конь» гораздо симпатичней, и от старой гостиницы осталась восхитительная вывеска. Они вставили ее в раму и повесили в холле. – Кто такие «они»? – спросил я. – Дом принадлежит Тирзе Грей, – сказала Рода. – Не знаю, заметил ли ты ее сегодня. Высокая женщина с короткими седыми волосами. – Она очень увлекается оккультными науками, – добавил Деспард. – Спиритизм, трансы, магия. Не то чтобы черные мессы, но нечто в этом роде. Джинджер внезапно залилась смехом. – Простите, – извинилась она. – Я просто представила себе мисс Грей в виде мадам де Монтеспан[29 - Маркиза де Монтеспан (1640–1707) – фаворитка короля Франции Людовика XIV. Семь лет носила неофициальный титул «истинной королевы Франции», но в конце концов впала в немилость. Ее обвиняли в том, что она давала королю приворотное зелье без его ведома, что заказывала черные мессы, на которых приносили в жертву младенцев, и в том, что хотела отравить короля.] у алтаря, задрапированного черным бархатом. – Джинджер! – упрекнула Рода. – Не при викарии. – Извините, мистер Дейн-Колтроп. – Ничего страшного, – викарий расцвел улыбкой, – как говорили древние… И он некоторое время вещал на греческом. После уважительного молчания я возобновил атаку: – Мне все-таки хочется знать, кто такие «они». Мисс Грей, а кто еще? – О, с ней живет ее приятельница, Сибил Стамфордис. Кажется, она играет роль медиума. Ты наверняка ее заметил – вся в скарабеях и бусах… А иногда она наряжается в сари… Понятия не имею почему, ведь она никогда не бывала в Индии. – И еще там есть Белла, – сказала миссис Дейн-Колтроп и пояснила: – Это их кухарка. И в придачу ведьма. Она из деревни Литл-Даннинг. Там она пользовалась прочной репутацией колдуньи. Это у них семейное. Ее мать тоже была ведьмой. Жена викария говорила об этом как о чем-то само собой разумеющемся. – Послушать вас, так вы верите в колдовство, миссис Дейн-Колтроп, – сказал я. – Конечно! В этом нет ничего таинственного и загадочного. Чисто житейское дело. Просто такое качество, которое передается по наследству. Детям велят не дразнить вашу кошку, дарят вам домашний сыр и время от времени – кувшин домашнего варенья. Я с сомнением посмотрел на нее. Она казалась совершенно серьезной. – Сибил сегодня очень помогла нам гаданием на удачу, – сказала Рода. – Она была в зеленой палатке. По-моему, у нее отлично получается. – Она нагадала мне прекрасное будущее, – сообщила Джинджер. – Деньги и красивого брюнета – заморского чужестранца, двух мужей, шестерых детей. Как щедро с ее стороны! – Я видела, как дочка Кертисов вышла от нее хихикая, – сказала Рода. – А после отшила своего молодого человека. Сказала, что на нем свет клином не сошелся. – Бедняга Том, – проговорил муж Роды. – Он хотя бы нашелся, что ответить? – О да. «Не стану рассказывать, что она пообещала мне, – сказал Том. – Сдается, тебе бы это не очень понравилось, девочка моя!» – Ай да Том! – Старая миссис Паркер аж скуксилась, – смеясь, сказала Джинджер. – «Глупости все это, – вот что она сказала. – Да не верьте вы этому оба!» Но тут вмешалась миссис Криппс и говорит: «Ты знаешь, Лиззи, не хуже моего, что мисс Стамфордис видит то, чего другим видеть не дано. А мисс Грей знает день смерти каждого и ни единого разочка не ошиблась! У меня от них иногда мурашки по коже». А миссис Паркер в ответ: «Смерть – это другое. Тут нужен дар». А миссис Криппс: «В любом случае эту троицу мне бы не хотелось задеть, вот так-то!» – Все это просто захватывающе. Мне так хотелось бы с ними познакомиться, – задумчиво проговорила миссис Оливер. – Мы отвезем вас туда завтра, – пообещал полковник Деспард. – Сама старая гостиница стоит того, чтобы на нее взглянуть. Они поступили очень умно, снабдив ее всеми удобствами, но не испортив ее старинного очарования. – Завтра утром я позвоню Тирзе, – сказала Рода. Должен признаться, вечером я отправился в постель в унылом расположении духа. «Белый конь», который в моем воображении рисовался угрожающим символом чего-то неведомого и зловещего, оказался самым обычным домом. Если только где-то нет другого «Белого коня»… Я размышлял обо всем этом, пока не заснул. II На следующий день все продолжали расслабляться, тем более что наступило воскресенье. Вам должно быть знакомо такое чувство: наконец-то праздник позади. На лужайке палатки и шатры слабо хлопали под порывами сырого ветра; завтра на рассвете их уберут люди из фирмы по обслуживанию праздников. В понедельник все мы примемся выяснять, что именно было уничтожено и повреждено, и наводить тут порядок. А сегодня, мудро решила Рода, лучше как можно больше гулять и ходить по гостям. И вот мы всей компанией отправились в церковь и уважительно прослушали ученую проповедь мистера Дейн-Колтропа, основанную на тексте книги пророка Исайи, но как будто посвященную скорее истории Персии, чем религии. – Сегодня мы все отправляемся на ленч к мистеру Винаблзу, – объяснила Рода после службы. – Он тебе понравится, Марк. Право, таких интересных людей поискать. Где он только не побывал, чем только не занимался… Все знает, даже о самых уникальных вещах. Он купил Прайорз-Корт года три тому назад. И перестройка этого имения, вероятно, обошлась ему в целое состояние. Он перенес полиомиелит и с тех пор передвигается в инвалидном кресле. Наверное, ему приходится нелегко – ведь до того, как это случилось, он был великим путешественником. Конечно, он купается в деньгах и превратил свою усадьбу в потрясающее место – а ведь раньше там были просто руины, все разваливалось на части… Там полно роскошных вещей, и, по-моему, теперь главный интерес его жизни – это аукционы. До Прайорз-Корт было всего несколько миль. Мы отправились туда на машине, и хозяин выкатился в своем кресле в холл, чтобы нас встретить. – Как мило с вашей стороны навестить меня, – сердечно сказал он. – После вчерашнего вы, наверное, совершенно вымотаны. Праздник полностью удался, Рода. Мистеру Винаблзу было лет пятьдесят, у него было худое ястребиное лицо с надменно торчащим крючковатым носом. Воротничок-стойка со скошенными концами придавал ему слегка старомодный вид. Рода представила всех друг другу. Винаблз улыбнулся миссис Оливер. – Я познакомился с этой дамой вчера, когда она занималась своими профессиональными делами, – сказал он. – Теперь у меня шесть книг с ее автографами. Я позаботился о шести подарках на Рождество. Вы замечательно пишете, миссис Оливер. Пишите больше, слишком много таких книг не бывает. Он с улыбкой взглянул на Джинджер: – Вы чуть не всучили мне живую утку, юная леди. Затем повернулся ко мне: – С наслаждением прочел вашу статью в «Обозрении» за прошлый месяц. – Было очень мило с вашей стороны явиться на вчерашний праздник, мистер Винаблз, – сказала Рода. – После щедрого чека, который вы прислали, я почти не надеялась, что вы прибудете лично. – О, я очень люблю такие праздники. Часть английской деревенской жизни, не так ли? Я вернулся домой с кошмарным пупсом, выигранным за метание колец, а наша Сибил в блестящем тюрбане, замотанная в тонну фальшивых бус из «египетского бисера», напророчила мне блестящее, но неправдоподобное будущее. – Добрая старая Сибил, – сказал полковник Деспард. – Мы собираемся сегодня на чай к Тирзе. Интересный старый дом. – «Белый конь»? Да. Мне бы хотелось, чтобы там по-прежнему была гостиница. Я всегда чувствовал, что у этого дома таинственная и необыкновенно зловещая история. Тут не могли орудовать контрабандисты – слишком далеко до моря. Притон разбойников с большой дороги? А может, там останавливались на ночлег богатые путешественники и больше их никто никогда не видел? Почему-то мне кажется очень скучным, что дом теперь превратился в очаровательную резиденцию трех старых дев. – О… Мне это никогда не приходило в голову! – воскликнула Рода. – Сибил Стамфордис – еще возможно… С этими ее сари, скарабеями… И вечно-то она видит ауру над головой всех и каждого… Да, она порядком смешна. Но в Тирзе есть нечто внушающее трепет, вы не согласны? Такое чувство, будто она читает ваши мысли. Она не утверждает, что обладает даром ясновидения, но все говорят, что он у нее есть. – А Белла – вовсе не старая дева, она похоронила двух мужей, – сказал полковник Деспард. – Искренне прошу у нее прощения! – рассмеялся Винаблз. – Причем соседи дают зловещие истолкования этим смертям, – добавил Деспард. – Говорят: если муж становился ей неугоден, она как глянет на него, так он чахнет и угасает! Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/agata-kristi/villa-belyy-kon/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Более правильное название романа – и с языковой, и с контекстной точки зрения – должно звучать по-русски как «Вилла «Конь бледный», что связывает повествование с известным апокалиптическим образом; но поскольку за романом исторически закрепилось название «Вилла «Белый конь», редакция решила оставить его. 2 Слова Белого Короля из «Алисы в Стране чудес»: «Начни сначала, – важно ответил Король, – и продолжай, пока не дойдешь до конца» (пер. Л. Яхнина). 3 Фламбе – блюдо французской кухни: фрукты обливают бренди, коньяком или ромом и поджигают, что дает хрустящую корочку. 4 Хэмпстед, Б лумсбери, С тритэм – р айоны Лондона. 5 Генри Форд(1983–1947) – знаменитый американский бизнесмен, один из основателей автомобильной промышленности, создатель транснациональной корпорации «Форд мотор компани». Он знаменит разными цитатами, в т. ч. ему принадлежит высказывание: «История – это более или менее обман». 6 «Атенеум» – клуб писателей и ученых в Лондоне. 7 Дэйви Джонс – в фольклоре британских моряков злой дух, живущий в море, а его рундук – это океан, принимающий мертвых моряков. 8 «Многие же будут первые последними, и последние первыми» (Мф. 19:30). 9 «Разбитое поколение», или «поколение битников», – название группы американских авторов, которое оказало влияние на культурное сознание своих современников с середины 1940-х гг. и завоевало признание в конце 1950-х гг. Важнейшие образцы литературы бит-поколения: «Голый завтрак» У. Берроуза, «Вопль» А. Гинзберга, «В дороге» Дж. Керуака. 10 Вуду – общее название религиозных верований, появившихся среди потомков чернокожих рабов, вывезенных из Африки в Южную и Центральную Америку. Такая магия используется либо для помощи больному, либо для нанесения вреда врагу и убийства жертвы посредством использования колдовских напитков, заклинания кукол и разнообразных ритуалов. 11 Термином «джу-джу» африканцы обычно обозначают сверхъестественные силы. Также это можно перевести как «магия», «колдовство», «чародейство». Джу-джу используется и для лечения, и для причинения зла врагу. 12 Об этом рассказывается в романе А. Кристи «Причуда мертвеца», а также в повести «Эркюль Пуаро и путаница в Гриншоре». 13 Часть лондонской молодежи в начале 1960-х гг. (именно в это время происходит действие романа) увлекалась модой начала XX в., названной эдвардианской по имени короля Эдуарда VII (правил в 1901–1910 гг.). 14 Борнмут – крупный курорт на южном побережье Англии. 15 Генри Ирвинг (1838–1905) – английский актер, режиссер, театральный деятель, с 1878 по 1898 г. руководил театром «Лицеум»; прославился в шекспировских ролях. 16 «Олд Вик» – театр в Лондоне недалеко от вокзала Ватерлоо; первоначально в нем ставились мелодрамы и балеты, с 1914 г. там идут пьесы классического репертуара. 17 Глайндборн – в этом имении близ города Льюис, графство Сассекс, проходит ежегодный оперный фестиваль. 18 Шекспир У. «Макбет». Пер. М. Лозинского. 19 Там же. 20 Бёрбедж Ричард (ок. 1567–1619), английский актер, друг Шекспира, написавшего для него роли Гамлета, Отелло, Макбета и др. 21 Роджер Бэкон (ок. 1214–1292) – английский философ и естествоиспытатель, монах-францисканец. Профессор в Оксфорде. Занимался оптикой, астрономией, алхимией; предвосхитил многие позднейшие открытия. Ему приписывают изобретение пороха, хотя он говорил, что узнал этот секрет от «азиатских (китайских) мудрецов». 22 Фрэнсис Бэкон (1561–1626) – английский философ, историк, политик. Уже при жизни его имя часто упоминалось рядом с именем Шекспира, труды которого целиком или частично приписывались Бэкону. 23 «Хэрродз» – один из самых фешенебельных и дорогих универсальных магазинов Лондона. 24 Эшторил – один из главных курортных городов Португалии. 25 Блюз энд Роялз, или Конно-гвардейский королевский полк, входит в Королевскую гвардию Великобритании. 26 Мейфэр – фешенебельный район Лондона. 27 «Спасем детей» – международная правозащитная организация. 28 Джинджер (англ. ginger) – огонек, а также рыжеволосый (рыжеволосая). 29 Маркиза де Монтеспан (1640–1707) – фаворитка короля Франции Людовика XIV. Семь лет носила неофициальный титул «истинной королевы Франции», но в конце концов впала в немилость. Ее обвиняли в том, что она давала королю приворотное зелье без его ведома, что заказывала черные мессы, на которых приносили в жертву младенцев, и в том, что хотела отравить короля.