Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Русская пятерка

Русская пятерка
Русская пятерка Кит Гейв Звезды спорта Эта книга о мужестве и мастерстве, о несгибаемой воле к победе и умении преодолевать самые невероятные препятствия. Ее автор Кит Гейв – бывший сотрудник американской разведки, а затем – многолетний штатный обозреватель игр хоккейной команды «Ред Уингз» в газете «Detroit Free Press», имевший непосредственное отношение в самом начале перестройки к контактам родного клуба с ведущими российскими хоккеистами, которые впоследствии стали знамениты как Русская пятерка и привели «Крылья» из Детройта к первому за сорок два года Кубку Стэнли. Сергей Федоров, Владимир Константинов, Вячеслав Козлов, Вячеслав Фетисов, Игорь Ларионов – эти игроки стали легендарными для фанатов «Детройта», они навсегда изменили игру не только своего клуба, но и НХЛ в целом, которая до их появления редко и неохотно рекрутировала игроков из Европы. Кит Гейв Русская пятерка Keith Gave The Russian Five: A Story of Espionage, Defection, Bribery and Courage © Keith Gave, 2018 © Gold Star Publishing, права на перевод, 2018 © ООО «Издательство АСТ», издание на русском языке, 2018 * * * Известная американская писательница Элиф Батуман посетила Россию, когда еще была аспиранткой. Она провела четыре дня на конференции в Ясной Поляне – усадьбе классика русской литературы Льва Толстого. Причем была в одной и той же одежде. «Аэрофлот» потерял ее багаж. Купить новые вещи Элиф не могла, потому что усадьба находилась вдалеке от торговых центров. Каждое утро она звонила в авиакомпанию и справлялась о своем чемодане. «А, это вы, – уже как старой знакомой говорил ей сотрудник «Аэрофлота». – Да, вижу вашу заявку. Доставить по адресу: «Ясная Поляна, усадьба Толстого». Как только мы найдем ваш чемодан, то обязательно его вам отправим. Кстати, вы знакомы с русским выражением «смирение души»?» Эта история – о пяти людях, которые отказались мириться с жизнью в неработающей, а иногда даже жестокой системе, навсегда изменив свой вид спорта и наш мир. Пролог. Вечер в Хельсинки Воздух в раздевалке «Детройт Ред Уингз» был густым. В нем улавливалась смесь дешевого шампанского и дыма контрабандных кубинских сигар. Аромат свежего пива помогал скрыть мощный запах пота, который источали падающие от усталости мужчины – они отмечали чемпионство, добытое несколько минут назад. С ними была толпа родственников, друзей, журналистов, а также компания знаменитостей, без которых не обходится ни одно подобное мероприятие. Там тусовался, например, Джефф Дэниэлс – номинант на «Оскара» и владелец абонемента на матчи «Детройта», а также Элто Рид – саксофонист из группы «Сильвер Баллет», которая периодически исполняла гимн перед матчами. Звонкие крики и взрывы смеха развеивали тоску, накопившуюся за последние сорок два года. Кубок Стэнли наконец-то вернулся в Детройт! Это был счастливый момент не только для людей в раздевалке, но и для десятков тысяч болельщиков, которые в тот жаркий летний вечер отмечали победу неподалеку от «Джо Луис Арены». Многие из них лично побывали на последнем матче серии с «Филадельфией», которую «Уингз» выиграли всухую (4:0). Большинство болельщиков покинули спортивный дворец, но задержались на улицах города. Тех, кто смотрел по телевизору этот незабываемый момент в истории хоккея Детройта, было еще больше. Они выбрались из дома, чтобы стать частью грандиозного праздника, приехали на северный берег реки Детройт и примкнули к внезапно развернувшемуся гулянью, которое продолжалось до поздней ночи. Почти все профессиональные спортсмены отмечают свое чемпионство одинаково – по крайней мере, так было до тех пор, пока они не начали подстраиваться под телевидение. Представляете, они даже надевают защитные очки, чтобы брызги шампанского не попадали в глаза. Так вот, дело было вечером 7 июня 1997 года – в ту эпоху, когда очков еще не надевали. Я с трудом втиснулся в переполненную раздевалку «Детройта». Первым из игроков мне попался Владимир Константинов, который почему-то уже шел к выходу. Он стянул свитер, коньки, наплечники и налокотники, а в остальном выглядел так же, как несколько минут назад, когда вместе с партнерами вальсировал на льду с Кубком Стэнли. В левой руке у него была бутылка шампанского и сигара, которая грозила вот-вот выпасть из пальцев. Мы встретились взглядами, и он протянул мне руку через толпу. В жизни он был дружелюбным и приветливым человеком, а вот на льду вызывал у соперников ужас. Владимир устало улыбался. Ему было двадцать восемь, карьера в самом расцвете. Один из лучших защитников мира, Константинов при росте 180 см и весе 81 кг был куда более жестким игроком, чем могло показаться на первый взгляд. Но за дерзость на льду приходилось дорого платить. В тот момент я понял, почему его еще подростком начали называть Дед. Когда Константинову было всего восемнадцать, он уже выглядел на сорок. А после изнурительных двух месяцев в плей-офф Кубка Стэнли, которые могли вытянуть жилы из кого угодно, ему вполне можно было дать и все шестьдесят. – Поздравляю, Владди! Molodyets, – сказал я ему, ввернув русское словечко. Он был настолько ярким человеком, что имел много прозвищ. Болельщики любили называть его «Владинатор». А вот соперники, которым у борта не раз доставалось от крюка его клюшки, величали его Vlad the Impaler (в честь Влада Цепеша, любившего сажать провинившихся на кол). Однако для большинства партнеров он был просто Владди – человек, на которого всегда можно положиться. – Это было трудно, – сказал Константинов полушепотом, – очень трудно, – и обнял меня одной рукой, притянув к себе. Я моментально вымок в смеси пены и пота на его голубой майке, которая по-прежнему была заправлена в шорты. – Мы выиграли Кубок! Мы победили! Но это было так тяжело… Тяжелее всего на свете. После этого он вылил остатки шампанского мне на голову и рассмеялся. А затем добавил: «Spaciba». – Thank you, – повторил он то же самое по-английски. И посмотрел на меня так, что я задумался о смысле его слов. Я бродил по раздевалке, жал всем руки, задавал вопросы и пытался что-то записывать. Хотя потом все равно не смогу разобрать ни строчки, потому что брызги пива и шампанского размажут чернила по бумаге. Окруженный журналистами капитан команды Стив Айзерман терпеливо отвечал на вопросы после долгожданного круга почета с Кубком Стэнли над головой. Больше никто и никогда не будет сомневаться в нем как в лидере. Невдалеке стояли ветераны – Слава Фетисов и Игорь Ларионов, когда-то игравшие за ЦСКА и сборную СССР. Они только что завоевали единственный трофей, которого не хватало в их грандиозной карьере. Рядом с Ларионовым был Слава Козлов. Они выросли по соседству – в Воскресенске, почти в восьми тысячах километров от «Джо Луис Арены». В разных концах раздевалки ликовали Крис Дрэйпер, Джо Кошур, Кирк Молтби и Даррен Маккарти – парни из третьих-четвертых звеньев, которые в основном занимались разрушительной работой. «Гринд лайн», «Шлифовальная линия» – так называли тройку игроков «Детройта», которая выходила против лидеров соперника. Они были важной частью той звездной команды. Встретил я там и Никласа Лидстрема, которого потом назовут «идеальным человеком» за поведение на льду и за его пределами. Я поздравил каждого из них, а в конце концов добрался до лучшего хоккеиста планеты, которого окружали друзья и члены семьи. – Поздравляю, – сказал я, протягивая руку Сергею Федорову. Он станет первым игроком Русской пятерки из «Детройта» – одного из самых знаменитых сочетаний в истории хоккея, которое навсегда изменит НХЛ. Сергей сиял от счастья. Он наклонился ко мне и заговорил тихим голосом, чтобы нас никто не слышал: – Слушай, Кит, а ты помнишь тот вечер в Хельсинки? Я кивнул. – Я тоже хорошо помню, – сказал он. – Никогда его не забуду. Но никогда никому об этом не рассказываю. Никогда. Он многое для меня значил. Я начал понимать, что имел ввиду Константинов, лишь тогда, когда он прошептал «спасибо». …Спустя почти два десятка лет, весной 2016 года, я снова случайно встретился с Владди на «Джо Луис Арене». Его сопровождала постоянная физиотерапевт Памела Дэмануэл. Они шли в раздевалку «Детройта», и женщина помогала Константинову переставлять раму для ходьбы. – Привет, Кит! – сказал Владимир и расплылся в улыбке, поймав мой взгляд. Он ответил на рукопожатие и сжал мою руку так же властно и сильно, как в тот вечер, когда выиграл чемпионство с «Ред Уингз». Я сказал ему пару слов по-английски и добавил еще несколько по-русски. Не было никаких сомнений, что Константинов понял абсолютно все. Мы говорили недолго. И наконец я сказал ему то, что никак не мог выкинуть из головы с тех пор, как защитник «Детройта» попал в аварию на лимузине, которая поставила крест на его карьере и едва не стоила жизни: – Спасибо тебе, Владимир. Спасибо за воспоминания, которые ты нам подарил. Мы тебя любим. Глава 1. Особое поручение В середине июля 1989 года, примерно через месяц после ежегодного драфта новичков НХЛ, когда большинство имевших к ней отношение людей наслаждались межсезоньем, мне неожиданно позвонили. Джим Лайтс приглашал на обед. «Странное время для звонка», – подумал я. Лайтс – исполнительный вице-президент «Детройт Ред Уингз», зять Майка и Мэриан Илич. С ним у меня были хорошие рабочие отношения. Но звонил Джим обычно лишь тогда, когда был недоволен моими статьями. Он ругался, я слушал, каждый оставался при своем мнении. На этом все и заканчивалось. Но в тот момент я был в отпуске и уже две недели ничего не публиковал. Тем не менее я понял, что просто так Джим Лайтс на встречу звать не будет. На следующий день мы сидели за столиком в кафе «Элвуд», которое располагалось напротив театра «Фокс». Иличи в свое время купили этот театр и придали ему блеск, а Лайтс лично руководил процессом. При них это заведение стало настоящей конфеткой, с него началось восстановление потрепанного центра Детройта. Мы заказали суп и сэндвичи, и Лайтс начал вводить меня в курс дела. – Сразу оговорюсь: если тебе что-то не понравится, я остановлюсь, и мы больше не будем об этом, – уточнил он. Я поднял брови. Джим продолжил после небольшой паузы. Ему было за тридцать, он работал адвокатом, любил улыбаться и рано начал лысеть. Говорил он быстро, но при этом осторожно подбирал слова. Никогда не скрывал эмоций, но всегда контролировал ход беседы. Его было легко рассмешить, и смехом он заражал всех вокруг. А если он злился, что мне приходилось видеть нередко, то это было понятно без слов. Так вот, на той встрече Лайтс был серьезен, будто хотел сообщить что-то неприятное. Как только нам принесли сэндвичи, он приступил к сути. – Мы готовы хорошо тебе заплатить. Предлагаем серьезные деньги, – сказал он. – Можешь не сомневаться в том, что у тебя будет полный эксклюзив на статьи, книги и вообще на что угодно. – Погоди, – сказал я, жестами требуя тайм-аут. – Ты о чем? – Как ты знаешь, пару недель назад мы задрафтовали несколько советских хоккеистов. Я кивнул. Конечно же, я был в курсе. Не одна страница «Детройт Фри Пресс» была посвящена моим репортажам на эту тему. Исторический момент для мирового спорта. Представители двадцати одного клуба НХЛ собрались на ежегодный драфт новичков, чтобы по очереди выбрать игроков из юниорских лиг, колледжей, университетов и Европы. В четвертом из двенадцати раундов «Детройт» забрал центрального нападающего Сергея Федорова – среди советских хоккеистов он получил самый высокий номер на драфте за всю историю. А в одиннадцатом раунде «Ред Уингз» выбрали Владимира Константинова. – Нам стало известно, что в августе русские проведут часть предсезонных сборов в Финляндии, – продолжил Лайтс. Он говорил о сборной Советского Союза. – В Хельсинки они сыграют товарищеский матч против одной из лучших местных команд. – А я здесь при чем? – Я больше не знаю никого, кто говорит по-русски. Я в ошеломлении откинулся на спинку кресла и молча продолжал слушать. Лайтс пояснил, что они с владельцами клуба предлагают мне съездить на этот матч под прикрытием спортивного журналиста с аккредитацией НХЛ. В Финляндии моя задача будет в том, чтобы «взять интервью» у Федорова и Константинова. И наедине передать им: «Ред Уингз» заинтересованы в том, чтобы они приехали в Детройт как можно скорее. Пусть даже им придется незаконно покинуть страну, которая не желала никуда их отпускать. – Мы хотим, чтобы ты вышел на связь с Федоровым, – продолжал Лайтс. – И с Константиновым тоже, но нам кажется, что с ним все будет значительно сложнее. У него есть жена и ребенок. Можешь написать им письмо… В письме, как пояснил Лайтс, я должен был кратко рассказать о городе и «Ред Уингз», обговорить важные финансовые моменты и предоставить контактную информацию, чтобы помочь им решиться и приступить к делу. Как только они будут готовы, «Детройт» использует все свои возможности, политическое влияние и деньги, чтобы как можно скорее перевезти их в Северную Америку. – Ты разбираешься в хоккее, знаешь все про нас и НХЛ, – сказал Лайтс. – Ни у кого в лиге нет доступа к этим игрокам. А у тебя есть, потому что ты – представитель прессы. Мы просим тебя лишь установить первый контакт от нашего имени. Дальше все берем на себя – если дело вообще пойдет. Но без первого контакта мы даже начать ничего не можем. Я пытался не подавать виду, но был одновременно и рад, и озадачен, и польщен. И даже чувствовал себя оскорбленным. Сердце мне подсказывало, что эта история может стать определяющей в моей карьере. Умом же, наоборот, я отчетливо понимал, что со стороны Лайтса было абсолютно бестактно вообще заводить об этом речь. Но я был заинтригован. За шесть лет в разведке, которые я проработал русским лингвистом на Агентство национальной безопасности США, мне и близко ничего подобного не предлагали. А тут, как ни крути, я мог принять участие в настоящей шпионской миссии. – Ни в коем случае, – тем не менее отрезал я. – На это я не пойду. Ни за что. Даже не уговаривай. – Я тебя понял. – Лайтс тут же сменил тему, извинился и сказал, что ни в коем случае не хотел меня обидеть. Мы поговорили о разных мелочах, закончили обед и расстались. Я чувствовал себя паршиво. * * * Пару недель спустя я был на борту «Нордвест эйрлайнс» и летел в Бостон. Там я пересел на «KLM» и через Копенгаген отправился в Хельсинки, чтобы передать важную информацию двум молодым и перспективным советским хоккеистам. После той встречи с Лайтсом я не находил себе места днем и не спал по ночам, с трудом удерживаясь от соблазна согласиться. Передо мной стояла дилемма. С этической точки зрения принять подобное предложение от команды, игру которой я освещал, было самоубийством. Я целиком и полностью был предан своей газете, которая доверила мне должность спортивного корреспондента и щедро платила за максимально точные и честные репортажи о «Детройт Ред Уингз». Кроме того, я был предан своим читателям – самым страстным и умным хоккейным болельщикам в мире. Меня могли уволить. Но, несмотря на карьерный риск, я спорил сам с собой, пытаясь оправдать свой сердечный порыв. В нашем городе выходили две отличные ежедневные газеты, и я делал все возможное для того, чтобы опередить конкурентов. К тому же историю Холодной войны нельзя представить без корреспондентов ведущих западных новостных агентств, которых периодически использовали для обмена информацией между тайными агентами Советского Союза и США. Более того, об американских журналистах, которые, зачастую сами того не зная, с сороковых годов играли роль курьеров, вербовщиков, информаторов и дезинформаторов, были написаны книги. В 1977-м журнал «Роллинг Стоун» опубликовал сногсшибательную статью обладателя Пулитцеровской премии Карла Бернштейна под названием «ЦРУ и СМИ», в которой он рассказывал о том, что журналисты «Нью-Йорк Таймс», CBS и «Тайм» особо ценились разведкой США. «Репортеры помогали обрабатывать и вербовать иностранцев в качестве агентов, получали и оценивали информацию, а также предоставляли ложные сведения представителям иностранных правительств, – писал Бернштейн. – Многие подписывали соглашение о сохранении тайны, обещая никогда не разглашать информацию о своих отношениях с Агентством. Кто-то заключал трудовой договор, а кто-то становился оперативным сотрудником резидентуры, пользуясь при этом небывалым уважением». Мой случай и рядом не стоял со всем этим. Но я все равно терзался сомнениями. Посоветовался с единственным человеком в своей жизни, кому мог доверять как себе, – со своей женой Джо Энн, которая четырнадцать лет проработала в администрации «Детройт Ньюс». Супруга поняла мои мучения и сказала, что поддержит меня в любом случае. Я полагал, что мне стоит посоветоваться также с редакторами «Детройт Фри Пресс» – им тоже можно было доверять. Но я и так примерно представлял, что они скажут: в Хельсинки меня могут направить только по заданию газеты. А история о двух игроках, которых еще не скоро увидят в Детройте – если вообще увидят, – не окупится. Однако что-то неумолимо тянуло меня принять это предложение, ухватиться за возможность, отправиться на задание. Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что в то время я еще находился в окопе Холодной войны. Помню встречу в Квебеке с потрясающими хоккеистами сборной СССР в рамках Рандеву-87 – их двухматчевой серии против сборной звезд НХЛ. У всех русских было одно и то же выражение лица – сдержанное, без эмоций. Точно как у советских солдат, которых я видел на КПП «Чекпойнт-Чарли» у Берлинской стены в середине семидесятых. Я подумал: быть может, мне стоит помочь паре молодых хоккеистов, жизнь которых – совсем не сахар. И я принял самое смелое решение за всю журналистскую карьеру. Решение, которое шло вразрез с моими этическими принципами. Все пятнадцать лет, что я потом преподавал на журфаке, я умолял своих студентов никогда так не поступать. Никогда не сближаться с источником информации до такой степени, чтобы это поставило под сомнение все написанное тобой, если бы об этом узнали читатели и редакторы. Несмотря на то что тогда лишь несколько человек были в курсе этой истории – Лайтс, я, владелец клуба Майк Илич, моя жена, – у меня не было сомнений, что данная тема рано или поздно станет достоянием общественности и мне придется за это ответить. Я делал худший выбор в своей жизни. А может, один из лучших. Все рассудит история. Спустя пару дней после того обеда я позвонил Лайтсу в офис и сказал, что готов ехать в Хельсинки, чтобы попробовать установить контакт с Сергеем Федоровым и Владимиром Константиновым. Он удивился, но очень обрадовался. Я сразу заявил, что соглашаюсь лишь при ряде условий. Каким бы щедрым и баснословным ни было финансовое предложение его клуба, я не возьму ни цента. Также я наотрез отказываюсь от того, чтобы «Ред Уингз» возмещали мне затраты на поездку. Перелет оплачу бонусными милями, которых у меня накопилась уйма. Все остальное обойдется в пару сотен долларов, и я расцениваю это как инвестицию в будущее. Но самое главное, о чем я заявил Лайтсу: когда эти игроки доберутся до США, первыми об этом узнают читатели моей газеты. Кроме того, мне нужны гарантии того, что свои первые интервью в Детройте они дадут мне. Лайтс предложил мне эксклюзивные права на создание книги, в которой хоккеисты расскажут о своем побеге, что меня порадовало. Но мне казалось, что нельзя заставлять его давать слово, которое по независящим от него причинам он может не сдержать. – По рукам! – воскликнул Лайтс. * * * Теперь начиналось самое сложное. Уже в Бостоне, ожидая вылета из аэропорта Логан, я достал потрепанный англо-русский словарь и начал писать. «Dorogoi Sergei…» – начал я наброски письма. Это был медленный и трудоемкий процесс. В словарь пришлось заглядывать гораздо чаще, чем думалось поначалу. Раньше я свободно говорил по-русски, целый год учил этот язык в калифорнийском городке Монтерей – по шесть часов в день, пять дней в неделю – в лингвистическом институте при Министерстве обороны США. В то время как большинство призывников – таких же ребят, как я, – отправили во Вьетнам. Это было за восемнадцать лет до нашей истории. Потом я провел три года на ультрасовременной шпионской станции, расположенной на горе в лесу Западного Берлина, подслушивая советские радиопередачи и собирая информацию для Агентства национальной безопасности, но теперь оказалось, что мои языковые навыки серьезно заржавели. Однако я был уверен, что смогу передать Сергею и Владимиру важное послание от «Ред Уингз». «Добро пожаловать в Детройт, – продолжал писать я. – Это удивительно хороший промышленный город в США, где люди обожают хоккей и свою команду «Ред Уингз». Это клуб НХЛ, где выступал легендарный Горди Хоу и играет звездный Стив Айзерман. Именно эта команда выбрала вас на драфте новичков в Монреале…» В письме я кратко рассказал о «Крыльях» – о том, что после многолетних неудач их дела пошли в гору под руководством Жака Демера. Пояснил: клуб заинтересован в том, чтобы помочь ребятам выбраться из СССР и продолжить карьеру в НХЛ. Заметил, что у «Ред Уингз» уже был опыт вызволения игроков из-за железного занавеса. Рассказал историю смелого побега Петра Климы из Чехословакии в 1985 году, в котором «Крылья» приняли прямое участие. Также я указал важную информацию, которая – в этом Лайтс был уверен – привлечет внимание хоккеистов: «Ред Уингз» были готовы платить им по 250 тысяч долларов за сезон. Столько зарабатывали тогда в НХЛ ведущие игроки. Более того, пока они выступают за «Детройт», клуб будет перечислять их семьям в Россию еще по 25 тысяч долларов в год, что в те времена для советской семьи было запредельной суммой. На эти письма у меня ушел почти весь семичасовой перелет до Копенгагена. Я прибыл в Данию перед полуднем. После небольшого ожидания в аэропорту пересел на другой рейс – до Хельсинки было еще полтора часа лету. Около четырех вечера по местному времени я прибыл в столицу Финляндии, на берег Балтийского моря. Приземлился за несколько часов до начала матча. Дело оставалось за малым – узнать, где будет проходить игра, договориться о пропуске на арену, получить доступ к самым охраняемым игрокам планеты, уговорить их встретиться со мной, передать письма, из-за которых у них в случае провала могли быть серьезные проблемы, избежать международного конфликта, а затем бежать не оглядываясь. В этом месте должна играть мелодия из фильма «Миссия невыполнима». Я был в цейтноте и прибег к тактике, которая всегда выручала меня при выполнении трудных заданий для газеты: целиком и полностью положился на совершенно незнакомых людей. Забрав свой багаж, я закинул сумку на плечо и подошел к информационной стойке. Но оказалось, что это пункт обмена валюты, поэтому я поменял американскую зелень на финские марки. Девушка за стойкой встретила меня теплой улыбкой и заговорила по-английски. Я спросил, не знает ли она случайно, где в этот душный августовский вечер в городе с полумиллионным населением проходит хоккейный матч. Она посмотрела на меня так, будто я прилетел с другой планеты. Однако, услышав заветное слово, стоявший за ее спиной мужчина повернулся ко мне и улыбнулся. – На хоккей приехали? – спросил он. Я кивнул. – Сегодня вечером играют в Ледовом дворце Хельсинки, – сказал он. – Сборная СССР встречается с одной из наших лучших команд. Я поинтересовался насчет отелей в районе арены. Он порекомендовал мне «Рэдиссон Блу Ройал», который располагался в двух шагах от стадиона, через парк. Я поблагодарил его несколько раз: по-английски, по-русски и по-немецки. Он улыбнулся и ответил «Ole hyva», что по-фински значит «не за что». Это я понял позже. – Может, там еще пересечемся, – добавил он по-английски. – Финны тоже очень любят хоккей. Я сел в такси и вскоре приехал в «Рэдиссон Блу». На часах было почти пять вечера. Я уже был без сил, так что кровать манила к себе. Но времени осталось только на то, чтобы наскоро принять душ и переодеться. Я полагал, что игра начнется в семь вечера. Перед выходом я тщательно подготовил все документы, которые мне во что бы то ни стало нужно было передать русским игрокам. Ежегодный справочник о «Детройт Ред Уингз» в те времена был совсем маленькой книжечкой, меньше сантиметра в толщину. Его удобно было носить с собой. Там имелась вся информация, которая могла пригодиться журналисту – о каждом игроке и новичке «Детройта», его бывших игроках, тренерском штабе, менеджерах, владельцах. Имелась также обширная подборка командных и индивидуальных рекордов. Этот гид всегда был под рукой у журналистов, как и другие рабочие инструменты: ноутбук, диктофон, блокнот, куча ручек. Одинаковые справочники выполняли в этой миссии двойную функцию. Во-первых, из них игроки могли многое узнать о своей новой команде. Во-вторых, они идеально подходили для того, чтобы спрятать в них письма. Ну, или почти идеально. Засунув письма между страниц гидов, я начал сомневаться в своем решении. Мне пришлось сложить исписанные листки пополам, и они немного топорщились – их можно было заметить. Если игроков поймают с этими письмами в руках, под угрозой окажется карьера ребят. Пусть даже коммунистический режим уже рушился, но суровым руководителям советского хоккея было не до шуток, когда их звезды – одно из главных достояний страны – поворачивались к ним спиной и пытались бежать. Однако другого плана у меня не было: либо так, либо никак. От двери гостиничного номера до входа на арену была всего пара сотен метров. Я прогулялся по прекрасному городскому парку. Воздух был немного влажный, а температура – около 25 градусов, что в реалиях Северной Европы считается прекрасной летней погодой. Я пришел как нельзя вовремя: советские игроки прибыли на игру. Горстка болельщиков наблюдала за тем, как хоккеисты выходят из автобуса – без слов, с каменными лицами. В отличие от Канады или США у этих замечательных спортсменов никто не просил автограф, хотя среди них были чемпионы мира и Олимпиады, а некоторые впоследствии войдут в Зал хоккейной славы. Стоило мне козырнуть своей аккредитацией НХЛ, как меня тут же пустили внутрь. Сразу за входом располагалась комнатка, которую я по ошибке принял за медиацентр, привычный для североамериканских арен. Однако оказалось, что это буфет, где я, к своему удивлению, встретил представителей многих клубов НХЛ. Среди них были скауты, менеджеры и даже один тренер. Все приехали посмотреть на русских – на драфте другие команды последовали примеру «Детройта» и тоже выбрали несколько советских игроков. Как и руководству «Ред Уингз», им отчаянно хотелось как можно скорее переманить их в Северную Америку. В буфете я был единственным журналистом. * * * Я стоял между ними. Они были похожи, как две капли воды. Их вызвали сразу после душа. Мокрые светлые волосы у каждого были небрежно расчесаны ладонью. Сергей Федоров и Владимир Константинов… Тела этих атлетов были вылеплены беспрерывными, зачастую суровыми и жестокими тренировками, на которых они пахали круглый год без выходных. Оставшаяся после душа вода капала на пол, ребятам было холодно. Мы стояли всего в паре шагов от огромной ледяной площадки. Их руки и грудь были покрыты мурашками. Было очевидно, что они не очень понимают, зачем их ко мне вывели. Действовать надо было быстро. Но я на мгновенье задумался о том, как же мне в тот день повезло. Во время матча я ходил по арене, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто имеет отношение к матчу. Спонсор, промоутер… Как и в аэропорту, я вновь почувствовал накатывающее чувство паники. А что, если я проделал весь этот путь зря и не смогу установить контакт с игроками?! Но во втором периоде я поговорил с парой доброжелательных незнакомцев, имевших какое-то отношение к происходящему, и с их помощью наконец нашел одного из организаторов матча. Узнав, кто я такой и зачем приехал, он охотно согласился мне помочь. – К нам на игры редко приезжают журналисты из Северной Америки, – сказал он на идеальном английском. – Особенно в августе. Наверное, вы здесь по серьезному вопросу. Я немного приврал. Сказал ему, что проводил в Европе отпуск, но узнал, что в Хельсинки будет играть советская команда. А там выступают два хоккеиста, недавно выбранных на драфте «Детройтом» – командой, которую я освещаю в газете. Вот и решил заехать на матч в надежде представиться игрокам и взять у них небольшое интервью. – Вы говорите по-русски? – спросил он. – Да. Но боюсь, он настолько заржавел, что хорошего интервью не выйдет. – Я могу вам помочь. Немного говорю по-русски. В Финляндии многие немного говорят по-русски, мы же соседи. Соседи, которые иногда ругаются. Я был готов обнять его. После матча промоутер зашел в раздевалку советской команды и вывел двух игроков, о которых мы говорили. Эта встреча была рискованной и даже опасной затеей – особенно для них. Я стоял, прислонившись спиной к стене, напротив входа в раздевалку. В отличие от Северной Америки русские практически никогда не пускали туда журналистов, тут мне даже аккредитация НХЛ не помогла. После того как игроки вышли из раздевалки, я практически сразу заметил мужчину в двух-трех метрах по левую руку от себя. У него были характерные славянские черты: зачесанные назад волнистые волосы, ярко выраженные скулы. Он был в шикарной, но помятой одежде. Казалось, он купил это в американском секонд-хенде в середине семидесятых. Мужчина тоже стоял, облокотившись на стену. Но время от времени делал шаг вперед и через головы людей смотрел в нашу сторону. Его холодные глаза впивались в нас с нескрываемым подозрением. Он смотрел так, будто ему было абсолютно все равно, чем мы там занимаемся, но при этом постоянно давал мне понять, что он рядом. Федоров тоже его заметил, незаметно бросив взгляд в ту сторону. Сохраняя каменное выражение лица, он отвернулся и продолжил наш разговор. Сам факт присутствия этого товарища меня не удивил. Снова возникло чувство, что удача на моей стороне – хорошо, что я уже тогда его заметил. И понял: его работа заключается в том, чтобы гарантировать возвращение всех хоккеистов в Советский Союз с предсезонного пикника в Финляндии. Это был агент КГБ – «шпион», как их называли сами игроки. Эти агенты всегда путешествовали вместе со сборной СССР. Он был готов не допустить побега, пусть даже ради этого ему потребуется припугнуть любого представителя Запада, который проявит интерес к его подопечным. Я назвал его Виктором. Безусловно, я знал, что его зовут как-то иначе. Но он не представился. Мы с ним уже встречались – точнее, с кем-то очень похожим на него. За десять лет до этой истории я учился на журфаке в университете штата Мичиган. Подрабатывал в спортивном отделе «Лэнсин Стейт Джорнел», и меня послали в школу Лэнсин Эверетт Хай, чтобы осветить тренировочный матч местной баскетбольной команды. Это была родная школа Мэджика Джонсона, который тогда учился на втором курсе и играл за «спартанцев». После матча я общался с игроками в раздевалке, когда ко мне подошел тренер команды Джад Хиткоут. Он сказал, что знает всех в спортивном отделе моей газеты, а меня видит первый раз в жизни. Я стал объяснять ему, что шесть лет провел в армии в должности русского лингвиста, а теперь учусь в университете и надеюсь устроиться в газету. Он уставился на меня круглыми глазами и спросил, знаю ли я, что через пару недель в Ист-Лэнсин приедет сборная СССР по баскетболу, чтобы сыграть против его «спартанцев». Я улыбнулся. Ну конечно, я знал об этом. И сказал ему, что хотел бы поработать на этом матче. Но руководство вряд ли доверит мне такое ответственное задание. – Как у тебя с русским? – спросил Хиткоут. – В принципе неплохо, – ответил я, пояснив, что прежде чем перейти на журфак, целый семестр учил этот язык в университете. – Быть может, ты нам пригодишься. Будешь работать переводчиком тренеров и игроков, а заодно и ребятам из прессы поможешь, – сказал Хиткоут. Я сказал, что с удовольствием попробую. Он заверил меня, что всю дополнительную информацию пришлет в редакцию вместе с аккредитацией. Все так и получилось – за пару дней до матча мне прислали пропуск. Я был уже на месте, когда в полдень к арене подъехал автобус сборной СССР. Мы пошли обедать в ресторан через дорогу от кампуса, и русские все заказывали себе сами, прекрасно обходясь без моей помощи. Все они брали одно и то же – говяжий стейк медиум, салат. Игроки сидели по четверо и молча ели. Тренеры ушли от них подальше и тихо беседовали между собой. После обеда у них было свободное время. Обычно его используют для того, чтобы вздремнуть перед игрой. Я вновь встретился с ними задолго до предматчевой разминки, чтобы помочь местным репортерам раздобыть информацию о команде гостей. Сборную СССР тогда тренировал Александр Гомельский – под его руководством команда за двадцать два года выиграла 85 процентов матчей. Он был широко известен как отец современного советского баскетбола. В составе его сборной было несколько человек, которые выиграли золото Олимпиады-1972, одолев американцев в финале с неоднозначной концовкой. Судьи принимали спорные решения, что позволило сборной СССР дважды переиграть последние секунды встречи. Теперь же команда Гомельского отправилась в тур по США, чтобы провести серию матчей против лучших американских студенческих команд. Результат был в общем-то предсказуем. У русских был опытный коллектив, где собрались взрослые игроки уровня НБА. Они долгие годы играли вместе и без особых проблем обыграли таких лидеров студенческого баскетбола, как «Нотр-Дам», «Индиана» и «Пердью». Однако тем вечером «Мичиган» дал им настоящий бой. Мне досталось одно из лучших мест во дворце «Дженисон Филд Хаус» – я сидел на скамейке советских баскетболистов рядом с Гомельским. Если возникал спорный момент, мне следовало переводить его слова арбитрам. Но до этого дело не дошло. Тренер спокойно наблюдал за тем, как ведомые Мэджиком «спартанцы» разгромили его команду со счетом 76:60. После игры Гомельский хвалил стремительные контратаки «спартанцев», которые в том сезоне привели их к чемпионскому титулу NCAA. Что любопытно, хоккейная сборная СССР блестяще использовала ту же самую стратегию – молниеносный переход из обороны в атаку, который демонстрировали мичиганские баскетболисты, как только забирали мяч на подборе. После баскетбола меня пригласили на прием в дом администратора мичиганского университета. В какой-то момент я оказался совсем один. Именно тогда ко мне и подошел какой-то человек, забрал у меня из рук пиво и дал вместо него стакан чистой холодной водки – именно так пьют ее русские. – Na zdarovye, – сказал он, после чего мы чокнулись и выпили. – Меня зовут Виктор. А тебя? Мы стояли в углу, где нас никто не смог бы случайно подслушать. Пожали друг другу руки. Танец начался. Виктор был вежлив. Я понимал, что все вопросы он задает не просто так. Мы уже виделись – он обедал с тренерами, а на игре сидел вместе со всеми на скамейке. Я решил, что он либо один из наставников, либо кто-то из медперсонала, и сказал ему, что учусь на журфаке, к чему он отнесся скептически: – Кто ты на самом деле? На кого работаешь? Где ты так хорошо выучил русский? Я начал понимать, почему представители советской делегации вежливо избегали меня весь день. Они мне не доверяли. Я настаивал на том, что говорю правду. Что тренер университетской команды действительно просил меня помочь ему, если гостям из СССР потребуются услуги переводчика. Я сказал: это мое личное дело, где я учил язык. Поблагодарил его за комплимент и попытался на этом закончить беседу. Виктор же настаивал на продолжении. – Американцы не знают иностранных языков, не говоря уже о русском, – сказал он. Я согласился и улыбнулся. Решил, что в этой быстро растущей конфронтации лучше сказать правду. Мы беседовали по-русски. Правда, я то и дело вворачивал английские выражения, когда мне не хватало словарного запаса. Рассказал ему, что учил русский в лингвистическом институте при Министерстве обороны США. Тут уже и Виктор кивнул, улыбнулся: – Монтерей – знакомое место. Значит, военным был, да? Чем занимался, после того как выучил наш язык? – Да, был военным. В армии служил, – ответил я. – Но если откровенно, это не ваше дело, чем я потом занимался. Я бы вам все равно не смог бы рассказать, даже если бы хотел. Честно говоря, тогда еще и года не прошло, как я ушел из Агентства. Все, у кого был доступ к засекреченной информации, боялись ее разглашать, опасаясь тюрьмы или чего пострашнее. Виктор, конечно, об этом знал. Тем не менее я продолжал выпивать и чувствовал эффект международной сыворотки правды. Я решил немного с ним поиграть. – После языковых курсов меня отправили на задание в Западный Берлин, – признался я. Его глаза снова сверкнули: – О, дружище, так я был в Восточном Берлине! Посмеялись, чокнулись и выпили еще раз – теперь уже за наше тайное прошлое. После непродолжительной, но интенсивной беседы мы узнали друг друга поближе. Затем я посмотрел ему в глаза и сказал по-английски: – Слушай, Виктор, я шесть с лишним лет отслужил в армии своей страны. Ты отслужил в Красной армии. Ты по-прежнему на службе у своей партии – просто в другой роли. Ты прекрасно понимаешь, чем я занимался в Берлине. Равно как и я понимаю, чем ты занимаешься здесь. Но, поверь мне, я больше в эти игры не играю. Я еще раз подчеркнул, что всего лишь простой студент и пытаюсь пробиться в журналистику, чтобы однажды стать международным репортером и работать в Москве. – Ну что ж, может быть, мы еще когда-нибудь увидимся, – сказал он. Мы вновь пожали друг другу руки, после чего я вежливо с ним простился. – А сейчас мне надо идти, – сказал я, взглянув на часы. – У меня дедлайн, так что пора бежать в редакцию. Я сказал ему, что если все будет хорошо, то в завтрашней газете он увидит мою заметку. Мы чокнулись еще раз, и я ушел. В редакции я сел за пишущую машинку. У меня все плыло перед глазами, пальцы совсем не слушались из-за водки Виктора, бродившей в моей крови. Но я все же написал статью о визите советских гостей в Ист-Лэнсин. На самом деле в этом не было ничего необычного – они приехали, пообедали и сыграли еще один матч против очередной американской студенческой команды. Конечно, я приукрасил историю хвалебными комментариями в адрес соперников сборной СССР, для которой эта тринадцатиматчевая серия была этапом подготовки к московской Олимпиаде-1980. Однако львиная доля заметки была посвящена событиям вечернего приема, из которых особенно выделялся тост самого маленького игрока российской команды – Станислава Еремина. – За всю поездку мне нигде не было так хорошо, как здесь, – обратился он к жителям Ист-Лэнсина. – Трудно подобрать подходящие слова, но кажется, что сегодня я действительно ближе узнал американцев и подружился с ними. Моя статья вышла на следующий день под заголовком «Вечеринка после игры как урок примирения». Ее напечатали на первой странице на самом верху. Это была моя первая передовица. В тот день я окончательно и бесповоротно влюбился в журналистику. * * * Я стоял у раздевалки на арене в Хельсинки и краем глаза следил за очередным Виктором, продолжая нескладную беседу с Сергеем Федоровым и Владимиром Константиновым. Мой новый знакомый и переводчик говорил по-русски очень здорово, как и по-английски. Я был безмерно счастлив, что встретил его. Он представил меня, и я поздравил хоккеистов с отличной игрой. Они пожали плечами. Для них это была очередная, ничего не значащая игра против еще одного заведомо слабого соперника в начале нового мучительного сезона, который будет длиться еще одиннадцать месяцев. Они всего лишь выполняли свою задачу в системе, где лучше было не проигрывать. Я показал игрокам то, ради чего и хотел взять у них интервью, – список игроков, которых «Детройт» выбрал на драфте полтора месяца назад. Они говорили только по-русски, но я не сомневался, что их знания английского алфавита хватит на то, чтобы узнать собственные имена. Я повернулся к Сергею и указал на его имя – «Ред Уингз» выбрали его в четвертом раунде. Как он отреагировал? Никак. Стоял с каменным лицом. Даже если его это хоть как-то заинтересовало или обрадовало, по холодным голубым глазам этого было не понять. Как я потом узнал, он вообще не подозревал, что его выбрала команда НХЛ из Детройта. Затем я повернулся к Владимиру и указал на его имя – он был одиннадцатым в списке из двенадцати человек. Константинов с трудом сдерживал восторг, как маленький мальчик, обнаруживший под новогодней елкой глянцевый красный велосипед. Его зеленые глаза искрились от счастья, он прямо-таки светился. Повернулся и поймал мой взгляд, будто пытаясь убедиться, что его не разыгрывают. Очевидно, он впервые узнал, что и его хотят видеть в НХЛ. Я сказал, что привез им еще кое-что из Детройта, и открыл свою кожаную сумку. Оттуда достал и вручил всем, включая переводчика, по значку «Ред Уингз» и своей визитке. Я сказал, что прекрасно понимаю: сейчас не самое подходящее время для интервью, но мне хотелось бы взять его в ближайшее время. Я пообещал поработать над своим русским, чтобы мы смогли нормально поговорить. Помимо этого раздал им визитки представителей «Детройта», включая Джима Лайтса и генерального менеджера клуба Джимми Дэвеллано. Наконец, достал последние подарки – два медиагида «Ред Уингз», из которых торчали тайные послания. Вручив ребятам буклеты, я поинтересовался на прощанье, есть ли у них какие-нибудь вопросы. Пока говорил переводчик, я чуть было не запаниковал – Сергей держал буклет перед собой и бегло пролистывал страницы. Вскоре он добрался до спрятанного конверта. Однако, и на сей раз не проявив эмоций, он закрыл медиагид и спокойно убрал его за спину. С таким человеком в покер лучше не играть. Владимир же не взглянул на свой буклет, пока мы там стояли, так и держал его перед собой двумя руками. Слева от нас то и дело выглядывал Виктор. Я понимал, что пора идти – и чем скорее, тем лучше. Посмотрел на трех своих собеседников, пожал им руки и сказал на ломаном русском: – Большое спасибо. Рад был с вами познакомиться. Удачи. До свидания. После чего выразил надежду, что скоро мы с ними увидимся. Они быстро развернулись и ушли, не оборачиваясь. Часы показывали почти десять часов вечера, и в Хельсинки бурлила жизнь. На улице по-прежнему было светло. А я шел все быстрее и быстрее, стараясь убраться подальше от арены. Я не знал, куда пойти, но был уверен, что сразу идти в гостиницу не стоит. Я дико устал от двухдневного путешествия, но был слишком возбужден и совсем не хотел спать. К тому же беспокоился, что за мной могут следить. Что, если Виктор подошел к игрокам и потребовал показать ему мои подарки? Вдруг он нашел мои письма? Что будет с игроками? Придут ли потом за мной?.. Я успокаивал себя тем, что насмотрелся шпионских триллеров и начитался книжек американских журналистов, которые писали о том, как за ними постоянно ходили тенью, а сами они то и дело влипали в неприятности. Но тут все было иначе. Я сам был виноват во всем. Меня охватила внезапная тревога. Я сомневался в принятых решениях и вообще в целесообразности своего приезда в Хельсинки. Я шел и постоянно оборачивался, чтобы проверить, не следят ли за мной. В час ночи на улице были скорее сумерки, чем ночь. Я бесцельно слонялся уже почти три часа. Адреналин, от которого мое сердце вырывалось из груди, перестал поступать в кровь. Внезапно почувствовав навалившуюся усталость, я сел в такси и быстро доехал до гостиницы. Паранойя и не думала отступать. Я открыл дверь и медленно зашел в номер, ни на секунду не теряя бдительности на случай, если меня там кто-то ждет. Там никого не было. Я расслабился и подошел к телефону. В уме быстро прикинул, что дома сейчас половина восьмого вечера. Набрал номер, и после двух гудков Джим Лайтс поднял трубку. Я сообщил ему, что вышел на контакт с игроками и без особых проблем передал им информацию. Теперь оба хоккеиста были в курсе, что их хотят как можно скорее видеть в Детройте. – Отличные новости, – сказал Лайтс. – Мне не терпится сообщить об этом мистеру Иличу. Ты даже не представляешь, как мы рады, что тебе удалось запустить весь этот процесс. Спасибо огромное. Я продолжил доклад: реакцию Сергея понять было трудно, а вот Владимир оказался в восторге. Пусть даже Константинов и был капитаном команды, но именно он казался мне главным кандидатом на побег, если ему предоставить такую возможность. Затем я сообщил Лайтсу, что на следующий день вылетаю обратно в Детройт. – Джим, я все сделал так, как ты хотел. Дальше без меня, – сказал я. – Я только хочу напомнить тебе, что когда вы вывезете этих ребят, первая информация об этом должна появиться в «Детройт Фри Пресс». И первое интервью с ними тоже. У нас должен быть полный и эксклюзивный доступ к ребятам. Мы об этом договаривались. – Безусловно, – ответил он, – ты узнаешь об этом первым. Дальше мы все берем на себя. Считаю, лучше тебе делать вид, что всей этой истории не было. На следующий день я уже был в Детройте. * * * Прошел почти год. 22 июля я ужинал у себя дома в Диаборне, как вдруг зазвонил телефон. – Кит, это Джим Лайтс, – раздалось в трубке. – Я сейчас лечу на самолете мистера Илича в Детройт из орегонского Портленда. Он сказал, что у него для меня есть кое-какие новости, и заметил, что сидит рядом с одним важным человеком. Я отодвинул тарелку, взял листок бумаги и ручку, приготовившись писать. Из этих заметок потом вырастет статья, которую следующим утром опубликуют на передовице «Детройт Фри Пресс». Совсем скоро это станет важной новостью международного масштаба. Глава 2. Сделано в Детройте. На заре величия Когда Майк и Мэриан Илич в июне 1982 года купили «Ред Уингз» примерно за восемь миллионов долларов, они первым делом наняли архитектора одной из величайших династий в американском спорте. Джим Дэвеллано – или Джимми Ди, как он сам любил себя называть, – приехал в Детройт в статусе трехкратного обладателя Кубка Стэнли. «Нью-Йорк Айлендерс» выиграют свой четвертый кубок подряд уже без него, лишний раз доказав, что Дэвеллано умеет закладывать чемпионские команды на длительный срок. Однако в «Детройте» ему как генеральному менеджеру придется столкнуться с куда бо?льшими трудностями, чем он мог себе представить. – Честно говоря, мне пришлось доставать команду со дна реки Детройт, – говорит он мрачно, будто вспоминая какую-то чудовищную трагедию. Дело в том, что на протяжении семидесятых и вплоть до середины восьмидесятых над «Ред Уингз» в хоккейных кругах Северной Америки не издевался разве что ленивый. – В те времена «Ред Уингз» были банкротами во всех смыслах, – вспоминает тридцать лет спустя Джим Лайтс. Он тогда был женат на старшей дочери Иличей – Дэниз. Работал адвокатом, а после смены владельцев «Детройта» в 1982 году его назначили исполнительным директором клуба. Команда была не в лучшей форме и играла на плохом катке, который тогда представляла собой «Джо Луис Арена». «Джо» построили всего за три года до прихода новых хозяев «Ред Уингз». Детройт возводил ее на деньги города, кое-как, экономя на всем. Она так и не была достроена до конца. На момент открытия раздевалки были недоделаны. Пресс-ложи не существовало вообще. Повсюду висели осветительные лампы на оголенных проводах. В пустынных фойе сувениры и напитки продавали с картонных столов. «Ред Уингз» были прекрасной метафорой самого Детройта. Можно найти бесчисленное количество параллелей между некогда прекрасной командой-династией и пришедшим в упадок городом. В 1950 году, когда молодой Горди Хоу только выходил на авансцену НХЛ, Детройт считался одним из лучших городов Америки. Там проживало 1 850 000 человек, его границы постоянно росли. Детройт был пятым по численности городом США, причем одним из самых богатых. Средний класс здесь по-настоящему процветал. Люди стекались в город из южных штатов и регионов близ Аппалачей в поиске работы на местных автомобильных и сталелитейных заводах, а также фабриках по производству пластмассы и запчастей, которые поддерживали гигантскую автомобильную индустрию. С 1950 по 1955 год Хоу привел «Ред Уингз» к четырем Кубкам Стэнли. В 1956 году «Крылья» проиграли в финале. Но это длилось недолго. Лабиринт автострад потянулся из центра, проходя через несколько фешенебельных районов города, облегчая путь от заводов до пригородов, куда вместе с семьями перебиралось все больше и больше рабочих, львиную долю которых составляли белые граждане. За ними последовали и работодатели. С 1945 по 1947 год Большая тройка автоконцернов – «Дженерал Моторс», «Форд» и «Крайслер» – воздвигла 25 заводов в окрестностях Детройта, в то время как в самом городе не было построено ни одного. К середине шестидесятых Детройт пришел в серьезный упадок, а на его улицах начались межрасовые стычки – этот конфликт нарастал уже два десятилетия. Детройт замелькал в новостях по всему миру. В июле 1967 года в западной части города пять дней бушевали беспорядки, в результате которых погибли 43 человека, 1189 получили травмы разной степени тяжести, 7000 попали под арест, а также было уничтожено более 2000 зданий. Чтобы остановить погромы, пришлось прибегнуть к помощи не только национальной гвардии Мичигана, но также 82-й и 101-й воздушно-десантных дивизий, которые получили приказ от президента Линдона Джонсона – и это в разгар вьетнамской войны. Следующим жарким летом ожидались еще более массовые беспорядки, но жителей города отвлекли – а многие полагают, что и объединили, – бейсболисты «Детройт Тайгерс», которые в том году одолели «Сент-Луис Кардиналс» в финале Мировой серии. Давление на автомобильную промышленность со стороны иностранных компаний, а также тот факт, что Большая тройка перенесла свои заводы и тысячи рабочих мест из Мичигана в Мексику и ряд других стран, привели к тому, что в начале восьмидесятых десятки тысяч людей остались без средств к существованию. Когда Майк и Мэриан Илич купили «Ред Уингз» в 1982 году, население Детройта уже упало до 1 200 000 человек. Спустя пару десятилетий в городе останется меньше 700 тысяч жителей. Некогда мощные «Ред Уингз» также переживали тяжелые времена. Клуб был основан в 1926 году под названием «Детройт Кугарс». Свой первый сезон в Национальной хоккейной лиге команда провела на арене, которая тогда называлась «Бордер Ситис». Она располагалась на другой стороне реки Детройт, в канадском городе Виндзор. В 1927 году команда переехала на «Детройт Олимпиа Арена». Как и в автомобильной индустрии, проблемы у нее шли по нарастающей. В первые годы своего существования у команды мало что получалось. В 1930 году она сменила название на «Фэлконс», а в 1932-м, перейдя в собственность Джеймса Норриса, вновь была переименована – в «Ред Уингз». Ее эмблемой стало крылатое колесо – в знак почтения к автомобильной промышленности города. Сегодня это один из канонических логотипов в мировом спорте. Норрис, которому одно время принадлежали сразу четыре клуба «Оригинальной шестерки» в НХЛ, превратил «Детройт» в мощную команду. После его смерти в 1962 году за команду развернулась серьезная борьба между наследниками. В итоге она досталась Брюсу Норрису, которому также отошел зерновой бизнес отца. Под руководством младшего Норриса дела у «Крыльев» шли все хуже и хуже. Выход в финал Кубка Стэнли-1966 стал их лебединой песней. Годом позже команда набрала на шестнадцать очков меньше. Потом было еще хуже. С 1967 по 1982 год – до тех пор, пока на помощь не пришел Илич, – дела у команды шли настолько плохо, что в хоккейном мире ее называли не иначе как «Мертвые Крылья» (игра слов: Red Wings – Dead Wings). Тем временем цены на нефть продолжали расти, вставляя палки в колеса автопрому Детройта, который не сразу отреагировал на изменения рынка. Рос спрос на небольшие машины с меньшим расходом топлива, и эту нишу заняли иностранные компании. В конце семидесятых лишь государственная помощь спасла «Крайслер» от финансового краха. Примерно в то же время в Детройте снесли очередной фешенебельный район Поултаун, чтобы по иронии судьбы построить на его месте завод «Кадиллак», на который ушли миллионы из государственных субсидий. Команде Илича досталась относительно новая арена, которую воздвигли вместо «Олимпии». Однако у «Детройта» не было тренировочного катка. Из-за этого на арене было проблематично проводить концерты и прочие доходные мероприятия, поскольку в неигровые дни «Крылья» там тренировались. Впрочем, их частенько вытесняли цирковые представления и ледовые шоу, а тренировки приходилось устраивать на различных пригородных катках – от «Линкольн-Парка» вниз по реке вплоть до «Оук-Парка» в округе Окленд. Но главной проблемой «Ред Уингз» оставался их ужасный состав. – На момент, когда мистер и миссис Илич купили клуб, в команде на контракте был восемьдесят один игрок, представьте себе! – рассказывает Лайтс. – Но при этом не было даже восьми хоккеистов уровня НХЛ! С финансовой точки зрения клуб был убыточен. Не удавалось продать даже две с половиной тысячи абонементов. Именно тогда жители Детройта увидели, насколько решительно был настроен Майк Илич, сколотивший свое состояние на сети пиццерий «Литл Сизарс». Ему хотелось создать нечто такое, чем его родной город мог бы по праву гордиться. – Все началось с энергии Майка, его решительности, финансовых ресурсов и любви к Детройту, – считает Лайтс. – С любви, которую он подпитывал всевозможными маркетинговыми ходами, как, например, розыгрыш автомобилей на каждой домашней игре первого сезона. Да, он на каждом матче дарил болельщикам американскую машину в условиях обвалившегося автомобильного рынка Детройта. Все считали, что Илич спятил. Не спятил, а схитрил по-лисьи, потому что в скором времени «Ред Уингз» стали одной из самых посещаемых команд НХЛ, несмотря на слабый состав. Болельщиков привлекал шанс уехать домой на новой машине, пусть даже ради этого приходилось лицезреть очередное разгромное поражение «Детройта». – Таким образом мистер Илич напоминал людям, что в будущем все будет лучше, – продолжает Лайтс. – Потому что на тот момент команда выступала откровенно плохо. И вот в такой обстановке Дэвеллано начал возрождать «Детройт» из руин. Это был пухлый мужичок невысокого роста, имевший проблемы с весом, а на голове у него росли, будто щетка швабры, неопрятные черные волосы. Кроме того, у Дэвеллано было два разных голоса. Когда он общался с журналистами, что, по всей видимости, ему нравилось, он говорил низким и напыщенным голосом, который шел из глубин его диафрагмы. Если же речь заходила о чем-то неприятном, то голос становился значительно выше и исходил, казалось, из верхней части горла. Неизвестно, какой из этих двух голосов он использовал за ужином с новыми владельцами клуба вскоре после своего трудоустройства. А разговор, скорее всего, был неприятный. С присущей ей откровенностью Мэриан Илич задала вопрос, который сразу же заставил Дэвеллано оправдываться. Шикарная блондинка невысокого роста, она говорила всегда по делу. Ни у кого не возникало сомнений в том, что Мэриан была равноправным владельцем «командочки», как она ее называла. Ярая хоккейная болельщица с детства, причем более активная, чем муж. И в жизни их совместной бизнес-империи она принимала участие никак не меньше его. Майк Илич в свое время служил в морской пехоте. Мэриан Илич разговаривала так, будто тоже была морпехом и ей все равно, что об этом скажут люди. На корпоративных совещаниях она всегда славилась своей прямотой. Разговор за ужином также начала с места в карьер. – Джимми, как ты считаешь, сколько нам нужно времени, чтобы выиграть Кубок Стэнли? – спросила она. – Восемь лет, Мэриан, – ответил Дэвеллано. – Мы выиграем кубок через восемь лет. Она вспыхнула, как спичка. – Восемь лет! Бог ты мой! Да я уже старухой буду! Я даже на лед не смогу выйти! Дэвеллано не знал, как повести себя в такой ситуации. Ему было несвойственно терять дар речи. Вспоминая тот разговор сейчас, он откровенно говорит, что его команде стоило бы выиграть Кубок Стэнли за восемь лет во избежание ненужных осложнений. – В итоге мы выиграли его через пятнадцать лет, – рассказывает Дэвеллано и признает: повезло еще, что его не уволили раньше. – Но если начистоту, у нас и до победы в кубке были отличные составы. Перестройку Дэвеллано начал с того, что пообещал болельщикам, прессе и владельцам «Детройта»: клуб больше не будет обменивать драфт-пики на игроков, чьи лучшие годы в НХЛ уже давно позади, а в «Ред Уингз» они приезжают доигрывать. На этой провальной стратегии «Детройта» выросло целое поколение болельщиков, пока Иличи не спасли команду. Однако создавать клуб заново через драфт – мучительно медленный процесс, к тому же без каких-либо гарантий. Здесь потребуется огромное терпение и немалая доля удачи. Ведь уйдут годы на то, чтобы найти, собрать и вырастить игроков, которые на момент драфта были безбородыми юнцами. Если не брать в расчет очевидных будущих звезд (а некоторые из таких, кстати, так и не оправдали ожиданий), драфт новичков НХЛ – не более, чем лотерея талантов. Команды делают ставки на юношей в надежде, что когда-нибудь те вырастут в блестящих хоккеистов. В «Детройте» считали, что никто не разбирается в драфтах лучше, чем Дэвеллано. Скауты клуба Нил Смит, Кен Холланд и Алекс Дэвидсон могли предоставить своему генеральному менеджеру надежную информацию и помочь советом. Вот только у владельцев клуба Майка и Мэриан Илич были большие ожидания и совсем не хватало терпения. 8 июня 1983 года это ни для кого не было секретом, когда представители «Ред Уингз» сели за свой столик на церемонии драфта в монреальском «Форуме». Практически все в НХЛ сходились во мнении, что в том году было три игрока, которые обязательно станут звездами. «Детройт» выбирал четвертым – его болельщики уже привыкли к подобным насмешкам судьбы. Среди тех молодых звездочек был Пэт Лафонтэйн, признанный в том сезоне лучшим игроком Канадской молодежной лиги. Пэт был родом из Уотерфорд Тауншип – пригорода Детройта, но достался «Нью-Йорк Айлендерс» под третьим общим номером. Перед ним «Миннесота» забрала Брайана Лотона, блиставшего за сборную школы Маунт Сент-Чарльз в Массачусетсе, а «Хартфорд» задрафтовал Сильвена Тарджона, выступавшего за «Халл» в ведущей юниорской лиге Квебека (QMJHL). Лучшим из оставшихся игроков был Стивен Грэгори Айзерман – центральный нападающий скромных габаритов, игравший за «Питерборо» в хоккейной лиге Онтарио (ОХЛ). Однако Илича не устраивал четвертый общий номер. Ему хотелось взять Лафонтэйна, вокруг которого можно было развернуть интенсивную маркетинговую кампанию. Перед началом драфта Илич положил руку на плечо Дэвеллано и сказал: – Джимми, сходи-ка за стол к «Айлендерс» и предложи своему приятелю Биллу Торри миллион баксов за обмен драфт-пиками. Дэвеллано даже не повел бровью. Он взял Илича за руку и ответил: – Майк, оставь деньги при себе. У нас все будет хорошо. Все прошло без сюрпризов. «Крылья» выбрали Айзермана – худощавого и щуплого молодого человека, который подошел к их столику в красном галстуке. Он скорее был похож не на профессионального хоккеиста, а на старшеклассника, который ведет девушку на выпускной. Однако именно он вскоре станет надежной опорой клуба. Дэвеллано был прав, он понимал, что с точки зрения скаута у Стива Айзермана и Пэта Лафонтэйна много общего. Оба потрясающе одарены. Тем не менее как раз Айзерман в итоге стал лучшим игроком того драфта, причем с огромным отрывом (впрочем, Лафонтэйну в полной мере помешала раскрыться череда сотрясений мозга, иначе он мог набрать очков не меньше Айзермана). Оба в итоге попали в Зал хоккейной славы. У двух игроков, которых выбрали на драфте до них, карьеры в НХЛ не сложились. Драфт 1983 года сыграл огромную роль для «Детройта». После Айзермана «Крылья» выбрали правого крайнего Лэйна Ламберта, сыгравшего в НХЛ почти 300 матчей, пока его карьера не оборвалась из-за проблем со зрением. А еще левого крайнего Боба Проберта, сочетавшего в себе бомбардирский талант и невиданную ранее жесткость. Ну, и Джо Кошура – еще одного правого крайнего. В паре с Пробертом они представляли собой самый грозный бойцовский тандем в истории НХЛ. Их прозвали «Bruise Brothers» (от англ. Bruise – синяк, что намекало на известный дуэт из фильма «Blues Brothers»). В тот год «Детройт» показал на драфте изобретательность, которая ляжет в основу его династии. Под 86-м общим номером, на две строчки выше Кошура, «Крылья» выбрали Петра Климу, который блистал по другую сторону железного занавеса – в Чехословакии. Не было никаких гарантий, что Клима когда-либо сможет выбраться за пределы своей страны. Тем не менее Илич лично утвердил решение потратить достаточно высокий драфт-пик на молодого таланта из ЧССР. – Таланта ему было не занимать, – вспоминает Лайтс. – Именно тогда мы и решили, что сделаем все возможное, чтобы стать лучше как можно скорее. Все началось именно с этого. Мы будем использовать иностранцев. И нам все равно, откуда они. Если парни играют хорошо, мы их найдем и привезем сюда. До Майка Илича такой тенденции не было. Но как конкретно это сделать? Большой вопрос. И найти ответ на него должен был Лайтс. – Мы принимали решения прямо по ходу пьесы, – вспоминает он. – Знаете, в мире нет учебников, в которых записан алгоритм, как выйти на игрока и уговорить его на побег. Спрашивать нам было не у кого. Мы полагались на здравый смысл и капитал, то есть на наличку. Но мы быстро поняли, что игроки по ту сторону занавеса, особенно чехи, двумя руками за то, чтобы перебраться в Северную Америку. Они ненавидели коммунистическую систему, русских и свою жизнь. Они желали оттуда выбраться. Им хотелось зарабатывать и играть в Северной Америке, в Национальной хоккейной лиге». А больше всех об этом мечтал Петр Клима. * * * Петр Клима, 183 см, 86 кг, левый крайний форвард с правым хватом клюшки. «Ред Уингз» влюбились в него, как только Ник Полано, тренировавший в то время команду, впервые увидел Климу в составе сборной Чехословакии на Чемпионате мира-1983. Скауты других клубов также обратили на него внимание. Риск был велик, но он того стоил. – Мы решили попытать удачи, хотя прекрасно понимали, что сначала надо подбить его на побег, – вспоминает Дэвеллано. Это было опасным делом, тогда вообще было непонятно, смогут ли чешские игроки когда-нибудь перебраться в НХЛ из-за железного занавеса. Но Полано уже заложил фундамент для работы. С помощью скаута «Детройта» Алекса Дэвидсона он встретился с Климой в июне 1983 года в шведском городе Нючепинг. Через переводчика, в роли которого выступал его партнер по сборной и близкий друг Франтишек Мусил, Клима дал согласие на побег, но только после прохождения воинской службы. Пару недель спустя на драфте новичков НХЛ у «Детройта» был дополнительный драфт-пик в пятом раунде. Полано решил не терять времени. – «Миннесота» забрала Мусила во втором раунде, и я понял, что Климу тоже кто-то скоро выберет, – рассказывает он. – Тут, наконец, у нас появилось право на дополнительный выбор, и я уговорил Джимми взять его. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/kit-geyv/russkaya-pyaterka/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 269.00 руб.