Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Серёжки. Рассказы Наталья Ковальчук Те женщины, которые вдохновили автора на данные рассказы, даже не подозревают о том, что стали музами. Правда, возможность быть прототипом героини романа каждая из них, конечно, променяла бы на простое женское счастье. И автор, будь его воля, наделил бы каждую сибирячку счастливой долей. Но автору дано право лишь наблюдать и делиться своими наблюдениями… Серёжки Рассказы Наталья Ковальчук © Наталья Ковальчук, 2018 ISBN 978-5-4493-2246-3 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Любимая дочь – Ниночка! Бывшая соседка появилась как чёрт из табакерки. Даже берет на её голове чем-то напоминал рога. Наверное, только Нине. Под нынешнее настроение. – Ниночка! Как ты? Как Риточка? Она всегда так спрашивала. Не дожидаясь ответа. Видимо, голос собственный нравился. Довольно звонкий и высокий. Сколько же ей сейчас? Она не намного старше. Около пятидесяти. – Здравствуй, Светлана! – Нина даже улыбнуться попыталась, – А ты как? Как девочки? У нас всё по-старому. По-старому – это значит больше никаких вопросов! И не Риточка она, а Марго! Её так с самого детства называли. И всем так представляли. Зачем от себя имя давать? Своим давайте. Нина попыталась сосредоточится на том, что рассказывает Светлана и успокоиться. Нет, её никто не пытается обидеть. Бывшая соседка говорила про своих внуков. – Марго замуж выходит! – Всё-таки не удержалась и похвасталась. – Очень хороший парень. Помогает ей с учёбой. Сложно ведь. Всё время выступления, чемпионаты. Расстались с улыбками. Чего боялась? Даже веко задёргалось. За один день столько потрясений. Началось всё с Божьего храма, куда собиралась на исповедь, наверное, все эти двадцать лет. Три дня назад решилась. Постилась, читала молитвы, и все три дня мысленно разговаривала с Богом. Сегодня пришла в числе первых. Рядом стояли две молодые девушки. Подружки или сёстры. Впереди – пожилой мужчина с благородной причёсанной сединой. Когда собралось человек двадцать, вышел священник. Сперва читал что-то сам себе. Затем сказал назвать свои имена. Одна из девушек прошептала: «Анна» и Нина уже не смогла произнести собственное имя. Ну почему здесь-то? Она ведь уже сама пришла. Священнослужитель вдруг перешёл на понятную речь. Начал рассказывать, как правильно каяться. А затем стал говорить о грехах. Нина старалась внимательно слушать, но всё-таки пропустила момент, когда потекло повествование про христианский взгляд на аборты. Священник использовал довольно сильные глаголы описывая и поступок женщины, отважившейся на этот грех, и то наказание, которое её ждёт. Нине стало неприятно. Жалко себя. Окончательно подкосил её духовный пыл благородный седой мужчина. Она видела только его спину в хорошей кожаной куртке и причёсанный затылок. И спиной, и затылком, этот богобоязненный прихожанин кивал. На каждый глагол – по кивку. Врач гинеколог? Отец семнадцати отпрысков, который всех их поднял на ноги и дал приличное образование? Нина уже поняла, что к исповеди не пойдёт, но всё ещё оглядывала окружающих. Одна из девушек, не Анна, плакала. Старушка, которая была ближе всех к окошку всё сильнее сгибалась под словами батюшки, как под ударами. Она, наверно, в тридцатых родилась. Конечно, не без абортов жизнь прожила. Причём не в современных клиниках и под наркозом делали, а в сомнительных квартирах. Скоблили безжалостно, на живую, а до этого пришлось унижаться неделю – искать, кто возьмётся. И так не единожды! Двоих-троих родила – где уж их прокормить? Остальное – дай Бог в своей фольклорной диагностике не ошибиться и срок не упустить, когда уже поздно будет! Свечку, которую надо было положить на скамеечку перед исповедником, Нина поставила Николаю Угоднику. Божью Матерь она всегда обходила. Казалось, что у той помощи неприлично просить. А Николай – он какой-то родной с детства. И упрёка в глазах нет. С какой стороны к иконе не подойди. До дому пришлось ехать с пересадкой. И как-раз на этой пересадочной остановке встретилась Светлана. Бывшая соседка. Врач-невропатолог. До прихода Алексея с работы оставалось ещё часов шесть. Можно замочить курицу в майонезе со специями и потом поставить в духовку, как только муж позвонит в домофон. Нина старалась всегда кормить вкусно и разнообразно, но с тех пор, как Марго стала жить отдельно, выбирала самые быстрые в приготовлении блюда. Надоело. С работы еду, как другие повара, Нина не приносила. Как этим можно дома кормить? Хоть и отличалась нынешняя школьная кухня от той, на которую она когда-то пришла работать разительно. Несколько салатов, гарнир и мясное на выбор. И даже каша вкусная. Нина её и сама ела. Но Алексею и дочке готовила с нуля. Благо, свободного времени у школьного повара было достаточно, а заработок мужа позволял не заниматься подработкой, как это делали подруги, и не экономить на продуктах. Около четырёх позвонил мобильный. Нина сильно вздрогнула, как это случалось последние несколько месяцев. Веко снова задёргалось. – Я сдала философию! – Марго, конечно, не здоровалась. «Привет» приходило с утра в эсэмэске, а телефонный звонок был уже, как бы, продолжением общения. – Очень рада за тебя, – проговорила Нина. Она хотела, чтобы разговор быстрее закончился. Любимая, красивая умница Марго сегодня была не очень кстати. Впрочем, это повторялось в последнее время всё чаще. – В субботу выступаем на открытии какой-то спартакиады на центральном стадионе. Придёшь? Папа обещал. У нас будет то новое танго, которое тебе понравилось. – Постараемся. – Мам, у тебя всё хорошо? – А это уже что-то новенькое. Для домашних у Нины всегда всё хорошо. И вектор заботы в любом её проявлении направлен только в одну сторону. Точнее в две – на Марго и Алексея. – Всё хорошо, зайчонок. Ты будешь в красном платье? Разговор перешёл на привычное. Наряд Марго. Её подготовка. Недостатки Димы – партнёра, с которым станцовываются не так давно. Только год. Отношения с Вадиком – женихом. Приятным, симпатичным молодым человеком. Он заканчивает в этом году институт и уже имеет какую-то приличную работу. Что-то с финансами. Ходит в строгом костюме с галстуком. Нина даже не представляет, кто из них будет утюжить супругу наряд – он Марго, или она ему. Когда телефонный разговор был закончен, Нина ещё минут десять просидела без движения. На другой стороне комнаты из-за стекла красивой испанской горки, купленной пять лет назад в рассрочку, на Нину смотрели три пары глаз. Это они фотографировались на пляже в Египте. Когда Марго училась в выпускном классе, рванули на недельку, чтобы дочка отдохнула перед сложным годом. В то утро набрались смелости и попросили соседа по лежаку – иностранца – щёлкнуть всю семью. А то на двухстах других снимках – либо она с Марго, либо – папа с дочерью. Чаще одна Марго. И несколько снимков – Нина и Алексей. Он всегда держит жену за талию. Она – кокетливо поворачивается полубоком. Не девочка уже, лишних килограммов – хоть отбавляй. На этом снимке – Нина посередине. Марго отчаянно хохочет. Обеими руками обнимает маму за шею. Алексей старается не улыбаться. Не уверен, что это его украшает. Нина выглядит совершенно счастливой. Так и было. Все самые любимые рядом. «Вот так бы взять и умереть!» – думала она в такие минуты. Там, на пляже в Египте, наверно, не думала. Но во время той поездки – несколько раз. Умереть совершенно счастливой и любимой самыми близкими людьми. Позвонил Алексей. Спросил, что нужно купить. Нина назвала первое, что пришло в голову. Может те продукты, которые лежат в холодильнике. Ничего, использует потом. Голос мужа, как обычно, успокаивал. Алексей был самым лучшим мужчиной из всех, кого она встречала. Просто подарок судьбы. Причём подаренный тогда, когда ей это было очень-очень нужно. Первый брак Алексея нельзя было назвать несчастливым. Хотя, если разложить всё по полочкам, он был именно таким. Без счастья. С Ольгой его познакомили родственники. От той стороны в качестве сводни тоже выступала какая-то родня. Ольга, по общему мнению, уже засиделась в девушках и представляла собою идеал жены – образованная, домашняя, красивая и утончённая. Кто-то из родственников после первого же свидания заметил, что не подходят они друг другу – уж больно спокойные оба. Заскучают. Но Алексей всё же сделал предложение. И Ольга очень понравилась, и возраст был подходящий, и поисков новых не хотелось. Он от природы не был влюбчивым и желал только постоянства и удобства. Ольга казалась и постоянной, и удобной. В свои двадцать четыре года она ещё доучивалась в институте на филолога. Состояние здоровья не позволило идти в ногу с курсом и приходилось брать «академы». Что со здоровьем у супруги, Алексей так за много лет и не узнал. По крайней мере диагноза в написанном виде не находил. Иногда у Ольги болела голова, чаще было общее недомогание. К тридцати годам она так и не устроилась на работу. Называла своё пребывание дома – научным трудом. Лежала на диване, много читала, иногда что-то писала. Сначала это было приятно – жена всегда встречает. Дома никогда не бывало скандалов, как у товарищей. Через шесть лет брака Алексей стал всё чаще задаваться вопросом: что из себя представляет его вторая половина? Домохозяйкой её назвать нельзя: в квартире она прибиралась редко, готовила неважно. Детей так и не родила. Как-то они не вписывались в её пустой график. Алексей ещё не начал задумываться о том, что дальше им будет полезно пойти по жизни порознь, как всё случилось само собой. Его, важного специалиста в энергетической отрасли, отправили оценивать заморозку строящегося объекта. В стране начиналось перераспределение собственности и всё больше государственных организаций прекращали своё существование. На этом объекте Алексей получил травму. Очень некрасиво получил – искал туалет, подвернул ногу на тёмной лестничной площадке. В голени оказалась трещина и важный специалист загремел на больничный. Если бы ему пришлось изобразить карикатурой отношение Ольги к больному мужу, то он бы нарисовал её на диване. Вот она одна, на правом боку. Вот – следующее изображение – рядом появился Алексей и супруга, зевнув, перевернулась на левый бок. Впрочем долго в такой позе не выдержала. Срочно была вызвана к маме и легла там, на родительский диван. Это уже не входило в представление Алексея об удобстве. Когда дело пошло на поправку, начальник отдела, милейший Аркадий Антонович, пришёл с билетом на круиз по местной реке. Два дня на север, два – обратно. Это была благодарность за то, что Алексей не оформил травму, как полученную на производстве. Так он оказался на «Максиме Горьком», где Нина работала поваром. Она была – сама жизнь. Не такая красивая, как Ольга. Куда там! Маленькая и кругленькая. Но сколько же радости, звона и тепла от неё исходило. Алексею стало казаться, что он проспал все тридцать лет до этого. Тянуть с разводом не стал. Удивился только Ольгиной реакции. Оказывается она вполне живая: плачет и кричит. Оставил ей квартиру в центре города и переехал к Нине. Ей от отца досталась «однушечка» в старом доме неважного рабочего района. Там спустя два года родилась Марго, которая осветила собой не только небольшую квартирку, но и, казалось, весь неважный рабочий район. – Я сегодня Светлану встретила, соседку. Помнишь? – Нина с Алексеем ужинали теперь в зале перед телевизором. Раньше садились на кухне и Марго занимала центр родительского внимания. – Конечно, – легко откликнулся муж и тут же дипломатично ошибся, – Светленькая такая? Всё-таки Светлана была яркой и обаятельной. К тому же редкая интеллигенция в том доме и все женщины ревниво косились на мужей, когда она шествовала через двор. Все, но не Нина. Той никогда не приходилось переживать из-за симпатичного, стройного, серьёзного мужа. Алексей не давал повода. Его любимая жена не заслуживала никаких неприятностей. – Тёмненькая, – кивнула Нина, – У неё внуки уже. Обе дочки родили разом. По мальчику. Вот время бежит. – Она замуж-то вышла? – Не спросила, но выглядит хорошо. Только всё оригинальничает. «Риточка» – так и говорит. Алексей притянул жену к себе. Всё-таки жаль, что у них больше не было детей. Финансы позволяли. Когда Марго исполнилось два года, супруги смогли приобрести квартиру в хорошем районе. Рядом была школа, куда дочка пошла, и, ещё раньше, Нина устроилась на работу. Всё хорошо. Счастливый брак. Светлана пришла домой раньше мужа. Хотела разлить по банкам сваренное вчера варенье и прибраться на кухне. Но сначала села пить чай. Силы уже не те. Побегала весь день по магазинам – давление упало, голова кружится. Пока размешивала мёд в чашке, думала про бывшую соседку Нину. Выглядит хорошо. Так же, как шесть лет назад, когда они случайно встретились в городском дворце культуры. Светлана пела там с ансамблем, а Нина пришла смотреть на выступление дочери. Бойко хвалилась: и танцует, и английский прекрасно знает, и художественную школу заканчивает. Очень активная девочка. Мама в ней души не чает. Алексей тоже. Симпатичный был мужчина для такой, как Нина. Но как же та его любила! На этом фоне и мезальянсом отношения не казались. Просто прекрасный брак. Интересно, она так ему и не рассказала о своей первой дочери? Шесть лет назад ещё не рассказала. Светлана тогда спросила об этом. Ни Риточка, Ни Алексей ещё не знали. Нина доверилась Светлане, не только как подруге, но и как врачу невропатологу. А ещё просто хотелось выговориться. Да и жизнь была настолько прекрасной, что всё прошлое казалось страшным сном. Ну было – и что ж? Не повезло. Сначала не повезло в том, что родители развелись и папа уехал в город, а мама растила Нину в деревне одна. Какое там образование! Одеться бы худо-бедно. Потом не повезло влюбиться в Игоря. Хотя что там, все в него были влюблены. Только Нине не повезло больше остальных – Игорю тоже понравилась симпатичная весёлая девушка. О беременности Нина узнала, когда жених служил в армии. Обратно не вернулся: позвали однополчане за лёгкими деньгами куда-то на восток страны. Ещё не повезло, когда на практике в пищевом техникуме заболела гриппом. Судя по всему это и сказалось на ребёночке. То, что девочка совсем плоха в деревне стали обсуждать, когда малышке было уже два года. Техникум остался позади и Нина решилась: у мамы из деревни девочку забирать не будет. Она к ней и не привязалась толком. Надо было устраиваться на работу и устраивать личную жизнь. Благо характер у Нины оказался лёгкий и окружающие мужчины уже вошли в тот возраст, когда можно понять: какая это ценность. Но всё же достойного спутника жизни пока не было на горизонте. Дочке Анне исполнилось семь, когда умерла её бабушка. Внезапно. Тоже какая-то инфекция сказалось. Нина уже собиралась забрать Анну к себе, но кто-то рассказал о психоневрологическом интернате «Сосновский». Ребёнку он был показан по всем пунктам. Там такие же детки. Они и взрослыми остаются в интернате. Работают в меру своих возможностей. Общаются. А дома Анне не с кем играть. Девочка уж очень непонятна ребятишкам, и даже опасна для них. Нина даже не раздумывала тогда. Подвернулась работа не теплоходе. Хороший заработок. Интернат показался спасательной шлюпкой. А потом появился Алексей. Сначала – ещё женатый, за которого надо было хоть чуть-чуть, но воевать. Потом он стал свободный, а всё не верилось, что это её мужчина. Хотелось быть для него самой прекрасной. Время летело незаметно. Родилась Марго. Нина было огорчилась – опять девочка. А так бы хорошо подарить любимому сына! На него похожего. Но увидела глаза Алексея и оттаяла. Муж дышать боялся на маленькое чудо. Волны этой бесконечной любви окутывали и Нину. В интернат «Сосновский» она тогда ещё ездила. Хотя бы раз в три месяца. Анна, в силу своей патологии, привязанности к матери не испытывала. Молча жевала гостинцы на скамеечке аллеи. Была неопрятна, издавала мычащие звуки. Нина уезжала с облегчением: поставила галочку в невидимом графике материнских обязанностей – и хорошо. Дома ждали тоже материнские обязанности. Она в них погружалась целиком. Такой заботливой мамы не было ни у одной подруги Марго. Впрочем, и подруг было мало. Зачем ровесницы, когда есть взрослый, любящий и очень заботливый друг? Мама. – Ну какая же она мать? Даже не подумала о сыне. Каково ему: мать- самоубийца! Марго сидела с ногами на диване, пока Нина мыла пол. Тринадцатилетней дочери она не доверяла эту работу. Плохо вымоет. Лучше сама. – Зайчонок, мне кажется, ты книгу не по возрасту прочитала. Разве «Анну Каренину» в седьмом классе изучают? – А ты в каком классе её прочитала? Марго подтрунивала. Понимала, что Нина всегда была далека от классической литературы. – Ну разве я не права? Сначала надо было о близких подумать, а потом о своих глупых чувствах. – Конечно права, Марго. Нина выжала тряпку в очередной раз и пошла поменять воду в ведре. В последнее время дочка пугала своими размышлениями о добре и зле. Они были очень категоричными. Есть белое, есть чёрное. А серое – это компромисс, к которому благородные люди не могут стремиться. Откуда это? От отца, наверно. Такого доброго и правильного. Нина становилась раздражительная и замкнутая. С коллегами больше не устраивала праздники, как это было раньше. Не звонила старым подругам. Родственники в семье существовали только со стороны Алексея. Для домашних она была по-прежнему – хорошая и заботливая, а что смеётся реже – наверное, годы берут своё. В «Сосновский» интернат больше не было ни сил, ни желания ездить. Анне было уже за двадцать. Чужая тётка. Некрасивая, неприятная. Совершенно психически больная. Хорошо, что не дома такая. Как бы на неё смотрела утончённая и прекрасная Марго? Всё хорошо сложилось. Хотя, наверно, не правильно. Внук появился на свет летом. Марго уверяла, что это даже удобно для танцевальной карьеры. Родила в молодости – и свободна. Учёбу не бросила. Всё-таки окончательно определилась, что будет педагогом-психологом. И для собственной семьи полезно. Она такая и осталась – правильная и честная. Первые два месяца Нина пыталась помогать с малышом, но что-то самочувствие совсем стало подводить. К онкологу её отправила фтизиатр, на очередном осмотре для медицинской книжки. Просто взглядом окинула и посоветовала зайти в кабинет на этаж выше. Причину недомоганий нашли на первой же диагностической процедуре. Желудок. Конечно, оперировать надо. Возраст ещё молодой. Рак только у пожилых медленно протекает. А тут – каждый день дорог. После операции стало совсем плохо. Психологически. Почему она должна лежать здесь, в невыносимых своей бездушностью казённых условиях, хотя есть такой уютный свой дом?! Есть любящие родственники, которые всё то, что делает с ворчанием сиделка, сделают с подбадривающей улыбкой. Вот они: каждый день навещают! Марго заходит уже с красными глазами. А Алексей начинает сдерживать трясущиеся губы наоборот – перед выходом. Один раз пришёл с подарком. Ярко-рыжие длинные перчатки. «Ты же такие хотела?». Целый час фантазировал, как они пойдут гулять по осеннему лесу. Нина наконец набралась сил примерить подарок. И расплакалась – пальцы ей длинноваты. – Подари Марго, пожалуйста, – попросила она, когда оба уже вытерли глаза насухо, – У неё и сапожки в тон. И помадой она такой пользуется. Всегда, когда речь заходила о дочери, они одновременно уходили в свои мысли. В свою собственную любовь к ней. Замолчали и на этот раз. Но только Нина думала о Марго: как о дочери, и как о матери. А Алексей – о том, что оказался совсем не готов остаться одиноким. О смерти Нины в психоневрологическом интернате «Сосновский» узнали совсем случайно. Заведующая, Валентина Борисовна, навещала тётушку в больнице и на соседней койке увидела Нину. Та уже была накачена наркотическими средствами и на посетителей не обращала внимание. А Валентина Борисовна женщину узнала. Не так много воспитанников в интернате, и родственников каждого из них весь персонал знает. Ещё одна случайность – новая воспитательница в старшей группе. Молодая Анастасия Юрьевна. Она только закончила факультет коррекционной педагогики и мечтала быть как можно более полезной людям с ограниченными возможностями. Она-то и предложила сделать то, с чем в интернате никто бы не стал связываться. Выпросила рабочую машину и повезла Анну на похороны. Всё-таки мать хоронят. Естественный дочерний долг. Уже на кладбище поняла, что совершила ошибку. Не знала где встать, нужно ли подходить ко гробу и чем занять Анну, на которую скопление незнакомых людей действовало не лучшим образом. Анна начала плакать. У неё, как это обычно бывало от перенапряжения, заболела голова. А заодно вспомнилась конфета, которую оставила в рабочем фартуке. Конечно, её там не будет, когда Анна вернётся. Куда они пропадают, вещи из карманов? Мимо прошла красивая девушка с цветами. На ней были яркие рыжие перчатки. Такие же по цвету, как шерсть у интернатского кота Саймона. Анна заскучала по Саймону и начала плакать уже в голос. Неподалёку, почти также громко, рыдала красивая девушка. Пропущенный урок С Ольгой Андреевной Кипреевой Маша была знакома лишь один вечер в конце сентября. Ей, Маше, было тогда двадцать. Такой случайный вечер в её жизни! Потом всегда думалось, что случайной была их детская дружба с Антоном, а сейчас, спустя тридцать пять лет, появилось другое понимание: возможно дружба с Антоном, которая оказалась довольно бесплодной для межполовых отношений, была задумана Судьбой только для того незабываемого знакомства. Они возвращались с Антоновской дачи. Его мама – Алла Константиновна – поручила завезти кабачки своей двоюродной сестре. С электрички пришлось ехать в один конец города, чтобы потом возвращаться к себе домой – в другой. Ольга Андреевна встретила так радостно, как-будто жизни себе не представляла без этих ребят. Машу тогда это удивило. Она уже приглядывалась к родственникам Антона, как к потенциальным своим и хотела бы всем нравится, но то, что для этого иногда вовсе ничего не нужно делать – приятно порадовало. На хозяйке дома – симпатичной, улыбчивой и удивительно обаятельной – была голубая блузка и мягкие брюки. – Очень вовремя! – сообщила Ольга Андреевна, когда ребята разулись и вошли в зал. – Мама сейчас пирог допечёт. Наташа скоро придёт. Дима, наверно, по-позже – у него соревнования сегодня. Уж очень много тренировались в последние дни. Хотите, я вам пока что-нибудь сыграю? Маша, ты какую музыку любишь? – Разную, – Маша даже растерялась, – у меня неплохой слух. Я и пою немного.. Из кухни напротив им улыбалась и махала пожилая женщина. Ольга Андреевна села за фортепиано и начала играть. Сначала просто красивые мелодии, потом – популярные тогда: из «Самоцветов» и «Песняров». Маша стала потихоньку подпевать. Ольга Андреевна оборачивалась и кивала головой, когда Маша удачно подхватывала новую строчку. В комнате пахло пирогом и чистотой. Антон развалился в кресле и улыбался. Не только он, родственник, но и Маша чувствовала себя, как дома. Вышла из кухни бабушка: «Я – баба Нина» – представилась губами. Она присела на подлокотник кресла и отстукивала ритм ногой, а параллельно вытирала руки уже совершенно мокрым, замученным за день, полотенцем. Музыка оборвалась от телефонного звонка. Ольга Андреевна поспешила в коридор: судя по всему, звонили сюда исключительно ей. Маша услышала, как та смеётся в тёмном коридоре и совершенно очевидно, что радуется чьему-то успеху. Пришла Наташа – пятнадцатилетняя девочка с рыжими волосами, но без веснушек. Белокожая, очень приятная и, такая же, как и все в этой комнате, улыбчивая. С двадцатилетним троюродным братом она, очевидно, не была на короткой ноге. Поздоровались довольно скромно, но тепло. Начали раскладывать посреди зала большой стол. Ольга Андреевна, тем временем, приняла ещё один звонок: на этот раз кого-то ласково утешала. Вернулась. Маша почувствовала, что она ждала этого возвращения. Смотрела во все глаза на самого приятного человека, которого до сей поры видела. Ей нравилось в Ольге Андреевне всё: синие глаза, прямой нос, ненакрашенные подвижные губы, вокруг которых к сорока годам уже уверенно обосновались морщины, демонстрирующие: какая эмоция, чаще остальных, свойственна их хозяину. По ним было понятно, что сегодняшний вечер улыбок – не редкое исключение. К пирогу успел и Дима. Ему было тринадцать. В тот день их футбольная команда выиграла самый ответственный матч сезона, что дома вызвало шквал эмоций. Как правило вся семья ходила болеть за него, но в этот раз игра проходила на другом конце города. Победителя по-очереди обнимали мама с бабушкой, на что он отвечал ласково, необычно для такого ершистого возраста, а Наташа пыталась всех перекричать: – А говорил: «Лысенко – герой!». Вот, как вы без Лысенко сыграли! Маша с Антоном совсем не чувствовали себя чужими. Антон, наверное, был привычен к особенностям этой семейки. А Маше казалось, что она тоже целый месяц переживала за футбольную команду и даже знает, чем обычно берёт противника незнакомый Лысенко и почему он не попал на финальный матч. Потом ели пирог со щукой. Маша рассказала, как её папа когда-то рыбачил и приносил в дом по десять-двенадцать таких вот рыбин. – Наш папа тоже рыбачил, – сообщила Наташа. Маша вдруг почувствовала, как эмоциональный фон в комнате стал будто потускнее. Ко всеобщей, одной на всех, теплоте присоединилась грусть. Дима, уставший после матча, вытаскивал из пирога кости и ел с аппетитом начинку, но видно было, что в его тринадцатилетней голове свои, объёмные, мысли или воспоминания. Наверное, представлял, как бы сейчас радовался его победе отец. – А где ваш папа? – Маша спросила это, конечно, уже не за столом, а после. Они с Антоном пошли в маленькую комнату: там обычно спали Наташа и Ольга Андреевна. Наташа показывала свои фотокарточки с этого лета (Димка снимал и проявлял!), но мелькали и самые первые в её, Наташиной, жизни снимки: на них – она (лялька), молоденькая тоненькая Ольга Андреевна и мужчина. Ещё несколько фотографий с маленьким Димкой. – Папа пропал без вести. Мне было пять, а Димке – три. В деревне жили тогда. А за деревней тайга. Он в тайгу пошёл и не вернулся. – И что? – такого ужаса городская Маша даже представить не могла, так же как и то, какая необъятная, бесконечная и опасная бывает тайга. – Почему его не нашли? Подожди, даже тела не нашли? – Ничего. Мы ещё год там жили, а потом переехали сюда, к бабушке. В деревне сложно без мужика. Наташа рассказывала спокойно, без раздражения к любопытной гостье (они тут вообще, похоже, не знали, что такое раздражение). Видно было, что девочка хоть и тоскует по папе, но утрата уже слишком давняя, привычная памяти. – Маме и на работу здесь было проще устроиться. Она в школе музыку преподаёт. А в деревне пианино не было. – А мама его так и ждёт, наверно? – Наверно, нет, – улыбнулась Наташа – сколько же можно ждать? Домой по осеннему городу возвращались долго, с пересадками. Разговаривать Маше не хотелось. Она думала об этой удивительной семье, догревалась в их обаянии и сочиняла счастливый конец печальной истории, которую услышала. Об Ольге Андреевне Маша думала целую неделю, а в воскресенье выпала возможность и поговорить о ней. С Антоном решили провести странный, но довольно практичный эксперимент: он отправился копать картошку с Машиными родителями, а она – лепить пельмени с Аллой Константиновной. Поделилась своими впечатлениями от того вечера. – Она – чудесная! Вот только не очень счастливая получилась. – Алла Константиновна всем небольшим телом наваливалась на рюмочку, чтобы та продавила кружочки в тонко раскатанном упругом тесте. А потому говорила как-бы с нажимом. – Да, – вздохнула Маша, – надо же как пропал муж! – Слава Богу, что пропал! – новый кружочек отскочил от рюмочки и полетел под стол. Пока Маша его поднимала, она была уверена, что речь идёт всё-таки об этом кружочке. – Слава Богу, что Василий пропал, – уточнила мама Антона. Маша не знала, куда деть глаза. С руками проще: они лепили, но лицо уже начало пылать гневом и глаза могли выдать, как недовольна девушка такими злыми словами. – Отвратительный тип был. По молодости ничего, а после того, как Наташа родилась – уже ловить было нечего. Бил Ольгу, по всей деревне гонял. Пил по-чёрному. Наверно и умер по-пьяни. А может зарубил кто. Буянистый был, понимаешь? Обидел кого-нибудь – вот и всё. В Ольгу он даже стрелял из ружья. Она с маленькой Наташкой на руках стояла. Промазал. В книгу попал. Книга в толстом переплёте была. Так в переплёте пуля и застряла. На Машиных глазах рушился мир. Она чувствовала, что её обманули. – А почему они говорят, что он хороший был? – Мама им так рассказывает. Детки маленькие совсем были – не помнят. А зачем им грязь эта вся? Ольга и рассказывала какие-то хорошие моменты. Тётя Нина больше молчала, но не мешала дочери воспитывать детей так, как та считает нужным. Замечательные у неё дети. Ласковые. Завидую, по-хорошему! Очередной пельмень порвался в Машиных руках: не рассчитала количество фарша. – А почему она тогда его ждёт? – С чего ты взяла? Не ждёт. – Тогда бы замуж вышла.. – Где ж его взять, мужа-то? Она бы и вышла – тяжело с двумя детьми. Но ей даже привести мужчину некуда. Она спит в комнате с дочерью, бабушка – в зале. У Димки – совсем уголок маленький в доме. Квартирного вопроса Маша тогда не понимала, зато поняла, что натолкнулась на порцию очередного благородства от семейки Кипреевых: они даже на чужую территорию не претендуют! После обычных пельменей стали делать счастливые. Положили мякиш белого хлеба. Маша представляла, как придёт на ужин к Алле Константиновне её сестра, будет есть пельмени и поймает именно счастливый. И придёт к ней столь заслуженное счастье. На следующий год Антон закончил техникум и поехал в Москву, работать. Маша осталась в сибирском городе. Окончила педагогический, пошла в школу учителем русского языка и литературы. В двадцать восемь лет она вышла замуж и родила дочку Соню. Муж у Маши был тихий порядочный мужчина. Работал токарем на заводе, заботился о семье, летом стабильно вывозил жену с дочерью к морю. Семейное счастье разрушилось неожиданно. Соне тогда было четыре года. Оказалось, что у Мужа есть сын. На два года старше Сони. Токарь плакал и уверял, что не знал о мальчике, что и с мамой этого мальчика был знаком лишь пару месяцев. Она его старше была – наверно просто ребёнка хотела, кто знает?! Маша тоже много плакала, кричала, кидалась вещами и даже кусалась. Муж сказал, что будет навещать мальчика иногда и помогать деньгами. Маша сначала была против, потом согласилась, потом снова против. Жизнь Токаря стала невыносимой. Он выслушивал скандал за скандалом, изредка у него просили прощения и опять поливали разными словами, как это только может себе позволить учитель русского языка. В один печальный день муж объявил, что либо он уходит, либо они живут мирно. Маша согласилась на мир, но сохранить его не смогла, и Токарь ушёл. Он пытался навещать Соню, но Маша была отвратительна в своей эмоциональности. Встречи с дочерью стали реже, а через год бывший муж переехал с новой семьёй на север: там предложили хорошую работу. Учительница русского языка и литературы, Мария Александровна, стала растить девочку одна. Про папу они почти не разговаривали. Только на повышенных тонах мама позволяла себе сказать дочери: «Ты вся в отца!», или «Да что с тебя взять, если у тебя отец такой!», и самое обидное: «Отец твой надо мой недоиздевался, ты доиздеваться решила?». Соня Токаря помнила смутно, но особо и не огорчалась, что живёт без него. Зачем человеку плохой отец? Об Ольге Андреевне она вспомнила только сегодня. Этому предшествовали два телефонных звонка. Сначала была Соня – она плакала в трубку: Игорь опять напился. Дома не ночевал два дня – всё с друзьями! Сегодня пришёл, взял деньги и молча ушёл. На ней дочь, у неё ипотека, как дальше жить – не знает. На заднем фоне было слышно, как плачет четырёхлетняя Аринка. Наверняка, взбешённая мать накричала или даже отшлёпала. Арина на редкость рассудительная девочка, но, как и все дети, очень чувствительна к несправедливости. Второй звонок был от Антона. Последние десять лет он иногда названивал. Рассказывал о своей интересной работе, о семье, о Москве. Хороший оказался друг. Вот после его звонка Мария Александровна и вспомнила про тот сентябрьский вечер. У неё так и перемежалось в голове: тот вечер, звонок Сони, снова – вечер, потом – Соня. И она уже начинала улавливать связь между событиями, которые отделяли друг от друга тридцать пять лет её жизни. Казалось, что Судьба преподала ей важный урок человеческого благородства, а она почему-то его прогуляла, как прогуливают сейчас десятиклассники разбор смысла Аустерлицкого неба над головой Болконского или «обновлённого дуба». Прогуливают, а потом всю жизнь считают, что Толстой создал свою эпопею только для того, чтобы испортить всем отрочество. С горьким ощущением Мария Александровна лежала в тёмной комнате и смотрела на потолок. На нём росли, уменьшались и бегали от одной стены к другой квадратики света – отражение фар от машин, проезжающих мимо дома. Что она заставляет делать тех, кто прогулял урок? Отдельно вызывает, даёт дополнительные задания. Что может сделать сейчас она сама? Как исправить то, что случилось? Наверное уже поздно. Соня вышла замуж с совершенно сбившимся пониманием домостроя. Она знала, что мужчины бывают плохими, за них выходят замуж, от них страдают, но это – обычное дело! Другого она не видела. Так же она будет растить свою дочь. Арина. А может можно что-то сделать для неё? Если бабушка будет почаще рассказывать девочке, что есть благородные чистые люди (пусть на примере того же Болконского!), что мужчина обязан – иного не дано – заботиться, защищать, любить, может Арина вырастет совсем другой женщиной? С высокой планкой, с благородством, с верой в своего избранника, что порой возвышает человека над генетической предрасположенностью и особенностями характера. Завтра Мария Александровна позвонит дочери и скажет, чтобы та привезла Аринку на выходные. Если только чувствовать себя будет хорошо. В последнее время страшные мигрени на похолодание. А там, кажется, ветер поднимается… Мост Как ему и положено, мост соединял правый и левый берега могучей сибирской реки. В городе уже было три моста, но их явно не хватало стремительно растущему населению. У каждого второго жителя мегаполиса был автомобиль, но историческая концепция города предусматривала узкие улочки и короткие микрорайоны, разделённые друг от друга холмами. Машинам было тесно, асфальта им не хватало, а их владельцы становились раздражёнными, простаивая большую часть своего рабочего дня в пробках. Мосты были самими загруженными участками города по причине неравномерного распределения деловой, промышленной и жилой зон по двум берегам реки. Когда-то царские казаки выбрали для жизни только левый берег: высокий и обрывистый. Его было проще защищать от непрошенных гостей. На этом берегу в течение трёх веков строили город. Компактный, малорослый. Город для жизни. А потом мир сотрясла война и в далёкую Сибирь из западной части страны отправили всю мыслимую и немыслимую промышленность. Почему именно в этот город, а не в другой? Возможно принимающая сторона проявила особое гостеприимство, а может именно холмистость и наличие многоводного русла сыграли свою роль. Заводы стали размещать на правой стороне реки. Туда ещё при царской власти был проведён железнодорожный мост. Вокруг предприятий, естественно, стали появляться рабочие посёлки. Война закончилась, а заводы в городе остались. И рабочие остались. Дома для них строились уже в спешном порядке: пятиэтажные, панельные. А когда наступили «новые» времена, то заводы закрылись и остались только эти дома. Старые, населённые бывшими усталыми рабочими. Свободную территорию на правом берегу постепенно стали занимать склады и современные предприятия – здесь была недорогая аренда, а персонал мог позволить себе доехать до сюда на автомобиле из любой точки города. Ведь автомобили были почти у всех. Горожане побогаче покупали квартиры на левом берегу. Тут разместились яркие жилые комплексы, состоящие из высоток. На левом же берегу были новые школы, торгово-развлекательные центры, театры и офисные здания, сохранился и купеческий исторический квартал. Ну как сюда не ездить жителям правого берега? Развлекаться, гулять, а те, у кого было получше образование – могли позволить себе и работу на левом берегу. Ну и, конечно, здесь больше получали сотрудники магазинов, парикмахерских и аптек. В городе было шесть телевизионных компаний – и все они занимали здания на левом берегу – ближе к артистам, чиновникам высшего уровня, депутатам и активистам, которые любят вещать с экрана. Четвёртый мост через реку был очень нужен, чтобы разгрузить три предыдущих от утренне-вечерних потоков машин, за рулём которых сидели люди, живущие на другом берегу от своей работы. Строить дорогое сооружение решили рядом с тем местом, где когда-то размещался «царский» железнодорожный мост. В «новое» время шедевр конструкторской мысли рубежа 19-го и 20-го веков снесли. И хотя это была глубоко западная часть города, мост здесь принял бы на себя изрядную порцию машинопотока. Строили коммуникацию четыре года. Зимой приходилось тяжелее, чем царским работникам. В их время река укрывалась настолько толстым слоем льда, что по нему прокладывали временные рельсы. В начале зимы проклыдывали, весной – убирали. А нынче река на застывала – выше по течению стояла гидроэлектростанция. Сдать мост запланировали в ноябре. В июле он уже выглядел целым и готовым к эксплуатации, но ещё не закончены были подъезды к нему и не проведены испытания. Павел проснулся от гадкого ощущения пыли во рту. Строительный шум ему уже давно не мешал, а вот привыкнуть к пыли никак не мог. Он встал, налил в стакан воды из бутылки, выпил в четыре больших глотка и подошёл к окну. Ещё вчера рухлядь соседнего барака возвышалась холмом, а сегодня от него не осталось и следа. Быстро работают! Часов с пяти, похоже, начали. Хотят успеть до жары. Дом Павла от надвигающегося котлована теперь отделяло метров десять, не больше. Сколько осталось? Дня два-три, и страшная машина, ломающая своим маятником стены, примется и за дом Павла. Четыре года назад казалось, что всё ошибка: вон как далеко отсюда до моста! Зачем трогать дом? Но потом приходили люди, за людьми – документы, и снова люди; затем в окнах ближайших бараков перестал гореть свет – семьи выезжали, съехали и соседи Павла. Все довольны, все получили хорошие квартиры, хоть и поворчали для приличия. Павел вышел на крыльцо. Он уже несколько месяцев, делая эти первые утренние шаги из обесточенного дома, пытался детально запечатлеть их в своей памяти. Хотя и так понятно: никогда не забудет. Они будут сниться: вот он толкает дверь, она, разбухшая от вековой влаги, поддаётся не с первого раза. Поддалась, и в глаза – сразу солнце. Вот река – далеко и гораздо ниже, чем стоит дом, а кажется, что рукой подать. За рекой берег, горы. Но чаще с утра их не видно из-за тумана или смога. Слева – строящийся мост. Он, конечно, не будет сниться, но сейчас – это так. Справа – дерево. Толстенная сосна, и под ней – скамейка. Эту скамейку сделал отец Павла. Раньше была другая: резная, старинная, но она сгорела и отец Павла соорудил другую. Простую. Когда-то он сидел на ней с мамой Павла. А потом, когда мама умерла, а Павел вырос, то уже сын здесь сидел. С Алисой. Мимо Павла лениво прошагали дети. Бадюковы. Кем они приходились хорошо знакомым Павлу Бадюковым, он не догадывался. Когда встал вопрос о получении новой жилплощади, у скромных Бадюковых нашлась ушлая племянница. Она и прописаться успела, и агрессивно требовала у мэрии «свои» квадратные метры, и журналистов всё время призывала, чтобы поплакаться, и даже детей каких-то из родни приволокла. В тёплое время года она с этими детьми заезжала в дом и изображала богом забытых страдальцев. И хотя всё уже было решено, а квартиры – получены, племянница Бадюковых не теряла надежды, что-нибудь ещё выжать из ситуации. «Наверное, снова телевидение позвала, раз приехала» – подумал Павел и автоматически оглядел себя: застёгнута ли, к примеру, ширинка. Вообще-то дом уже совсем готов к сносу. В нём ничего нет. Все четыре семьи съехали. Из мебели: только какая-то рухлядь у Бадюковых – как реквизит для актёров, да кровать Павла. Он не плакался и не просил большей жилплощади в новом месте, но точно решил, что останется с домом до самого конца. Он посмотрит, не без злорадства, как мучаются работники при сносе. Это вам не бросовый барак, это настоящий дом на четыре хозяина. Сделанный далёкими предками «для себя». Ему уже лет сто, наверно. Но тяжёлыми коммуникациями не прошит (только воду в кухонную раковину все себе провели), а значит – крепкий ещё. Стоял бы и стоял. Бадюковские дети разместились на скамейке под сосной и тихо сидели. Даже не разговаривали. Не то, что Павел с Алисой. Они, кажется, всегда спорили до хрипоты. Либо смеялись. Либо пели. Но молча сидели очень редко. Павел, обычно, боялся, что Алисе станет с ним не интересно, всё-таки она была постарше на два года, а потому он и много читал, и заранее готовил вопросы для обсуждения. Хотя чаще тему задавала сама Алиса. Она была сегодня – за белых, а завтра – за красных, и одни и те же события с ней можно было обсуждать бесконечно. Павел подошёл к деятям: – Долго не сидите. Головы напечёт. Злое сегодня солнце. Дети обернулись, поздоровались и продолжили своё молчаливое созерцание реки. – Хорошо на каникулах, – не отставал Павел, – А вы в какой школе учитесь? – В четвёртой, – Отозвалась девочка. Она была рыжая и веснушчатая, в отличии от белобрысого брата. – Надо же! И я в четвёртой учился. А вы где живёте? – Рядом со школой и живём. А вы где жили? – любезно поддержала беседу девочка. – Здесь. – А как же до школы ходили? Пешком? – Конечно. Что тут идти? Минут пятнадцать. – Это ужас как далеко! – Возразила юная собеседница, – И всё в гору, в гору. Мы сюда на автобусе едим в объезд. А потом идём вон оттуда! – Девочка махнула рукой в сторону работников – строителей развязки. – А мы пешком ходили… С сестрой. Алиса не была сестрой Павлу. Но ему в детстве казалось, что всё именно так и когда-то появится документальное подтверждение. Либо папа и Алисина мама поженятся (почему бы нет?), либо окажется, что тётя Алла – настоящая мать Павлу. Он любил тётю Аллу – кроткую, тёплую женщину. Почему два одиноких человека – папа и тётя Алла – не объединились в одну семью, сейчас уже и не узнать. Возможно, Алисина мама была намного моложе Павлиного отца. Ему-то, маленькому, казалось, что все взрослые – примерно в одном возрасте пребывают. А сейчас знает, что у отца слишком поздно появился сын – ему за сорок уже было. Отец умер два года назад. Чуть-чуть не дожив до семидесяти пяти. Поехал в деревню к своему брату и пока шёл через поле от станции, перенёс инсульт. Упал и умер. Брат на похоронах про него сказал: «Жизнь прожил, а поле не перешёл». Золотой был человек. И руки золотые, и душа. Павел обернулся. За домом возвышалась гора. Точнее – продолжалась. Сам дом стоял на уступе горы (левый берег же был высоким и обрывистым), но выше дома размещались ещё и другие дома. Пока они не мешали развязке, но, конечно, портили облик города, по общепринятым меркам. Когда-то купцы здесь строили загородные усадьбы, а сейчас город продвинулся уже намного дальше вдоль берега. Тут оставался частный сектор. Мимо этих домов Павел с Алисой ходили в школу. Подниматься было и впрямь круто, но, порой, спуск давался сожнее. Осенью, да весной приходилось месить ногами жидкую грязь. Но Павлу дорога не казалась в тягость. Рядом шла Алиса. Она поджидали друг друга после уроков. Чаще ждал Павел, потому что у Алисы была побольше нагрузка. – Ребята, идите сюда! – Крикнула, появившаяся из-за угла дома племянница Бадюковых. За её спиной стояли журналисты: женщина с огромным фотоаппаратом на шее, молоденькая девушка с микрофоном, демонстрирующим принадлежность к серьёзному городскому телеканалу и толстенький паренёк с видеокамерой и штативом. Павел отвернулся. Теперь в течение часа ему придёся играть роль юродивого. Он избрал для себя такой образ и журналисты давно уже его не трогали. Молчаливый шизик представлял меньше интереса, чем кричащая женщина с двумя детьми. – Кем ты станешь, когда вырастешь? – Спросил он у Алисы как-то осенним вечером здесь, на лавочке. Ему было тогда лет девять, не больше, и сам он хотел водить поезда. Составы один за другим шли по «царскому» мосту прямо перед глазами жителей дома. Они составляли важную часть детского кругозора. – Балериной, – не раздумывая ответила Алиса, разочаровав собеседника. Конечно, он бы хотел ездить в далёкие города вместе с Алисой. – Ты не сможешь. – Почему? Я уже вот-вот сяду на шпагат. – У тебя… уши торчат. А у балерин всегда волосы «зализаны». – К тому времени, как я выйду на сцену, – Ничуть не обидевшись возразила Алиса, – Уже изобретут прозрачный лейкопластырь. Или изоленту. Приклеил уши к затылку – и со сцены не видать. Павел хотел возразить, что Алиса чересчур «дылда» и ни один балерун её не поднимет, как пушинку, но не стал. Вдруг она только для него дылда – на целую голову выше, а для своих ровестников – вполне нормальная девочка. Хотя нет, она и в своём классе – дылда. По крайней мере Павел в школе её видел всегда издалека. Может потому, что искал глазами. Все десять лет учёбы. Даже тогда, когда Алисы уже и не было. А потом, уже взрослым, он искал её на сцене театра. Глупо. На балерин учатся с детства, а Алиса даже на шпагат не села, сколько он её помнил. Но уж слишком она была упрямая и целеустремлённая. Кто знает: может добилась своего. Несколько раз в год Павел покупал билет на балет и два-три часа вглядывался в лица артистов. И, к слову, ни у одной балерины он не заметил торчащих ушей. Может правда скотчем приклеивают – чем не прозрачная изолента? Но более вероятно, что ещё в школе искусств идёт какая-то выбраковка. Жара надвигалась. Уже, наверное, было больше тридцати градусов и Павел решил зайти в дом. На крыльце он наткнулся на девушку-журналистку. Она, буквально, вылетела из Алисиной двери. Похоже, не смогла с первого раза открыть тяжёлую дверь и навалилась всем корпусом. – Здрасьте! Девушка пристально вглядывалась в глаза Павла – вдруг заговорит! Но Павел промолчал. У журналистки были огромные синие глаза. Они казались джинсовыми. Такими же, как её брижди и жилетка не только по цвету, но и по духу: отражающие свободу, молодость и любознательность хозяйки. Павел шёл в свою квартиру, но тут свернул в Алисину. Раз уж она открыта. В доме было прохладно и, казалось, что пахло Алисой и тётей Аллой. Павел точно знал, что их запах уже давно выветрился. Двадцать лет, как их здесь нет и даже одна семья уже пожила в этой части дома. Но всё же память восполняла пробелы, сделанные временем. В этой квартире всегда пахло пирожками. Тётя Алла много стряпала. Это было экономно. Пирожки с капустой, с луком и яйцом, с морковкой. Это готовилось, неизменно, на четверых. Павел ел здесь же, с Алисой и тётей Аллой, а папе относил на тарелочке. Посудину потом возвращали с лесной ягодой: свежей или замороженной – в зависимости от сезона. На полу возле окна остались следы от ножек стола. Это точно «их» стол, а не других жильцов! Павел часто смотрел на эти следы. За столом они с Алисой сидели много. А где ещё? Здесь и рисовали, и клеили, и читали вслух. Здесь маленький Павел с вечным кашлем пил под строгим Алисиным наблюдением кислые морсы. «Пей, пей! Нужно много, чтобы вся болезнь вышла!» За этим же столом он сидел, когда Алиса собирала вещи для переезда. Она поставила большую коробку на табурет, сделанный когда-то отцом Павла. На другой – ворохом свалила полотенца, наволочки и свои кофты. Заворачивала тарелки и кружки в тряпки и аккуратно складывала всё на дно коробки. – И где вы теперь будете жить? – Спросил Павел. – Очень далеко отсюда. Прямо очень! – Вид у Алисы был агрессивным и Павел старался говорить осторожно, чтобы им не поругаться. – А в школу как ездить? – На троллейбусе. Три месяца осталось. Поезжу. – А если эта родственница выздоровеет и скажет: уходите, мне больше не нужна ваша помощь! – Всё к тому, что не выздоровеет, – Алиса положила дуршлаг в коробку без обёртки, и принялась упаковывать керамическую маслёнку в свою любимую футболку: сине-белую в полоску. – А потом: у меня институт и общежитие на носу. Я может и сама долго с родственниками не останусь. – А если не поступишь? – Павел «нарывался», но Алиса сегодня была и без того «на взводе», поэтому риск был минимальным. Всё равно же взорвётся. – Поступлю. Лучше меня математику никто в школе не знает. – В институте сейчас, говорят, не знания нужны, а деньги. – Значит буду зарабатывать деньги! Алиса закрыла коробку и кивнула Павлу, чтобы он снял тяжесть с табурета. Сама села на освободившееся место. – Даже не представляю, что должно произойти, чтобы я сюда вернулась. – Но в гости-то заедешь? – улыбнулся Павел, а Алиса очень серьёзно посмотрела ему в глаза: – Конечно, нет. Тогда казалось, что это не может быть по-настоящему. Но с тех пор, как машина-газель увезла все вещи тёти Аллы и Алисы, а сами они сели в легковое такси, Павел Алису ни разу не видел в доме. В школе они ещё встречались до конца мая. А там: отец нашёл Павлу работу на станции, а Алиса выпустилась из школы. Только первого сентября Павел остро почувствовал её нехватку. Лето было суматошным и загруженым, да и не покидала надежда, что как-то он выйдет на крыльцо и увидит Алису на лавочке под сосной. А первого сентября вдруг защемило внутри: «А если так никогда и не увидит?!» Так никогда и не увидел. Павел встал у окна. Из Алисиной квартиры был вид на противоположную от стройки сторону: часть реки, часть горы с древними унылыми постройками, старые запылённые тополя. Он придёт сюда вечером. Из Алисиного окна лучше всего видно закат. Павел будет пить пиво и смотреть как угасает день. Он просидит до самого рассвета (летом это всего несколько часов) и вспомнит всё, что связывало его с домом, с Алисой, с отцом, с тётей Аллой, а утром, еще до того, как строители начнут шумать, перейдёт на лавочку. Протрёт её от росы, сядет и станет глядеть на мост. Ничего против этого моста он, собственно, не имеет. Напротив, даже сроднился с ним за время стройки. Мост должен быть. Он, правда, перечеркнул всё, что дорого Павлу, но это же только физическое воздействие. В памяти останется и дом, и скамейка, как остался «царский» мост, которого давно уже нет. А левый берег беспокойной сибирской реки будут застраивать большими пёстрыми высотками. Людям они нужны. Открытие моста чуть было не отложили из-за тумана. Событие грандиозное, аж из Москвы приехали гости. Нужно, чтобы всё было красиво и празднично. Плотный утренний туман к десяти часам вдруг рассеялся. Стало солнечно и нарядно. Тысячи горожан собрались, чтобы пройти или проехать по мосту в первый же день его существования. На их глазах писалась история города. Машины выстроились друг за другом в ожидании, когда «вип-персоны» проедут по новой магистрали, дадут посреди моста комментарии десятку телекомпаний и отправятся отмечать праздник уже по своим кабинетам, освободив сооружение для его основной функции. Алиса предусмотрительно назначила встречу с китайцами – партнёрами компании – на двенадцать часов. Она обязательно хотела проехать по мосту в числе первых, а потом заскочить в химчистку, забрать ворох зимних вещей: шубы, дублёнку, лыжный костюм, кардиганы, требующие исключительно деликатного ухода. Мероприятие затягивалось, из потока стоящих машин уже нельзя было вырваться и Алиса начала слегка нервничать. Настроение было, всё же, приподнятым. Она включила музыку погромче и начала подёргивать плечами в такт звукам. В окно постучали. Журналистка с огромными синими глазами заискивающе попросила жестами опустить стекло. За её спиной стоял оператор с каменным лицом, он уже снимал работу своей коллеги. Алиса первым делом, автоматически, поправила волосы: они должны были прикрывать уши, а потом, всё же, мотнула головой: нет, она не опустит стекло, извините. Девушка, для которой отказ был привычным рутинным делом, отправилась вперёд и стала стучать в другую машину. А Алиса посмотрела в автомобильное зеркало: тушь не размазана, брови идеальны, помада деликатная. Волосы прикрывают уши – всё, как нужно. Красотка и богиня! Впереди водитель завёл автомобиль. Колонна потихоньку тронулась. Вдоль машин шли потоком люди. Скорее всего у них есть свои авто, но пешком можно и больше увидеть, и сделать фотографии, и лучше проникнуться настроением: это общий праздник, всех горожан, а потому все должны быть вместе! Алиса смотрела вперёд – на дорогу, и влево: на реку и мост, к которому ещё нужно было крутануться по развязке. Вправо, на гору с островками частного сектора на ней, Алиса совсем не поворачивалась. Она заранее так задумала. Этот вид её только расстроит. Где-то ещё, может и стоит её дом – так всё поменялось в связи с мостом, что и не узнать – но Алисе не хотелось бы увидеть свой дом. Она ненавидела его. По радио слышала, что в районе строительства на левом берегу расселяют дома, и радовалась за людей. Давно пора! А телевизор Алиса не смотрела, а то, может, и увидела бы: какие конкретно дома сносят. Очень часто дом, в котором прошло её детство, Алисе снился. Снился во всём своём ужасе и со всеми, вытекающими из его несовершенства, деталями. Холод и вонь уличного туалета, нестиранное месяцами постельное бельё, унижающая человеческое достоинство общественная баня, грязь, которую они с Пашкой месили каждый день, шагая в школу. И страшная, засасывающая, безысходная нищета. В девятом классе у Алисы появилась новая химичка. Молодая, крупная деваха с серьёзным резюме научного работника, приехавшая из столицы. Резюме не способствовало хорошей передаче знаний её ученикам – немытым ребятам, преимущественно из частного сектора, и химичка махнула рукой на свой основной предмет. Она сочла правильным внести «цивилизацию» в умы этих детей. Целые уроки она посвящала рассказам о том, какой должна быть современная городская леди. – Обувь у женщины может быть только чистой. Я не говорю «дорогой», хотя, когда вы подрастёте, сами придёте к этому выводу. Но следить, за туфлями и сапогами следует каждый вечер! Ещё она говорила про волосы, про речь без слов-паразитов, про аккуратность макияжа и выбор запаха. Но если всё остальное Алисе было доступно, то чистая обувь – нет! Она шла по колдобинам и между сихийными помойками, в которых копошились крысы и сжимала сильнее Пашкин локоть: лишь бы не упасть и не запачкать ещё и джинсы. Одноклассницы, с тех пор как в школе отменили пионерскую форму, в основном носили джинсы, а Алиса их люто не любила, потому что могла себе позволить только штаны. А хотелось носить юбки и платья: светлые и невесомые. Поэтому, наверное, она с детства мечтала стать балериной: чистенькой и воздушной. Даже спустя много лет, после того, как дом остался в прошлом, Алиса не могла ни понять, ни простить свою мать: бесхребетную пустую женщину. И не её заслуга, что они выбрались отсюда. Если бы не разбил паралич двоюродную бездетную сестру Аллы, так и жила бы она с дочерью в этом аду. Работала мама охранником на хлебозаводе. Всю жизнь. Вот Алле было десять, а маме – только тридцать пять: молодая крепкая тётка – почему она занимает место, на котором ничего не надо делать, и за которое, соответственно, ничего не платят?! Сейчас, когда перед Алисой ставят вопрос о повышении зарплаты охранникам, она приходит в замешательство. С одной стороны: у них где-то есть дети, которые хотят лучшей жизни, а с другой (Алисе ли не знать!) – если им вообще не платить, они будут приходить и выполнять свою работу. Кто-то хуже, кто-то лучше, но это была работа для очень инертных людей. Которым ничего в жизни не нужно. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/natalya-kovalchuk/serezhki-rasskazy/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 180.00 руб.