Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Альфонсина Сторни. Потерянная нежность Павел Алешин Альфонсина Сторни (1892–1938) – самый страстный голос аргентинской поэзии. Голос, вечно вопрошающий о любви, взывающий к любви, требующий любви, молящий о любви, благословляющий и проклинающий любовь. У поэтессы была непростая судьба, и жизнь ее трагически оборвалась в 46 лет. В этой книге вниманию читателей предлагаются переводы ее избранных произведений. Альфонсина Сторни Потерянная нежность Павел Алешин © Павел Алешин, 2018 ISBN 978-5-4493-2584-6 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Альфонсина и Море Вместо предисловия Иногда поэт сам становится песней. Одна из красивейших аргентинских песен «Alfonsina y el Mar», написанная Ариелем Рамиресом и Феликсом Луной, рассказывает о трагической гибели Альфонсины Сторни – самого страстного голоса аргентинской поэзии. Осип Мандельштам писал в статье о Скрябине, что «смерть художника не следует выключать из цепи его творческих достижений, а [следует] рассматривать как последнее заключительное звено», как последний творческий акт. Из-за неизлечимой болезни и горя от утраты близкого друга Альфонсина покончила с собой. Ночью 25 октября 1938 года она бросилась в море с утеса, хотя у аргентинцев существует легенда, что она медленно заходила в море. В октябре Альфонсина написала пронзительное предсмертное стихотворение «Voy a dormir» («Я буду спать»): Я буду спать Кормилица, чьи руки – травы, зубы — цветы, чьи волосы – в росе, ты землю мне приготовь для простыни, из мха же, из водорослей сделай одеяло. Ты уложи меня, и спать я буду. Поставь у изголовья мне светильник; созвездие; какое ты захочешь: прекрасны все; чуть наклони пониже. Покинь меня… Бутоны распустились… Пусть колыбель твою качает небо, пусть птица пролетит – и ты забудешь меня… Спасибо. Ах, еще вот просьба: звонить он если будет снова, просто скажи – пусть не звонит, скажи – ушла я… Спустя несколько лет, на месте гибели поэтессы была установлен памятник, сделанный скульптором Луисом Перлотти. Смерть поэта – это всегда трагедия, и, как верно заметила Марина Цветаева в письме Райнеру Мария Рильке, – вечно длящаяся трагедия: она – нескончаема и непрерывна, поэт «никогда не может умереть, поскольку он умирает именно теперь (вечно!)». И песня, и стихотворение самой Альфонсины, и памятник ей на берегу, – свидетельство этой вечной трагедии, навсегда соединившей Альфонсину и море, которое она так любила.     П. А. Алешин Избранные стихотворения Как же мукой вечною не терзаться, О, скажи, Киприда, когда кого-то Любишь страстно, видеть всегда желаешь Рядом с собою?     Сапфо Трепет роз Так нервно розы куст, так трепетно цветет, что силы тратит все, которыми живет. Взгляните на цветы, что падают с куста: их столько – это в них его смерть разлита! Не станет взрослым он, погибнет он незрелым, едва цветы его с его простятся телом. Суббота Я рано встала и скорей, босая, в сады по коридорам побежала с цветами целоваться. И лежа на траве, земли вдыхала чистейшее дыханье. Умылась я в источнике, что канны цветами окружен, а после расчесала свои я волосы и надушила жасмином ароматным руки. Цапли, изящные, украли золотые крошки, на юбке что моей остались. Затем я тонкое надела платье из тарлатана. Легко соломенное кресло до вестибюля донесла я. К ограде взглядом я своим тянулась, к ограде взглядом. Часы сказали мне: пробило десять. Внутри посуды звон – стекла, фаянса: столовая в тени, и руки чьи – не знаю – скатерть расправили уже. Не видное мне солнце – там, снаружи, на белом было мраморе ступенек. К ограде взглядом я своим тянулась. Тянулась. Я тебя ждала. Твоя нежность Я спокойно иду по тропе, и цветут вдоль нее акации, и дурманят они мне руки снежными лепестками, и горячий западный ветер с моими играется волосами, и словно пеною благородства души исходят пульсации. Добрый гений: весь день со мною – благодати твоей эманация, один только вздох – и я вечное, и недолгое пламя. Но душа ведь подвижна – полечу ли и я за мечтами? На ногах моих выросли крылья и танцуют три Грации. Ибо руки твои вчера ночью в объятьях моих горящих кровь мою переполнили нежностью, а затем уст пьянящих своих напоил ты уста мои медом душистым. Таким свежим, что боюсь возвращаться в родное свое селенье благоухающим этим рассветом – из-за летнего дуновенья он слетит с моих губ цветом бабочек золотистым. Нежная мука Прах золотой в твоих руках – мои печали. И жизнь свою в твоих руках я прожигаю. И нежности мои на них я оставляю. Я – склянка для духов, которые истаяли. Какою мукой нежной тихо я страдаю, когда, с тоской, души разрезавшей мне дали, я дни все, хоть обманы мне известны стали, целуя гибельные руки, прожигаю! Два слова Этой ночью ты прошептал мне два слова простых. Два слова, уставших снова и снова быть произносимыми. Два слова, что, старые, новыми стали. Два слова столь нежных, что, с неба ночного, луна, просочившись сквозь веток покровы, замерла на устах моих. Столь нежных два слова, что пошевелиться боюсь, не решаюсь, стряхнуть муравья с шеи чтобы. Столь нежных два слова, – что говорю, не желая того – о, жизнь так прекрасна! — столь нежных, столь кроткого зова, что на тело льют масло душистое словно. Столь нежных и столь прекрасных, что нервные мои пальцы, как ножницы, тянутся к неба тканям атласным. О, пальцы мои срезать звезды желают так страстно! Страх Так близок твой взгляд был, и страсть тебя жгла. Как львица, готовая в сердце вцепиться, Я, преображенная, вдруг замерла. Луна мне: … снег, гибель, забыться, забыться… «Все – пепел, – вскричала я – прах!». Мы застыли, и статуй, двух бронз, холоднее мы были. Предчувствие Я предчувствую, что жить мне осталось недолго. Голова моя словно плавильная печь, все очищает и поглощает. Но без единой жалобы и без всякого страха я тихо хочу умереть безоблачным вечером, под ясным солнцем. И пусть белая змея родится в ветках жасмина, и, нежная, нежно пусть в сердце меня ужалит. Пой! В то время как меня пугает мрак ночной, а я страдаю, плачу и хочу забыться, о людях ничего не знающая птица, ты, со златыми крыльями, ты, птица, пой! Спи! Безмолвный мрамор, чьи глаза пусты, О, ты, в одну смотрящий точку, ты! Не просыпайся никогда – веками Спи… Пока в тебе свои вьют гнезда птицы И сила пробуждается весны, Безмолвный мрамор, чьи глаза пусты, Спи же, спи. Пока вселенная своею мощью Извечной движет вечные миры, Ты вечно, о, несчастнейшая форма, Спи же, спи же, спи… Послушай Я рядом прилягу, безмолвно, безмолвно, в духах вся, в духах, потеряв мыслей нить, и не будет ни слов у меня, ни желаний, только буду уметь любить. Как воды падут, монотонно и грустно, найду твою грудь, чтобы груз свой склонить на нее, непосильный, что душу терзает, и что я не могу объяснить. И жалости буду просить я, любимый, и слезы начну я безмолвные лить — так на город небесные воды спадают и не могут его изменить. И грустною ночью, когда ты разлюбишь, глаза свои вытру я, чтобы уплыть в те моря черноты, где владения смерти, и вовеки чтобы – не быть. Я Любя, печалью мягкою я таю. Могу я небо опустить – другого когда я душу со своей сплетаю. И пуха мягче я тогда любого. Никто, как я, так не целует руки, не нежится в мечтах так не по делу. И душу нежную такую телу другому не давали на поруки. В глазах любимых гибну я, живыми когда их ощущаю под своими я пальцами в крылатом их обличье. Слова я знаю, чары что наводят, но и молчать умею я, восходит когда луна во всем своем величье. Стихи к печали Буэнос-Айреса Прямые улицы, что серы и унылы, порой где небо видно, как из-за ограды, и их асфальт, и их угрюмые фасады мои мечты весенние лишили силы. Как много я, не видя, кто идет навстречу, по ним бродила – как по пасмурной темнице. Их монотонностью душа моя томится. И – «Альфонсина!» – не зови. Я не отвечу. Буэнос-Айрес, если осенью умру я, когда пленяешь неба синеву благую, не удивит меня тяжелое надгробье. Ведь я уже была погребена, пока я по улицам бродила, что полуживая река соединила водяною дробью. В этот вечер Я в этот вечер хочу любить далекого кого-то богоподобного мужчину, кто был бы птицей, к сладости летящей, и много женщин было у кого, кто знал бы о чужих краях, цвели бы слова чьи на губах, благоухая: вот участь сельвы девственной под ветром… Хочу любить его сейчас. Спокоен и мягок этот вечер, словно мох. Мой рот и пальцы тонкие трепещут, и косы расплетаются мои. Неясный слышу шум… и вся земля так сладостно поет… И вдалеке леса, обремененные венцами, ручьи, из берегов своих что вышли, чьи воды в землю проникают так же, как и мои глаза в глаза другие, завороженно грежу о которых… Но солнце уж опускается с высоких гор, и птицы все в укрылись гнездах, вечер вот-вот умрет, а он – так далеко… как солнце, что уходит в никогда и оставляет здесь одну меня — с дрожащими устами, с истонченной душой, надеющейся на любовь, благодаря которой становлюсь я и нежной, и прекрасной… Потерянная нежность Если с пальцев моих беспричинная нежность вдруг слетит, если с пальцев моих… то ее, эту нежность потерянную, с дуновеньем эту нежность бесцельную, кто подберет? Я могла бы любить в эту ночь бесконечно, я влюбилась бы в первого встречного, но — никого. Одиноки цветущие тропы. Ветер нежность все дальше и дальше несет… Если вдруг поцелуют в глаза тебя, путник, в эту ночь, а в дыханье ветвей – забытьё, если пальцы твои вдруг рука мимолетно вдруг возьмет и отпустит, сожмет, пропадет, Если руку ту, губы те ты не увидишь, поцелуй если ветра виденье – и всё, ты, о, путник, глаза чьи бездонны, как небо, моей нежности в нем распознаешь полет? Зарезанные слова Зарезанные слова, упавшие с моих губ нерожденными; невинные и задушенные, не увидевшие солнца; отягощенные желаньями и переполненные ими… Изказившие мои уста, что хотели явить вас, ставшие омутом пустоты при паденьи… Отделенные от моего небесного меда, сжавшиеся в себе, в цветущих венках. Я обескровлена вами – нерожденными — сетями самого дальнего и самого близкого, полумесяцами, истощенными рыбами, бескрылыми птицами, свернувшимися змеями… Не ведай прощенья, сердце. Воля Опьяненная бабочка, вечер кружил над нашими головами, сужая свои белооблачные круги, стремясь к острой вершине твоих уст, возвышавшейся напротив моря. Земля и небо умирали в зеленой музыке вод, не знавших исхода. Отступала, рассыпаясь, стена горизонта, и собирались танцевать черные камни. И меня все манили круги наверху, направляя меня к тебе, словно к далекому источнику, с которого они сольются. Но только вечер испил, медленно, цикуту твоих уст. Пламя Мой стон зажигает мякоть божественного сердца, и его содрогание превращает в бархат мох земли. Янтарь горько-сладкий выжатый из цветов лазурных увлажняет мои жаждущие губы. Реки крови текут с моих рук, чтобы запятнать лица людей. К кресту времени пригвождена я. Шум отдаленный мира, порыв горячий, испаряет пот на лбу моем. Мои глаза, маяки горечи, высекают таинственные знаки в пустынных морях. И, вечное, пламя моего сердца поднимается спиралью освещать горизонт. Горный хребет Невидимая рука ласкает безмолвно грустную мякоть катящихся миров. Кто-то, кого я не понимаю, смягчает мне сердце нежностью. В августовском снегу раскрывается солнце — ранний бунтарь — цветок персикового дерева. Распростертая на охровом лезвии горного хребта, замерзшая женщина из гранита кричит ветру о боли своего пустынного лона: Лунные бабочки ночью сосут ее груди замерзшие. И на моих веках растет, более древняя, чем мое тело, слеза. Портрет Гарсиа Лорки В поиске внутренней силы лобная область смещается вправо и влево. И в завихрении лицевом устанавливается занавес с того света, выгибаясь и расширяясь. Животное воет из носа, намереваясь обрушиться, разъяренное. Грек прорывается из очей его отдаленных. Грек, что заглушает, обвивая андалузские холмы его скул и трепетную долину его рта. Гортань его скачет из пределов своих, требуя полумесяц-наваху вод остроконечных. Разрежьте ее, с севера на юг, с востока на запад. Пусть летит голова, голова одинокая, раненная волнами морскими, черными… И с висков завитки сатира, пусть опадают, словно колокольчики на лицо — античную маску. Заглушите в ней музыку леса, пещерную, укрытую в носовых катакомбах. Освободите его от нее, и от рук его нежных, и от землистого тела. Но только разломите в ней, перед тем, как запустить в пространство, дуги бровей его – мосты меж океанами — Атлантическим и Тихим. Чтобы там, где глаза, — корабли блуждающие, кружились, не зная ни гаваней, ни берегов. Danzоn porte?o Была я виноградом желтым смерти опьянена твоим, Буэнос-Айрес, что ты выращиваешь на закатах, на западе, на берегах холодных, увидела я черный твой Пуэнте Альсина, бандонеоном сжавшийся, и танго твое, что среди волн Риачуэло поломанные шлюпки танцевали. Змеились волны ядовитой кровью, и вместе с ними ржавые притоны и мрачных фабрик скученные блоки вздыхали, и из труб их доносились — из недр их, из их грудей голодных — незатихающие корчи плача. От моего города – твоему городу На другом берегу Рио-де-ла-Плата— ты… Задевая головки звезд моя мысль, лунная слюна, от меня – к тебе плетет свое полотно. Полотно невидимое, что висит навесом над городами – моим и твоим, тенью над куполами… Тенью, что могла бы камни разломить на плесень любви! От моего сердца – к твоему сердцу, тянется, широкое и свободное, сея любовь, решето… Я привязываю его кончики к кончикам твоих волос; я ловлю клубок твоих ног; бросаю якорь в твои глаза — в черное море… Он еще падает: я касаюсь кораллов твоих вен. Теперь отдыхаю — и утверждаюсь. Но вот Рио-де-ла-Плата, паук ядовитый, теперь, паук водяной, поднимает землистые лапы, чтобы порвать полотно. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pavel-aleshin-8716612/alfonsina-storni-poteryannaya-nezhnost/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 400.00 руб.