Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Похождения бизнесвумен. Книга 2. Лихие 90-е

Похождения бизнесвумен. Книга 2. Лихие 90-е
Похождения бизнесвумен. Книга 2. Лихие 90-е Марина Важова Что помогает выстоять во времена крутых перемен? Опыт и знания? А может быть, наивность и открытость? Почему именно женщины держатся на плаву, как щепки, которых несёт бурлящий поток, прибивая то к одному, то к другому берегу?«Лихие 90-е» – 2-й том романа «Похождения бизнесвумен» о забавных и трагичных событиях из жизни женщины-предпринимателя. Роман наполнен самоиронией, он учит относиться к невзгодам с оптимизмом, находить в проблемах положительные стороны и добиваться результатов. Похождения бизнесвумен. Книга 2. Лихие 90-е Марина Важова Посвящается моему сыну Лёнечке, детство которого прошло в гуще всех описываемых событий. Редактор Екатерина Буланина Дизайнер обложки Катерина Мельник Иллюстратор Неонилла Лищинская © Марина Важова, 2018 © Катерина Мельник, дизайн обложки, 2018 © Неонилла Лищинская, иллюстрации, 2018 ISBN 978-5-4493-2262-3 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Своё дело 1990—1991 годы Письмо Валеры Дашкевича сестре Люсе 14 февраля 1990 Тобольск – Красноярск Люсьен, привет, сеструха! Извини, что не звоню, с деньгами – полная засада. Просил отца дать взаймы, но у них всё на книжке, а это неприкосновенный запас. Я давно уже говорю родичам, что нельзя деньги в банке держать, вообще копить нельзя, всё может рухнуть в любой момент. Они упёртые, верят в сберкассы, как в бога. По некоторым агентурным данным, у них на книжке денег ровно на Жигули. А сами машину стиральную купить не могут, мама мучается, руками в ванной стирает. Ты же знаешь батю, его ни в чём не переубедить. Тем не менее, самый стабильный доход – пенсия стариков. На неё и живём. По талонам мало что можно купить, а с пенсии мама идёт в коммерческий магазин и покупает цыплят, сыра, даже ветчина иногда бывает. Так что мы с Лёлей к ним каждое воскресенье ездим в гости. В основном – поесть. Я перешёл на новую работу, в редакцию газеты «Тобольский курьер», тут зарплата вполовину больше. Но цены ползут, так что я всё на том же уровне. Ваучеры что ли продать? Ты сама что думаешь делать с ваучером? Что-то я не верю, что на них можно получить какую-то долю госсобственности. Там уже без нас всё поделено. С другой стороны, если набрать довольно много по друзьям и родне и купить акции нашего нефтяного комбината… Шучу, конечно… Лёля предлагает воспользоваться её родословной и укатить в Израиль. Но это не по мне. Ты же знаешь, для меня главное в жизни – русский язык, и хотя в стране обетованной наших уже довольно, но их русский в основном с жмеринским акцентом. Так что буду пробиваться – или перебиваться? – здесь, в Тобольске. Есть ещё одна интересная возможность, связанная с Питером. Но пока об этом не буду, боюсь сглазить. Посылаю фото, на нём мы с Лёлей и одним голландским деятелем. Тоже, кстати, тема. Твой Вал. НА ТОНКИХ НОЖКАХ Часто вижу один и тот же сон: лечу низко-низко, с трудом и очень медленно. Хочу бежать, но даже земли не могу коснуться. Этот сон имеет вариации: то я лечу одна, то с кем-то, то за кем-то. Одно всегда общее: я тороплюсь и не успеваю. Подозреваю, что это обратная сторона моей реальной жизни. Я действительно ничего не успеваю. Ещё не проснувшись, включаюсь в гонку по кругу, перебираю в уме дела, веду мысленные переговоры, сознание наполняется привычным беспокойством. Ты же этого хотела, так нечего ныть и впадать в панику. Хотела быть независимой? Сама всё решать? Бежать по короткой дороге? ТАК ЭТО ОНО И ЕСТЬ… Да не этого я хотела, совсем не этого! Просто по-другому вообще бы ничего не получилось. Ничего и ни у кого! Монотонность и скука – не по мне такая жизнь. А эта по тебе? Ты стала парией, между тобой и всеми «рекордовцами» выросли частоколы, потекли глубокие реки. Они там, за невидимыми стенами, строят планы, чему-то смеются, готовятся к вечернему представлению «полунинцев», зарплату, в конце концов, получают. А ты передаёшь дела Мише, своему заму, и это занимает ровно десять минут – ведь никаких твоих дел в «Рекорде» давно уже нет. Миша набычился и в глаза не глядит. Обиделся, что не взяла его в свою новую жизнь. А куда брать-то? Ведь, кроме бумаг, нет ничего. Ни денег, ни места, ни людей, ни заказов. Тобольский «Рекорд» больше не твой, он крепко повязан обязательствами с питерским тёзкой. Нет даже банковского счёта, и это проблема – его открыть. Я совсем одна. Юрка дома практически не бывает. Группа «Марафон», в которой он был звукорежиссёром, в полном составе ушла от Резникова к Володе Киселёву (он же Кисель) и стала группой «Русские». Теперь покоряет города и веси гастрольным чёсом. Молодец Кисель! За считанные месяцы раскрутил никому не известный, почти распавшийся коллектив. Ход простой и гениальный. Его популярный и всеми любимый «Санкт-Петербург» спел: «Русские, русские, неспокойная судьба…». Песня стала хитом и, когда на сцену вышли «Русские», они в полной мере пожали лавры этого успеха, а заодно паровозом прицепились к матёрому «Санкт-Петербургу». Юрка мотается по гастролям, приезжая на два-три дня, да и то пропадает вечерами на репетициях, приходит только поспать. Иногда с ним Генка Богданов заваливается и всю ночь сидит у компьютера, играя в свой любимый «Сим-Сити». Заодно покуривает травку, пьёт виски и общается по телефону со старыми подружками. Теперь он живёт в Москве с женой, а в Питер приезжает на гастроли да оторваться… Контракт на поставку печатной техники так и не подписан, шведы резину тянут – им эти инвалютные рубли сомнительными кажутся. Я их понимаю, такая чехарда кругом, так трудно во что-то поверить. Ищу какое-нибудь помещение через знакомых и друзей. Смотрела площадку бывшего секретного объекта «Новая Голландия». Остров треугольной формы, каналы рукотворные, красный кирпич зданий периметра навевают мысли об оборонительных сооружениях. Там действительно при Петре был военный порт России, потом его вытеснили судостроительная верфь и морская тюрьма, двор которой имел форму бутылки. Отсюда якобы и выражение «лезть в бутылку». Иду на переговоры с заранее выписанным пропуском, меня встречают, передают с рук на руки раза три. Иду и думаю: как же заказчики будут к нам ходить при строгой пропускной системе? Секретность – это не для нас… – Ничего, привыкнете, мы здесь работаем, вы тоже сможете, – говорит бодрый дядечка пенсионного возраста. – Зато места много и спокойно. Сюда проникнуть невозможно. Если у вас ценная техника, никакой сигнализации не надо. Техники пока никакой особо нет. И я слабо представляю, как наши приученные к комфортным отношениям клиенты вдруг начнут заполнять анкеты и дожидаться пропусков, вдохновляясь видом оборонительных сооружений. Да и запущено всё изрядно, сараи сараями. Нет, к сожалению, – типичное не то. Попрощавшись и отметив свой пропуск, иду обратным путём, и шальная мысль – отыскать брешь в этих укреплениях – преследует меня до самого моста. И сами собой слагаются строки: Гранитный остров, город в городе, глубокий ров, подъёмный мост. Туда никто не входит вроде бы, и не выходит. Будто врос он в обрамление асфальтное, окаменел, почти уснул. И не проснётся, не мечтайте. Всему конец, лишь пепел сдул с висков гранитных ветер походя и, развернувшись, полетел туда, где в непрерывном грохоте у всех так много, много дел… Через друзей-фотографов знакомлюсь с Захаром Коловским, который возглавляет почти некоммерческую организацию «Общество А—Я». Под её широкими крыльями приютились разные конторы. Одним давалась возможность пользоваться банковским счётом, другим – юридический адрес, третьи что-то конкретное сбывали и небольшой процент отстёгивали. Название «А—Я» оттого и пошло, что там можно было найти чёрта в ступе. А заработанные деньги Захар тратил на культуру: художественные выставки, издание каталогов, печать фотографий. Последние были его личной страстью. Голос у Захара спокойный, взгляд улыбчивый, движения неторопливые. Придя к нему, гости располагались в разномастных креслах, потом начинали путешествовать из комнаты в комнату. Захар вечно что-то особенное показывал, везде понемногу пили чай, беседовали о тонких материях. Хорошо, если посетитель вспоминал, зачем пришёл, но уходил в любом случае довольный, душевно обласканный. Мне самой только с третьего раза удалось подступиться к цели визита: нет ли в «А—Я» помещения для нашего издательства. Захар тут же позвал свою верную сподвижницу Татьяну, деловую, с прокуренным, немного хриплым голосом. Та принялась вспоминать, где у них есть помещения, притащила какие-то папки, звонила в кучу мест, потом хлопнула себя по лбу и воскликнула: – А на Съездовской 27 у нас что? Вот это да! Рядом с моим домом. Ну-ка, ну-ка, что там у вас на Съездовской 27?! – Можно посмотреть, я так не помню, – улыбаясь, предложил Захар. Тут же решили ехать. Таня долго искала ключи, наконец, нашла штук десять и со словами «подберём на месте» положила их в карман. По указанному адресу на первом этаже, в крутом завитке внутреннего двора находилась малепусенькая квартирка, явно бывшая дворницкая. Полы кое-где проваливались, двери местами отсутствовали, батарея текла, а вода из крана – нет. – Ну, тут небольшой ремонтик нужен, а так – помещение отличное, пожалуйста, владейте, – в перерывах между затяжками проговорила Таня и положила на мою ладонь старенький кривобокий ключик на верёвочном кольце. – У нас и разрешение на подключение телефона есть, – вспомнил Захар, – только надо оплатить установку. Вот здорово! Прямо под боком офис, да ещё с телефоном, – об этом можно только мечтать! – А на каких условиях, – спустилась я с небес на землю, – что мы будем вам должны? – Договоримся, – лениво и благодушно улыбаясь, ответил Захар. Так я стала почти владелицей почти квартиры. Правда, все ремонтники, которых я приводила оценить объём работ, сначала свистели, а потом называли разные суммы, но для меня – непомерные. За установку телефона тоже неслабо запросили, но эти деньги я нашла. Сняла с книжки всё, что заработала в Графическом комбинате. Вот где литографии с пионерами пригодились! В «Рекорд» ездила редко, только по просьбе моего преемника. Тот никак не мог сработаться с художниками, просил помочь, а за это позволял распечатывать на принтере и сканировать. Да, сколько я тебя ждала, моя издательская линейка, а теперь опять мы в разлуке… В одно из посещений подошёл ко мне Витин родственник, Саша Инденок, и, улыбаясь через усы пухлыми губами, предложил встретиться, поговорить. Он с женой Ирой и двумя сыновьями жил на Голодае, в небольшой трёшечке над Центром Фирменной Торговли. Инденок мне всегда нравился и, если бы не подозрительная история с передачей видеостудии Рогову, внушал бы максимальное доверие. Мы часто вместе ездили в Тобольск, где однажды зимой он едва не отморозил себе щёки, в Чебоксары – открывать выставку «Волга – боль России». Саша всегда был в хорошем расположении духа, имел ровный, неконфликтный характер. Ирка – его полная противоположность: худенькая говорунья с взрывным неугомонным характером, но такая же добродушная, как её муж. Что касается сыновей, то я не переставала удивляться, как Саша может брать работу на дом и, что более важно, – приносить её обратно. Про вождя краснокожих О. Генри все читали. Так вот, это были типичные два вождя краснокожих, и преимущество дубля состояло лишь в том, что все основные испытания они проводили друг на друге, оставляя взрослых до поры до времени в покое. Крик, грохот, звон, вопли, слёзы, а временами – подозрительная тишина, на которую только и реагировали родители. Ещё в квартире время от времени жил Валера – молодой простоватый мужик, по виду явный любитель выпить. Я долго не могла понять, кем он Инденкам приходится, потом квалифицировала его как няня. Порой он бывал домработницей, постоянно ремонтировал то одно, то другое, и всегда оказывался на подхвате. В таком составе они и встретили меня в тот день. Мальчишек под надзором Валеры отправили гулять, раз пять выбегая следом то с рукавицами, то с ключами, то с деньгами на хлеб. Наконец Ирка принялась что-то готовить, а мы с Сашей прошли в его кабинет и, поразгребав кучи хлама со стульев и дивана, уселись друг напротив друга. Осознавая, что в любой момент может начаться привычное стихийное бедствие, Саша сразу приступил к делу. Положение у него щекотливое: из замов его Витя снял, дела никакого не предложил, с моим уходом прекратились поездки по линии выставок, уже второй раз его лишили премии. Перспектив в «Рекорде» он не видит, его явно держат из милости как родственника, что, во-первых, обидно, во-вторых, ненадёжно. Моё дело ему по душе, он многому научился, пока со мной в паре работал, и может быть полезен. Он экономист и юрист, хороший переговорщик. Короче, предлагает свои услуги. – Кстати, как у тебя дела с открытием счёта? – Инденок спрашивает не зря, до сих пор этот вопрос не решен: Сбербанк нас не берёт – мы хоть и государственные, но вроде как не местные. В коммерческие банки тоже не сунуться, нужна протекция. Да и опасно с коммерческими связываться, неизвестно, кто за ними стоит – может, мошенники или бандиты. – Вот что. Я тебе помогу счёт в банке открыть, все формальности решу с налоговой и прочее. Подготовлю формы договоров, обеспечу юридическую защиту. Да и линейка издательская нам ведь пригодится? – Кто мне её отдаст? Витя велел заму передать, я передала, – нарочито угрюмо отвечаю, пусть видит, что я осознаю несправедливость такого решения. – Витя тут ни при чём, линейка стоит на балансе комбината, а с ним у тебя, я думаю, проблем не будет? – Полувопрос-полуутверждение. Ничего себе! Это меняет дело. Хорошая информация! Через полгодика техника по контракту придёт, а с ней всё то, что комбинат даёт нам в уставной фонд. Даже среди ночи разбуди меня, начну перечислять эти великолепные вещицы: два компьютера офигенной мощности, лазерный (!) принтер, факс, ксерокс, и в придачу – микроавтобус! Но пока у нас нет ничего, мы просто нищие. Вот где линеечка бы пригодилась, чтобы это время пережить, клиентов подсобрать. Жаль, тобольский «Рекорд» не взять, там все заказы! Как бы читая мои мысли, Инденок задумчиво говорит: – Костылев жаловался Филатову, что без тебя дела идут как-то кисло. Так что всё одно к одному – тебе на этой линейке работать и тобольскому «Рекорду» книжки верстать. Поручишь это дело – возьмусь. Через неделю всё будет наше. Саша хитро улыбается и совсем тихо добавляет: – Мне зарплата не нужна, устроят десять процентов от прибыли. Если не против, договор завтра же составлю. Да, я слыхал, ты помещение взяла, ремонт требуется. Валере всё равно нечего делать, он тебе быстро всё в порядок приведёт. Только материалы купи, а работу потом оплатишь, когда деньги будут. И ещё: ко мне Лена, наш бухгалтер, подходила, просится к тебе на работу, ты возьми её, она толковая. Инденок скороговоркой завершает разговор, на лестнице уже слышна пальба. – Так она живёт рядом с «Рекордом», на Васильевский ей долго добираться, да и не смогу столько платить, – возражаю я. – Она всё равно оттуда уйдёт, надоело дрожать, а нам полезна будет: много чего знает. Саша уже в прихожей, перехватывает у младшего «вождя» куски льда, которыми тот швыряет в перепуганного кота. С Инденком дела пошли быстрее. Через неделю был открыт счёт в банке «Рождественский». Учитывая, что случилось это под Рождество, мы восприняли сей факт как знак свыше. Издательскую линейку тоже получили со словами: «Забирайте своё приданое», из чего я заключила, что Саша всё-таки был ко мне Резниковым пристроен. Валера, у которого была настораживающая фамилия Квашенко, притащил своих друзей, и они очень быстро подлатали дворницкую. На удивление, ни Квашенко, ни его друзья не пили, что шло вразрез со всеми знамениями. Уже через пару месяцев мы вчетвером: я, Саша, бухгалтер Лена и Квашенко, который после завершения ремонта играл роль курьера, охранника, секретаря и грузчика, – поселились в новом офисе, со дня на день ожидая подключения телефона. А когда он заработал, я принялась звонить бывшим заказчикам, оповещая их о новом адресе. Звонки возымели действие, и к тому времени, когда к нам по инициативе Инденка пошёл поток тобольских заказов, работа вовсю кипела. По-прежнему шелкография Женьки Келина была основой производства. К нам стали стекаться заказы на визитки для депутатов всех мастей и прочих чиновников, и приходили они в основном через Каштана. Что-то у него закрутилось в Ленсовете, и он частенько звонил мне чуть не ночью, диктовал текст очередной визитной карточки, про скорость исполнения говорил всегда одно и то же: вчера. Благодаря этим визиткам познакомилась с Алексеем Ковалёвым, депутатом горсовета, организатором борьбы за сохранение исторического центра. Алексей мне запомнился с 87-го года, когда он пытался противостоять разрушению гостиницы «Англетер», собрал целую площадь народа, но это ни к чему не привело, всё порушили, чтобы финским подрядчикам было легче строить на чистом месте. С тех пор Ковалёв почти не изменился, всё тот же мальчишеский вид, рубашка в клетку, смотрит внимательно, без улыбки. Мы обсуждаем с ним возможное переименование города и возврат герба Петербурга: тогда нужно будет оперативно напечатать большое число визитных карточек и бланков с новой символикой. – Впрочем, до этого ещё дожить надо, – устало говорит Ковалёв, и я вижу, что он не так молод, как кажется с первого взгляда: сеточка морщин у глаз, желтовато-бледное лицо человека, привыкшего недосыпать. – Хотя подготовиться лучше заранее. Не теряя времени, принялись за работу. Герб пришлось рисовать заново, нигде не нашли подходящий для печати оригинал. На улицах Ленинграда – красные знамёна, а у нас на планшетах – герб с морскими «кошками», якорями и скипетром с двуглавым орлом – герб Санкт-Петербурга. ТОБОЛЬСКИЕ ВОЯЖИ С Тобольском возобновились все старые связи. «Рекорд» Саши Костылева набирал полиграфические заказы по всему Тюменскому региону. Почти каждый месяц, за исключением распутицы межсезонья, либо одна, но чаще с кем-нибудь из именитых гостей я попадала в Сибирь. То по делам, то познакомить, а то просто проветрить хлынувших в Россию, поверивших в «glasnost» немцев и голландцев. Кто-то из «красных» директоров спонсировал серьёзное издание про тюменских художников, но в тех дремучих краях невозможно было найти цветную фотосъёмку. Я пригласила Володю Теребенина, эрмитажного фотографа, и нас возили по разным городкам, водили по мастерским, где традиционное чаепитие перемежалось иными возлияниями – с пельменями, струганинкой и изумительным розовым салом. К концу третьего дня Володя совершенно обалдел от постоянного недосыпания и многочасовых съёмок. Он снимал профессиональные слайды «девять на двенадцать», снимал безошибочно, влёт. Это магическое «девять на двенадцать» открывало нам все двери – такой техники в округе не было, и слайды полиграфического качества – а какого же ещё, только полиграфического! – ценились высоко, вызывая благоговейный восторг. Но наши труды так и остались лежать мёртвым грузом, никакого альбома сделать не удалось: резко и безвозвратно иссякла «красная» денежная река. То ли инвестор уже добился, чего хотел, и не было нужды продолжать игру в покровительство искусствам, то ли разворовали всё – узнать не получилось. Хорошо, хоть Володя в обиде не остался и не раз потом вспоминал эту поездку и сибирских художников, даже имена их запомнил и очень переживал, что не увидят они его работу, не смогут оценить качество репродукций. Было страшно обидно, что не выйдет в свет обречённый на успех толстый фолиант, никогда не будет он отпечатан за границей на лощёной бумаге с оттенком слоновой кости, не переплетут его в твёрдые малиновые корочки, украшенные гербом с короной и двумя чёрными соболями, высунувшими от усердия золочёные языки, с надписью «СИБИРЬЮ ПРИРАСТАТЬ БУДЕТ» – начертанною золотыми литерами на лазоревой с чёрным подбоем ленте… Увы! Увы! Приезжая в Тобольск, я встречала то на пароме, то в самолёте кого-нибудь из питерского «Рекорда» и либо рассеянно и молча глядела в окно, либо с чуть виноватой улыбкой подходила, расспрашивая о тех, с кем раньше доводилось работать. Участь встречающих была незавидной: они не очень-то разбирались в наших отношениях, но деловые связи ни с той, ни с другой стороной терять не хотели. Поэтому для прибывших гостей на всякий случай посылали две машины и поселяли нас на разных этажах «японской» гостиницы. Самая трудная работа выпадала на долю Саши Костылева – ведь ему приходилось проводить с нами вечера. Если попадался неконфликтный вариант, то вечерние трапезы объединялись за общим столом, где Саша, облегчённо посмеиваясь, вел непринуждённую беседу, стараясь по возможности уходить от тем, попадавших, по его разумению, в разряд коммерческой тайны. Но если приезжали конфликтующие команды – ему изрядно доставалось. Как-то в ресторане он вызвал нешуточную тревогу своими мгновенными исчезновениями и такими же внезапными появлениями с перекошенным лицом и тёмными кругами под глазами. Честно сказать, я тогда решила, что у него прихватило живот, и лишь год спустя узнала, что прибывшая накануне команда Резникова устроила банкет в конференц-зале этажом выше, и Костылеву пришлось «пожить на два дома» и дважды поужинать, дабы никого не обидеть. Лучше всего было ездить с Инденком, который своим ровным дипломатичным поведением и на правах родства умудрялся всех примирить, расслабить и обязательно при этом что-нибудь полезное выведать. Костылев, продвигая свои комсомольские связи, познакомил нас с необычайно колоритной и деятельной Леной Братухиной. Я не сразу поняла, что она нашего возраста, а может, и младше, так как из-за монолитной фигуры, выступающей вперед нижней челюсти и значительного отсутствия зубов Лене можно было дать сороковник. Она была бывшим комсомольским лидером, привыкла отдавать приказы и не терпела возражений. К тому же её представление о своей привлекательности было явно завышенным, она постоянно рассказывала истории про отчаявшихся поклонников и тот фурор, который ей удаётся производить среди мужского населения Тобольска. Но душа комсомолки жаждала новых вершин, и в этом свете деловые контакты с питерским бизнесом казались ей самым подходящим способом их достичь. Уже через полчаса разговора с Леной мы поняли, что она сидит на комсомольской, а может, даже и партийной кассе, что деньги жгут её седалищный нерв, и она готова сбросить изрядный финансовый кусок, лишь бы выбраться за границу. Во время разговора Лена несколько раз как бы случайно коснулась Юркиного плеча и «ненамеренно» упомянула о своих тесных связях с руководством комбината. Пообещала в ближайшее время привезти выгодный заказ и, переваливаясь как утка, выдвинулась во двор, где её ждал новенький уазик. В тот же приезд мы возобновили знакомство с Валерой Дашкевичем, который работал журналистом в бедненькой тобольской газете. Он и его жена Лёля носились с идеей основать новую газету – свободную, без цензуры, с литературным приложением, в котором бы он как главный редактор печатал отвергнутых поэтов. Я рассказала Валере о встрече с Братухиной и её шальных деньгах. – Может, попросить на газету? – Дохлый номер, – скривился Валерка. – Знаю я эту Лену, для тобольских дел она не даст ни гроша – боится засветиться. Её интересует только заграница, мечтает вырваться на Запад. Хотя есть один проект, которым можно её увлечь. Я как раз думал, где на него денег взять, но мне она не даст, а вам, да ещё если с Гуссенсом познакомите, – даст безусловно. Проект этот оказался книгой анекдотов, причём без купюр, то есть местами откровенно матерных. И задуман он был не дешёвенькой книжонкой, а подарочным иллюстрированным изданием в переплёте из бумвинила с золотым тиснением. Правда, пока эта книга существовала только в Валеркином воображении. На деле имелся безрукий художник, наплодивший множество карикатур про обывательскую жизнь в глубинке, причём очень талантливых и смешных. Как уж он рисовал без рук, не знаю. Какая-то система резинок, которыми он закреплял карандаши и кисточки на своих культяпках, – и рисовал. Именно его рисунки натолкнули Дашкевича на мысль собирать анекдоты, а свалившиеся с неба свобода и гласность надоумили издать их как есть. Валерка был уверен, что такое крутое издание станет настоящим бестселлером и всех нас озолотит. В общем, этот проект мы стали воплощать в жизнь. Решили приехать в Тобольск с Тоном Гуссенсом, познакомить его с руководством комбината, а заодно и с Братухиной. Тем временем Валерка подготовит макет книги, и Лена, как миленькая, согласится её субсидировать. О приезде Тона стало известно многим Валеркиным друзьям, среди которых была довольно симпатичная Лина, известная тем, что получила звание «Мисс Тобольск-87». Голландского гостя принимали в маленькой квартирке стандартного панельного комбинатовского дома, где Валерка жил с Лёлей и сыном Данькой. Гуссенс не обратил никакого внимания на убогость жилища и незатейливость угощения. Мне вообще с некоторых пор стало казаться, что у себя в Голландии Тон вел довольно скромную жизнь. Именно такие иностранцы, которым нечего было терять на родине, в то время приезжали делать совместный с Россией бизнес. Не успели мы как следует расположиться, как явилась Лина, разодетая по последней моде. Валерка признался, что позвал её специально, чтобы голландцу было повеселее. К концу вечера «Мисс Тобольск» уже сидела у Тона на коленях и наманикюренными ноготками причёсывала его слегка плешивую шевелюру. Они о чём-то ворковали, каждый на своём языке, но это их не смущало. И тут в самый разгар идиллии как тайфун влетела Братухина, выкрикивая якобы английские приветствия. Гуссенс не на шутку струхнул, Лина соскользнула с его колен и спряталась за Валеру, что Братухина восприняла как сигнал к решительному штурму. Благо до коленей дело не дошло, а ограничилось передачей голландскому гостю страшненького буклета о её магазине «Тобольская заря» и личной фотографии, где комсомольская лидерша была заснята стоящей на трибуне с полуприкрытыми глазами и открытым ртом. Кое-как удалось её спровадить, и она с видом игривой лани удалилась, помахав только Тону и произнеся: «Увидимся позже». Наверное, в её представлении это было сказано почти по-английски. С тех пор Братухина стала часто приезжать в Питер, каждый раз Тон прятался от неё и, судя по всему, не на шутку боялся. Тем не менее, одно упоминание его имени действовало на Лену возбуждающе. Туманные намёки на возможность получить приглашение в Голландию, мои рассказы о «низких землях» возымели действие, и она дала денег на книгу с анекдотами. Мы сбились с ног в поисках типографии, которая не только смогла бы такую книгу напечатать, но и сделать это хорошо. В конце концов нам удалось пристроить наш будущий «бестселлер» в контору с явно не профильным для нашего дела названием – «Детская книга». Там заказ взяли не глядя, и договор подписали, и аванс получили. Но когда начали печатать, с корректоршей, которую вызвали к печатной машине для проверки текстов, случилась истерика. Были подняты на ноги главный механик и главный инженер, которые, ознакомившись с причиной истерики, в свою очередь повалились прямо у печатного станка, но уже от хохота. Дело дошло до директора типографии. Тот пришёл в ужас, позвонил мне, умоляя забрать от него заказ немедленно, пока дело не дошло до министерства. На сём эпопея с книгой анекдотов закончилась. По стечению обстоятельств Братухина в Питере больше не появлялась, позабыв и про деньги, и про заграницу. Такое случалось с деловыми людьми. Они пропадали так же неожиданно, как и появлялись. Видимо, завод кончался… Иногда мы с Инденком посещали монастырь Тобольской епархии, встречалась с настоятелем, обсуждали возможности общих дел. Нас познакомил Дашкевич, которого после неудачи с анекдотами резко качнуло в противоположную сторону, и он увлёкся идеей переиздать в оригинале «Слово о полку Игореве». С этими высокими мыслями он и предстал пред очи настоятеля и нашёл в том много сочувствия. Но выяснилось, что нужды церкви в части печатных дел гораздо более очевидны. Надо было и книжку про восстановление Тобольского кремля издать, и маленькие иконки для округа печатать, чтобы монастырская братия их на деревянную основу клеила и лаком сверху покрывала. Так что затея Дашкевича была отложена до будущих времен, и он с присущим ему азартом окунулся в дела божеские, проявляя и такт, и вкус, и так не свойственное ему послушание. В тот день, когда мы встретились с отцом-настоятелем, впервые запахло осенью. Ночью прошёл дождь, и мелкий водяной бисер не просыхая блестел на тронутой тленом листве, паутинах, облезлых чугунных монастырских оградах. Мы стояли возле кремля на холме, и ветер развевал моё платье и одежды батюшки. Уже прощаясь, он протянул мне руку, и я с чувством пожала её, про себя удивляясь вялости и мягкости его слегка вывернутой ладони. Лишь потом я догадалась, что рука была протянута для поцелуя, а я сдуру трясла её что есть силы. Ну да простят меня в моём неведении… Годами позже, когда мне приходилось по всяким мирским и церковным делам общаться с разного чина священнослужителями, я отметила, что в большинстве своём они подстроились и на прощанье подавали руку более энергично, чтобы её и пожать было можно, и устами приложиться… Валера оказался хорошим гидом, сразу было понятно, что историю Тобольска и монастыря он изучал давно. Мы прошли по монастырским дворам и через разлом в стене попали в странное место. Узкая улочка с древними постройками, колючая проволока на крышах. Развалившиеся стены, сбитые ступени, дверные проёмы, зияющие пустотой, окна без стёкол с решетками. – Здесь много лет была тюрьма, – пояснил Валера. – Видите, у той стены расстреливали – вся изрешечена пулями. А тут, в бывших кельях монахов, находились камеры. Мы зашли в такую келью-камеру и с интересом огляделись. В маленьком тесном закутке было грязно, повсюду обломки, подушки с торчащей из дыр соломой, бесформенный пыльный тюфяк. – Тут вроде туберкулезников держали, – припомнил наш гид, и мы поспешно выбрались во двор. На обратном пути Валера рассказал, что епархия недавно приняла от государства эту часть своих построек, и теперь решает, что с ними делать, больно уж на них много всякой скверны. Дашкевич пригласил нас к себе и принялся угощать чаем, как водится, прямо на кухне. Попутно он рассказывал множество забавных и нелепых историй, приключившихся с ним за последние несколько лет тобольской жизни. Как и мой знакомец, главный связист химкомбината Коля-Ваня, Валерка с Лёлей тоже мечтали уехать за границу. Но их земля обетованная располагалась на фешенебельных перекрёстках Нью-Йорка, в отличие от сомнительной притягательности находящихся на военном положении югославских городков, о которых мечтала химкомбинатовская пара. Уехать за кордон без скандала можно было, имея на то вескую причину. У Валерки их было две. Во-первых, Лёля, по её собственным словам, была «полукровка: отец еврей, а мать жидовка», что в то время было огромным достоинством. Для того чтобы усугубить причину отъезда, Валерка придумал целый сценарий. Он организовал небольшой поток писем в Лёлин адрес с угрозами и оскорблениями, а в довершение всего поджёг свой почтовый ящик и для констатации факта вызвал милицию. Таким образом, у него на руках были те самые похабные письма, подкреплённые протоколом о поджоге (практически покушении), и можно было начинать штурм американского консульства с просьбой о политическом убежище. Сколько мы ни уговаривали Валерку остаться или переселиться в Питер, начать собственное дело, он твёрдо держался своего плана, распаляя себя и Лёлю картинами несправедливости жизни в совке. Что мы могли ему возразить? Что времена меняются, что совок вот-вот распадется, что такие, как он и Лёля, очень нужны будут новой России. Что, в конце концов, мы нашли в них настоящих друзей и не хотели бы потерять. Что невидимая и не диагностируемая болезнь – ностальгия – ломала и убивала даже очень крепких духом… Дашкевич намекал на неких покровителей, обещавших заняться его делом, так сказать, в комплексе: и квартиру в Тобольске продать, и визу сделать, и жильём обеспечить, и на работу в Штатах устроить. В дальнейшем их переезд затянулся надолго, и они с десятилетним Данькой полгода торчали в Питере, столь любимом ими когда-то, но надоевшим до ненависти, жили то в одной, то в другой дешёвой гостинице, появляясь у нас по выходным, отупевшие от безделья и разговоров «по кругу», уставшие друг от друга, всем и всему чужие. А потом, когда почти все деньги от продажи квартиры были прожиты, их всё же перевезли за океан. ФОРОС Звонки, разговоры, встречи, документы. «Большие звонки», разбирательства, обещания. Ночные телефонные переговоры, разъезды и спешка, спешка… Устали и решили объявить коллективный отпуск. Наконец-то мы с Юркой поедем на море! Сначала летим самолётом до Симферополя, потом час-другой на автобусе – и мы в посёлке, растянувшемся по Черноморскому побережью на несколько километров. Поиск заветного домика с некой тетей Валей занял больше часа. Увы, несмотря на пароль «мы от Стасика», мест не было. Август – самый сезон, чё вы хочете! Мы стояли под раскидистым южным деревом, и ночь подступала со всех сторон, как чернилами заливая дорогу и многочисленные халупы с путеводными окошками света – желанные койко-места. Хозяйка, увидев, что мы топчемся у забора, зычно крикнула куда-то в стрекочущую цикадами тьму: «Катька!». На крик из-за плетня вынырнула сухопарая гражданочка и шмыгая носом, повела нас пристраивать. Нам не везло. В одном месте поджидали кого-то из постоянных жильцов, в другом предлагали в беседке на полу переночевать. Мы устало тащились за нашей провожатой, боясь потерять её в темноте. Наконец всё разрешилось: хозяйка, узнав, что мы из Питера, сразу прониклась и уступила чудную веранду с отдельным входом и широкой кроватью. Впоследствии оказалось, что это лучшие хоромы, все остальные «дикари» этого подворья жили в облагороженных сараях. Вообще та поездка была для нас в некотором роде свадебным путешествием, слегка запоздалым, зато с незабываемыми впечатлениями. Ведь стоял август девяносто первого года, Чёрное море… Первую неделю мы просто загорали, плескались, собирали мидий, готовили из них плов, ходили смотреть на водопад. Потом, обгоревшие на солнце, валялись на веранде и ели на удивление дорогие фрукты. А 19 августа Юрка вдруг заявил: «Поехали на Форос, к правительственной даче, мы там раньше часто с палатками стояли». Тут он принялся вспоминать, как он со своей прежней семьёй и приятелями несколько сезонов отдыхал в Форосе, где они нагло располагались на берегу рядом с правительственной дачей и даже брали у охраны питьевую воду. Охотились с подводными ружьями, собирали мидий, обратно возвращались загорелые, как негры. Юрка заностальгировал, размечтался: вынь и положь ему Форос немедленно. Решили плыть на катере, они ходили по расписанию. По дороге причалили к Никитскому ботаническому саду и провели в нём часа три, читая таблички и фотографируясь под сенью экзотических гигантов. Только выйдя из сада, заметили, что поднялся ветер. И тут мы увидели всего в миле от берега шеренгу военных кораблей. Они смотрелись очень красиво в мареве солнечной дымки, но вместе с тем как-то тревожно. Если б они плыли или держались стайками, так нет – вытянулись в одну линию носом в хвост и застыли как нарисованные. Юра предположил, что это учения, вот корабли и стоят на рейде. Правда, ему раньше не приходилось их видеть в таком большом количестве. Может, международные учения, какие-нибудь совместные военные игры? Не отрывая глаз от эскадры, мы добрались до причала. Ветер становился всё сильнее, подгонял волну, и катера плыли только на Гурзуф. Что ж, в Форос нам, видно, сегодня попасть не судьба, поплывём на Гурзуф, а потом уж в наш посёлок. Но почему-то катера только выгружали пассажиров, а новых не брали. Объясняли штормом, хотя никаких признаков стихии пока не было. Пришлось добираться до дома на троллейбусе. Забавно – три часа ехать по горам на обычном троллейбусе! Катится он вдоль гор, иногда заползая в тоннель, крепко держится металлическими усиками за провода, как бы натянутые между вершинами. Едем долго, темнеет, горы подступают со всех сторон, а наш троллейбус, освещённый огнями, бесстрашно пробирается к месту назначения. По дороге он собирает таких же, как мы, дикарей, и все обсуждают непонятное поведение катеров. Только в посёлке, когда из недр прикреплённых к столбам репродукторов раздались как чертыханья: «ГКЧП, ГКЧП», мы поняли, что случилось неладное. Отовсюду поступали самые тревожные известия. Аэропорт закрыт, самолёты не летают, эскадра военных кораблей держит в осаде Горбачёва, орудия нацелены на правительственную дачу в Форосе (так вот что это было!). Юрка тут же стал строить предположения: вдруг бы мы вместо ботанического сада поехали сразу в Форос, высадились у дачи и пошли по старой памяти за водичкой… Дальнейшее развитие событий представлять не хотелось… Целых три дня живём в неизвестности, в посёлке чуть ли не осадное положение. В столовой кормят только до полудня, потом продукты кончаются. Через местных жителей добываем еду, они переживают за нас, за наших родных, которые лишены информации – переговорный пункт закрыт. У хозяйки день и ночь включён телевизор, все постояльцы собираются там, как на сходку, смотрят бесконечные новости и обращения к народу то одних, то других, гадают, что будет дальше. Под конец начинает казаться, что мы здесь уже вечность и никогда больше не увидим свой дом. Когда всё разом закончилось, нам уже было не до отдыха. Предстояло как-то попасть на самолёт. Наши обратные билеты были действительны, но самолётов на всех не хватало, и народ метался между кассами и залом отбытия, образуя вихревые потоки. На третий день мы всё же улетели. У меня остался на память пакет красивой гальки, которую я, чтобы успокоиться, собирала в те дни на пляже. Я назвала их «путчевыми камнями» и всем показывала, когда речь заходила о нашем путешествии. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, то вижу их: они лежат на дне большой керамической миски – дымчатые, белые, чёрные с золотыми крапинами, мраморные и зеленоватые в коричневую полоску – и кошка Мотя пьёт исключительно из этой миски. ПЕТРОСОВЕТ И ЕГО ОБИТАТЕЛИ Ленинграду вернули его историческое имя, но как-то не приживалось оно, вязло во рту, писалось с ошибками, выговаривалось со смущением. Какой уж тут Санкт-Петербург, когда кругом развал и нищета, из всех щелей лезет криминал и, ещё больше сливаясь с властями и силовиками, всех подминает под себя. Хватает всё, что можно перепродать, а что нельзя – оставляет на произвол судьбы, на разруху и забвение… Но мы – люди маленькие, работаем, «надеемся на лучшее, но готовимся к худшему», как говорила моя бабушка. Мы по-прежнему поддерживаем связь с Алексеем Ковалёвым, пригодился и заранее подготовленный для печати герб Санкт-Петербурга. Печатаем визитные карточки для горсовета. Золото, красное, чёрное – цветовая гамма высшего руководства, а для рядовых чиновников золото заменялось серебром, красный цвет – синим. В один из моих приездов на Исаакиевскую с очередной партией визиток Алексей вдруг замешкался, а потом со словами: «Может, вам удастся… подождите меня здесь» – куда-то исчез. Полчаса его не было, и я уже подумывала уйти, зная привычку Ковалёва одновременно вести несколько дел и назначать несколько встреч, но тут он появился в сопровождении самого мэра. До этого с Анатолием Александровичем Собчаком мне встречаться не приходилось, хотя в Ленсовете я бывала часто. Мэр шёл за Ковалёвым с хмурым видом, как бы говоря: «Во что ты меня опять хочешь втянуть?». При каких бы обстоятельствах я впоследствии ни встречала Собчака, он неизменно представал в том же образе – человека внешне доброжелательного, но заранее настроенного на подвох. Правда, может, мне ни разу не удалось с ним свободно пообщаться, каждый раз это были напряжённые моменты. Вот и сейчас, после августовского путча, он продолжал, как мельница, махать крыльями, создавать политические движения, постоянно летал за границу и искал помощь для города. А мы жили, как в блокаде, получая лишь самое необходимое по талонам. Я достала свою визитку, Собчак свою. И тут я поняла, что не просто так Ковалёв нас знакомит. Давно мне не попадались такие нелепые визитные карточки! Чисто совковый вариант – отпечатана в дешёвой ведомственной типографии бледной синей краской, все данные давно устарели. В углу – кораблик Адмиралтейства, ещё Ленинград. Но самый улёт – размер визитки: она чуть не в два раза превышает принятый стандарт и не поместится ни в какие визитницы. И это визитная карточка главы европейского города! Видимо, на моём лице отразилось всё, что я думала, потому как Собчак пришёл в замешательство и тут же прокомментировал: «Извините за такое представление, всё руки не доходили, но теперь, надеюсь, с вашей помощью у меня появится что-нибудь получше. Ты как думаешь?» – обратился он на сей раз к Ковалёву. Тот лишь кивнул и слегка мне подмигнул – сработало! Расставаясь, Анатолий Александрович пожал мне руку, и его тонкое породистое лицо преобразилось от улыбки. Алексей позже объяснил, что Собчак до последнего упирался, не желая переименования города, и к смене собственного статуса он отнёсся несерьёзно, считал, что он как был Собчаком, так им и остался, а должности… ну, они временные. Только внимательно прочитав, что на его карточке написано, я поняла, почему она такая большая: Собчак Анатолий Александрович, председатель Ленинградского городского совета народных депутатов, член Верховного Совета народных депутатов СССР, член бюро Ленинградского обкома КПСС, доктор юридических наук, профессор юридического факультета ЛГУ, заведующий кафедрой хозяйственного права. А ведь нам ещё надо упомянуть главное – что он мэр Санкт-Петербурга. Звоню Ковалёву, объясняю проблему. – А нельзя шрифт помельче взять? – спрашивает хмуро. – Пробовали. Всё, что у него написано, помещается в обычный формат только при наборе пятым кеглем, а это кто ж разглядит? От размера ни в коем случае нельзя уходить – международный стандарт. А у тебя ещё на бумажке написано: сопредседатель Российского движения демократических реформ и почётный доктор права Портлендского университета. Это что, тоже надо? Ну, вааще… Придётся чем-то поступиться. У него пресс-секретарь есть? – Официального нет, я за него, – обречённо говорит Ковалёв. – Но на себя ответственность не возьму. Придётся его пытать. Сколько текста мы можем оставить? Проходит неделя, другая – никаких перемен. То Собчак в отъезде, то обещал подумать, то сам Ковалёв пропал, на звонки не отвечает. Будь что будет, придётся самой решать. Чай, не корову, если что, проиграю. Так, что тут можно убрать? Ну, с обкомом партии вроде покончено, уже легче. Что же делать с остальными регалиями? Представляю, что я – мэр города. Да ничего кроме этого и не надо! Или всё-таки важно, что профессор университета? Про депутатов всё выкинуть к чертям! Как это – выкинуть, когда он их вождь?! Что-нибудь, да оставить надо. Докторская степень тоже на дороге не валяется. Про хозяйственное право забудем на время. Через два часа вычеркиваний и вписываний наконец появился текст, идеально выверенный по объёму: Собчак Анатолий Александрович Мэр Санкт-Петербурга, председатель Петросовета, профессор юридического факультета ЛГУ Так, идём дальше. На обороте должен быть английский текст. Как правило, он соответствует русскому. А в данном случае? И почему обязательно на обороте? Это уже прошлый век. Англоязычную надо делать отдельно и писать на ней другое. То, что важно здесь, за кордоном – пустой звук, и наоборот. Что может привлечь к нашему мэру зарубежных инвесторов? То, что он учёный, – пожалуй. И про движение демократических реформ будет кстати. А Верховный Совет у них как называется? Вроде парламент? Это важно, значит, он не только в своём городе, но и в стране вес имеет. Про Портлендский университет писать не буду. А что это за звание – почётный доктор права? Может, как свадебный генерал? Ладно, если очень захочет, специально для поездок в Штаты напечатаем с почётным доктором. Забавно, но он ещё и почётный доктор Санкт-Петербургского университета, только не нашего, а американского. Ну, этот словесный кульбит упоминать вовсе не стоит. Когда визитки были готовы, я решила их передать, не дожидаясь Ковалёва, умчавшегося в очередную командировку. Если что не так, пусть он будет ни при чём. Ведь он действительно ни при чём. К тому же у меня есть причина появиться на Исаакиевской – надо забрать список для очередной партии депутатских визиток. Они там размножаются клонированием. Немного порыскав в поисках депутатской комнаты, я открыла дверь и увидела, что за большим овальным столом собралось человек десять, совещаются. Все взоры устремились на меня, и я уже собралась, извинившись, ретироваться, как вдруг удивительно знакомый голос весело спросил: – Важова, а ты чего тут делаешь? Я повернула голову в сторону говорившего: бородатый, представительный товарищ блеснул на меня очками и, не дождавшись реакции, укоризненно воскликнул: – Нехорошо одноклассников забывать! – Вовка, это ты, что ли? – поразилась я. Ни за что бы не узнала Чурова, встретив его на улице. Сколько же лет мы с ним не виделись? Последний раз он приходил ко мне на Шкиперку, когда родилась Лийка. Значит, прошло больше 20 лет. Все годы, пока мы с ним вместе учились, он стремился взять надо мной верх. Классе в шестом устроил целый скандал из-за того, что ему в библиотеке не выдавали те книги, которые брала я: Шарлотту Бронте, Бальзака, Мопассана. Ему, дескать, не дают по малолетству, а Важовой, которая ничуть его не старше (а на самом деле старше ровно на месяц!), почему-то дают читать взрослые книги. Он даже нашу классную, Нинель, привлёк, чтобы помогла разобраться. Использовал, как это теперь принято говорить, административный ресурс и, естественно, ничего, кроме насмешек, у одноклассников не вызвал, да и делу не помог. Чуров уверял, что эти книги мне нужны для того, чтобы повыпендриваться: видите, со мной считаются, а вы – мелочь пузатая. Тогда дело закончилось просто: мне «взрослые» книги продолжали давать, взяв честное слово, что я никому не проболтаюсь, а Вовке продолжали отказывать ещё целый год под предлогом, что требуемые книги «на руках». Существовала ещё одна, тоже литературная тема, в которой он пытался со мной соперничать. То, что мои сочинения наша русичка Любовь Соломоновна читала последними, явно ко мне благоволя и передавая своё отношение богатством интонаций, достало, видимо, Вовку до печёнок. Он тоже решил сочинять и, для того чтобы меня заведомо переплюнуть, не стал размениваться на какие-нибудь рассказики или стишки, а накатал объёмную рукопись страниц на сто и зачитал ее самолично, добившись, чтобы наша классная, Нинель Ароновна, задержала всех после уроков. Не помню, о чём в его сочинении шла речь, вроде фантастика или сказка. Но до чего всё было скучно, особенно в авторском исполнении! Как будто справочник зачитывал. Волнуясь, он глотал слова, голос у него в то время ломался, и Чуров то и дело пускал «петуха». Короче, через десять минут все в классе галдели, а мальчишки под конец принялись кидаться жёваной бумагой, и никакие попытки классной дамы их утихомирить не действовали. Надо отдать Чурову должное, он продержался до конца, а потом, весь красный и потный, со словами: «Продолжение следует» уселся за парту, победно на меня взглянув. А может, он был в меня влюблён? Кто их, мальчишек, разберёт! Сейчас из-за стола поднимался отнюдь не мальчишка. Пышная рыжеватая борода, раздавшаяся фигура. Глаза, правда, всё те же – смотрят насмешливо и гордо, чуть с вызовом. На лацкане – депутатский значок. После обмена стандартными вопросами и краткими ответами я вспоминаю, что мне нужно Собчаку визитки отдать, и достаю свежие пачки. – О, у нас такие же будут? – интересуются депутаты. – У вас будут лучше, – уверяю я. – Давай я передам, – предлагает Чуров. – Нет, мне самой это нужно сделать, – прикрываю я текст, не давая особенно вникнуть, как я мэра «подредактировала». Мы поднимаемся по красной ковровой дорожке, проходим коридоры и попадаем в круглый, с колоннами, зал приёмной. Чуров говорит несколько слов секретарше, та звонит, и через некоторое время появляется Анатолий Александрович в сопровождении двух мужчин заграничного вида. Они ещё несколько минут прощаются, говоря то по-английски, то по-итальянски. Наконец Собчак замечает Чурова и приветственно жмёт ему руку. По мне его взгляд скользит безразлично, но в какой-то момент тень узнавания ложится на его лицо, а я помогаю: – Я ваши визитки привезла. Мэр достаёт из пачки визитную карточку и обрадованно говорит: – Ну вот, а Ковалёв меня уверял, что ничего не помещается. Прекрасно всё поместилось. Смотрю – внимательно читает. Ну, думаю, сейчас начнется. И зачем я Чурова сюда притащила! Будет свидетелем моего позора, возьмёт-таки запоздалый реванш! Не заметил. Нет, ну надо же, ничего не заметил! Дала другую пачку – английских. Удивлённо улыбнулся, пробежал глазами и стал трясти руку, благодарить. Прощаемся и выходим с Вовкой на лестницу. Колонны, лепнина – дворец! Чуров провожает меня до двери, целует руку. «Надеюсь, теперь часто будем видеться?» – спрашивает. Но мы так больше и не встретились. Невидимая пружина пространства-времени с полуобморочным металлическим звоном развернулась в просторах галактики, оставив в прошлом – а может, в настоящем? – заметаемую снежной порошей гостиницу «Англетер», конную статую озябшего царя и Исаакиевскую площадь, которая на самом деле вовсе и не площадь, а мост, самый широкий в мире… Все немного не так. Хотя мы с Чуровым с тех пор не виделись, но однажды, много лет спустя, когда я в своём псковском поместье подстригала отцветшие розы, позвонили с работы и передали номер Вовкиного мобильника. – Он очень просил ваш, но мы не решились дать, – секретарша явно обеспокоена, судя по всему, Чурыч был настойчив. Целый месяц я не звонила. Видимо, всё же выпендривалась. Наконец набрала его номер. «Кто это?! – в трубке раздавалось тройное эхо, а голос Чурова был одновременно удивлённым и тревожным. – Это ты?! Ну, Важова, как всегда в своём репертуаре! Ты хоть знаешь, где я нахожусь? Я глубоко под землей, в таджикских пещерах. Мы тут с группой депутатов…». Связь на миг прервалась, но вскоре я услышала: «Как ты до меня дозвонилась? Здесь же телефон не берёт. Ну ты даёшь! Впрочем, это в твоём духе. Слушай, я очень хочу встретиться. Через три дня буду в Питере, набери меня, пожалуйста. Только обязательно набери!». Пребывая вдали от цивилизации, я как-то упустила из вида тот факт, что Чуров стал председателем Центризбиркома, а когда вернулась в Питер, меня завертела суматоха дел, Володьке я так и не позвонила. Однажды, совершенно случайно услышав по ящику знакомые интонации, взглянула на экран и увидела Чурова. Он уверенно стоял за трибуной и с серьёзным, даже, пожалуй, торжественным выражением произносил разные цифры. В какой-то момент он взглянул прямо на меня с видом победителя. Правда, на сей раз жёваной бумагой никто не кидался. После выборов я выдержала недельную паузу, а когда позвонила, мне ответили: «Извините, номер не обслуживается». Вежливо так. Малые голландцы. Дежа Ноябрь 1991 года Письмо Лёли 11 октября 1991 Нью-Йорк Дорогая Мариночка! Здравствуй! И здравствуйте, дорогие Юра, Лёня и Лика! Мариночка, твоё письмо месячной давности я получила только сегодня и сразу же отвечаю, хотя просто теряюсь, с чего начать! За это время в России произошла куча событий, о которых мы знаем только из газет и TV, и не знаем, как оценить получаемую скудную информацию. Кроме того, за лето у нас тоже произошли некоторые изменения. Даньку приняли в хай-скул, предварительно сделав все прививки сразу, потому что мы не привезли с собой справки о прививках. Здесь был так называемый асбестовый скандал: обнаружили, что при постройке школ используют асбест, который, представь! – канцерогенен. Родители и учителя устроили забастовки и демонстрации, в результате учебный год начался только 29 сентября. Со школой была проблема: Данька хотел в Мэдисон хай-скул, где есть bio-medical программа (вместе с дипломом школы выдают сертификат «медикал-ассистента», и можно не заканчивать медицинский колледж, а идти сразу в университет). А нас определили в другую школу, где медицинского курса нет, потому что в Мэдисон мы не подходили по адресу – она в другом районе. Валерка сказал, что, если нужно будет переехать, – мы переедем. Но один семестр всё же придётся учиться там, куда направили, – бюрократия здесь почище, чем в совке. Всеми делами по устройству в школу занималась, конечно, я с моим хреновым английским, Валерка работает с утра до ночи всё там же. Впрочем, английский у меня малость получшал – всё же разговаривать приходится, хоть и редко. С машиной тоже были дела: ремонт, покраска (теперь она серебристая), обязательная страховка, дорогая как сволочь. Денег вечно нет, я всё лето дохла, ни к каким врачам, естественно, не ходила. Работы у меня тоже нет, потому что Валерка не пускает. Но сейчас он, похоже, понял, что, если мы хотим жить по-человечески, его зарплаты мало. Потому с понедельника я, возможно, пойду (тьфу-тьфу-тьфу) убирать офис. Платят мало, но платят. Ожоги мои уже зажили, только на ноге выше колена остался безобразный след, но Валера говорит, что он со временем пройдёт. Ну, ладно, что-то я разнылась. На самом деле всё не так уж плохо. Целую и обнимаю крепко-крепко. Лёля НИЗКИЕ ЗЕМЛИ Наступил ноябрь, и уже рябенькие дожди покрыли окна тонкой паутиной. Воспоминания о лете, надежды на возвращение тепла и солнечных погожих дней преследуют как наваждение, но рассудочные прогнозы неумолимы в своём вердикте – лето кончилось безвозвратно. Впрочем, и осень, сбросив своё полыхающее убранство и заголившись белыми стволами с тёмными складочками и подпалинами, поспешно ретируется, смущённо пряча свою увядающую красоту под парики вечнозелёных елей. Белые пальцы инея прикасаются к золотистым шеям корабельных сосен, затачивают их зелёные, равнодушные к морозу иглы до стального блеска. Ничего уже не вернуть, ничего… Зато работы как никогда много. В тесном, но уютном офисе малого государственного предприятия «Март» постоянно толпится народ. Я живу в десяти минутах ходьбы и нередко использую свою квартиру для встреч, переговоров. Это удобно для дела, но неудобно для жизни. Хотя сейчас моё дело и есть моя жизнь. Эх, как бы не заиграться… С поставкой техники – сплошные обломы: то шведы в позу встанут (мало мы их на Ладоге били!), то химкомбинат отзовёт свои деньги из Внешэкономбанка, то сам банк какие-то контры устраивает. В конце концов, Женька, мой партнёр, теряет всякое терпение. Он больше не верит в возможность чего-то значительного в жизни, не верит в новое производство, не верит комбинату, не верит мне. Я познакомила его с Тоном и Джосом, но Женька и голландцам не верит, он надеется только на себя и на свои руки. Как-то раз пришла за готовыми визитками очередного срочного заказа, и он холодно сообщил, что ничего не готово, была более важная работа, и вообще ему это всё надоело. Чуть не отправила всю депутатскую группу в Москву без знаков отличий! Пришлось на Женьку надавить, стоять над душой и отвозить вожделенные, остро пахнущие свежей краской пачечки прямо к поезду. В тот раз поняла: всё идёт не так, как надо. И с комбинатом, и с Женькой, и вообще вокруг. Звонит Тон, напрашивается на встречу. Они приходят вдвоём с Хопперсом, тот расспрашивает о судьбе контракта, интересуется химкомбинатом. «O, Siberia – very far!»[1 - О, Сибирь – очень далеко!] – комментирует Тон, но по его интонации понятно, что он готов туда летать хоть каждую неделю. Обещаю устроить Джосу поездку в Тобольск. В ответ он вдруг неожиданно достаёт конверт, в нём приглашение в Голландию и страны Бенилюкс. На целых две недели! Увидев радость на моём лице, Тон уточняет: «It is a business invitation with hope for contract and future cooperation»[2 - Это деловое приглашение в надежде на контракт и будущее сотрудничество.]. А почему бы и нет? Что мы за этих шведов ухватились, ведь никого из них даже в лицо не знаем, техники живьём ни разу не видели, всё по картинкам. А тут есть возможность самой посмотреть, выбрать. Женьку бы взять, но после подставы с депутатским заказом неохота иметь с ним никаких дел. Пусть работает, получится что – будет большая радость для нас обоих. Не получится – никто не в обиде. Две недели – это очень много. На первом месте, понятно, – попасть на современное производство, чтобы купить не допотопную технику, которую Европа в третьи страны сбывает, а самую современную. Изучить краски, плёнки, бумагу, ведь мы о них ничего не знаем, Женька работает на всём примитивном, отечественном. Ещё надо договориться о выставке питерских художников, для этого запаслась пачкой слайдов: живопись, авторские плакаты, ювелирные украшения. Везу графику и репортёрские фотографии Валерия Лозовского – фотографа, имеющего всюду доступ номер один. На фотографиях – наши бывшие и действующие политики, заснятые в разные моменты своей деловой жизни и, что интереснее, – в личной тоже. «Я бы мог стать внештатным корреспондентом солидной газеты, я работал в Англии, Японии», – поясняет Лозовский. Ещё Филатов просил подыскать поставщиков товара для химкомбинатовского магазина – а то у финнов слишком высокие цены, в Голландии всё дешевле. Мало-помалу набираются две сумки и здоровая папка. Только денег практически нет. Каштан даёт мне десять немецких марок, он часто ездит за рубеж и получает командировочные. Моя поездка – частная. Считается, что принимающая сторона должна меня всем обеспечить. Сашка Петров выдаёт для Лёньки пятнадцать долларов, у него иногда иностранцы покупают картины. Негусто, конечно, но как-нибудь переживу. Перед самым отъездом Каштан протягивает мне книжицу: «Возьми, может пригодиться, забавно написана». Книжка вовсе не забавно, а сухо и конкретно называется «Как пройти таможенный досмотр». Читать некогда, просто кладу её на дно сумки. Авось НЕ пригодится. Меня не провожают. Юра на гастролях, Каштан где-то за границей, Саша Инденок дежурит у Ирки в больнице – у неё воспаление лёгких, а Квашенко детей опекает и квартиру стережёт – видимо, от них же. Жаль, что никто не даёт советов выезжающим за рубеж. А как бы они могли помочь, ведь реальность никак не соотносится с нашим представлением о закордонной жизни. Мне рассказывали о людях, которые просто теряли сознание при виде магазинных полок. Особенно почему-то напирали на сорта сыра – несметное количество сортов, приводящее всех совков в форменный ступор. Тут всё было настолько другим, что в какой-то момент притупившееся сознание переставало воспринимать информацию, объявляло бойкот. Как правило, это заканчивалось совершенным равнодушием к происходящему, даже раздражением и желанием поскорее уехать. Но пока я ещё дома, и наши таможенники на пару с паспортной службой угрюмо и пренебрежительно фильтруют нас через своё сито. Флаг им в руки, а я как шла, так и прошла. Без страха и заискивания. Как будто никаких препятствий не было, а была потребность с кем-то поговорить, поделиться целью поездки, показать фотки на паспорте, вытащить на свет божий пятнадцать долларов и десять марок, открыть сумку и с вопросом: «С чего начнём?» попытаться выложить барахло прямо таможеннику под нос. Конечно, с улыбкой и прямым, честным взглядом. Мне тоже в ответ улыбаются, кивают – полная идиллия. Пешее шествие к самолётам, инструкции на двух языках, нам показывают, что делать при посадке на воду, как пользоваться запасным выходом, а под конец для успокоения предлагают напитки из бара. Время в пути – три часа, при этом мы вылетаем в девять утра, а прилетаем в десять. Что-то там с часовыми поясами, а может, с зимним и летним временем, о котором у нас пока ничего не известно, а у них оно есть. На выходе – толпа встречающих. Меня тоже встречают. Не знаю, кто, но обязательно узнаю. Так сказал Тон. Вглядываюсь в лица, читаю таблички. На одной вижу: «Marina Vazhova», её держит высокий парень с тёмно-русой шевелюрой, весь в чёрном. Иду к нему, улыбаясь. Парень в ответ тоже улыбается, не переставая жевать жвачку, приветливо сияет, протягивает руку. И тут я понимаю, что с ним что-то не так. В овале лица, мгновенном приветственном наклоне головы, непринуждённом жесте, с которым он вынул резинку изо рта и щелчком отправил в урну. И ещё одно: он не стремится взять мой багаж, он его просто не видит. Мы идём вместе к выходу, и уже возле самых дверей парнишка забирает из моих рук самую лёгкую сумку, предоставляя мне возможность тащиться с тяжеленным баулом и папкой. Он договаривается с таксистом, а я, пытаясь сохранять улыбку и достоинство, гружу весь багаж, недоумевая, как можно так спокойно и лениво наблюдать за мной, не предлагая помощь. Садимся на заднее сиденье, он говорит: «My name is Deja»[3 - Меня зовут Дежа.]. Дежа, с ударением на второй слог. Понятно. Это девушка. Пока едем, Дежа не переставая говорит. Информацию воспринимаю отрывками. Что сейчас едем в гостиницу, где я пробуду неделю, а потом перееду к Хопперсам и неделю поживу у них. Она, Дежа, будет со мной всё время, Инна Хопперс попросила, а ей всё равно делать нечего, да и деньги нужны, почему бы не помочь? Инна – это жена Джоса, они совладельцы типографии. Сначала всё принадлежало Инне, потом Джос на ней женился, стал управляющим, а теперь и партнёром. О’кей, всё понятно? Что будем делать в первую неделю? Посещать музеи, путешествовать по Голландии, в театр обязательно сходим. Вообще ей велено меня всячески развлекать, кормить, поить, покупать всё вкусное, ну и сигареты, воду, жвачку, спиртное, только немного. Но никаких основательных покупок, подарков и сувениров. Это пока нельзя. И денег мне в руки давать нельзя. Такое распоряжение. Без обид, да? Забавно. Пригласили для «future cooperation»[4 - будущего сотрудничества.] и участия в полумиллионном контракте, а отношение, как к нищей. Ну нет, просить ничего не буду, как-нибудь переживу шоковую товаротерапию. Довольно быстро подъехали к отелю. Небольшой двухэтажный домик, несмотря на зимнее время увитый зелёным плющом. Есть ещё подвал, там ресторан. Мои пожелания просты: рюмку коньяка и чего-нибудь съесть. Дежа сама выбирает блюда. То ли от усталости, то ли вкус у меня другой, но эти пресные овощи с соусом из кусочков мелко нашинкованной телятины совершенно не лезут мне в глотку. Помогает коньяк. Процедуру его разлива вижу впервые. Для моего скромного заказа выбирают огромный круглый бокал, подставляют его под краник, из которого вылетает струя пара. Только после этого в бокал наливают ароматный напиток, заранее отмеренный прозрачным стаканчиком. Хочешь не хочешь, а перед тем, как выпить, нанюхиваешься парами коньяка из подогретой рюмки. Утром просыпаюсь от птичьего гомона. На долю секунды воображаю, что я в своём Алтуне, и сойки скандалят, деля жёлуди. Но полосатенькие занавески и особый, чисто европейский запах отеля моментально возвращают меня к действительности. Я – за границей. Через пару часов придёт Дежа и мы отправимся на экскурсию по Амстердаму. Больше всего меня интересует музей Ван-Гога, который имеет самое полное собрание его картин. Ван-Гог – один из моих любимых художников. Я время от времени перечитываю его письма к брату Тео, находя в них некоторые объяснения противоречивому творчеству художника. И его поступкам тоже. А пока нужно привести себя в порядок и позавтракать. Кое-как разобравшись с душем, спускаюсь вниз, в уютный светлый холл с очаровательными столиками и плетёными стульями. Дежа сказала, что завтрак включён в стоимость проживания. Посматриваю на остальных посетителей и стараюсь делать то же, что они. А они берут разное: кто только кофе с круассанами, другие – по несколько подносов набирают и сидят за завтраком больше часа. Неужели всё по одной цене? Позже я узнаю, что это называется «шведский стол», а пока просто беру то, что хочется. Закончилось это плохо: я не могла осилить всего, что набрала, а оставлять еду на тарелках у нас не принято, посему к приходу Дежи я грустно взирала на оставшуюся нетронутой добрую половину завтрака. Дежа мне быстро помогла, а в дальнейшем я всегда брала побольше, в расчёте на неё. Что-что, а аппетит у моего проводника отменный. Вообще я поняла, что в её организме больше всего занят делами рот. Она могла есть, пить, одновременно курить, при этом не умолкая говорить, в перерывах жевать жвачку, сосать конфеты. Видимо, это объяснялось тем, что за всё было заплачено, а то, что я не курю, жвачку и конфеты не жую, ей только на руку – она это делала за меня. Мы то и дело заходили в кафе и ресторанчики, отказаться не было никаких сил: и запахи, и интерьеры были очень привлекательными. Желудок вскоре воспротивился такому насилию, да и времени это занимало много, так что в музей мы попали только после обеда. Стоял солнечный день, и здание музея, построенное в стиле «техно», было насквозь пронизано воздухом и светом. Этажи, соединённые открытыми лестничными пролётами и площадками, как бы подвешены в пустоте, образуя замкнутые кольца. Картины Ван Гога размещены в хронологическом порядке, и я впервые смогла охватить всё творчество, всю боль и страсть художника, начиная с ранних мрачных рисунков до ярких, наполненных светом полотен позднего периода. Мои любимые сине-зелёные картины висели рядом. В первый раз в жизни я видела их в таком большом количестве. Дежа уже давно сидела в нижнем холле, где можно было курить, есть и пить кофе, а я всё ходила из конца в конец этой искусственно закольцованной жизни, попадая то в мрак и сумасшедшую безысходность, то в примитивную непосредственность. Магнетизм коллекции был настолько силён, что мне стоило большого труда вернуться в действительность. Не помню, как нашла Дежу, что ей говорила, и, только обнаружив в своей руке зажжённую сигарету, поняла, что сижу в холле, смотрю на малиновые от закатного солнца облака за стеклянной стеной и курю. Но ведь я не курю… – Ведь ты не куришь? – удивлённо улыбается Дежа. Я киваю. Вообще-то не курю… Три дня мы путешествовали. Посетили Роттердам, практически полностью разрушенный бомбёжками и заново отстроенный после войны. Удивительные здания острого арт-конструктивизма с большой натяжкой можно было назвать архитектурой. Одно – в форме гигантского троллейбуса, вертикально врытого в асфальт, другое – в виде нескольких кубиков, стоящих на остриях, хотя внутри помещений всё на удивление прямое. Заглянули в музей мадам Тюссо, где я немного пообщалась с Маргарет Тэтчер, а она со мной – нет. Хорошо, что я без денег. В магазины, как и на родине, совсем не тянет. Только причины разные: там нечего покупать, здесь – не на что. Канун католического Рождества, всюду наряженные ёлки, блеск и музыка, свет вибрирует за стёклами витрин, изобилие подавляет. Десять марок с пятнадцатью долларами требуют реализации, хотя бы в виде подарков детям. Старинный маленький городок, куда мы приехали на автобусе посмотреть ветряные мельницы. Заходим в светящееся разноцветное пространство магазина. После интеллектуального шока, вызванного сочетанием старинных ветряков и современных коттеджей, голова отдыхает. Как под наркозом тащусь сквозь торговые залы, рационально выбирая товар по цене. Джинсы для Лёньки, огромный выбор. Всё дороже моих пятнадцати долларов. Наконец вижу подходящую цену. Ну-ка, что за фирма? Да это наш советский, наш питерский «Маяк». Вот это да! Всё же приятно, что наша лёгкая промышленность прорвалась за рубеж. Но я, похоже, останусь без покупки. Дежа, может, и понимает мою проблему, но инструкция работодателя – это непреложное правило. На выходе из магазина, у касс она вдруг замечает какую-то мелкую штуковину, с её помощью удаляют ворсовые катышки с одежды, и стоит она десять гульденов. Деже явно такую хочется иметь, купить хотя бы для меня, но я с беззаботным выражением лица показываю, что никаких катышков на моей одежде нет. И тут же предлагаю ей сделку: она покупает машинку для себя, но якобы для моего изношенного костюма, а мне добавляет столько же на подарки детям. Вскоре выхожу на улицу, разглядывая свои покупки. Помимо тёмно-синих, с тройной строчкой и кучей карманов «ливайсовских» штанов, Лёнчику удалось приобрести чудную ярко-жёлтую футболку с большим «эппловским» яблоком на груди. Лийке на оставшиеся деньги была куплена клетчатая юбка в складку, тёплая и практичная. ДЕТСКИЙ ДОМ Отлично! Денег, как и забот о них, больше нет. Дежа, получив инструкции по телефону, предлагает дальнейший сценарий. Мы посетим несколько арт-галерей, сходим в издательство одной из крупнейших газет Голландии и ещё зайдём в детский дом. С остальным понятно, но зачем нам детский дом? О, это уникальный детский дом, увидишь! Туда многие хотят попасть, но никого не пускают, а нам, гостям из России, – пожалуйста, к тому же Хопперсы… Хопперсы везде договорились. На следующее утро стоим у дверей старинного трёхэтажного особняка под красной черепицей. Длинные, узкие окна с бликующими, мелко переплетёнными рамами, вымощенная гравием дорожка, уходящая за дом, где угадываются сад со старыми деревьями, сбросившими свою листву, которую уже убрали, обнажив изумрудный ковёр нечувствительного к лёгким морозам газона. Я смотрю на свои белые кроссовки, которые купила перед поездкой, – на них ни одного пятнышка, хотя я их не мою и не чищу. А ведь стоит декабрь, идут дожди, вчера даже выпал лёгкий снег, который почти сразу растаял. У нас в такую пору – самая грязища: не то что обувь, одежду приходится чистить после улицы и поездок в транспорте. Тут я с удивлением припоминаю, что мы нигде не вытирали ноги, но даже на светлом ковролине не оставляли никаких следов. И сейчас, когда нам открыли дверь, и Дежа по-голландски заговорила с приятной молодой женщиной, я увидела невысокую беломраморную лестницу, а чуть позже, подымаясь по ней, украдкой оглянулась. Следов не было. Этот феномен не давал мне покоя до самого прилёта в Россию, когда, пройдя все перипетии контролей, взмыленная и злая, я ступила на родную землю. В самую грязь! Моментально мои белые кроссовки, пережившие двухнедельное путешествие по североевропейской стране, исходившие почти сотню километров по разным дорогам: по обычному, но такому ровному асфальту; по плитам песчаника с растущими в щелях ковриками растений; по траве, мокрой после дождя; по булыжной мостовой; по узорам из разноцветных плиток, – мои белые хорошенькие кроссовки теперь решительно и безвозвратно потеряли и белый цвет, и тугую прелесть новизны – всё то, что казалось мне как бы уже свойствами самой обуви. Этот феномен я теперь отлично понимаю. В Голландии, да и во всём цивилизованном мире, нет дорог, за которыми никто не ухаживает, нет ничего общего, но зато много государственного. Там никого не дурили темой, что всё принадлежит народу. Есть государство, а есть народ, просто люди. Каждый чем-то владеет и за это отвечает, в том числе и государство, которое имеет будь здоров какой потенциал и владеть, и управлять владениями. У нас тоже есть государство и будь здоров тоже есть, только владеть – одно, а управлять этим – совсем другая песня. Поэтому в моей богатой и могущественной державе нет ни единой возможности сохранить осенью белый цвет кроссовок… Увлечённая мыслями о своём бесследном пребывании на голландской земле, я не сразу заметила, что попала в обычную квартиру, правда, с многодетной семьёй. Не было ни групп, разделённых по возрастам, ни воспитательниц, ни спален с рядами кроваток, ни игровых комнат, оборудованных на манер классов. Везде чем-то занимались дети разных возрастов под присмотром то «мамы», то «папы». Вот кого не было видно, так это бабушек с дедушками. Об этом я сразу спросила у заведующей детского дома, которая встретила нас на пороге небольшой комнатки с накрытым для чаепития круглым столом с клетчатой скатёркой. – Да, у нас работает в основном молодёжь, подходящая по возрасту в «родители», но про бабушек и дедушек – это интересно, надо будет подумать, многие пенсионеры не прочь подработать, а некоторые так и не получили внуков, – заинтересовалась заведующая. Две дамы, которые составляли нам компанию, согласно закивали, дежурно улыбаясь, – манера общения, к которой я долго не могла привыкнуть за границей и попадала подчас в неловкие ситуации, принимая знак вежливости за подлинное чувство. Мы побродили по детскому дому, попутно хозяйка нам рассказывала о житье-бытье воспитанников. Оказалось, что только половина детей не имеет родителей, которые либо умерли, либо от них отказались. Остальные живут здесь временно: родители болеют или учатся, у одной девочки мама в тюрьме, у кого-то не хватает средств на воспитание ребёнка, и государство обязало их до лучших времён поместить чадо в детский дом. – У нас им лучше. Питание, уход, обучение, на лето мы всех вывозим на море. У каждого отдельная спальня. – И у самых маленьких тоже? Как же они спят одни? – удивилась я, наблюдая, как «папаша» меняет малышу ползунки. – Есть дежурные нянечки, они живут здесь же, на третьем этаже, как и все одинокие сотрудники, не имеющие семей. Это не детский дом, а Дом Обретших Семью. Я сказала это вслух, и лица присутствующих сразу порозовели, неподдельные на сей раз улыбки, смущённые взгляды. Одинокие люди создали этот приют, чтобы избавиться от одиночества, чтобы жить в семье. Поэтому он такой уникальный, поэтому сюда никого не пускают! Развязываю тесёмки папки. В последний момент, перед самым отъездом, зачем-то сунула десяток цветных литографий со сказочными сюжетами. Без всякой цели руки просто взяли эти пухлые желтоватые листы с наивными яркими картинками и положили в общую папку к другим, серьёзным работам. И вот эти сказки, перелетевшие в громадной старой, обтянутой холстом, папке тысячи километров, прошедшие таможню, лежали до поры до времени бессмысленно, пока не зашла речь про детский дом. И тут сразу всё встало на свои места – вот оно! Иногда со мной это бывает. Даже ночью просыпаюсь, хватаюсь за бумагу: записывать, записывать… Что-то делаю, просто хочу именно это делать, а почему и зачем, не знаю. А потом все становится понятным, все объясняется… Сказочные сюжеты произвели сказочное впечатление. Дамы с улыбкой восхищения, как драгоценность, приняли из моих рук литографии, не переставая благодарить. Они тут же стали выбирать места для эстампов. Да, и названия, названия нужны! Переводчиков с русского трудно найти, а уж кто сможет разобрать рукописные подписи художников, тех и вовсе нет. Больше часа ушло на перевод названий и имён. Последний, запоминающий взгляд на семейную идиллию по сути чужих друг другу людей – и мы выходим в лёгкую морось амстердамской окраины. ШПИОНЫ И ЛЕСБИЯНКИ Издательство газеты «Хет парол», название которой отдаёт чем-то шпионским, находится в самом центре Амстердама. Не знаю, что наговорили Хопперсы, но встречают нас внушительным составом. В кабинете, за большим круглым столом, кроме нас с Дежой – ещё человек шесть во главе с главным редактором. Я раскладываю фотографии Лозовского, и хотя всё внимательно просмотрено, удивления и восторга не вызывает. Видимо, для европейцев это обычный уровень репортёрской работы. Но ведь сюжеты, к ним надо ещё иметь доступ… В этом нет проблем, объясняет главный, доступ сейчас получить легко. Их газете нужен постоянный корреспондент… вы из какого города?… в Ленинграде или Киеве, например. В Москве уже есть, но плоховато знает русский, а перевод, вы понимаете, может значительно искажать. Ну, и важно, что говорят простые люди, как они ко всем переменам относятся. Вот вы могли бы быть нашим корреспондентом? Не нужно никакого особенного качества фотографий. Главное – вовремя оказаться там, где что-то происходит, такой информацией мы вас обеспечим. С передачей материалов тоже нет проблем, через консульство. Есть в Ленинграде голландское консульство? Если вы готовы обсуждать наше предложение, мы могли бы вместе пообедать, здесь недалеко прекрасный ресторан, свежайшие морепродукты, вид из окна… Дежа с каким-то отстранённым выражением лица слушает этот монолог, изредка прерываемый моими робкими возражениями. Наконец, я собираюсь с духом и, поблагодарив за предложение, от которого вынуждена отказаться, вкратце объясняю истинную цель моей поездки – поиск оборудования, налаживание культурных связей. Похоже, отказ их не смущает, потому что, провожая меня до двери, главный протягивает свою визитку со словами: «На всякий случай, вдруг передумаете». Минут десять мы с Дежой идём молча, и это сейчас очень кстати, потому что я продолжаю мысленно приводить аргументы, почему я не гожусь в корреспонденты. «Прямо шпионский фильм», – неожиданно произносит Дежа, так что я даже вздрагиваю. И тут до меня доходит. Какие там корреспонденты, им просто нужны разведданные! Я чуть не задохнулась от негодования. Какая наглость! Посреди дня, в присутствии стольких свидетелей меня пытались завербовать прямо в редакции газеты! Ну, сопля голландская! Я почему-то вдруг припомнила это выражение моей бабушки, бывшей смолянки. Оно всегда произносилось уничижительно и адресовалось тому, кто спасовал, сглупил, в общем как-то оконфузился. У них в Смольном институте нерадивых и провинившихся ставили возле печек-голландок на всеобщее порицание, как к позорному столбу. Те, кто послабее, через какое-то время начинали точить слезы и исходить на сопли, отсюда и пошло «сопля голландская»… От злости я распоясалась и потребовала обедать в том самом «прекрасном ресторане». Дежа заикнулась было о высоких ценах и данных ей инструкциях, но я так выразительно на неё взглянула, что мы уже через несколько минут входили в фойе неброского, явно престижного заведения. Моя проводница объясняла что-то подошедшему с радушной улыбкой администратору, а я раскованно и чуть вызывающе отдавала свою скромную курточку в недра гардероба. В конце концов, они (то бишь, Хопперсы) меня затащили в этот шпионский рассадник, пусть теперь платят компенсацию за моральный ущерб. Желательно той же монетой, которой меня только что собирались подкупить. Для душевного равновесия. В шпионы мы не пошли, а в ресторан всё равно попали. Так-то! В этот вечер, то ли под влиянием хорошей кухни и выпитого вина, то ли вдохновлённая шпионскими страстями, Дежа пригласила меня к себе домой. Поболтать, посидеть у камина, послушать музыку. С котами познакомиться. У неё живёт кошачья парочка сиамцев. Естественно, стерильных, естественно, воспитанных. Гуляют они на крыше, выходя из окна гостиной через оставленную щель. Иногда их возвращение сопровождается пронзительным щебетом или писком. Это означает, что хищникам попалась добыча, которую они, конечно же, подносят своей хозяйке. Ещё в квартире имелась крохотная спальня без окон, зато с громадной, чуть не во всю комнату, кроватью. Я увидела её на секунду, когда мы зашли в квартиру, но дверь тут же была прикрыта. Пока Дежа кормила своих любимцев, воркуя с ними на чуть гортанном и кхекающем языке, я с интересом рассматривала картины на стенах, вернее, огромные монохромные фотографии в паспарту и рамах. Поначалу не могла догадаться, что на них изображено, потом, поняв одну, тут же расшифровала и остальные. Это были фрагменты слившихся в объятиях тел. Чем больше я присматривалась, тем яснее понимала, что все тела женские. Сделано мастерски и смотрится здорово на фоне грубо оштукатуренных стен. Когда газовый огонь в камине загудел, а бокалы наполнились белым вином, я спросила, с чем связан такой выбор. – Я лесбиянка, – ничуть не смутившись, ответила Дежа и тут же принялась мне показывать другие фотографии: вот она три года назад, ещё с большой грудью, а вот через полгода, после операции, грудь маленькая, как у девочки-подростка. А вот её любовь, они расстались совсем недавно, та вышла замуж и живёт в другом городе. На фотографии запечатлена уже немолодая, полноватая, заурядной внешности женщина с немного анемичным лицом и светлыми, чуть навыкате, глазами. Вот они на море прошлым летом. Они были так счастливы, так бесконечно счастливы… Этим летом Дежа поняла, что у подруги кто-то появился. Невыносимое, невыносимое чувство. Слезы, ссоры, разлад. Не встречались почти месяц. Потом Дежа ее отыскала, уговорила начать заново. Неделю было так прекрасно, как никогда прежде. А потом всё разом рухнуло. Оказалось, подруга готовилась к свадьбе, но уступила. Для неё это было расставание с прошлым, со свободой, с той, которая продолжает её по-прежнему любить… Дежа отвернулась, но я заметила слезинку, стремительно скатившуюся со щеки. Ещё мгновение – и всё как прежде. В руке сигарета, у рта – бокал с вином, музыка – чуть громче, кошачья парочка – по сторонам, на отведённых им высоких стульях. Привычная жизнь, привычное одиночество потерянной любви. Когда уже совсем затемно я собралась уходить, разыгралась настоящая метель. Дежа посмотрела на мою голую шею и предложила на выбор любой шарфик с полки над вешалкой. Я сразу выбрала в красную и чёрную клетку – лёгкий и тёплый. – Это шарф Риты, её звали Рита, – Дежа жалостливо улыбнулась. Я предложила поменять шарф, но потом решили – поношу до отъезда, ей приятно будет его видеть хотя бы на мне. Уже в гостинице, лёжа на квадратной кровати и силясь заснуть, но в то же время перебирая в уме события прошедшего дня, я с грустью думала об этих не принятых у нас отношениях. О Рите, немолодой, банальной и некрасивой, но любимой так страстно… О Деже, в которой меня больше не раздражали ни привычка всё время чем-то занимать рот, ни снисходительная манера общения… О собственной печальной истории, давно отболевшей и оттого как бы отодвинутой временем… У ХОППЕРСОВ Наконец-то первая неделя моего пребывания в Голландии закончилась, и наступило время активных действий. Как только Дежа объявила, что завтра утром мы едем на вокзал, я полностью отдалась планам будущей недели. На этом фоне мне даже стало немного жаль расставаться с Амстердамом. Нечто похожее на ностальгию закралось в душу при виде уплывающих в моросящую утреннюю дымку башен и арочных сводов – последних опознавательных знаков покидаемого города. Впереди нас ждал провинциальный городок, название которого я тщетно пыталась запомнить. Через полтора часа, которые мы провели, болтая с Дежой о всякой всячине, поезд на минуту остановился и мы оказались на уютном небольшом перроне уютного небольшого городка. Дома под неизменными черепичными крышами, красными, как и сотню лет назад. Нас встретил Джос, сияя приветственной улыбкой под холёными усами. Мои сумки и папка быстро оказались в багажнике, а я – на переднем сиденье его шикарной машины. Дорога запетляла, очень скоро оторвалась от цепляющихся за обочину домиков, аккуратных и нарядных, местами увитых рождественскими гирляндами. Мы то въезжали в лес, то выбирались на открытые поля, то опять попадали в поселения с расчерченными в полоску дорогами и никому не нужными, но выполняющими свой ритуал светофорами. В одном из перелесков мы круто взяли влево и уже через минуту подъезжали к воротам, за которыми угадывались неправильной формы дом, стриженые купы деревьев и приятный запах дыма, уходящего, как в молоко, в светло-серое, безмятежное небо. Джос вытянул руку с пультом, и ворота отъехали, пропустив машину во двор. На этих пультах у Джоса был настоящий бзик. Для него они служили чем-то вроде волшебной палочки: включали музыку и телевизор, открывали ворота, раздвигали шторы, зажигали фонари в саду. С ними он чувствовал себя немного Санта Клаусом и всеми усами улыбался, видя моё детское изумление. Мы входим в большую, всю из стекла и светлых панелей прихожую, вернее, аппендикс зала, где происходит общая жизнь семьи. Белый рояль отделяет кухонно-обеденное пространство от диванно-отдыхательного. Спальни, как у них водится, наверху. Нас встречают. Инну Хопперс я узнаю сразу – у Джоса всегда под рукой её фотография, как и снимки двух подростков – их детей. Рядом с Инной стоит пожилая пара с кучей чемоданов у ног. Чемоданы старые, кожаные, хоть и потёртые, но очень добротные. Вначале мне показалось, что это гости, которые по стечению обстоятельств как раз уезжают, и мы с ними случайно столкнулись на выходе. Но нет, они тоже меня встречают и после приветствий принимаются открывать чемоданы. По очереди достают старые вещи: какие-то шубы, обувь, одежду, сумочки, – Джос разворачивает и показывает, а Инна комментирует. Всё это сопровождается запахом нафталина, с каждой новой вещью он становится всё гуще. Я остолбенело гляжу, не говоря ни слова. Дежа озабоченно на всё взирает. Пару раз я ловлю её взгляд, как бы говорящий: «Не бери в голову, они просто старики». Наконец Инна сочла нужным пояснить: – Наши соседи, узнав, что к нам приезжает гостья из России, собрали лишние вещи и хотят передать вам. А вы сами смотрите, что возьмёте себе, остальное кому-нибудь отдадите. А Джос добавил: – Вещи хорошие, качественные. Носились аккуратно. Вот посмотрите, ботинкам лет десять, а они как новые. Ботинки и правда сияют, отмытые и начищенные. Но на коже отчётливо проступают бугры от старческих мозолей, а подошвы с ортопедической стелькой говорят о плоскостопии хозяина. В какой-то момент у меня закружилась голова и, прислонясь к стене, я еле выдавила: – Спасибо, у нас всё есть, никто не нуждается. А сама представляю, как я прохожу таможенный досмотр и что мне говорят про ворох старых вещей. В дальнейшем я часто сталкивалась с попытками подобной благотворительности и научилась легко и непринуждённо благодарить, умиляться и отказываться, мотивируя тем, что таможня это не пропустит. Но в тот раз всё было написано на моём лице. Инна решительно взяла меня под руку и со словами: «Соседи очень добрые, но очень старые» потянула в уютный кухонный закуток с накрытым столом и аппетитными запахами. С Инной Хопперс мы сразу подружились и даже были немного похожи. Нас принимали за сестёр, со мной постоянно заговаривали по-голландски. И поражались, узнав, что я русская. А когда Инна сделала мне макияж и причёску, нарядила в свой чёрный с серебряными полосами жакет, то моё фото можно было поставить на полочку рядом с семейными фотографиями Хопперсов – я уже ничем от них не отличалась. В этом голландском городке произошёл забавный случай. Уже перед самым отъездом, когда все мои дела по обязательному списку были сделаны, я стала искать галерейщиков. Папка с фотографиями картин, плакатов, ювелирки так и оставалась не раскрытой. Это омрачало моё пребывание – неиспользованные возможности потом долго ходят по пятам, я знаю. Культурный обмен – вот моя сверхзадача, мой настоящий интерес. Наконец мне дали адреса трёх галерей, а Дежа вызвалась меня проводить. В первых двух меня приняли сразу и после беглого просмотра слайдов и фото, выдали вердикт: живопись – да, везите. Остальное – это не искусство. К третьему галерейщику я пошла одна, Дежи уже со мной не было. В залах развешивали очередную экспозицию, хозяин пообещал освободиться через полчаса, и я стала ждать. Вместе со мной ожидал невысокий бородатый мужчина богемного вида. Он бегло говорил на английском, спросил о цели моего визита. – Я представляю художников, хочу договориться о выставке. Он тоже имел это намерение, но представлял самого себя. Мы ещё минут пятнадцать поговорили. Меня интересовало, что он знает о коммерческом успехе подобных галерей, на что он ответил – это во многом зависит от конъюнктуры. К примеру, сейчас очень важно, откуда родом художник. – Where are you coming from?[5 - Откуда вы приехали?], – спросила я. – I am from Mosсow[6 - Я из Москвы.], – с гордостью ответил бородач. – А я из Питера! – завопила я как на митинге. На сём наша «светская» беседа закончилась, к тому же вышел хозяин, и они ушли в недра галереи – продолжать разговор на международном языке. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/marina-vazhova-11889796/pohozhdeniya-biznesvumen-kniga-2-lihie-90-e/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 О, Сибирь – очень далеко! 2 Это деловое приглашение в надежде на контракт и будущее сотрудничество. 3 Меня зовут Дежа. 4 будущего сотрудничества. 5 Откуда вы приехали? 6 Я из Москвы.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 200.00 руб.