Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Изменяя Игру. Почему битва за освобождение животных так трудна и как мы можем её выиграть

Изменяя Игру. Почему битва за освобождение животных так трудна и как мы можем её выиграть
Изменяя Игру. Почему битва за освобождение животных так трудна и как мы можем её выиграть Норм Фелпс В книге рассказывается о вызове, стоящем перед защитниками животных, и объясняется, почему освобождение животных – это самая сложная битва за социальную справедливость из когда-либо происходивших. Далее в ней даётся обзор среды, в которой действовало американское движение за права животных со времени своего основания в 1975 году, и делается заключение, что вскоре начнётся период быстрого социального прогресса, в котором права животных должны быть увязаны с прогрессивным движением. Изменяя Игру Почему битва за освобождение животных так трудна и как мы можем её выиграть Норм Фелпс © Норм Фелпс, 2018 ISBN 978-5-4493-2403-0 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Изменяя игру Норм Фелпс Освобождение животных в XXI веке Полностью пересмотренное и обновленное издание Когда вы создаете компанию, противостоящую крупным игрокам рынка, вам по определению необходимо конкурентное преимущество. Тратить время на игру, [в которую уже играют гиганты] — и в самом деле пустая трата времени. – Гэбриэл Вайнберг, «Changing the Game»     Посвящается Пэтти —     наставнице, советчице, подруге, партнёрше «Изменяя игру» – это полностью исправленное, обновлённое и расширенное издание одноимённой книги, выпущенной исключительно в электронном виде издательством Lantern Books в 2013 году. Структура и общий посыл исходного издания были сохранены, при этом внесены следующие важные изменения: – Сокращены части, посвящённые движениям за социальную справедливость для людей, чтобы сосредоточиться на освобождении животных. – Добавлены три новые главы (включая новое заключение). Каждая из них обращает внимание на те стороны стратегии освобождения животных, которые не были затронуты в предыдущем издании. – Обновлены статистика и ссылки, поэтому они актуальны на конец лета 2014 года. – Весь текст был пересмотрен и претерпел значительные изменения, которые отражают и последние мировые события, и развитие моих собственных взглядов. Это во многом новая книга, хотя и вобравшая в себя немало из предыдущего электронного издания. Надеюсь, что мои товарищи-активисты и все заинтересованные в защите животных найдут её полезной. Норм Фелпс Август 2014 Введение Нам нужно изменить игру Может потребоваться вечность, чтобы освободить животных, убеждая весь мир перейти на веганство. Говорить мясоедам «Просто скажите нет» и ждать, пока они, по одному, начнут делать это – дорогая, долгая, трудная и тщетная задача. Если защитники животных продолжат упорно следовать этому пути, то скорее Сизиф поднимет на гору свой камень, чем мы убедим людей на нашей планете отказаться от пристрастия к частям тел мёртвых животных. При взгляде на достижения защитников животных становится ясно, что попытки освободить животных, убеждая всех перейти на веганство, не приносят плодов. Опросы, которые время от времени проводит независимая фирма Harris Interactive, показывают, что количество вегетарианцев в Соединённых Штатах (включая веганов) остаётся неизменным – около пяти процентов населения. Так было, по крайней мере, на протяжении последних двенадцати лет, несмотря на всю активную пропаганду веганства, которая велась в этот период[1 - Stahler. Из-за изменений в методологии опроса нет сопоставимых данных от Harris до 2000 года.]. Результаты исследования Harris Interactive подтверждаются итогами опроса от Gallup: вегетарианство в США [в 2012 году] остаётся довольно непопулярным образом жизни, доля его приверженцев не растет, но и не сокращается. Пять процентов взрослого населения, которые считают себя вегетарианцами, – это столько же, сколько показали предыдущие опросы в 1999 и 2001 годах. Веганов ещё меньше: скудные 2% взрослого населения[2 - Newport. Из-за некорректных формулировок в опросе Gallup часть респондентов, назвавших себя веганами, включены в число вегетарианцев. Поскольку понятиям «вегетарианец» и «веган» не было дано определения (респонденты сами решали, что вкладывать в них), вероятно, что в Gallup насчитали больше вегетарианцев, чем было на самом деле.]. Проблема не в том, что пропаганда веганства неэффективна. Нельзя сказать наверняка, но нельзя и опровергнуть, что организации вроде Farm Animal Rights Movement («Движение за права животных на фермах», FARM), Vegan Outreach («Веганская агитация») и Compassion Over Killing («Сострадание вместо убийства») убеждают отказаться от мяса достаточно людей, чтобы это отражалось в данных опросов. Так почему доля вегетарианцев застряла на пяти процентах? Во-первых, в абсолютном исчислении, количество вегетарианцев (и веганов) всё же растёт. В 2000 году пять процентов населения США соответствовали 14,1 миллионам человек; в 2012 году это уже 15,7 миллионов американцев. Количество вегетарианцев и веганов выросло на 1,6 миллиона за 12 лет: это около 130 тысяч человек в год. Во-вторых, медленный рост объясняется проблемой в удержании, а не в привлечении. Согласно опросу CBS News, в 2005 году бывших вегетарианцев было в три раза больше, чем настоящих. А это значит, что три четверти всех вегетарианцев (включая веганов) со временем возвращаются к мясоедению[3 - Alfano. См. также Herzog.]. Агитация по отказу от продуктов животного происхождения лишь покрывает потери и позволяет успевать за ростом населения. В наших кампаниях мы стремимся создать веганскую нацию из каждого по отдельности, и поэтому стоим на месте, а не движемся вперёд. Мы больше не можем предполагать, будто все, кто с энтузиазмом объявляют себя веганами навсегда, прочитав одну из наших листовок или посмотрев снятое под прикрытием видео, действительно остаются ими, вернувшись в своё мясоедческое окружение и столкнувшись с давлением семьи, друзей и коллег. Наряду с привлечением, мы должны найти способы сопровождать и удерживать. Более того, акцент в наших кампаниях нужно сместить с поведения отдельных людей на смену поведения институтов. Необходимо политизировать движение за права животных так же, как активисты сделали это с феминистским движением и движением за гражданские права. Преподобный Мартин Лютер Кинг-младший, активист Стокли Кармайкл, конгрессвумен Барбара Джордан и писательница Бетти Фридан хотели, чтобы изменились отдельные люди. Однако их кампании были сосредоточены на изменении институтов, включая правительственные, научные и коммерческие. Убедить белого продавца газировки из Гринсборо, штат Северная Каролина, отказаться от предрассудков против афроамериканцев – это малое достижение. Убедить Woolworth обслуживать афроамериканцев в своей столовой в Гринсборо – уже большая победа[4 - 1 февраля 1960 года четверо чернокожих студентов сели на места для белых в сегрегированной закусочной в одном из универмагов компании Вулворт в городе Гринсборо, штат Северная Каролина. Их заставили уйти, но на следующий день их примеру последовали другие чернокожие студенты. К концу марта того же года такие акции проходили уже более чем в 50 городах. К протестующим чернокожим присоединялись и белые студенты. Поначалу акции проводились стихийно, но уже в апреле был сформирован «Студенческий координационный комитет ненасильственных действий». Благодаря таким протестам в течение года были десегрегированы закусочные более чем в 150 городах южных штатов – прим. ред.]. Личное – это политическое, как гласит феминистский лозунг. Но когда мы относимся к политическим проблемам исключительно как к личным, мы смотрим не с той стороны телескопа. Асимметричная война Причины, по которым продвижение веганства само по себе не может привести нас к обществу, где уважают права животных, рассмотрены в книге позже. Однако главная проблема – это чудовищный дисбаланс между слабостью нашей системы обращения к общественности и их мощью. Мы носимся туда-сюда, агитируя через картонный рупор. Наши же оппоненты – особенно пищевая промышленность – обращаются к обществу через передовые звуковые системы с множеством громкоговорителей, сложными микшерами и с усилением в тысячи ватт. Угнетающие животных отрасли наполняют средства массовой коммуникации – как электронные, так и печатные – красочной и привлекательной, умело созданной и научно выверенной рекламой, прославляющей радость от потребления мяса, яиц и молочных продуктов. Улицы окаймлены ресторанами, чьи вывески вещают о наслаждении от пищи, приготовленной из животных. Куда бы вы ни повернулись, вы видите и слышите, что мясо, яйца и молочные продукты – это прямой путь к счастью. И перед лицом этих искушений мы говорим людям: «Просто скажите нет» – перейдя на веганский образ жизни. И поскольку наше сообщение заглушают корпоративные СМИ, нам остаётся раздавать листовки на улицах и в студенческих городках, ставить информационные столы на ярмарках, фестивалях и концертах, запускать сайты и блоги, проводить марши и демонстрации и пытаться урвать любую секунду эфирного времени и любой дюйм колонки в печатных изданиях. Общественные институты, как публичные, так и частные – от миллиардных корпораций, производящих и продающих продукты животного происхождения, до школ и университетов, от государственных служб до новостных и развлекательных СМИ, от церквей, синагог и мечетей до наших собственных семей – все продвигают потребление продуктов животного происхождения. И делают это в манере, которая не сильно отличается от идеологической обработки населения при диктатуре. Для тоталитарных государств характерны яркие, героические образы (вроде Иосифа Сталина, Мао Цзэдуна или Ким Чен Ына), которые воздействуют на разум и чувства отовсюду. Для нашего коммерческого тоталитаризма характерны аппетитные образы: по телевидению, в журналах, на наших любимых сайтах – вёдра с жареными цыплятами и огромных размеров бургеры с сыром. Каждая реклама продукта животного происхождения и каждый ресторан, который их подаёт – это часть дорогой, профессионально изготавливаемой пропаганды против животных и веганства. Нам противостоит повсеместная, искусная и эффективная форма промывания мозгов. Но, будто им недостаточно их почти безграничного богатства и влияния, угнетатели животных продвинулись ещё дальше, транслируя сообщение, которого так ждёт общество. Люди наслаждаются продуктами животного происхождения, поэтому открыты соблазнам мяса, яиц и молочных продуктов и далеко не так охотно принимают их веганские аналоги (см. 1 главу). Это двойной удар для нас. У врагов животных и задача легче, и оружие мощнее. Одно из распространённых определений невроза – это «ожидание нового результата при повторении одного и того же действия». И всё же перед лицом затянувшегося застоя многие в нашем движении настаивают на том, что наша единственная стратегия – это объяснять, почему переход на веганство необходим. Мы занимаемся этим уже больше трёх десятилетий, а процент веганов среди населения не выше, чем был двенадцать лет назад. «Но мы же говорим правду, – убеждаем мы себя. – Если мы просто будем и дальше её повторять, то рано или поздно получим иной результат». Нет, не получим. Если мы хотим иного результата, нужно делать что-то иначе. И дальше полагаться на маленький мегафон, скандируя наше послание обществу, в то время как отрасли, эксплуатирующие животных, транслируют свои сообщения через мощную аудиосистему, – всё это равносильно участию в игре, где все преимущества у наших противников. Если мы хотим освободить животных, нам придётся изменить игру и начать играть по правилам, которые сделают иной результат возможным. Есть милый миф, распространённый среди защитников животных: небольшая группа увлечённых личностей может изменить мир. Может, но только если вырастет в крупное политическое и социальное движение. Если они так и останутся небольшой группой увлечённых людей, то никогда ничего не изменят. Угнетатели при поддержке властных общественных институтов пытаются навязать правила игры, при которых эффективные кампании становятся невозможными. Со своей стороны, активисты должны формировать такие правила, которые сократили бы преимущества противника. Но слишком часто защитники животных просто принимают правила угнетателей и пытаются играть в игру, в которой им не выиграть. Очевидно, они верят, что это признак честности, стойкости, смелости или какой-нибудь другой добродетели – а добродетель всегда, в конечном счёте, одерживает верх. Было бы замечательно, будь это правдой, но это не так. История показывает, что в битве побеждает сильнейший, а в гонке – быстрейший, если только слабый и медленный не найдут способа изменить правила таким образом, чтобы сила и скорость больше не имели решающего значения. Это соображение и стоит за асимметричными или партизанскими войнами, в которых небольшие группы плохо вооружённых повстанцев делают ставку на хитрость и неожиданность, чтобы нанести урон более мощной, но неповоротливой армии с лучшим вооружением. Такую тактику впервые применили американские колонисты в ходе Войны за независимость. Говоря, по крайней мере, метафорически, движение за права животных ведёт асимметричную войну с отраслями их эксплуатации. Если мы хотим выиграть, нам нужно бороться с нашими более крупными, богатыми и властными противниками так, чтобы нейтрализовать их естественные преимущества. Когда игра даёт преимущество твоему противнику, игру нужно менять. Среди наиболее ранних исторических фигур, осознавших этот принцип, был иудейский мальчик-пастух по имени Давид. По принятым тогда правилам, двое воинов, облачённых в 20—30 килограмм доспехов, должны были выйти в поле и изрубить друг друга мечами настолько тяжёлыми, что только штангист смог бы их поднять. Филистимляне знали, что эти правила выгодны для них, поскольку среди них был великан, Голиаф, около двух метров ростом и соответствующе сложенный. Один взгляд на Голиафа говорил Давиду – а тот был худощав и на 30 сантиметров ниже, – что на таких условиях он обречён на смерть. Поэтому мальчик изменил правила, ни у кого не спросив дозволения. У него не было доспехов, поэтому ничто не могло повредить его скорости и ловкости. Вместе воинского меча он взял пастушью пращу – оружие, в обращении с которым он каждый день упражнялся в поле. Одним метким броском он пустил камень в зазор на доспехах, и Голиаф пал мёртвым. Давид победил, потому что отказался участвовать в игре, где не мог выиграть. Эпиграфом к этой книге стал прямолинейный деловой совет от предпринимателя в сфере высоких технологий и инвестиций. Но если расценить его как метафору, то движение за права животных – это небольшое, хрупкое, не получившее финансирования предприятие. Его успех зависит от того, сможет ли оно увести покупателей у крупных компаний, которые угнетают и убивают животных. Чтобы победить, необходим какой-то козырь. Нужно играть по тем правилам, которые дадут нам все возможные преимущества. В противном случае сильные противники будут и дальше теснить нас. Если мы серьёзно настроены освободить животных, то должны поменять игру. Вызов, окружение, ответ: основы для анализа стратегии Успех или провал движений за социальную справедливость зависит от трёх факторов, и лишь один из них активисты могут контролировать: 1. Изначальная сложность вызова. 2. Окружение, в котором должно действовать движение. 3. Ответы активистов на вызов и окружение. Используя эту матрицу, «Изменяя игру» предлагает следующую схему для анализа движения за права животных. Освобождение животных – самая сложная задача, которую когда-либо предстояло решить движению за социальную справедливость. Я расскажу о природе и масштабах этой задачи в Первой части. С момента своего зарождения в 1975 году современное движение за освобождение животных встретилось с окружением, враждебно настроенным к социальной справедливости. Это окружение появилось в эпоху консервативного господства свободного рынка, которое длилось около сорока лет. Во Второй части я пристально взгляну на это время и изучу его влияние на движение. Я приведу доводы в пользу того, что всё это – качающийся маятник и что основной стратегией и целью движения за права животных должно стать такое положение, которое позволит получить преимущество при следующем движении маятника в сторону строя, основанного на принципах общности и социальной справедливости. Во Второй части я также рассмотрю политический, экономический и интеллектуальный подъём в Китае, Индии, Бразилии и других странах Востока и Юга и предложу пути, которые приведут движение за права животных к процветанию на заре этих коренных изменений миропорядка. В Третьей части я сосредоточусь на пяти жизненно важных вопросах, которые слишком редко обсуждают вплотную. При этом ответить на них необходимо, чтобы движение за освобождение животных могло принимать обоснованные стратегические решения. 1. Является ли освобождение животных общественным движением за социальную справедливость в традициях либерального Просвещения или же это частное этическое движение в консервативной религиозной традиции? 2. Какой должна быть позиция движения за права животных относительно не-западных культур, включая те, что подавлялись Западом? 3. Какова надлежащая роль силового прямого действия? 4. Как наше движение реагирует на то, что подавляющая его часть состоит из белых и представителей среднего класса в стране, где люди других цветов кожи и малоимущие стремительно становятся большинством? 5. Как движению следует реагировать на то, что среди рядовых участников движения женщин больше, тогда как в его руководящих кругах их меньшинство? Как и другие движения за социальную справедливость, освобождение животных характеризуется двумя различными реакциями на несправедливость. Одно крыло движения настаивает на том, что все должны стремиться к абсолютной цели и только к ней. Второе – верит, что успеха невозможно добиться без переговоров, компромиссов и других менее конфронтационных и более мягких тактик. В Четвёртой части я буду рассматривать эти два стратегических направления, используя аналитический шаблон, созданный социологом Максом Вебером и доработанный прогрессивной специалисткой в истории феминизма Эйлин Крадитор[5 - В юности Эйлин Крадитор недолго (с 1947 по 1952 годы) состояла в Коммунистической партии США. В 1960—1970 годах она упрочила свою репутацию прогрессивной специалистки (но без доктринёрства) по истории движений за социальную справедливость (прежде всего аболиционистского и феминистского). Феминистская антология «Up from the Pedestal», которую Эйлин составила в 1980 годах, стала классической. В тех же 1980 годах, однако, Крадитор повернулась в обратном направлении и присоединилась к неоконсервативному движению.]. Я покажу, что второй путь (все больше организаций за права животных выбирает именно его) – это многообещающий способ изменить игру с помощью тактик, которые, в сравнении со строгим продвижением веганства, повышают участие общественности и смягчают сопротивление со стороны различных институтов. Я также докажу, что эти два подхода мы должны использовать одновременно. Спустя десятилетия научной работы над историей социальной справедливости я полностью уверен, что мы сможем создать общество, где уважают права всех чувствующих созданий. В заключении к этой книге я объясню, на чем основана эта уверенность. Слова Чтобы предупредить возможное замешательство, я хочу немного сказать об используемой терминологии. Во-первых, я не употребляю понятие «права животных» в техническом смысле, который подразумевает принятие философии естественных прав или деонтологической этики. Скорее, я использую его для обозначения веры в то, что существует моральное равенство между людьми и не-людьми. Это было общеупотребительным значением термина примерно сорок лет, и у него есть преимущество – схожесть с общеупотребительным термином «права человека». Для большинства людей, включая меня, наделение животных правами означает, что их эксплуатация и убийство ради выгоды человека – это неправильно с точки зрения морали, поэтому должно быть незаконно и порицаемо обществом. Когда я буду иметь в виду философию естественных прав или деонтологическую этику, я так и скажу. Я считаю «права животных» и «освобождение животных» синонимичными понятиями и использую их взаимозаменяемо. Утверждения, которые различают «права» и «освобождение» – обычная пропаганда в бесконечном идеологическом споре. Разница ещё даже не установлена, а уж её значение или польза имеют ещё меньший вес. Питер Сингер, например, использует термин «освобождение», чтобы обозначить что-то более консервативное, чем «права», в то время как «Фронт освобождения животных» использует это слово для обозначения чего-то более радикального. Я говорю «благополучие животных» и подразумеваю под этим веру в то, что люди наслаждаются властью над не-людьми и поэтому могут эксплуатировать и убивать их для собственной выгоды, но не должны причинять им лишних страданий. Также велферисты[6 - Велферизм (от англ. welfare – благополучие) – идеология, направленная на достижение или повышение благополучия (в данном случае – благополучия животных) —прим. ред.] могут считать некоторые виды использования животных – например, вивисекцию или спортивную охоту – неоправданными с той размытой утилитаристской точки зрения, что причиняемые страдания непропорциональны получаемой выгоде. Моральное равенство требует лингвистической последовательности, об этом говорила Джоан Данайер в своей книге «Равенство животных». Использование отдельной терминологии для животных обрекает их на моральную неполноценность. Мы должны принимать животных как личностей и соотносить их в языке с людьми, а не с растениями и неодушевлёнными предметами. Будучи чувствующими, разумными созданиями, они делят с нами самое главное. Животные – это общность, а не вещи. Поэтому я говорю о животных «она», «он», а не «оно», и использую относительные местоимения «кто», «кого». По этой же причине я стараюсь не использовать слова «личность», «личности» или «общность» в контексте, в котором они явно отделяют людей от животных. Аналогично, одинаковые факты должны одинаково называться, и неважно, о ком мы говорим – о людях или не-людях. Если человек «ест», то и животные должны есть, а не «кормиться» или «пастись». Если люди «любят» тех, с кем они связаны, животные тоже должны любить тех, с кем связаны, а не «иметь их отпечаток в памяти». Если держать людей в заключении против их воли – это «лишение свободы», то удержание животных в заключении тоже должно называться лишением свободы. Если принуждение человека выполнять поручения для хозяина называется «рабством», то принуждение животных выполнять аналогичные действия – тоже рабство. И если лишение жизни невинного человека называется «убийством», то и лишение жизни животного должно называться убийством. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: Вызов. «САМАЯ тяжелая битва в истории» Борьба за освобождение животных – тяжелейшая битва в истории человечества.     – Стивен Бест и Энтони Дж. Ночелла II Глава 1. Всеобщее преступление Эксплуатация животных – наиболее распространённая и устоявшаяся форма угнетения из всех, что когда-либо осуществлялись людьми. В нашей психике и культуре она закреплена прочнее, чем любой другой произвол. Эксплуатация животных – это общечеловеческое преступление, несправедливость, не ограниченная временем или пространством. За полтора миллиона лет до возникновения homo sapiens, 1,8 миллиона лет назад, наши предки в ущелье Олдувай в Танзании охотились на животных и убивали их для пропитания[7 - McKie.]. Мы не пали из мирного рая и не деградировали из золотого века ненасилия. Мы были хищниками ещё до того, как стали людьми, и в дорогу по пути эволюции взяли с собой и хищнические повадки. Не было времени в истории нашего рода, когда мы жили, не убивая своих соседей. И нет ни одного человеческого сообщества, древнего или современного, в Азии или Европе, в Африке, Америке или на тихоокеанских островах, о котором мы можем сказать: «Это сообщество никак не связано с убийством животных»[8 - В 1970 годах большую шумиху вызвало обнаружение в филиппинском лесу племени Тасадай – небольшой группы людей, живших, как утверждалось, фактически в культуре каменного века, Они были вегетарианцами и существовали, обходясь без насилия. Последующие исследования установили, что в действительности Тасадай поддерживали значительные связи с внешним миром, а заявления о них были выдумкой. Несколько представителей племени позже признались, что за участие в обмане им давали футболки, шорты, кепки и сигареты.]. С первых дней неолитической революции – а она произошла 12 тысяч лет назад, когда люди занялись земледелием и начали строить города – история и археология не знают такого общества, которое не порабощало и не убивало бы животных ради пищи, шерсти и физической силы, не использовало бы их для перевозки груза, развлечений, жертвоприношений или исследований. Теории о причинах эксплуатации животных, которые обвиняют в этом ту или иную религию, философию или экономическую и политическую систему, не замечают главного. Мы всегда и везде использовали животных – вне зависимости от того, какая религия, философия, экономическая система или культура влияли на нас в тот момент. Эксплуатация животных выходит за пределы верований, времени, места и культуры. Это всеобщая несправедливость, потому что она зиждется на наших выгодах, настоящих и воображаемых, а не на идеологии, общественных устоях или религиозных догмах. Как пишет Кэтрин Уиллс Перло в книге «Родство и убийство:животные в мировых религиях», скорее стремление порабощать и убивать животных формирует наши системы верований, нежели наши представления побуждают нас к порабощению и убийству. Движимые потребностью и впредь наслаждаться плодами рабства и убийства животных, мы искажаем нашу религию и этику так, чтобы защитить и оправдать свои желания. Религия и философия предоставляют рационализацию наших желаний постфактум. При этом желания возникли прежде любой религии или философии; они оправдывают убийство и эксплуатацию животных, а не служат их причиной. Истинная причина, почему мы порабощаем и убиваем животных, настолько проста, что обычно мы не обращаем на неё внимания в поисках более «сложных» оправданий. Мыэксплуатируем и убиваем животных потому, что нам нравится результат, и потому, что нам за это ничего не будет. Вот так всё просто. Нам нравится вкус и текстура мяса, сыра, яиц и мороженого, нам нравится удобство и красота кожаной обуви, шерстяных свитеров, шёлковых блузок и галстуков. Мы надеемся, что истязание и убийство животных поможет найти лекарство от рака, эмфиземы и СПИДа. Мы с нетерпением ждём, когда сможем отвести детей в цирк, где на арене танцуют слоны, и в тематические парки, где в воде кувыркаются дельфины. Все сводится к тому, что мы можем потакать этим соблазнам и не беспокоиться о последствиях. Порабощение и убийство животных – преступления без наказаний. Мы, люди, будем делать все, что нам нравится или выгодно, и можем не расплачиваться за это. Поэтому белые притесняют цветных, мужчины притесняют женщин, а все мы угнетаем представителей других видов. Капитализм, религиозные доктрины превосходства и другие идеологии, которые обычно становятся мишенью для обвинений в порабощении и убийстве животных, – не главная причина всех преступлений против животных. Их отношение к животным – это проявление эгоизма, глубоко сидящего в человеческой психике. Опыт прошлого показывает, что, устранив эффект, невозможно подействовать на желание, лежащее в его основе. Оно просто порождает новые свои проявления, чтобы беспрепятственно удовлетворять эгоистические нужды. В прошлом веке отказ от капитализма ничего не изменил для животных в России, Китае, Юго-Восточной Азии и Восточной Европе. Нельзя утверждать, что мы можем добиться освобождения животных, не перестроив институты и идеологии, которые поддерживают их рабство и убийство. Мы не можем. В конце концов, они были созданы с расчётом на поддержание этих практик. Скорее всего, исправление или замена этих институтов и идеологий не прекратит наших преступлений. Желания, которые участвуют в этом, могущественны и свойственны всем людям: они прорастают в любых институтах или идеологиях, какие бы мы ни создали. Более сложная задача для нас – сделать так, чтобы застаревшая несправедливость не проникла в новые структуры. Это везде! Это повсюду! Наши мотивы и побуждения присущи нам по природе, но их можно направлять в жестокое и хищническое русло, а можно – в сострадательное и созидательное. И на то, куда мы их направляем, сильно влияют институты нашего общества. Как ещё поколение назад отмечал бразильский просветитель и философ освобождения Паулу Фрейре, все общественные институты играют важную обучающую роль. Какими бы ни были другие их функции, они говорят нам, как быть «хорошими» членами общества, учат принимать и поддерживать статус-кво. Как мы узнали из Вступления, общественные институты приучают нас участвовать в порабощении и убийстве животных посредством наставлений, примеров и открытого запугивания. Куда ни повернись, эксплуатировать и убивать животных нам внушают именно те структуры, которые поддерживают наше общество и позволяют нам находится в нем на своём месте. Взять, например, нашу одежду. «Хорошая» обувь, даже повседневная или спортивная, сделана из кожи. За исключением нишевых продуктов, вроде топсайдеров и шлёпанцев, обувь из парусины, резины и синтетических материалов воспринимается как дешёвая и некачественная подделка. Хлопковые блузки и платья подходят для повседневного ношения, но для выходных или деловых нарядов многие – особенно те, кто жаждет особого статуса в обществе или повышения на работе – предпочтут шёлк и шерсть. Мучительно трудно найти подходящий для деловой встречи костюм (и мужской, и женский), в котором не будет шерсти, или галстук, который будет не из шёлка. Шерстяные и шёлковые вещи считаются стандартом качества. Поэтому и одежда становится формой воспитания, в ходе которого общество учит нас считать нормой и участвовать в порабощении и убийстве животных. Медицинские организации убедили нашу общественность в том, что жизни и здоровье американцев зависят от эксплуатации животных. Они напоминают нам, что вакцина от полиомиелита – в первой половине 20 века от него пострадали поколения детей в Северной Америке и Европе – была создана посредством экспериментов над животными, и почти все американцы положительно оценивают этот обмен жизней обезьян на жизни детей. В нашем западном сознании уже укоренилась вера в то, что лекарства от рака, СПИДа, повреждений позвоночника, рассеянного склероза и других не столь известных заболеваний можно найти только с помощью опытов на животных. Большинство родителей лелеют свои вспоминания о восторге, который они испытали будучи детьми, впервые увидев выступающих в цирке львов, тигров и слонов. Не говоря уже о дельфинах и косатках в SeaWorld, куда родители обязательно везут детей по дороге в Волшебное королевство[9 - Первый тематический парк в составе Диснейуорлда, открытый в 1971 году – прим. ред.]. Отказать детям в этих радостях многим кажется едва ли не жестоким обращением. Еда! Прекрасная еда! Все, о чём мы говорили до этого, меркнет в сравнении с силой пищи. Весь наш пищевой комплекс от фермеров и их торговых ассоциаций до супермаркетов, ресторанов и кафе учит нас принимать порабощение и убийство животных и участвовать в этом. Магазины, где не продают продукты животного происхождения, и рестораны, где не подают блюда из них, всё ещё такая редкость, что открытие нового вызывает в груди любого вегана сердечный трепет. Эмоциональная сила мяса, яиц и молочных продуктов исключительна и абсолютна. Нас всегда учили воспринимать мясо как источник силы, в то время как овощи кажутся бесполезными. Когда мы больны, напуганы или расстроены, то начинаем есть мясо, яйца и молочные продукты, чтобы успокоиться. Целебные свойства куриного бульона стали легендой. Когда мы идём в ресторан, именно мясо определяет всё блюдо. Овощи – лишь довесок к плоти, безликие аккомпаниаторы, тогда как звезда вечера купается во внимании и аплодисментах. Одна нью-йоркская писательница, известная своим остроумием, заметила, что «овощи интересны, но в них нет никакого толка без хорошего куска мяса»[10 - Lebowitz.]. Мясо – это энергия, движущая сила и успех. Это то, чего нам хочется, в то время как плоды и овощи – просто дополнение, то, что родители заставляли нас есть, потому что «они полезны». Нередко мы стремимся съесть как можно больше мяса и как можно меньше плодов и овощей. Эту привычку описал Джордж Буш-старший: Я не люблю брокколи. Мне она не нравилась с детства, когда мать заставляла меня есть её. Теперь я президент Соединённых Штатов и больше не собираюсь есть брокколи[11 - Слова Джорджа Буша на неформальной пресс-конференции в марте 1990 года.]. Эмоциональная сила еды увеличивается, поскольку это материал, из которого создаются дорогие нам ритуалы – от радостных семейных ужинов на День благодарения и Рождество до молитвенных завтраков, деловых обедов и банкетов во время предвыборной кампании – и каждая из этих трапез построена вокруг мяса. Бейсбольные матчи невозможно представить без хот-догов. Ни одна семья, живущая в пригороде, не обходится за лето без нескольких трапез на природе: они готовят хот-доги, бургеры и стейки на свежем воздухе. Пища – центральный элемент ритуала свидания, и только в редких случаях схемы «ужин и кино», «ужин и спектакль» или «ужин и танцы» не будут включать в себя мясо. Поразительно, сколько событий, содержащих самые счастливые воспоминания, надежды и мечты (об укреплении семейных уз, о карьерном повышении, о романах, о знамени Американской лиги), вращаются вокруг пищи – и как повсеместно этой пищей становится мясо. Это осознание пришло ко мне максимально жестоко, когда я стал веганом. Внезапно присутствие мяса, яиц и молочных продуктов на неформальных церемониях, которые укрепляют и поддерживают наши связи с семьёй, друзьями, любовниками, коллегами и товарищами по команде, стало мешать мне полноценно участвовать в ритуале и в равной мере не позволяло наслаждаться этим так, как мне хотелось бы. Хуже того, присутствие кого-то, кто не ест мясо из сострадания к животным, заставляет всех остальных чувствовать себя неловко. Даже если я ничего не говорил, одно моё присутствие было порицанием ритуала и молчаливым осуждением всех присутствующих. Мы были по разные стороны пропасти, через которую невозможно перекинуть мост. Ничто не отдаляет тебя от семьи, друзей и коллег больше, чем выбор этического вегетарианства или веганства. И эту пропасть можно преодолеть только усилием воли с обеих сторон, что может быстро утомить и вызвать негодование. Вы можете быть баптистом среди евреев без каких-либо проблем. Можете быть пожилым белым гетеросексуальным мужчиной в компании чернокожих лесбиянок и хорошо ладить. Можете родиться и вырасти в Бруклине и прекрасно дружить с каджунами[12 - Каджуны – франкоязычные жители штата Луизиана – прим. ред.] в Луизиане. Но вы не можете быть веганом и поддерживать с мясоедами какие-либо отношения, не омрачая их тенью животных, которых мучают и убивают ради мяса, яиц и молочных продуктов. Это не значит, что дружба между этическими веганами и мясоедами невозможна. Но это значит, что вопрос о порабощении животных всегда будет её омрачать. Убийство животных и употребление мяса настолько прочно укоренились в нашем культурном и эмоциональном сознании, что, если мы отказываемся от этих практик из сострадания к животным, наши друзья и родственники расценивают это как порицание лично их и всего, что для них дорого. Некоторые мясоеды утверждают, что вегетарианцы – злобные, лицемерные фанатики. Так они выражают неудобство, которое испытывают, находясь в обществе того, кто отказывается быть подельником в их преступлении. C другой стороны, когда мы понимаем, что мясо – продукт убийства живого существа, невозможно смотреть на мясоедов (как бы мы их ни любили) как раньше, с тем же безусловным и ничем не омрачённым принятием. Единственные люди, с кем у нас могут быть совершенно комфортные отношения, – это другие веганы. И точно так же справедливо утверждение, что у всеядных могут быть ничем не омрачённые отношения только с другими всеядными. Веганство в современном мире подобно ереси в Средневековье или коммунизму в 1950 годах: это вызов священным символам, которые объединяют общество. Глава 2. Рабовладельцы за отмену рабства Движение за права животных – единственное общественное движение, в котором получающая выгоду сторона не может участвовать, а участники не могут получить выгоды[13 - Утверждалось, что право на жизнь – это ещё один пример движения за социальную справедливость, чьи благополучатели не могут участвовать в нём. В действительности, однако, бывшие благополучатели движения за право на жизнь могут участвовать в нём и часто это делают. Это необычная последовательность отличает движение за право на жизнь от большинства других движений за социальную справедливость, большинство участников которых – их будущие благополучатели. (Сбежавшие рабы, участвовавшие в аболиционистском движении, стали благополучателями до своего участия). Но ситуация с борьбой за право на жизнь и нравственно, и стратегически отличается от ситуации с освобождением животных.]. До сих пор движения за социальную справедливость возникали с подачи тех, кто был заинтересован в победе. Мужчины внесли важный вклад в движение за равенство женщин, но источником вдохновения для движения были женщины, как поначалу, так и в дальнейшем. Женщины предоставляли важнейшие теоретические схемы, риторические конструкты и стратегические планы. И с начала до конца женщины были руководительницами и полноправными участницами движения. Могло ли движение за права женщин стать успешным без участия мужчин? Наверное, нет. Но без женщин-руководительниц и женщин-участниц движения не было бы вообще. Движение за отмену рабства африканцев больше других похоже на исключение из этого правила. Основная часть агитационной и организационной работы была проделана белыми аболиционистами[14 - Аболиционизм (от англ. abolition – отмена) – идеология, нацеленная на законную отмену рабства – прим. ред.]. Но вклад бывших рабов и рабынь (Фредерик Дуглас, Харриет Табмен, Соджорнер Трут) и свободных чернокожих (Роберт Пёрвис, Джон Браун Рассвёрм) был важен для успеха движения за отмену рабства. Вслед за эмансипацией белые сделали важный вклад в движение за равноправие афроамериканцев, но разум, сердце и душа того, что историк Жаклин Дауд Холл назвала «долгим движением за гражданские права» (с конца эпохи Реконструкции Юга до настоящего времени), принадлежали афроамериканцам. Афроамериканцы преобладали в руководстве, планировавшем кампании, и среди исполнителей, участвовавших в сидячих забастовках, поездках за свободу[15 - «Всадники свободы» – организованная в 1961 году в южных штатах смешанная группа студентов, которые ездили по автобусным маршрутам после принятия закона об отмене сегрегации пассажиров, чтобы проверять уровень интеграции черных с белыми в автобусах и на станциях – прим. ред.], маршах и пикетах. Без лидерства и поддержки представителей чёрного сообщества не было бы движения за равенство афроамериканцев. Так и кампании за экономическую справедливость для трудящихся (движение профсоюзов) и за равенство для ЛГБТ возглавляли работающие женщины и мужчины и представители ЛГБТ соответственно. Сторонники отмены рабства от Фредерика Дугласа до Паулу Фрейре утверждали, что участие притесняемых очень важно для любого освободительного движения. Каждый может повторить по памяти заявление Дугласа: Те, кто утверждает, что борется за свободу, но при этом осуждает агитацию, – это люди, которые хотят получить урожай, не желая вспахивать поле. Они хотят требуют дождя без грома и молний[16 - Douglass, «If There Is No Struggle».]. Но немногие понимают, что эта фраза была лишь вступлением к тому, что Дуглас хотел сделать. Он отмечал 23-летнюю годовщину освобождения рабов в британской Вест-Индии и доказывал, что это событие не было от начала и до конца актом великодушия британцев, как это часто изображали белые борцы за отмену рабства. Освобождение было достигнуто и благодаря борьбе самих рабов, решительной, а порой и ожесточённой. Восстание Нэта Тёрнера, говорил Дуглас, сделало освобождение рабов в Соединённых Штатах ближе, чем когда-либо[17 - Douglass, «If There Is No Struggle».]. Вкратце: борьба против угнетения требует сильного и непрерывного участия притесняемых. Спустя сотню лет то же самое утверждал доктор Мартин Лютер Кинг-младший в Письме из Бирмингемской тюрьмы: Мы познали на своём горьком опыте, что угнетатели никогда не даруют свободу угнетаемым добровольно; угнетаемые сами должны её требовать. Когда Паулу Фрейре настаивал на том, что «свободы добиваются силой, а не получают её в подарок»[18 - Freire, 47], он выражал ту же идею, что угнетаемые должны бороться за свою свободу. Те, кто не угнетён, не могут добыть свободу для других. До сих пор нет доказательств того, что Дуглас, Кинг и Фрейре были неправы. В этом отношении движение за права животных исследует неизведанную территорию. Мы стремимся быть первым движением за социальную справедливость, которое добьётся успеха без организованного и осознанного участия жертв. Эта исключительная черта движения за освобождение животных означает, что мы должны быть очень осторожны в попытках применить уроки прошлых освободительных движений к освобождению животных. Стратегии, которые работают, когда жертвы и защитники во многом равны, окажутся неэффективны, когда жертвы и защитники относятся к разным группам. Для этого есть две основные причины: 1. Защитники, не являющиеся жертвами, не всегда могут проявлять то же упорство в краткосрочной и стойкость в долгосрочной перспективах, как защитники, которые одновременно и жертвы. 2. Защитники, не являющиеся жертвами, не вызывают того доверия, каким пользуются жертвы. Их утверждения могут легко быть подвергнуты сомнению и не могут вызвать у общественности такой же симпатии, какую вызвали бы сами жертвы. Недостающее звено Теория систем и стихи шотландского поэта Роберта Бернса говорят нам о том, что мы все знаем интуитивно: «лучшие замыслы мышей и людей часто идут вкривь и вкось» при отсутствии верно работающей обратной связи. В движениях за социальную справедливость звено обратной связи соединяет движение с миром, который оно пытается изменить. Это глаза и уши движения. Попытки значительно изменить общество, не имея доступа к хорошей обратной связи, равносильны вождению машины в снежную бурю: это возможно – если вы осторожны и удачливы, – но это тяжёлая, долгая и опасная работа. Вероятность просчёта очень велика и его последствия недопустимы, если только вы не вынуждены продолжать из явной необходимости. Как показала научная революция, никакой массив чистого интеллекта, логической строгости, теоретической элегантности или идеологической чистоты не заменит эмпирического наблюдения – к этому утверждению мы вернёмся в Четвёртой части. В случае с движениями за социальную справедливость самыми полезными звеньями обратной связи были отзывы активистов (его мы также можем расценивать как обучение методом проб и ошибок) и отклик жертв. Те держали активистов, стремящихся их освободить, в курсе своих насущных проблем и потребностей (в противовес мнению защитников об интересах, которые должны у них быть) и постоянно уведомляли участников движения о том, как влияют (и влияют ли) их действия на жизни жертв. Попробуйте представить движение за гражданские права, которым руководят и которое осуществляют только белые, без механизма регулярной и надёжной обратной связи от чернокожих. Или феминистское движение, в котором участвовали бы только мужчины и у которого не было бы никакой обратной связи с женщинами. Это не укладывается в голове. И всё же, именно так все и обстоит в движении за права животных, и так все и останется, потому что нет никакой возможности вовлечь животных в развитие теории и стратегии движения. Наши взгляды целиком и полностью, без каких-либо исключений, являются проекцией нас самих на нечеловеческих животных. В некоторых отношениях мы можем делать это достаточно уверенно, интерпретируя поведение животных в свете нашей общей природы как чувствующих существ. Мы можем быть уверены, что животные не хотят испытывать боль, не хотят быть заключёнными в крошечные клетки, не хотят, чтобы их избивали и морили голодом, и не хотят, чтобы их жестоко убивали. Но во всех остальных отношениях уверенности нет. И хуже того: могут существовать «слепые участки», проблемы, о которых мы даже не подозреваем просто потому, что мы не цыплята и не свиньи, не коровы и не лошади, не кошки и не собаки. Самые непохожие на нас существа В условиях спесишистского[19 - Спесишизм (от англ. species – биологический вид) – дискриминация живых существ по признаку видовой принадлежности – прим. ред.] общества человек и животное – взаимоисключающие категории. Они, на поверку, представляют собой наиболее жёстко закреплённые категории из всех, что мы создали. Несмотря на противоположные аргументы расистов, сексистов и гомофобов, африканцы, женщины и представители ЛГБТ на невообразимо мощном, неоспоримом и здравом уровне – попросту люди. Они являются людьми по физиологическим и психическим признакам, а также по мыслительным способностям, они продолжают род, как и другие люди, и, что самое главное, они могут описывать свои эмоции и мысли, свои стремления, страдания и отчаяние на том же языке, который угнетатели используют для выражения тех же мыслей и чувств. Все, кроме животных, жертвы угнетения всегда могли выразить свою внутреннюю жизнь на языке, который свидетельствовал о том, что внутренний мир эксплуатируемых людей ничем не отличается от внутреннего мира эксплуататоров. При помощи словесного общения они могли заставить весь мир признать, что не отличаются от остальных. И сила этого признания – двигатель, который привёл к успеху все движения за социальную справедливость. Знаменитый образ чернокожего мужчины в цепях, использованный гончаром Джозайей Веджвудом и другими английскими аболиционистами, представлял мужчину, раздетого до пояса и стоящего на одном колене в позе молящегося. Подпись гласила: «Разве я не мужчина и не брат?». И полный боли вопрос Соджорнер Трут «Разве я не женщина?» предъявлял человечеству обвинение, которое нельзя оспорить. Нечеловеческие животные испытывают эмоции того же характера, как и мы: они хотят чего-то, боятся, страдают и радуются. Но они не могут выступить перед аудиторией или сесть, взять ручку в копыто и выразить свой внутренний мир языком, который и эксплуататоры поймут, и потенциальные союзники признают за язык, посредством которого они выразили бы те же чувства. Мы – словесные животные: нам легче отвергнуть значение поведения, чем значение слов, и неважно, насколько выразительно это поведение. Эта словесная предвзятость легко превращается в барьер, который клеймит животных как чуждых и низших по отношению к нам, который делает права животных более труднодостижимой целью, чем гражданские права или права женщин. И это возвращает нас к изначальной мысли. Животные должны уповать на альтруизм тех, кому выгодно их угнетение. Это подобно тому,как если бы освобождение рабов целиком и полностью зависело от сострадания плантаторов. Фредерик Дуглас, Мартин Лютер Кинг-мл. и Паулу Фрейре правы. Никогда раньше не было движения за социальную справедливость, существовавшего – и тем более успешного – при таких условиях. Движение за права животных – первое в своём роде. Угнетение группы людей настраивает человечество против самого себя. Оно стравливает угнетателей с угнетёнными и этим создаёт оппозицию самому себе. Общественные движения обычно добивались успеха, используя этот разрыв в ткани общества. Но эксплуатация животных не только не разобщает людей – она сплачивает нас. В ней есть что-то для каждого и нет группы людей, которых она угнетала бы или лишала гражданских прав[20 - Работники промышленных ферм и боен эксплуатируются и притесняются производственными и трудовыми порядками их работодателей, а не обстоятельством порабощения и убийства животных. Профсоюзы понимают это и ограничивают свои кампании проблемами производственных и трудовых порядков, например, контролируют скорость поточной линии и льготы для работников, имеющих травмы повторяющихся нагрузок. Они не ведут кампании за прекращение животноводства. Существует даже противоречие в интересах движения за права животных и профсоюзов, которые представляют работников животноводства и боен.]. Движение в защиту животных столкнулось с беспрецедентной задачей: необходимо создать группу сторонников с чистого листа, не используя для этого группу жертв, и затем расширять движение до тех пор, пока в обществе не наступит значительный раскол. Только тогда мы достигнем стартовой линии, откуда начинали другие общественные движения. Глава 3. Все мы – нацисты Когда осознаешь справедливость проблемы животных, впервые приходит понимание, что вся твоя жизнь до этого момента была основана на ужасно аморальных действиях. Спустя секунду понимаешь, что это справедливо и в отношении твоей семьи, друзей и почти всех людей, которые пользуются общественным и твоим личным уважением. Их жизни тоже основаны на жестокости с рождения и до самой смерти. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/norm-felps/izmenyaya-igru-pochemu-bitva-za-osvobozhdenie-zhivotnyh-tak-tru/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Stahler. Из-за изменений в методологии опроса нет сопоставимых данных от Harris до 2000 года. 2 Newport. Из-за некорректных формулировок в опросе Gallup часть респондентов, назвавших себя веганами, включены в число вегетарианцев. Поскольку понятиям «вегетарианец» и «веган» не было дано определения (респонденты сами решали, что вкладывать в них), вероятно, что в Gallup насчитали больше вегетарианцев, чем было на самом деле. 3 Alfano. См. также Herzog. 4 1 февраля 1960 года четверо чернокожих студентов сели на места для белых в сегрегированной закусочной в одном из универмагов компании Вулворт в городе Гринсборо, штат Северная Каролина. Их заставили уйти, но на следующий день их примеру последовали другие чернокожие студенты. К концу марта того же года такие акции проходили уже более чем в 50 городах. К протестующим чернокожим присоединялись и белые студенты. Поначалу акции проводились стихийно, но уже в апреле был сформирован «Студенческий координационный комитет ненасильственных действий». Благодаря таким протестам в течение года были десегрегированы закусочные более чем в 150 городах южных штатов – прим. ред. 5 В юности Эйлин Крадитор недолго (с 1947 по 1952 годы) состояла в Коммунистической партии США. В 1960—1970 годах она упрочила свою репутацию прогрессивной специалистки (но без доктринёрства) по истории движений за социальную справедливость (прежде всего аболиционистского и феминистского). Феминистская антология «Up from the Pedestal», которую Эйлин составила в 1980 годах, стала классической. В тех же 1980 годах, однако, Крадитор повернулась в обратном направлении и присоединилась к неоконсервативному движению. 6 Велферизм (от англ. welfare – благополучие) – идеология, направленная на достижение или повышение благополучия (в данном случае – благополучия животных) —прим. ред. 7 McKie. 8 В 1970 годах большую шумиху вызвало обнаружение в филиппинском лесу племени Тасадай – небольшой группы людей, живших, как утверждалось, фактически в культуре каменного века, Они были вегетарианцами и существовали, обходясь без насилия. Последующие исследования установили, что в действительности Тасадай поддерживали значительные связи с внешним миром, а заявления о них были выдумкой. Несколько представителей племени позже признались, что за участие в обмане им давали футболки, шорты, кепки и сигареты. 9 Первый тематический парк в составе Диснейуорлда, открытый в 1971 году – прим. ред. 10 Lebowitz. 11 Слова Джорджа Буша на неформальной пресс-конференции в марте 1990 года. 12 Каджуны – франкоязычные жители штата Луизиана – прим. ред. 13 Утверждалось, что право на жизнь – это ещё один пример движения за социальную справедливость, чьи благополучатели не могут участвовать в нём. В действительности, однако, бывшие благополучатели движения за право на жизнь могут участвовать в нём и часто это делают. Это необычная последовательность отличает движение за право на жизнь от большинства других движений за социальную справедливость, большинство участников которых – их будущие благополучатели. (Сбежавшие рабы, участвовавшие в аболиционистском движении, стали благополучателями до своего участия). Но ситуация с борьбой за право на жизнь и нравственно, и стратегически отличается от ситуации с освобождением животных. 14 Аболиционизм (от англ. abolition – отмена) – идеология, нацеленная на законную отмену рабства – прим. ред. 15 «Всадники свободы» – организованная в 1961 году в южных штатах смешанная группа студентов, которые ездили по автобусным маршрутам после принятия закона об отмене сегрегации пассажиров, чтобы проверять уровень интеграции черных с белыми в автобусах и на станциях – прим. ред. 16 Douglass, «If There Is No Struggle». 17 Douglass, «If There Is No Struggle». 18 Freire, 47 19 Спесишизм (от англ. species – биологический вид) – дискриминация живых существ по признаку видовой принадлежности – прим. ред. 20 Работники промышленных ферм и боен эксплуатируются и притесняются производственными и трудовыми порядками их работодателей, а не обстоятельством порабощения и убийства животных. Профсоюзы понимают это и ограничивают свои кампании проблемами производственных и трудовых порядков, например, контролируют скорость поточной линии и льготы для работников, имеющих травмы повторяющихся нагрузок. Они не ведут кампании за прекращение животноводства. Существует даже противоречие в интересах движения за права животных и профсоюзов, которые представляют работников животноводства и боен.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 5.99 руб.