Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Что такое глобальная история?

Что такое глобальная история?
Автор: Себастьян Конрад Жанр: Всемирная история, научно-популярная литература, популярно об истории Тип: Книга Издательство: Новое литературное обозрение Год издания: 2018 Цена: 279.00 руб. Просмотры: 66 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 279.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Что такое глобальная история? Себастьян Конрад Интеллектуальная история Книга рассказывает об одном из наиболее динамично развивающихся направлений в современной исторической науке – глобальной истории. В увлекательной и лаконичной форме определяются амбиции и границы этого направления. Каким образом глобальная оптика помогает понять локальные события и процессы? Что ускользает за пределы анализа, ограничивающегося рамками национальной истории? Как акцент на взаимосвязях, пронизывавших мир задолго на наступления эпохи глобализации, позволяет дать голос тем, кто лишился его в ходе колонизации и эпистемологического доминирования европейского взгляда на мир? Каков политический и культурный потенциал глобальной истории и каковы возможные опасности нерефлексивного применения этого подхода? Таков далеко не полный список проблем, затронутых в книге немецкого историка, профессора Свободного университета в Берлине Себастьяна Конрада. Себастьян Конрад Что такое глобальная история? © 2016 by Princeton University Press © А. Семенов, предисловие, 2018 © А. Степанов, перев. с английского языка, 2018 © OOO «Новое литературное обозрение», 2018 * * * Александр Семенов[1 - Профессор департамента истории Национального исследовательского университета Высшая школа экономики, С.-Петербург.] Глобальная история: окончательный синтез научного исторического знания или продолжение диалога? Книга профессора Свободного университета в Берлине Себастьяна Конрада может показаться российскому читателю лишенной новизны. Со времени принятия германской модели учебного плана большинство российских университетов до сих пор содержат в своих программах раздел всеобщей истории. Жесткое разделение на отечественную и всеобщую историю прослеживается и в российской научной номенклатуре, и в институциональной архитектуре исторического знания в России, что приводит к бессмысленной научной казуистике (к какому шифру паспорта специальности отнести исследование, посвященное влиянию китайского фактора на социальное и экономическое развитие российского Дальнего Востока в начале XX века?) и вызывает отчаяние аспирантов. Наследие германской университетской системы и советская марксистская модель изучения мировой экономики и политики сделали проект глобальной истории иллюзорно узнаваемым и знакомым разным поколениям историков и интеллектуалов в России. Даже широкой аудитории, не относящейся к историческому цеху, глобальная история может показаться знакомой по памятным эпизодам из рекламы банка «Империал» 1990–х годов. Однако глобальная история в том виде, в каком ее представляет на страницах своей книги Конрад, – это относительно новое поле исторического знания, которое противопоставляет себя парадигме всеобщей и мировой истории. Диалектика новых вопросов и научного наследия, смена научных парадигм (как и фактор продуктивности интеллектуального контрапункта) всегда присутствует в формировании новых научных школ и направлений. Но сказать, что развивающееся на наших глазах поле глобальной истории является ответвлением всеобщей или мировой истории, означает то же, что редуцировать большевистскую идеологию XX века к идеям Просвещения XVIII века. Формирование современного поля глобальной истории происходит после затухания эйфории от идеи «конца истории» (окончания холодной войны, распада СССР, казалось бы, полной победы либерализма и свободного рынка) и процессов глобализации как универсальной политической ценности и неоспоримого механизма развития современного мира. Импульс «конца истории», а также запрос на «большую» историю, рожденные в поисках ответов на актуальные вызовы глобального мира, конечно, создавали питательную среду для формирования поля глобальной истории[2 - См.: Герасимов И., Глебов С., Каплуновский А., Могильнер М., Семенов А. «Большие данные» и «маленькие истории» для будущего // Ab Imperio. 2015. № 4. С. 17–25. См. также: Armitage D. and Guldi J. The History Manifesto. Cambridge: Cambridge University Press, 2014 и русский перевод этой книги в журнале: Ab Imperio. 2015. № 1. С. 21–75; № 2. С. 25–61; № 3. С. 23–71; № 4. С. 27–89.]. Но появление специализированного журнала по глобальной истории (Journal of Global History, март 2006), тематические изменения в работе Ассоциации мировой истории (World History Association) и в преференциях грантодателей происходят именно в 2000–е годы. Иными словами, формирование современного поля глобальной истории происходит в момент кризиса нормативной концепции капиталистической и либеральной глобализации. Формирование глобальной истории совпадает с осознанием «неравномерности» современного мира, возникновением очевидных конфликтов и разломов экономического и политического развития, включающих периодичность кризисов капиталистической системы, все более частые войны, участником которых является теряющий вес мировой гегемон, упорное возвращение политизированной религии и конкуренцию разных универсалистских программ и моделей региональной интеграции. Сова Миневры в очередной раз начала свой полет лишь с наступлением сумерек. Сама книга Конрада является инструментом артикуляции динамично развивающейся области исследований, в которой происходит столкновение различных точек зрения на предмет и подход глобальной истории. Неожиданным образом главный аргумент Конрада заключается в необходимости самоограничения ставшей экспансионистской глобальной истории. Конрад предлагает искать это самоограничение на пути отказа от представления об «омнибусном» характере глобальной истории (все, что происходит в мире, попадает в поле рассмотрения глобальной истории) и взгляда на ее «планетарный» (по силе и масштабе воздействия) характер. Автор книги предлагает собственное прочтение современных дебатов о глобальной истории, описывая данное поле исследований как определенный подход и набор исследовательских вопросов, а не как особый объект (мир или мировые взаимосвязи) исторического анализа. Глобальная история в прочтении Конрада по-прежнему направлена на преодоление родовой травмы современной исторической дисциплины – изоляционизма национальной истории и методологического национализма (в российском варианте – это государственническая версия российской истории). Однако если канон национальной истории может быть представлен в виде гегелевского тезиса, то подходы сравнительной истории, транснациональной истории, мир-системного анализа, постколониальных исследований и школы множественных модерностей уже явили собой антитезис, показав каждый по-своему пути преодоления изоляционизма национальной рамки. Именно эти подходы автор книги подробно рассматривает в методологическом плане, указывая на их вклад в критику национальной истории и преодоление евроцентризма нововременного исторического канона, а также показывая, как из ограничений каждого из указанных подходов рождаются новые вопросы и перспективы глобальной истории. Особенно важным для российской интеллектуальной ситуации видится предлагаемая автором методология последовательной критики «центризмов» и выявления позиционированности (невозможности «нейтральной архимедовой точки обозрения») исторического источника и перспективы историка (глава 8 «Позиционированность и центрированные подходы»). Характер российской истории часто подталкивает исследователя видеть в евразийском подходе эмансипирующий эффект исторического анализа, освобождающий от ограниченности евроцентричного взгляда. Сходным образом подчеркивание истории нерусских национальностей совсем недавно представлялось принципиальной ревизией прежнего нарратива истории Российской империи и Советского Союза[3 - См.: Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение, история, распад. М., 1997. См также: Мифы и заблуждения в изучении империи и национализма / Науч. ред.: Семенов А.М., Герасимов И.В., Могильнер М.Б. М., 2010.]. Проблема, как подчеркивает Конрад, заключается в замене одного «центризма» другим. Развивая эту мысль, можно добавить, что проблема заключается и в том, что при такой замене никак не меняется понимание исторического опыта и роли субъектности в историческом процессе, просто на место одного структуралистского представления об истории встает другое, не менее монологично представляющее пространство исторического опыта (единое европейское или единое евразийское) и не менее детерминистски рисующее характер и форму исторических отношений[4 - Gerasimov I., Glebov S., Mogilner M. The Postimperial Meets the Postcolonial: Russian Historical Experience and the Postcolonial Moment // Ab Imperio. 2013. № 2. Р. 97–135.]. Если принять во внимание, что антитезис к национальной истории уже был дан в существующей историографии, то не является ли таким образом глобальная история гегелевским синтезом этого спиралевидного развития? Сам автор отрицает подобное прочтение своей книги[5 - Semyonov A. «Global History Is More Than the History of Globalization»: Interview with Sebastian Conrad // Ab Imperio. 2017. №. 1. P. 26–27.]. Но нужно признать, что аргумент Конрада о необходимости соединения интерпретации и объяснения (причинности) в рамках исторического исследования, а также тонкая работа над созданием нового аналитического языка глобального историка (понятие позиционированности, различение евроцентризма и европоцентричности, экуменическая история) позволяют говорить если не о полноценном синтезе, то о новом и диалогичном сочетании разных методологических школ исторического знания. Остановимся на первой части авторского аргумента. Глобальную историю часто обвиняют в едва ли не стратосферном взгляде на исторические процессы. Особенно это характерно для направления «большой и глубокой истории» (известной по работам исторических социологов и историков антропоцена). Из этой перспективы становится совсем не виден человек, исторический субъект с его представлениями и разнообразными опытами. Конрад показывает, как возможно сочетание микроистории с ее вниманием к антропологическому измерению человеческого опыта и глобально-исторического подхода, если масштабы исторического контекста и исторического времени не воспринимаются историком как данные извне исторического опыта. Другой крайностью глобальной истории является погоня за разного рода связями, пересечениями и заимствования. Перевод книги с другого языка или наблюдения путешественника за населением другой (желательно неевропейской) страны мгновенно становятся материалом для глобальной истории. Конрад настаивает, что простого следования за связами и влияниями недостаточно, необходимо устанавливать причины их регулярности и устойчивости, условия успешности восприятия того или иного заимствования и тем самым выявлять их воздействие на протекание исторических процессов. Тем самым Конрад напоминает историкам о том, что их дисциплина является частью не только гуманитарных, но и социальных наук, а следовательно, должна ставить перед собой задачи выявления причинности и исторического объяснения, а не только интерпретации. На взгляд автора этого предисловия, наиболее интересная часть аргумента Конрада заключается в систематическом развитии конструктивистского взгляда на глобальную историю (глава 9 «Создание мира и понятия глобальной истории»). Этот конструктивистский взгляд относится как к историку, который выбирает разные масштабы (планетарный, региональный, локальный) для понимания исторических явлений, так и к историческим субъектам, которые осваивают и описывают собственные «миры». В этой части аргумента автор книги убедительно показывает многоуровневость и разнообразие контекстов прошлого, отсутствие онтологической данности мира вне исторического опыта и его семантики. В разделе конкурирующих подходов, на мой взгляд, автор допустил существенную лакуну. Речь идет о направлении «новой имперской истории», которое является международным направлением и возникло с разницей в несколько лет в области исследований Британской и Российской империй[6 - Герасимов И., Глебов С., Каплуновский А., Могильнер М., Семенов А. (ред.) Новая имперская история постсоветского пространства. Казань, 2004; Howe S. (ed.).. The New Imperial History Reader. Routledge, 2010. См. также: Герасимов И., Глебов С., Могильнер М., при участии Семенова А. Новая имперская история Северной Евразии: В 2 т. Казань, 2017.]. Конрад отмечает, что империя является своего рода «любимицей» глобальных историков именно потому, что она «вездесуща» в пространстве прошлого. Он отмечает, что империя как категория анализа позволяет сравнивать разные и темпорально отстоящие друг от друга исторические опыты. Вместе с тем Конрад дистанцирует глобальную историю от исследований империй, так как видит в последних гомогенизацию разнообразного опыта (империя команчей и империя Габсбургов) с помощью генерализирующей категории империи, а также редукцию всего разнообразия исторических взаимосвязей к политическим связям (насильственным и ненасильственным) имперского государства. Однако именно в направлении «новой имперской истории» последовательно преодолевается отождествление опыта исторического разнообразия с имперской государственной структурой и развивается последовательно конструктивистский подход к пониманию многоголосия (языков самоописания) и многоуровневости масштабов исторического опыта. Важным элементом этого подхода в российском измерении «новой имперской истории» служит базовая категория «имперская ситуация», которая используется вместо несущего структуралистские коннотации понятия «империя». На настоящем этапе историографического развития важно зафиксировать интересную конвергенцию конструктивистских интуиций поля глобальной истории и области «новых имперских историй», равно как и возможность продуктивного диалога между этими направлениями исторических исследований. Возможные пункты такого диалога касаются диалектики подхода и объекта исторического исследования, взглядов на исторический характер и разнообразие аналитических языков его описания, проблемы определения границ и уровней исторического контекста и самой базовой исторической процедуры контекстуализации, баланса между интерпретацией и объяснением в рамках исторического исследования. 1. Введение «Все историки теперь занимаются всемирной историей, – несколько провокативно провозгласил Кристофер А. Бейли и тут же добавил: – хотя многие этого еще не осознали»[7 - Bayly C. A. The Birth of the Modern World, 1780–1914. Oxford: Blackwell, 2004. P. 469.]. И в самом деле, вряд ли кто-нибудь сомневается, что глобальная/мировая история переживает сегодня настоящий бум. В США и других англоязычных странах уже несколько десятилетий она остается наиболее быстро развивающейся областью среди всех исторических дисциплин. Эта тенденция становится все ощутимее в Европе и в Восточной Азии, где глобальная история также находится на подъеме и встречает все большую поддержку у молодого поколения ученых. Повсюду возникают научные журналы, проводятся конференции, и во многих случаях «глобальный аспект» становится почти обязательным условием получения грантов. Но означает ли рост популярности, что каждый историк теперь занимается глобальной историей? Что именно в самой глобальной истории делает ее столь востребованной? И почему это происходит именно сейчас? Для нынешнего бума есть много причин. Наиболее важные из них – это конец холодной войны, затем – события 11 сентября 2001 года. Учитывая то, что в наше время стало модно усматривать в «глобализации» ключ к пониманию настоящего, пора оглянуться на прошлое, чтобы исследовать исторические истоки этого процесса. Во многих регионах, и в особенности в эмигрантских сообществах, глобальная история выступает еще и как реакция на социальные проблемы и на требование менее дискриминационного и узконационалистического подхода к прошлому. Переход в учебных планах университетов США от истории западной цивилизации к глобальной истории – типичный результат такого общественного давления. Внутри академического сообщества тенденции подобного рода отражаются в изменениях социального, культурного и этнического облика научной среды. В свою очередь, трансформации в социологии знания усилили недовольство длительной и устойчивой тенденцией рассматривать национальные истории как повествования об отдельных и самодостаточных пространствах[8 - Hopkins A. G. (ed.).. Globalization in World History. London: Pimlico, 2002; Bender Th. (ed.).. Rethinking American History in a Global Age. Berkeley, CA: University of Сalifornia Press, 2002.]. Революция в области средств коммуникации, начавшаяся в 1990–е годы, также оказала серьезное влияние на наши интерпретации прошлого. Историки – и равным образом их читатели – стали больше ездить по миру и узнавать его лучше, чем когда-либо раньше. Рост мобильности, еще больше ускорившийся благодаря интернету, облегчил установление горизонтальных связей и дал историкам возможность участвовать в глобальных форумах, хотя, разумеется, голоса из бывших колоний до сих пор часто оказываются едва различимы. В результате сегодня историки имеют дело с большим количеством соперничающих между собой нарративов – именно в этом многообразии голосов они и находят потенциальные возможности для новых открытий. Наконец, горизонтальные сетевые связи, развивающиеся благодаря компьютерным технологиям, оказывают влияние на мышление ученых, которые все больше используют язык сетей и узловых точек вместо старой «территориальной» логики. Писать историю в XXI столетии означает совсем не то же самое, что это значило раньше. Почему «глобальная история»? За пределами интернализма и евроцентризма Глобальная история родилась из убеждения, что инструменты, которыми пользовались историки для анализа прошлого, утратили свою эффективность. Глобализация поставила перед социальными науками и господствовавшими нарративами, призванными объяснять социальные изменения, новые фундаментальные вопросы. Настоящее характеризуется сложным переплетением и сетевым характером связей, которые пришли на смену прежним системам взаимодействия и обмена. Однако социальные науки зачастую уже не способны адекватно ставить вопросы и давать ответы, помогающие понять реалии опутанного сетями глобализированного мира. В особенности это касается двух «родовых травм» современных социальных и гуманитарных наук, из-за которых страдает системное понимание мировых процессов. Истоки этих изъянов можно проследить в ходе формирования современных академических дисциплин в европейской науке XIX века. Во-первых, рождение социальных и гуманитарных наук было связано с национальным государством. Темы, которыми занимались такие дисциплины, как история, социология и филология, вопросы, которые они ставили, и даже их функции в обществе были тесно связаны с проблемами той или иной нации. Помимо этого, «методологический национализм» академических дисциплин означал, что теоретически национальное государство мыслилось основополагающей единицей исследования, неким территориальным единством, служащим своего рода «контейнером» для общества. В области истории привязанность к таким территориально ограниченным «вместилищам» проявлялась отчетливее, чем в других, соседних дисциплинах. Вследствие этого понимание мира было дискурсивно и институционально предопределено таким образом, что отношения взаимообмена отступали на второй план. По большей части история сводилась к национальной истории[9 - Smith A. D. Nationalism in the Twentieth Century. Oxford: Robertson, 1979. P. 191 ff.; Beck U. What Is Globalization? Cambridge: Polity Press, 2000. P. 23–24; Wallerstein I. et al. (eds.).. Open the Social Sciences: Report of the Gulbenkian Commission on the Restructuring of the Social Sciences. Stanford, CA: Stanford University Press, 1996.]. Во-вторых, новые академические дисциплины были глубоко евроцентричны. Они основывались на представлениях о европейском историческом развитии и рассматривали Европу как главную движущую силу мировой истории. Более того, понятийный аппарат социальных и гуманитарных наук отталкивался от европейской истории и путем обобщения представлял ее как универсальную-всеобщую модель развития. «Аналитические» понятия вроде «нация», «революция», «общество» и «прогресс» трансформировали конкретный европейский опыт в (универсалистский) язык якобы повсеместно применимой теории. С точки зрения методологии модерные дисциплины, прилагая специфически европейские категории к любому иному историческому прошлому, рассматривали все прочие общества как европейские колонии[10 - О «родовых травмах» см.: Bentley J. H. Introduction: The Task of World History // Bentley J. H. (ed.).. The Oxford Handbook of World History. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 1–16.]. Глобальная история – это попытка ответить на вопросы, вытекающие из подобных наблюдений, и преодолеть две плачевные родовые травмы современных социальных наук. Таким образом, это ревизионистский подход, несмотря на то что он опирается на работы предшественников в таких областях исследований, как миграция, колониализм и торговля, уже давно приковывающих к себе внимание историков. Интерес к изучению способных преодолевать границы явлений сам по себе не нов, но теперь он приобретает новый смысл. Настало время изменить территорию мышления историков. Глобальная история, следовательно, имеет полемический аспект. Она бросает вызов многим формам «контейнерных» парадигм. и в первую очередь – национальной истории. В четвертой главе мы продемонстрируем подробнее, какие коррективы она вносит в интерналистские, или генеалогические, версии исторического мышления, пытающиеся объяснить исторические изменения «изнутри». Однако речь идет не только о методологии: глобальная история ставит задачу изменить саму организацию и институциональный порядок знания. Во многих странах «история» как таковая в течение долгого времени фактически уравнивалась с национальной историей своей страны: большинство итальянских историков занимаются Италией, большая часть их корейских коллег – Кореей. Практически повсеместно целые поколения студентов знакомились с историей по учебникам, рассказывающим о национальном прошлом. На этом фоне тезисы глобальной истории звучат как призыв к восприятию себя частью целого, к более широкому видению мира. Прошлое других стран и народов – это тоже определенные истории. История – не только наше прошлое, но и прошлое всех других. И даже там, где исторические факультеты укомплектованы преподавателями, готовыми к более широкому подходу, курсы, которые они читают, тяготеют к представлению историй государств и цивилизаций как изолированных монад. Китайские учебники по мировой истории, например, полностью исключают историю Китая, поскольку национальное прошлое «проходят» на другой кафедре. Разделение исторической реальности на отечественную и всемирную историю, или на «историю» и «страноведение», означает, что существенные параллели и сопряжения оказываются вне поля зрения ученых. Глобальная история, помимо прочего, – призыв к преодолению подобной фрагментации; ее задача – прийти к более многостороннему пониманию взаимодействий и взаимозависимостей, образующих современный мир. Глобальная история, разумеется, не панацея от всех бед и даже не качественно лучший, чем другие, метод. Это только один из возможных подходов. Он лучше приспособлен для решения одних вопросов и проблем и меньше – для других. Глобальная история занимается прежде всего мобильностью и обменом, процессами, преодолевающими разграничения и границы. Взаимосвязанный мир для нее – отправная точка, а главные ее темы – обращение и обмен вещей, людей, идей и институций. Предварительно и заведомо широко глобальную историю можно определить как форму исторического анализа, при котором явления, события и процессы рассматриваются в глобальных контекстах. Среди ученых, однако, нет единства по вопросу о том, как лучше достичь подобного результата. Множество других подходов – от компаративной и транснациональной, всемирной и «большой» истории до постколониальных исследований и истории глобализации – борются сегодня за внимание научного сообщества. Так же как и глобальная история, они пытаются справиться с задачей связать прошлое воедино. Каждая из этих научных парадигм выдвигает на первый план что-то свое, и наиболее влиятельные подходы мы рассмотрим в третьей главе. Однако не следует преувеличивать различия: между разными вариантами есть много пересекающихся областей и методологических схождений. На самом деле очень трудно точно определить, в чем состоит специфика и уникальность глобальной истории. Не станет легче и от попытки показать, как функционирует это понятие на практике. Даже поверхностное знакомство с текущей научной литературой убеждает, что исследователи не просто пользуются данным термином – они используют его в собственных, самых разнообразных целях, часто наряду с другими терминами, как взаимозаменяемые понятия. Широкое распространение говорит скорее о привлекательности и размытости термина, чем о его методологической особости[11 - Sachsenmaier D. Global History, Version: 1.0. // Docupedia-Zeitgeschichte. 2010. 11. Feb. (http://docupedia.de/zg/Global_History?oldid=84616).]. Три разновидности глобальной истории В условиях господства эклектизма и теоретической неопределенности было бы полезно попробовать эвристически разграничить различные реакции на вызовы «глобального». Игнорируя некоторые особенности, можно сказать, что эти реакции распадаются на три класса: глобальная история 1) как «история всего»; 2) как история связей; 3) как история, основанная на понятии интеграции. В последующих главах мы постараемся показать, что именно третий подход является самым многообещающим для «глобальных историков», желающих идти дальше простых символических жестов к истинному пониманию взаимосвязей. Охарактеризуем каждый из названных классов по очереди[12 - О других способах структурации данной области знаний см.: Hunt L. Writing History in the Global Era. New York: Norton, 2014; Olstein D. Thinking History Globally. New York: Palgrave Macmillan, 2014.]. Первый подход к глобальной истории уравнивает ее с «историей всего». «Глобальная история в точном значении этого термина, – пишут Фелипе Фернандес-Арместо и Бенджамен Сакс, – это история того, что происходит по всему миру, на планете в целом, как бы с наблюдательного пункта, расположенного в космосе, с огромной дистанции и высоты, откуда открывается общая панорама». С такой всеобщей обзорной позиции все, что когда-либо случалось на Земле, является законной составной частью глобальной истории[13 - Fernаndez-Armesto F., Sacks B. Networks, Interactions, and Connective History // Northrop D. (ed.).. A Companion to World History. Oxford: Wiley-Blackwell, 2012. P. 303–320, цит.: p. 303.]. На практике этот подход приводит к очень несхожим стратегиям. Первую из них можно назвать версией глобальной истории «все в одном». Ее наиболее яркие примеры можно увидеть в работах, где предпринимаются попытки широкомасштабного синтеза событий глобальной реальности в определенный период. Например, существует несколько весьма глубоких «биографий» всего XIX века, тогда как другие историки ограничились глобальной панорамой какого-то отдельного года. Можно назвать и ученых, расширивших сферу своих интересов на тысячелетия, если не tout court[14 - Просто-напросто (фр.).] на всю «мировую историю». В случае «большой истории» масштабы еще грандиознее: от Большого взрыва до наших дней. Однако каков бы ни был масштаб, общая установка остается одной и той же: «глобальное» в данном случае указывало на планетарную всеохватность[15 - Среди примеров для XIX века: Bayly C. A. The Birth of the Modern World; Osterhammel J. The Transformation of the World: A Global History of the Nineteenth Century. Princeton: Princeton University Press, 2014; для отдельных лет: Bernier O. The World in 1800. New York: Wiley, 2000; Wills J. E. 1688: A Global History. New York: W. W. Norton, 2002; для последнего тысячелетия: Landes D. S. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some Are So Rich and Some So Poor. New York: Norton, 1998; для мира в целом: Fernаndez-Armesto F. The World: A Brief History. New York: Pearson Prentice Hall, 2007; для «большой истории»: Christian D. Maps of Time: An Introduction to Big History, Berkeley. University of California Press, 2004.]. Сходным образом историки пытались продемонстрировать, как работает та или иная концепция или историческая формация на протяжении веков на всей планете. Особенно убедительными примерами такого рода могут служить исследования глобальной истории империй, где прослеживаются пути становления имперских формаций и присущие им стратегии управления народами от Древнего Рима (или от Тамерлана) до настоящего времени[16 - Darwin J. After Tamerlane: The Global History of Empire. London: Penguin Books, 2007; Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton: Princeton University Press, 2010.]. Хотя, вообще говоря, для «глобально-биографического» подхода годится любая тема. Сегодня у нас есть глобальные истории королевств и королевских дворов; истории чая и кофе, сахара и хлопка, стекла и золота; истории переселения народов и торговли; глобальные истории природы и религии; истории войны и мира. Примеры такого рода бесчисленны. Итак, понятие «глобальная история» может означать изучение истории в мировом масштабе, однако и это необязательно. В принципе для сторонников понимания глобальной истории как «истории всего» легитимным предметом исследования может стать что угодно. Это означает, что столь разные темы, как судьба южноафриканских горняков в Уитуотерсрэнде, коронация гавайского короля Калакауа или жизнь деревни на юге Франции в XIII веке, могут изучаться с точки зрения их потенциального вклада в глобальную историю. Если мы принимаем, что глобальная история – это все, то все может стать глобальной историей. И это не так абсурдно, как кажется. Ситуация не сильно отличается от тех времен, когда в исторических штудиях безраздельно царила национальная история. И несмотря на то что в поле зрения конкретного исследователя страна в целом могла и не входить, это тем не менее подразумевалось. Никто не сомневался, например, что биография Бенджамина Франклина или основательная монография об автомобилестроении в Детройте вносили свой вклад в историю США. В свете доминирующей концепции национальной истории все, что попадало внутрь этого «контейнера», воспринималось как естественный элемент целого. То же оказывается верно и по отношению к глобальной истории по версии «все в одном». Исследования жизни рабочего класса в Буэнос-Айресе, Дакаре или Ливорно вносят свой вклад в глобальную историю труда, даже если данная тема в них не рассматривается в глобальном контексте. Это в особенности относится к историкам, учитывающим работы своих коллег о схожих явлениях. В качестве примеров можно привести монографию Дипеша Чакрабарти о рабочих на джутовых фабриках в Бенгалии или исследование Фредерика Купера о докерах Момбасы[17 - Chakrabarty D. Rethinking Working-Class History: Bengal, 1890–1940. New Haven: Yale University Press, 1987; Cooper F. On the African Waterfront: Urban Disorder and the Transformation of Work in Colonial Mombasa. New Haven: Yale University Press, 1987.]. Роль глобальной истории, разумеется, возрастает, когда историки принимают во внимание и включают в свои библиографии книги об аналогичных явлениях в разных частях света. Второе из пониманий глобальной истории ставит в центр внимания обмен и связи. В последнее время это наиболее распространенная форма исследований. Сквозная идея, проходящая через подобные работы, – убеждение, что ни одно общество, нация или цивилизация не существует изолированно и с самых ранних времен человеческая жизнь на планете отличалась мобильностью и взаимодействием. Следовательно, это и есть ключевые темы глобальной истории, если понимать ее как историю сопряжений (entanglements). Такое увлечение взаимосвязанностью дополняет и корректирует то, что можно назвать ограниченностью прежних исследований, когда развитие мысли останавливалось на границах национального государства, империи или цивилизации. Охват тем, которые могут изучаться под таким углом зрения, бесконечен – от перемещений людей до распространения идей и товарообмена на больших расстояниях. И здесь снова нужно отметить, что размах сетей и связей может сильно варьироваться и не обязательно достигает планетарных масштабов. Все зависит от сути дела и поставленных вопросов: торговля в Средиземноморье, хадж через Индийский океан, цепные миграции между Китаем и Сингапуром или же дипломатические миссии Ватикана. Во всех этих примерах взаимосвязанность мира, которую можно проследить на протяжении веков, является исходной точкой для глобально-исторического исследования[18 - Из обширной литературы такого рода см., например: Wang Gungwu (ed.).. Global History and Migrations. Boulder, CO: Westview Press, 1997; Davis N. Z. Trickster Travels: A Sixteenth-Century Muslim between Worlds. New York: Hill & Wang, 2006; Ogborn M. (ed.).. Global Lives: Britain and the World, 1550–1800. Cambridge: Cambridge University Press, 2008; Lake M., Reynolds H. Drawing the Global Colour Line: White Men’s Countries and the International Challenge of Racial Equality. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.]. Обе версии глобальной истории, о которых сказано выше, в принципе приложимы к любому месту и времени – в отличие от третьей, более узкой трактовки исходного понятия. Она предполагает и непосредственно отражает некую форму глобальной интеграции – регулярных и устойчивых взаимообменов, существенно повлиявших на становление соответствующих стран. Во все времена велись обмены через границы, но их характер, их влияние на общество зависели от степени системной интеграции в глобальном масштабе. Эта третья модель (о ней мы поговорим подробнее в четвертой и пятой главах) представляет собой направление, в котором развиваются наиболее интересные исследования последнего времени, – именно эта парадигма является главной темой данной книги. Возьмем в качестве примера труд Кристофера Хилла о возникновении модерных исторических сочинений во Франции, в США и Японии в конце XIX столетия. В отличие от более консервативно мыслящих авторов, Хилл не сосредотачивается на отношениях между традиционными историческими сочинениями и модерными национальными нарративами. Нельзя также сказать, что его интересуют прежде всего связи трех описываемых случаев. Вместо этого ученый помещает все три национальных образования в контекст локальных перемен и глобальных трансформаций. Все три общества столкнулись с внутренними потрясениями – Соединенные Штаты оправлялись после Гражданской войны, а Франция – после поражения во Франко-прусской войне; что касается Японии, то после реставрации Мэйдзи страна меняла весь свой уклад. В то же время три эти страны были вовлечены в коренную переделку мирового порядка капитализмом и империалистической системой. При таком стечении обстоятельств исторические сочинения выполняли задачу концептуализации того специфического положения, в котором находилось данное государство внутри широкого иерархического порядка, представляя появление каждого из национальных государств необходимым и естественным. Иными словами, в ходе анализа Хилл выдвигает на первый план глобальные условия, способствовавшие возникновению исторических нарративов и определявшие их форму в каждом из трех случаев[19 - Hill C. L. National History and the World of Nations: Capital, State, and the Rhetoric of History in Japan, France, and the United States. Durham, NC: Duke University Press, 2008. Другие примеры см. в главах 4 и 5.]. Очень похожим образом рассматривают конкретные явления в окружающем глобальном контексте и другие историки. Они стремятся объяснить «обстоятельства и фундаментальные процессы человеческой деятельности в рамках структур, которые являются одновременно и продуктами, и условиями подобной деятельности»[20 - Dirlik A. Performing the World: Reality and Representation in the Making of World Histor(ies) // Journal of World History. 2005. № 16. P. 396.]. При таком прочтении глобальное становится конечной системой отсчета для любого понимания прошлого. Вообще говоря, подобная контекстуализация не ограничена недавним прошлым, но применима и по отношению к более ранним периодам, хотя в таких случаях степень интеграции обычно оказывается гораздо ниже. По мере того как мир все больше эволюционировал в сторону политического, экономического и культурного единства, связи на глобальном уровне только укреплялись. В результате расширения и сохранения подобных связей события местного масштаба все больше определялись глобальным контекстом, который можно понимать структурно и даже системно. Процесс и подход Глобальная история – одновременно и предмет исследования, и определенный научный подход к истории: процесс и ракурс, объект и методология. Обладая такой двойственной природой, она напоминает другие области/подходы внутри исторической науки, такие как социальная или гендерная история. На практике оба измерения, как правило, тесно взаимосвязаны, но в эвристических целях мы будем рассматривать их по отдельности. Это позволит нам различать глобальную историю как определенный подход к истории, с одной стороны, и как масштаб самого исторического процесса, с другой[21 - Moyn S., Sartori A. Approaches to Global Intellectual History // Moyn S., Sartori A. (eds.).. Global Intellectual History. New York: Columbia University Press, 2013. P. 3–30.]. Глобальная история – всего лишь один из возможных подходов. Это эвристический прием, позволяющий историку ставить вопросы и давать ответы, отличные от тех, которые характерны для других подходов. Показательным примером может послужить история рабства в бассейне Атлантического океана. Исследователи глубоко изучили социальную историю рабства, условия труда рабов и способы образования их сообществ. Гендерный подход помог выявить нечто новое об их семьях и детях, сексуальности и маскулинности. Особенно плодотворной оказалась экономическая история рабства: здесь историки изучали нормы выработки, стандарты жизни рабов в сравнении с другими рабочими и батраками, макроэкономическое воздействие рабства на производительность плантаций. Однако опыт рабства и работорговли можно поместить и в глобальный контекст. Тогда на первый план выйдет иной ряд особенностей: создание трансатлантического пространства в «Черной Атлантике»; последствия работорговли для государств и племенных объединений Западной Африки; связи атлантической работорговли с дополняющими ее маршрутами через Сахару и Индийский океан; сравнение с другими формами порабощения и так далее. Глобальная история – это ракурс, который высвечивает определенные грани феномена рабства; при этом другие аспекты отступают на второй план. Важный вывод из трактовки глобальной истории как ракурса или подхода (аналогичного гендерной или экономической истории) состоит в том, что исследование не обязательно должно охватывать весь земной шар. Это весьма существенная оговорка. Определение «глобальный» может внушить мысль о том, что речь непременно идет о всеохватности; но многие темы гораздо лучше раскрываются в сравнительно малых масштабах. Это также означает и то, что в большинстве случаев глобальная история не стремится заместить устоявшуюся парадигму национальной истории некоей абстрактной сущностью под названием «весь мир». Цель состоит не в том, чтобы написать тотальную историю планеты. Чаще она заключается в рассказе об ограниченных (то есть «неглобальных») пространствах, но с учетом глобальных связей и общих структурных условий. Многие современные исследования, уже ставшие эталонами исторической науки, покрывают не больше двух-трех мест. Глобальная история, следовательно, не является синонимом макроистории. Наиболее интересные вопросы часто возникают на пересечении глобальных процессов с их локальными воплощениями. При этом, однако, глобальная история – это не только «всего лишь один из подходов»: его нельзя применять безоглядно; для одних периодов, мест и процессов он окажется гораздо эффективнее, чем для других. Любая попытка глобальной контекстуализации должна предваряться оценкой степени применимости метода в данной области. Последствия краха венской биржи в 1873 году несопоставимы с последствиями экономических кризисов 1929 или 2008 года: степень экономической и медийной интеграции в 1870–е годы еще не достигла того уровня, к которому она подойдет в XX веке. В этом отношении глобальная история как подход часто оказывается внутренне связана с представлениями о том, насколько межгосударственные структуры способны влиять на те или иные события и общества. Мы вернемся к этому вопросу о сложном взаимодействии процесса и подхода в последующих главах[22 - См. очень полезное обсуждение: Osterhammel J. Globalizations // Bentley J. H. (ed.). The Oxford Handbook of World History. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 89–104.]. Диалектика отношений подхода и процесса – непростой вопрос. С одной стороны, представлять в глобальном ракурсе чайную торговлю имеет больше смысла для 1760–х годов, чем для Средневековья – эпохи, когда глобальные динамические факторы не оказывали такого влияния. С другой стороны, глобальные связи, судя по всему, необыкновенно важны для современных историков в нашем глобализированном настоящем – гораздо важнее, чем для тех, кто работал несколько десятилетий назад. Как ни странно это может показаться, в результате применения глобального подхода XVIII столетие предстает более «глобальным», чем оно было на самом деле. Таким образом, глобальные ракурсы и ход глобальной интеграции связаны неразрывно[23 - Такая двойная рефлексивность – эпистемологическая основа histoire croisеe (фр. перекрестная история). См.: Werner M., Zimmermann B. Beyond Comparison: Histoire Croisеe and the Challenge of Reflexivity // History & Theory. 2006. № 45. P. 30–50.]. С эвристической точки зрения, однако, различать подход и процесс весьма существенно. В конце концов, подход куда «моложе» процесса: глобальная история как научная парадигма – сравнительно новое явление, в то время как процессы, которые она изучает, уходят в далекое прошлое. А если две хронологии не совпадают в точности, то при анализе их целесообразно разделять. Более того, поскольку наша дисциплина все еще находится в процессе становления, то историки, желающие применять глобальный подход, должны всегда помнить о методологии, и в последующих главах мы будем уделять этому вопросу большое внимание. Недостаточно предположить, что «где-то в мире» идет некий процесс, важно задуматься над методологическими проблемами его раскрытия, как и над тем, что следует из нашего выбора. Обещания и пределы Интерес к глобальной истории вряд ли уменьшится в ближайшее время, и он уже способствовал многим важным переменам в исторической науке. Свидетельством этого является то, что ведущие исторические журналы, такие как American Historical Review и Past and Present, публикуют все больше статей, относящихся к этой новой исследовательской области. Ее уже нельзя назвать только «нишей» или «субдисциплиной» – она стала мейнстримом, вовлекающим в свою орбиту и научную работу, и университетское преподавание. Специализированные журналы, книжные серии и конференции образовали дискуссионные площадки, на которых ученые могут обмениваться идеями и обсуждать свои работы. И эти площадки существуют не в отрыве от остальной исторической науки, не являются какой-то экзотикой. Если «мировая история» – дисциплина, занимавшая место интересующей нас тенденции несколько десятилетий назад, – была по преимуществу сферой интересов заслуженных и, как правило, пожилых историков, то сегодня даже диссертанты обращаются к проблематике глобальной истории. Новый подход повлиял также и на преподавание – не только в рамках специализированных семинаров, но и при разработке обязательных общих курсов. Любопытно и то, что дискуссии об этом подходе проникли в самые разные области. Историки, занимающиеся окружающей средой и экономикой, столь же заинтересованы в глобальных исторических контекстах, как и специалисты в области социума или культуры. В глобальном ракурсе могут быть представлены любые аспекты исторических знаний. Учитывая взаимосвязанность современного мира, трудно представить, чтобы данная тенденция повернула вспять. В то же время необходимо преодолеть еще немало трудностей. С институциональной точки зрения создание пространства для нового подхода может оказаться нелегким делом. Даже в Западной Европе и в США никто не гарантирует, что историческая наука, традиционно подчиненная задачам изучения истории отдельных национальных государств, окажется восприимчива к проектам, преследующим глобально-исторические цели. И даже в тех местах, где глобальный подход в целом находит поддержку, ему приходится конкурировать с другими за финансирование и преподавательские ставки. Принять на работу сторонника глобальной истории означает пожертвовать специалистом по средневековой истории или по какой-то другой почтенной области знаний, связанной с национальным прошлым. Глобальная история обходится недешево[24 - Bayly C. A. History and World History // Rublack U. (ed.). A Concise Companion to History. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 13.]. Подъем глобальных подходов – несомненно важная перемена, помогающая уйти от предвзятого узкогруппового отношения к действительности. С появлением сомнений в безусловной важности территориальных границ история стала сложнее. Если оглянуться в прошлое, то многие старые работы теперь могут напомнить репортаж о футбольном матче, когда вам показывают игру только одной команды и ничего не сообщают о других составляющих ситуации, таких как зрители, погодные условия и принадлежность команд к определенной лиге. Глобальная история, напротив, дает широкоформатную панораму процессов, долгое время остававшихся недоступными академическому знанию или, по крайней мере, считавшихся для него нерелевантными. Итак, перед нами в определенном и важном смысле благотворная и даже в чем-то раскрепощающая практика. Но, как гласит старая поговорка, за все приходится платить. Глобально-исторический подход – не панацея от всех бед и не отмычка от всех дверей. Далеко не всякий исследовательский проект требует подобного ракурса: часто для решения задачи ключевую роль играет отнюдь не глобальный контекст. Нельзя утверждать, что все связано со всем. И было бы, разумеется, ошибкой рассматривать глобальную историю как единственно эффективный подход – как в отношении его точки зрения на историю, так и в отношении плотности изучаемых им сопряжений. В любой ситуации, какие бы силы ни были задействованы в игре, нельзя априори исходить из того, что самую важную роль играют транснациональные процессы, не говоря уже о глобальных. Многие явления будут по-прежнему изучаться в конкретных, четко очерченных контекстах. Сходным образом не следует терять из виду тех исторических акторов, которые не были интегрированы в сетевые связи, иначе они легко могут стать жертвами сегодняшней зацикленности на мобильности. При всех этих оговорках нам уже трудно было бы повернуть назад и забыть все те открытия, которые породило обращение к глобальному. 2. Краткий обзор глобального мышления Риторика глобализации звучит сегодня громко и настойчиво, но наше время не первое, когда люди задумались о своем месте в мире. На самом деле уже с начала письменной истории они представляли себя в широких и все более расширявшихся контекстах. Неудивительно, что размах этих «миров» менялся в зависимости от интенсивности связей и частоты трансграничных обменов. Но воображаемая картина мира никогда не была механическим следствием глобальной интеграции; она всегда являлась результатом также определенного подхода и стремления – формой «создания мира». Для того чтобы лучше оценить особенности современных концепций глобального, полезно понять, как менялись с течением времени представления о мире в целом. Как мы увидим, стремление поместить свое общество в более широкую «ойкумену» было свойственно всем основным цивилизациям. Подлинно глобальное сознание начало формироваться в нескольких евразийских регионах в начале модерного периода, и в эпоху европейской гегемонии появился общий нарратив материального прогресса и национального развития. Историография ойкумены Написание истории мира в определенном смысле столь же древнее занятие, как и сама историческая наука. Каждый из виднейших историков от Геродота и Полибия до Сыма Цяня, Рашида аль-Дина и ибн Халдуна писал историю своей собственной ойкумены, принимая во внимание «мир» вокруг нее. Однако описание и объяснение этого мира не было главной целью их трудов. Историки были в первую очередь заняты прославлением сущности своего собственного общества, или ойкумены, уникальная культурная идентичность – а обычно также и превосходство – которого была для них чем-то самоочевидным. «Мир», таким образом, служил в первую очередь обозначением земли за границей, контрастным «варварским» фоном. Так, например, в египетских хрониках Древнего и Среднего царств (около 2137–1781 до н. э.) все неегипетские народы описывались как «злые враги» – даже в мирное время или при наличии договоров с этими народами. «Египет» означал рационально упорядоченный мир, а за его пределами жили «абсолютно чужие, с которыми любые отношения были просто немыслимы»[25 - Assmann J. The Mind of Egypt: History and Meaning in the Time of the Pharaohs. New York: Metropolitan Books, 2002. P. 151; Assmann J. Globalization, Universalism, and the Erosion of Cultural Memory // Assmann A., Conrad S. (eds.).. Memory in a Global Age: Discourses, Practices and Trajectories. New York: Palgrave Macmillan, 2010. P. 121–137.]. Более поздний пример – девять томов «Истории» Геродота, где борьба греков с персами описывается как столкновение Запада с Востоком, свободы с деспотизмом[26 - Evans J. A. S. Herodotus, Explorer of the Past: Three Essays. Princeton: Princeton University Press, 1991; Breisach E. Historiography: Ancient, Medieval and Modern. Chicago: Chicago University Press, 1994.]. Знаменитое разделение «отцом истории» цивилизации и варварства будет на протяжении веков играть основополагающую роль в историографии; его отголоски можно найти также и в трудах многих арабских и китайских летописцев. Однако отношение к внешнему миру за пределами определенного общества нельзя свести только к стратегии «отчуждения». Даже в сочинениях Геродота (около 484–424 до н. э.), который описывал свои путешествия по Месопотамии, Финикии и Египту, равно как и в трудах Сыма Цяня (около 145–90 до н. э.), заметно стремление к этнографическому представлению других народов и обычаев. Те народы, с которыми греки и китайцы соответственно имели тесные политические и экономические связи, становились объектами интереса, выходившего за рамки простого желания усилить чувство собственной отграниченности. Приграничные районы были пространствами не только конфликтов и враждебности, но еще и обмена и встреч. Примеры такой заинтересованности в гибридизации и культурном обмене можно перечислять долго. Абуль-Хасан Али аль-Масуди (около 895–956) из Багдада описал известный ему мир в книге с цветистым названием «Золотые копи и россыпи самоцветов». Он описывал не только исламские страны, но также и регионы Индийского океана, связанные с ними возникшими еще в доисламские времена торговыми отношениями, которые простирались до Галисии и Индии. Подобно Геродоту, он много путешествовал: посетил различные мусульманские страны, Индию, Цейлон, Восточную Африку и Египет, а возможно, даже Индонезию и Китай[27 - См.: Khalidi T. Islamic Historiography: The Histories of Mas’udi. Albany, NY: State University of New York Press, 1975.]. Такая «этнографическая» точка зрения не была самоцелью, но часто совпадала с интересами власти. Когда, например, Сыма Цянь описывал кочевников за пределами китайской цивилизации, в подтексте прочитывалась тема дальнейшей экспансии Китая[28 - См.: Stuurman S. Herodotus and Sima Qian: History and the Anthropological Turn in Ancient Greece and Han China // Journal of World History. 2008. № 19. P. 1–40; Hardy G. Worlds of Bronze and Bamboo: Sima Qian’s Conquest of History. New York: Columbia University Press, 1999.]. В конечном итоге описываемые «миры» – обычно ограниченные соседними территориями и регионами – понимались авторами под углом зрения своей собственной культуры. Разумеется, бывали историки, которые прямо заявляли о том, что их задача – описать иные сообщества как бы изнутри, не превращая свой рассказ в перечень диковинных обычаев чужестранцев. Иноземные институции следовало объяснять в функционалистских терминах, в соответствии с их внутренней логикой. Однако в оценках и моральной классификации «чужих» авторы исходили в основном из представлений, свойственных их собственной культуре[29 - Hartog F. Le Miroir d’Hеrodote. Paris: Gallimard, 2001; Wang Q. E. The Chinese World View // Journal of World History. 1999. № 10. P. 285–305; Wang Q. E. World History in Traditional China // Storia della Storiografia. 1999. № 35. P. 83–96.]. Такие парадигмы были характерны для большинства историографических традиций по всему миру. Встречались, конечно, разные варианты как внутри одного региона, так и между разными областями. Древнегреческая историография имеет мало общего с позднейшей христианской, нарративы которой основывались на понятии божественного Провидения. В немусульманских странах Южной Азии, где историография как отдельный жанр не сформировалась вплоть до колониального периода, всемирно-исторических моделей практически не было; то же можно сказать и об Африке. В мусульманской традиции, напротив, можно обнаружить начатки отдельных важных прорывов в мировую историю. Их обычно связывают с подъемом ислама, который его адепты считали единственной религией, выполняющей всемирную миссию. Вдобавок к упоминавшимся выше аль-Масуди и Рашиду аль-Дину (1247–1318), которые прямо обращались не только к персидской аудитории, но и к монгольским и китайским читателям и столь же подробно, как о своих странах, писали об Индии и Китае, заслуживает внимания также ибн Халдун (1332–1406) и прежде всего его главный труд «Аль-Мукаддима», представляющий собой на самом деле только введение в историю человечества. Это сочинение считается истоком научной исламской историографической традиции, основанной на причинно-следственных объяснениях. Таким образом, историографические традиции и ракурсы мироописания в разных концах света имеют большие различия. Однако есть и сближающие их сходные черты. В каждом случае «мир» строился на основании взгляда из своей собственной ойкумены. Это прежде всего означало, что прошлое – включая и прошлое других народов и групп – осмыслялось и оценивалось в соответствии с критериями морального и политического кодекса ценностей того общества, к которому принадлежал историк. Понятие «мир» не значило «наша общая планета», как сегодня, но «подразумевало только тот мир, который имел значение»[30 - Dirlik A. Performing the World. P. 407.]. Соответственно, нарративы создавались с определенной задней мыслью о цели – будь то развитие человечества по направлению к христианскому Царству Божию, или к созданию Дар-аль-Ислама (буквально «Дома Ислама», охватывающего все территории под властью мусульман), или к постепенному включению неграмотных варваров-кочевников в конфуцианскую китайскую цивилизацию[31 - См.: Iggers G., Wang Q. E. A Global History of Modern Historiography. New York: Pearson Longman, 2008; Woolf D. (ed.). The Oxford History of Historical Writing: In 5 vol. Oxford: Oxford University Press, 2011–2012.]. Картины всемирной истории XVI–XVIII столетий Главные установки ойкуменической историографии в основном сохранялись вплоть до XIX века. Это не означает, однако, что ничего не менялось. По временам, особенно когда усиливался обмен между регионами и континентами, соответствующим образом росло и знание о других мирах, интерес к иным культурам и желание понять и оценить собственное общество в широком контексте. Множество трактатов, написанных в разных странах начиная с XVI века и далее, откликалось на эти требования. Примером может служить начавшаяся в XVI веке интеграция Северной и Южной Америк в большую, постоянно расширяющуюся сферу торговых взаимосвязей и знаний. Эти трансконтинентальные взаимодействия, которые привели обе Америки к контактам с Африкой, Европой, Ближним Востоком, Восточной и Юго-Восточной Азией, представляли собой когнитивный и культурный вызов, и в контексте этого вызова постепенно складывалось представление об истории во всемирном масштабе – альтернативе традиционным формам династической историографии[32 - Subrahmanyam S. On World Historians in the Sixteenth Century // Representations. 2005. № 91. P. 26–57.]. Модели всемирной истории стали возникать повсеместно. Уже в 1580 году в Стамбуле была написана «История Западной Индии» (Tarih-I Hin-I garbi) – попытка понять неожиданное расширение горизонта и возникшую после открытия Нового Света космологическую дилемму. «С тех пор как пророк Адам сошел на землю, – писал анонимный хроникер, – и вплоть до сего дня не случалось столь странного и удивительного события»[33 - Цит. по: Gruzinski S. What Time Is It There? America and Islam at the Dawn of Modern Times. Cambridge: Polity Press, 2010. P. 73.]. В Мексике уроженец Гамбурга Генрих Мартин, который прежде много лет жил в Прибалтике, написал откровенно американскую версию мировой истории. Он считал, например, что обе Америки были заселены народами, пришедшими из Азии, поскольку американские аборигены напоминали ему коренное население Курляндии. Стамбульский хроникер и Мартин создавали свои мировые истории почти одновременно, что свидетельствует о влиянии открытия Колумба на умы по всему миру. Их версии тем не менее разительно отличаются друг от друга, как отличались и те сообщества, к которым принадлежали авторы. Всемирно-исторический процесс – открытие Америк – подвел мир к решению важной проблемы, однако реакции, последовавшие на это событие, были во многих отношениях несопоставимыми. Упомянутые два историка ни в коем случае не были единственными в своем новом общепланетарном взгляде на историю. Последующие примеры включают: 1) турецкого историка Мустафу Али (1541–1600), чей трактат «Сущность истории» (K?nh ?l-Ahb?r) поместил Оттоманскую империю в центр того, что автор считал значимым миром, однако при этом в книгу вошли также обширные штудии, посвященные монгольской империи и трем современным империям, которые автор полагал наиболее важными, – узбекской, персидской империи Сефевидов и индийской империи Великих Моголов; 2) Доминго Чимальпаина (1579 – около 1650), поместившего свою историю Мексики, написанную на науатле (языке ацтеков), в широкий мировой контекст, включавший, помимо Европы, Китая и Японии, Монголию с Московией, Персию и часть Африки; 3, 4) итальянца Джованни Баттисту Рамузио (1485–1557) и поляка Марцина Бельского (1495–1575), которые сумели создать своего рода «кабинетную» всемирную историю на основе постоянно растущего числа сообщений о событиях за пределами Европы; и 5) Тахира Мухаммада в Индии Великих Моголов, охватившего в своих сочинениях в начале XVII столетия такие места, как Цейлон, Пегу, Ачех и даже Португальское королевство[34 - Subrahmanyam S. Op. cit. P. 37; Gruzinski S. Les quatre parties du monde: Histoire d’une mondialisation. Paris: Martini?re, 2004.]. Многие трактаты в этот период сочинялись историками-любителями, не занимавшими никаких официальных должностей, и потому эти труды впоследствии не привлекли большого внимания ученых. Однако их существование доказывает, что всемирно-исторические модели появлялись еще до второй половины XVIII века и ни в коем случае не в одной только Европе. Нельзя сказать, что они ставили в центр внимания связи и взаимодействия: по своему построению эти сочинения были скорее кумулятивны. Но как бы то ни было, они уже не писались с целью «сконструировать» различия, хотя обычно и мерили прошлое других народов собственными ценностными мерками. Такие всемирно-исторические подходы основывались на множестве источников и историографических традиций, и их задачи, равно как и их понимание «мира», сильно разнились. «Иберийская глобализация, – писал французский историк Серж Грузински, – дала толчок повсеместному распространению таких точек зрения, которые, хотя и были несовместимы между собой, дополняли друг друга в попытке ухватить глобальную природу мира»[35 - Gruzinski S. What Time Is It There? P. 69.]. С течением времени, по мере расширения торговых связей и имперских структур, стали появляться подробные и эмпирически детализированные обзоры всемирной истории. Они ставили задачу по возможности аккуратно и полно описать все страны, о которых хоть что-то было известно. Один из лучших примеров – обширная «Всеобщая история», выходившая в Лондоне с 1736 по 1765 год и впоследствии переведенная на четыре языка. По сути это была гигантская (65 томов) компиляция, построенная по методу простого «нанизывания» фактов. Она преследовала цель зафиксировать прошлое и настоящее как можно большего числа стран и представить их в одном ряду. Труд основывался на множестве путевых записок, ставших доступными читающей публике в Европе XVIII века[36 - Osterhammel J. Die Entzauberung Asiens: Europa und die asiatischen Reiche im 18. Jahrhundert. M?nchen: C. H. Beck, 1998. P. 271–348. См. также: Gunn G. C. First Globalization: The Eurasian Exchange 1500–1800. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2003. P. 145–168; Clarke J. J. Oriental Enlightenment: The Encounter between Asian and Western Thought. London: Routledge, 1997.]. Во второй части «Всеобщей истории», посвященной периоду после Средних веков, примерно половина текста отводилась прошлому Европы, еще четверть – Японии и Китаю, а остальное делилось между Юго-Восточной Азией, Перу, Мексикой и королевствами Конго и Ангола. Из-за своей энциклопедичности, однако, эта работа больше напоминает справочное издание, чем повествование, которое можно читать для своего удовольствия. Эдвард Гиббон считал ее не более чем «скучной массой… не оживленной искрой философии или вкуса»[37 - Цит. по: van der Zande J. August Ludwig Schl?zer and the English Universal History // Berger S., Lambert P., Schumann P. (eds.).. Historikerdialoge: Geschichte, Mythos und Ged?chtnis im deutsch-britischen kulturellen Austausch, 1750–2000. G?ttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2003. P. 135.] Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/sebastyan-konrad/chto-takoe-globalnaya-istoriya/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Профессор департамента истории Национального исследовательского университета Высшая школа экономики, С.-Петербург. 2 См.: Герасимов И., Глебов С., Каплуновский А., Могильнер М., Семенов А. «Большие данные» и «маленькие истории» для будущего // Ab Imperio. 2015. № 4. С. 17–25. См. также: Armitage D. and Guldi J. The History Manifesto. Cambridge: Cambridge University Press, 2014 и русский перевод этой книги в журнале: Ab Imperio. 2015. № 1. С. 21–75; № 2. С. 25–61; № 3. С. 23–71; № 4. С. 27–89. 3 См.: Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение, история, распад. М., 1997. См также: Мифы и заблуждения в изучении империи и национализма / Науч. ред.: Семенов А.М., Герасимов И.В., Могильнер М.Б. М., 2010. 4 Gerasimov I., Glebov S., Mogilner M. The Postimperial Meets the Postcolonial: Russian Historical Experience and the Postcolonial Moment // Ab Imperio. 2013. № 2. Р. 97–135. 5 Semyonov A. «Global History Is More Than the History of Globalization»: Interview with Sebastian Conrad // Ab Imperio. 2017. №. 1. P. 26–27. 6 Герасимов И., Глебов С., Каплуновский А., Могильнер М., Семенов А. (ред.) Новая имперская история постсоветского пространства. Казань, 2004; Howe S. (ed.).. The New Imperial History Reader. Routledge, 2010. См. также: Герасимов И., Глебов С., Могильнер М., при участии Семенова А. Новая имперская история Северной Евразии: В 2 т. Казань, 2017. 7 Bayly C. A. The Birth of the Modern World, 1780–1914. Oxford: Blackwell, 2004. P. 469. 8 Hopkins A. G. (ed.).. Globalization in World History. London: Pimlico, 2002; Bender Th. (ed.).. Rethinking American History in a Global Age. Berkeley, CA: University of Сalifornia Press, 2002. 9 Smith A. D. Nationalism in the Twentieth Century. Oxford: Robertson, 1979. P. 191 ff.; Beck U. What Is Globalization? Cambridge: Polity Press, 2000. P. 23–24; Wallerstein I. et al. (eds.).. Open the Social Sciences: Report of the Gulbenkian Commission on the Restructuring of the Social Sciences. Stanford, CA: Stanford University Press, 1996. 10 О «родовых травмах» см.: Bentley J. H. Introduction: The Task of World History // Bentley J. H. (ed.).. The Oxford Handbook of World History. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 1–16. 11 Sachsenmaier D. Global History, Version: 1.0. // Docupedia-Zeitgeschichte. 2010. 11. Feb. (http://docupedia.de/zg/Global_History?oldid=84616). 12 О других способах структурации данной области знаний см.: Hunt L. Writing History in the Global Era. New York: Norton, 2014; Olstein D. Thinking History Globally. New York: Palgrave Macmillan, 2014. 13 Fernаndez-Armesto F., Sacks B. Networks, Interactions, and Connective History // Northrop D. (ed.).. A Companion to World History. Oxford: Wiley-Blackwell, 2012. P. 303–320, цит.: p. 303. 14 Просто-напросто (фр.). 15 Среди примеров для XIX века: Bayly C. A. The Birth of the Modern World; Osterhammel J. The Transformation of the World: A Global History of the Nineteenth Century. Princeton: Princeton University Press, 2014; для отдельных лет: Bernier O. The World in 1800. New York: Wiley, 2000; Wills J. E. 1688: A Global History. New York: W. W. Norton, 2002; для последнего тысячелетия: Landes D. S. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some Are So Rich and Some So Poor. New York: Norton, 1998; для мира в целом: Fernаndez-Armesto F. The World: A Brief History. New York: Pearson Prentice Hall, 2007; для «большой истории»: Christian D. Maps of Time: An Introduction to Big History, Berkeley. University of California Press, 2004. 16 Darwin J. After Tamerlane: The Global History of Empire. London: Penguin Books, 2007; Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton: Princeton University Press, 2010. 17 Chakrabarty D. Rethinking Working-Class History: Bengal, 1890–1940. New Haven: Yale University Press, 1987; Cooper F. On the African Waterfront: Urban Disorder and the Transformation of Work in Colonial Mombasa. New Haven: Yale University Press, 1987. 18 Из обширной литературы такого рода см., например: Wang Gungwu (ed.).. Global History and Migrations. Boulder, CO: Westview Press, 1997; Davis N. Z. Trickster Travels: A Sixteenth-Century Muslim between Worlds. New York: Hill & Wang, 2006; Ogborn M. (ed.).. Global Lives: Britain and the World, 1550–1800. Cambridge: Cambridge University Press, 2008; Lake M., Reynolds H. Drawing the Global Colour Line: White Men’s Countries and the International Challenge of Racial Equality. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. 19 Hill C. L. National History and the World of Nations: Capital, State, and the Rhetoric of History in Japan, France, and the United States. Durham, NC: Duke University Press, 2008. Другие примеры см. в главах 4 и 5. 20 Dirlik A. Performing the World: Reality and Representation in the Making of World Histor(ies) // Journal of World History. 2005. № 16. P. 396. 21 Moyn S., Sartori A. Approaches to Global Intellectual History // Moyn S., Sartori A. (eds.).. Global Intellectual History. New York: Columbia University Press, 2013. P. 3–30. 22 См. очень полезное обсуждение: Osterhammel J. Globalizations // Bentley J. H. (ed.). The Oxford Handbook of World History. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 89–104. 23 Такая двойная рефлексивность – эпистемологическая основа histoire croisеe (фр. перекрестная история). См.: Werner M., Zimmermann B. Beyond Comparison: Histoire Croisеe and the Challenge of Reflexivity // History & Theory. 2006. № 45. P. 30–50. 24 Bayly C. A. History and World History // Rublack U. (ed.). A Concise Companion to History. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 13. 25 Assmann J. The Mind of Egypt: History and Meaning in the Time of the Pharaohs. New York: Metropolitan Books, 2002. P. 151; Assmann J. Globalization, Universalism, and the Erosion of Cultural Memory // Assmann A., Conrad S. (eds.).. Memory in a Global Age: Discourses, Practices and Trajectories. New York: Palgrave Macmillan, 2010. P. 121–137. 26 Evans J. A. S. Herodotus, Explorer of the Past: Three Essays. Princeton: Princeton University Press, 1991; Breisach E. Historiography: Ancient, Medieval and Modern. Chicago: Chicago University Press, 1994. 27 См.: Khalidi T. Islamic Historiography: The Histories of Mas’udi. Albany, NY: State University of New York Press, 1975. 28 См.: Stuurman S. Herodotus and Sima Qian: History and the Anthropological Turn in Ancient Greece and Han China // Journal of World History. 2008. № 19. P. 1–40; Hardy G. Worlds of Bronze and Bamboo: Sima Qian’s Conquest of History. New York: Columbia University Press, 1999. 29 Hartog F. Le Miroir d’Hеrodote. Paris: Gallimard, 2001; Wang Q. E. The Chinese World View // Journal of World History. 1999. № 10. P. 285–305; Wang Q. E. World History in Traditional China // Storia della Storiografia. 1999. № 35. P. 83–96. 30 Dirlik A. Performing the World. P. 407. 31 См.: Iggers G., Wang Q. E. A Global History of Modern Historiography. New York: Pearson Longman, 2008; Woolf D. (ed.). The Oxford History of Historical Writing: In 5 vol. Oxford: Oxford University Press, 2011–2012. 32 Subrahmanyam S. On World Historians in the Sixteenth Century // Representations. 2005. № 91. P. 26–57. 33 Цит. по: Gruzinski S. What Time Is It There? America and Islam at the Dawn of Modern Times. Cambridge: Polity Press, 2010. P. 73. 34 Subrahmanyam S. Op. cit. P. 37; Gruzinski S. Les quatre parties du monde: Histoire d’une mondialisation. Paris: Martini?re, 2004. 35 Gruzinski S. What Time Is It There? P. 69. 36 Osterhammel J. Die Entzauberung Asiens: Europa und die asiatischen Reiche im 18. Jahrhundert. M?nchen: C. H. Beck, 1998. P. 271–348. См. также: Gunn G. C. First Globalization: The Eurasian Exchange 1500–1800. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2003. P. 145–168; Clarke J. J. Oriental Enlightenment: The Encounter between Asian and Western Thought. London: Routledge, 1997. 37 Цит. по: van der Zande J. August Ludwig Schl?zer and the English Universal History // Berger S., Lambert P., Schumann P. (eds.).. Historikerdialoge: Geschichte, Mythos und Ged?chtnis im deutsch-britischen kulturellen Austausch, 1750–2000. G?ttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2003. P. 135.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 279.00 руб.