Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Nathalie. История одного воскрешения

Nathalie. История одного воскрешения
Nathalie. История одного воскрешения Никита Мирошников Книга описывает отрывки из жизни запутавшейся в собственных чувствах мадам через ведение дневника спиритических сеансов, проведённых в начале 2018 года. Изобилуя сценами сексуального характера и мистикой, роман с каждым словом всё глубже погружает читателя в рассуждения на вечные темы. Главная героиня оказывается в крайне сложной ситуации, отчаянно пытаясь разобраться в себе и достичь гармонии. Получится ли это у ангельской одиозной ведьмы? Nathalie История одного воскрешения Никита Мирошников Редактор Анастасия Дукмас Дизайнер обложки Екатерина Космодемьянская Муза Наталия Нарчук © Никита Мирошников, 2018 © Екатерина Космодемьянская, дизайн обложки, 2018 ISBN 978-5-4490-9331-8 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Предисловие Я никогда не верил в длинные предисловия, потому что все эти прелюдии выглядят как стремление автора оправдаться или угодить кому-либо. Поскольку я не преследую ни одной, ни второй цели, мучить Вас пустой болтовнёй я не стану. Перед вами роман, написанный на основе спиритических сеансов, проведённых мной с мадам Дюпон в начале 2018 года. В бездонном количестве эротики, которая сопровождала эту женщину всю жизнь (или сопровождает поныне), есть нечто, перевернувшее моё мировоззрение. Уверен, это достойно Вашего внимания, дорогой читатель. Роман написан и опубликован по велению Натали Дюпон. Сеанс №1 Я пришла сюда не по своей воле. Ты единственный, кто принял меня, захотел выслушать. Если никто не узнает, каково мне, что я свершила… Моя душа будет мучиться в вечных скитаниях! Так пусть разделит со мной этот грех каждый, кто читает эти строки. А ты за свою храбрость вознаграждён четырежды будешь! Удар, тьма… узкий коридор света, агония, умирай и проживай со мной, чтобы воскреснуть и восславить. А каждый осудивший – да в огне праведном сгорит! Прими и восторжествуй! О, чующий строки эти из глубин тьмы моей душевной! Ныне Мрак! Мгла! Знойный летний день. Я одна. Вокруг лишь деревья, птицы и небо, бесконечное небо… Мне легко на душе… Одолевает чувство бесконечности… надела лучшее короткое платье. Маленькое чёрное платье от Шанель. А я иду по сибирской глуши, пыльная тропинка. Навстречу – никого. Аромат №5 убивает, протестует против человеческого естества природы. Птицы поют… Выход!!! Навстречу мне он, мужик деревенский. Безымянный истукан системы. Белокурый, молодой ещё совсем. Хорошо сложен, высокий. Небольшая бородка. Стрижен коротко. Глаза голубые так и манят, подлец. Кричит, что это я тут такая делаю. Не место, мол, буржуазии здесь. Принципиальный какой. Труженик! Небось, больше бидонов своей страхолюдины и не видал! Да и то! В темноте лишь! Если бы… А, чёрт с ним! Пусть смотрит! Я тоже посмотрю! Молодой! Приятный паренёк! Всё докричаться меня пытается, откуда, кто, куда, зачем… А я ему лишь: «Догола раздевайся». Он и замолк, встал как вкопанный. Слева пруд был – я туда. Он за мной. Пруд, конечно, не джакузи в Ritz-Carlton, но хотела я секса до ужаса. Далеко от берега мы отходить не стали. Снимай, говорю, всё и в речку бросай! У него руки трясутся, губы трясутся… Хех… Лет двадцать ему на вид! А, может, и меньше! У них в деревне всегда огромные все, с люлек уже! Я начала снимать своё платье. Оголила для начала грудь. Соски у меня жёстко стояли. Каблуки в пруд швырнула – капсула времени для потомков! И вот я уже стою пред ним голая. Кожа фарфоровая. Подружка моя уже вся мокрая – по ногам течёт. Ну что, говорю, мужик, овала у груди такого не видал? Трогай! И тут меня понесло… – У тебя хоть был с кем-нибудь секс-то? – Да… да не знаю я слов таких… – Понятно… Ну, журналы хоть какие-то есть? Может, дрочишь иногда хоть? – Ну, я… – Всё ясно! Смотри, это храм наслаждения! Трогай! Влажно, да? Это губы половые! Вот наружные, вот внутренние! Ну, оближи… – я старалась сдерживаться, но один стон всё же вырвался из моей пылающей груди… Это клитор – ключ к моему сердцу. Пальцы хочешь в киску засунуть? – К-куда? – Ну, в дырку в эту! – Д-да-а… – Тогда хер мне покажи сначала! Он встал, немного раздвинув ноги. Огромные яйца свисали под тяжестью семени. Мне хотелось выпить всё до дна. Лобок, промежность и яйца были покрыты большим количеством белых густых волос. У него был не столько длинный, сколько толстый. Член был усыпан крупными венами. Он сильно пульсировал. Я не выдержала. Начала сосать и дрочить себе. Глотала безумно глубоко. Тем временем я не заметила, что уже три пальца в моей красотке доставляют мне удовольствие. Я поняла, что моим пальчикам нужно отдохнуть. Вытащила руки из киски и начала размазывать смазку по груди, сжимая её всё сильнее и сильнее. Оголила его головку до конца. Он глубоко застонал. Господи, какие яйца! Я лизала их. Запах его члена сводил меня с ума. От удовольствия ноги деревенского парня подкосились, и он упал на влажную траву возле пруда. Я оседлала его, как самого дикого жеребца. Я смотрела ему в глаза. Моя огромная грудь тёрлась о его соски, ключицы. Так дико меня ещё не ублажали. Я орала, как будто он рвал меня изнутри! Казалось, нет в мире силы, способной снять меня с его члена. Животное! Бык! Буйвол! Трахай меня! От того, с какой силой бились его яйца о мою спину, у меня болели даже лопатки. Я не могла терпеть. Я кусала его мочки, его губы… я вылизывала его язык, потную шею. – К-куда кончать? – В меня! О, силы небесные! Я ускорилась ещё и почувствовала, как обжигающая и вязкая сперма фонтанирует в меня… залп… ещё один… ещё, ещё, ещё… У меня свело ноги, внутри всё сжалось и началось блаженство! Путь, длиною в мгновение!.. Мы медленно отходили, глубоко и часто дыша. Мы были мокрые от пота и влаги на траве. Я привстала. Из меня хлынул поток, живящая тёплая манна… Его набухший член пульсировал в собственной сперме и моей смазке. Мы пошли купаться… По телу растекалась свинцовая нега. Вода была прохладной… я чувствовала невесомость… Мы плавали до глубокой ночи… Полнолуние озаряло этот небольшой пруд, превращая его в алтарь, окружённый истуканами – великими соснами. Их тени, казалось, безмолвно тянулись по тёмно-синей глади к отражению лунного диска в воде. Я вышла, обернулась – никого. Соски сжались от холода. Чёрт, как же так быстро похолодало? Я оставила платье на берегу и голая побежала к ближайшему дому. Густая и холодная грязь липла к ногам. Рыжие волосы, словно огонёк свечи, развевались на пронзающем душу ветру. Слёзы хлынули, горькие слёзы! Опять! Опять! Будь всё проклято! Изо всех сил я постучала бледной синеющей рукой в старую, прогнившую дверь. Открыла старая кляча, сонная, но в платке. – Чего нужно?.. Ба… да ты голая! Изнасиловал кто? Проходи скорее! Укрою! Ой-ой-ой… – Да нет, бабуль, мне бы метлу… – Какая метла? Ты бредишь! У тебя жар! Заходи скорей! Я прошла в жилище причитающей старухи. Всё скрипело, все вещи были старые… даже нет, это уже был хлам, а не вещи… но дом был большой. Вдова, наверное… Рядом с изображением Сталина была икона Матроны Московской. Стало не по себе… – Золотко, вот чай! Выпей, Христа ради! – Но… я не могу… – Почему же? Тебе нужно! Тут я увидела метлу в углу. – Так вот же метла у вас! – Какой бред у тебя страшный! – она поставила кружку на стол. Взяла со стены икону и начала уговаривать меня лечь. – Сейчас прочту тебе молитву, тебе станет легче, и лягишь ты с божьей помощью! – Нет! Не читайте! Хватит! Вам будет плохо! Воззвавший ложью к истине ложью своей и погибнет! – Отче наш… И мне пришлось спасти её… Я выхватила из её рук икону, ударила её ей по лицу… Схватила метлу и вылетела, разбив окно, навстречу бесконечному звёздному небу! Ветер уже не был холоден для меня. Истома растекалась по моей груди. Подо мной мелькали избушки, поля, леса… Речушки, озёра… Стыдно было мне перед бабушкой, но не было у меня пути иного. А парня этого наутро нашли… Много разговоров из-за платья моего было. Потом уже туфли нашли. Теперь там, в этой деревушке, легенды ходят, что нечисть какая-то орудует… Бабка, конечно, тоже молодец – всё растрендела! Убить её надо было! Что значит её жизнь? В сущности, ничего. Отчего же я не прикончила её? Да, чёрт с ней! Это была бы слишком лёгкая участь для неё. Небо, озарённое полной Луной и звёздами, казалось, всё подвластно мне! Оно было бездонным и свободным в высшей степени этого слова… Вперёд, родная, рассвет уж виднеется на горизонте! Сеанс №2 Завораживающая ночь. Я вышла из церкви Магдалины на площадь, тускло освещённую жёлтыми фонарями. Париж… как же ты прекрасен этой ночью. Лето только начинается, июль лишь осваивается. Тёплый влажный воздух разбавляют потоки слегка прохладного ветра, несущие с собой безумное количество запахов и ароматов. Каждый из них – часть чего-то большего, отголосок истории, которая делает пространство настолько плотным, что чувствуешь это давление всем телом. Тень шляпы хомбург закрывала половину моего лица, эта была ночь карнавала. Всё представало таким, каким не являлось. Чёрный костюм-тройка с белым жилетом и сорочкой, которую держала белая, небрежно завязанная бабочка, чёрные туфли – всё это блестело в странной ночи… Луна… одна луна освящала мою дорогу. Я знала, куда несли меня мои ноги… Madeleine… С виду всё наглухо закрыто. Но не для меня. Стучу. Подходит метрдотель. Правда, он уже два года как не работает здесь – умер. Но ведь у нас карнавал! Пусть примерит маску живого. Он молча и услужливо проводил меня к столику. Меня там уже ожидали. Всё помещение освещалось лишь одной свечой, стоявшей на нашем укрытом дорогой красной тканью столе. Я села. Две прекрасные дамы окинули меня оценивающим взором и переглянулись. Всё в порядке – я в их компании. – Bonjour! Commet ca va? – игриво я напевала… – Ужин будет из трёх блюд! – тихо вдавила в мои уши слова дама в роскошном платье со скошенной талией и довольно кричащей шляпке, которая к тому же дополнялась изобилием украшений. Tiffany, Cartier… У неё был довольно длинный выразительный нос, несколько грузинская внешность и безумные тёмные глаза. Прямые смольные средней длины волосы она собрала сзади… – Trois croissants et trois coupes de Pinot Noir! – громко объявила тонким голосом дама, имевшая ангельскую, чрезвычайно детскую внешность. У неё были нежные маленькие ручки, которые продолжались мягкими пальцами. В её недлинных волосах сиял золотой гребень. Из-под вычурного корсета была видна изысканная узорная камисоль. Нижняя юбка её была усыпана камнями, сиявшими в темноте, отражая зыбкое пламя свечи подобно тому, как икона отражает свечение лампадки. – Евгения, – отчеканила первая дама, представляясь. – Елизавета, – вторила ей другая, только несколько мягче. Я сделала вид, что поверила, ведь это карнавал. – Георгий! – не скрывая высоких нот своего голоса, представилась я. К нашему столу подошёл мужчина в длинном чёрном одеянии с бородой. На его груди что-то висело. Что-то вроде украшения, но его абсолютно не было видно – аксессуар сливался с тканью его одежды. – Примите дары! – словно пропел он низким басом, затем поставил с золотого подноса каждой из нас блюдце с круассаном и бокал с кроваво-красным вином. Мы отрывали от круассанов небольшие кусочки и ели, предварительно смочив их в вине. Когда с мучным было кончено, мы стали допивать до дна пино-нуар. И вот, последняя капля скользнула меж ангельских губ Елизаветы. Тут же три раза подряд прокукарекал петух, хотя, судя по часам, ночь только достигала пика. – Пора! – завораживающим и громким шёпотом объявила юная Лиза. – Время третьего блюда! – призывно и воодушевлённо постановила Женя, глаза которой в этот момент блеснули сине-зелёным светом. Двери Madeleine распахнулись. Я услышала вдалеке строгие звуки органа церкви Магдалины, которая в этот момент должна была быть пустой – я последняя её покинула. Впрочем, происходящее нисколько меня не удивляло. Наша троица молча встала и направилась к выходу, слушая всё нарастающее густое звучание органа. Выйдя через бордовые двери к углу rue Tronchet и площади, мы направились к месту пересечения place de la Madeleine и rue Chauveau Lagarde. Увесистый органный бас наполнял пустынные сосуды парижского воздуха. Храм почти не было видно – ночь была беззвёздной… Луна… Только полная луна словно создавала нам дорожку, как тогда Пилату. Мы молча шли. Вдруг из ниоткуда прямо предо мной стали появляться люди. Они были роскошно одеты, в вычурных карнавальных масках. Появляясь, полупрозрачные образы один за другим летели на меня, громко смеясь и выкрикивая короткие фразы, затем прямо перед моим носом они превращались в пар. – Вот так карнавал… – Сезон открыт… – В de la Paix не пробиться… Мои спутницы никак не реагировали на это и молча продолжали идти. Когда мы свернули на rue de l’Arcade, всё стихло. Не было больше призрачных фигур, орган смолк. По ногам стучал прохладный и мокрый воздух… Вдалеке уже виднелся Bedford, к которому ноги сами вели нашу компанию. Но могильный туман сгустился у наших ног, мы не могли идти – ноги, словно пристыли к земле. В один момент моё тело перестало принадлежать мне. Я почувствовала себя зрителем циркового представления, насильно влекомого клоуном на сцену. Я услышала страшный крик и плач… Ужас сковал меня… – Зачем, зачем ты оставил меня? – рвал нещадно мой слух чей-то предсмертный вопль… Из мрачного тумана появился некто в белой рубахе, залитой кровью… Это кричал он… Его лицо было пятном света, я не могла его разглядеть… Страдалец уже запыхался, убегая от кого-то или куда-то ускользая… Он упал на колени предо мною, протянув ко мне свои окровавленные руки… В каждой его ладони зияла дыра… – Он оставил меня… Я не хотел… Что я натворил… О, прости меня, прости, святая дева – омывая своей кровью мои мужские туфли, разрывался в сокрушении страдающий от боли скиталец… – Я хотел спасти их, спасти… О, горе мне! Они настигнут меня! Они проденут через мои раны на руках и ногах свои жёсткие нити… Я стану марионеткой в их театре… Как я истерзан! Всё перевернули! Моё тело будет тлеть вечно! Они не оставят меня в покое! Именем моим да восстанет ложь в каждом, присягнувшим ему! Я хочу покоя! Я хочу всем спасения! За что он меня оставил! И я услышала небесный хор. Слёзы ангелов омывали всё вокруг… Омывали его раны… Я искренне хотела помочь ему, хотела простить… Сама чувствовала себя виноватой. Он бледнел. Лица я по-прежнему не видела, но руки, истерзанные его руки, выходящие из под безразмерного белого окровавленного мешка, который был на нём, коченели. К дождю прибавилась сильная гроза, а он закричал из последних сил хриплым срывающимся голосом. – Отец! За что! – Довольно! – резким эхом прозвучал приговорно голос, мгновенно заставивший погоду прийти в прежнее состояние. Что или кто обладал такой мощью, способной остановить этот перфоманс и взять всё внимание на себя? У входных дверей в Bedford стоял мужчина в чёрном цилиндре и белых перчатках. В его руке сиял пламень дорогой сигары. Он был довольно полный, с ухоженными мягкими нам вид усами, делавшими его похожим на откормленного и обласканного жизнью черного кота… – Довольно, милый друг – уже спокойнее, но не менее твёрдо, повторил человек у дверей отеля. – Спектакль окончен! – закричал он, и затем тихо и нежно обратился к нам. – Je vous demande, les gentilles! Ноги наши снова стали подвижны, мы медленно начали отходить от страдающего… – Ну же! Смелее! Шествие уже близко! Мы подошли к зовущему нас господину, оставив сидеть на коленях в луже крови умирающего. Господин в цилиндре переметнулся с Евгенией и Елизаветой взглядом и улыбкой, ничего не сказав. – Bonjour, la madame Dupont! Soyez les bienvenues! – поцеловав мне ручку, господин в цилиндре сделал глубокий затяг и, выпуская дым, проскрипел: – А вот и карнавальное шествие! Милая Натали, будьте осторожны! – всё предостерегал меня он – Эти безумцы не имеют сердца… Надвигалась огромная толпа ряженных в богатых карнавальных костюмах. Выделить кого-то одного было трудно – глаз сразу же переманивался блеском другого. Казалось, узкая улочка вот-вот треснет от наплыва бесконтрольной толпы. Они шумели, как они шумели… С ног сбивал откуда-то взявшийся резкий запах ладана… Безумцы прошли мимо нас, немного задев меня какой-то картиной по лицу. – Le vengeance! – рассмеялся курящий господин. Я промолчала, хотя очень хотелось материться. Неприятно получать по лицу живописью от незнакомца… Толпа подняла безжизненное тело и начала ликующе вставлять нити в раны трупа. Закончив, они наполнили узкую улицу возгласами: – Чудо… – Воскресший… – Смертию смерть поправ… Нити резко натянулись, уходя в небо. Погибший принял леденящую неестественную позу. Голова его свисала так жутко… Лица так и не было видно… На нитях он несколько поднялся вверх резкими рывками… Двинулся в сторону церкви Магдалины, паря над толпой, которая ошалевшим шествием, более напоминавшем стадо, перемещалось вслед за вздёрнутым на страшных нитях, в руках кукловода, которого нет, потому что он – толпа… Я глубоко затянулась сигарой стоявшего рядом с нами господина и, вернув ему её, зашла с Евгений и Елизаветой в холл. Убранство было недурным. По красному ковру с золотой вышивкой наша троица дошла до номера… Думать о том, куда пропал господин в цилиндре, мне не хотелось. Уверена, что он стал площадью. Мне хотелось одного… Я повернула ручку белой двери. Приятный скрип уже отдавался мурашками по всему телу. Мы вошли… Огромная кровать из тёмных пород дерева венчалась бежевым атласным бельём. Рядом с резным столиком с круглой столешницей стоял мягкий стул. Под окном, огромные размеры которого скрывали тяжёлые роскошные шторы, наглухо закрытые, находилась кушетка со спинкой, словно крылом. Евгения скрылась за резной ширмой… Я подвинула кушетку так, чтобы она стояла напротив кровати, затем швырнула гору кружевных подушек на пол, а тяжёлое одеяло откинула на прикроватную банкетку… Моя шляпа небрежно брошена мной на кушетку, где я уже и расположилась, лаская свои набухшие соски сквозь плотную сорочку… Мановением моего взгляда тугие верёвки на корсете Лизы стали ослаблять свою мёртвую хватку. Она инстинктивно и, немного смущаясь, схватилась за свою юную грудь, начавшую принимать своё естественное положение, освобождаясь от оков… – Снимай туфельки… – прошептала ей я. Лизонька, робко пошатнувшись, оставила туфли пред собой, открывая моим глазам свои прелестные ножки… Они-то и свели меня окончательно с ума. Силой мысли я швырнула туфли в стену… Таким же образом сорвала с неё юбку, камни которой звенели, рассыпаясь по всему номеру. Лизавета только тихо ахнула. Я хотела оставить на ней одну лишь кружевную камисоль… И то лишь для того, чтобы снять её окончательно в нужный момент… – Ты так тяжело дышишь… Сними свои панталоны, я хочу видеть всё… Лиза сняла их, скользя облегающей тканью по своим гладким ножкам. Щёки её порозовели. Из-под камисоли моему взору открывалась нежно-розовая вульва… Мягкие губки блестели лоском сладкой смазки… Я вошла в себя пальцами… Из-за ширмы, словно богиня, царица этой ночи, появилась Евгения, на которой кроме тёмного шёлкового расшитого цветами прозрачного чайного платья и белых чулок с подвязками, сверкавшими сквозь мглу дорогой ткани, ничего не было. – Ляг на кровать, – прозвучал приказ из сладостных уст Жени для Лизы. Она тут же всё исполнила. Царица ночи подошла к девушке в камисоли и слегка небрежно ощупала её между ног одной рукой. Затем Евгения оголила один сосок юной красавицы. Лиза смотрела на свою наставницу с вожделением и рафинированным страхом. При этом всём Лиза сохраняла какое-то внутреннее сопротивление, выдаваемое её жестами и мимикой. Женя обозначила своим тугим языком ореол соска партнёрши. Она стала покусывать её грудь, не вынимая рук из промежности. Обе девушки тяжело дышали. Елизавета иногда вскрикивала, терпя приторную боль. Теперь её грудь оголена полностью. Женя уже применяла обе руки и язык, чтобы ублажить свою подругу. Но набухшая розовая вульва Лизы не осталась без внимания её же пальчиков, которые, входя и выходя, увеличивали количество вязкой и терпкой смазки на белых простынях… Юная Лиза больше не хотела сдерживать порывы своей страсти. Робость осталась позади. Она начала рвать платье Жени, вскрикивая с каждым надрывом всё сильнее… Царица осталась в одних чулках… Естественно, остановиться было невозможно… Пленницы страстного порыва приняли мою любимую позу L’amour croise. Сверху, конечно, была дама в чулках, а под ней изнывала глухим стоном, уходящим вглубь влажной промежности партнёрши, барышня в камисоли. Правда, камисоль эта уже вся измялась и превратилась в кусок ткани, опоясывающий горячую, немного вздрагивающую от ласк талию Лизы. Я была настолько возбуждена, что не заметила того, что с бешеной силой сдавливаю свой клитор между пальцами… Я сглатывала воздух, горло моё было пересохшим, словно пустыня. Лиза резко ухватилась за ноги Жени, и, вытащив свой игривый язычок из её влагалища, жалобно простонала: – Женя… Женечка, стой… Я… Я так больше не могу… Громкий крик наполнил номер… Звук резко прервался… и Елизавета медленно выдохнула… Она немного всхлипывала, а ручки её несколько дрожали… Но Женю было не остановить. С ловкостью, присущей только балетным танцовщикам и танцовщицам, она вышла из моей любимой позы, схватила свою партнёршу так, что с неё слетела камисоль, села на край кровати и, жёстко запустив руку в волосы обмякшей Лизы, вонзила её лицо между своих ног… Номер вновь наполнили крики, но уже более низкие и твёрдые. Я только видела, как бедная девочка старается не задохнуться, трудясь между двумя белоснежными чулками. – Да! Ещё! Глубже, дорогая! Вот так! Копна чёрных волос, в которых когда-то сиял златой гребень, погружалась всё дальше и дальше, окончательно скрывая лицо трудящейся Елизаветы… Вдруг, Женя сжала её голову ногами и неистовым нечеловеческим басом, словно колокол, объявила о рассвете, чеканя тяжёлыми ударами: Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос. Сеанс №3 – Обручается раб божий Лука рабе божией Анне… во имя отца, и сына, и святаго духа… Лука был никто! Он не любил её! Этот подлец всю свою жизнь лгал… Лгал людям… Но, прежде всего, себе… Его самолюбие тешилось лишь от одной мысли, какой он правильный, какой идеальный… Продукт матричной системы человекопроизводства… В нём не было «нет», вернее, он успешно его подавлял, сакраментально и неуклонно следуя мифическим абсолютам социума. Он не личность, если его имя дано жлобскому понятию «норма» равен нулю. Тряпка, о которую вытрут ноги его же сородичи. Ублюдский строй, считающий себя следователями, членами чего-то абсолютного! Да что они знают про абсолютность? Ничего! Абсолютно лишь одно… – Обручается раба божия Анна рабу божиему Луке во имя отца, и сына, и святаго духа… Анна эта была редкостной дурой, впрочем, редкостная дурость, к сожалению, – отнюдь не редка. Я стояла в этом храме, наполненным (помимо жуткой вони) людской ложью, скупостью и эгоизмом крайне нездоровым. Я думала, что вот-вот закричу… Но нет… Я должна ждать… Мне не положено быть здесь… Кого я обманываю? Тварь… какая же тварь эта Анна! Я бы стёрла любое напоминание о ней… Рот мой наполнен неистовой желчью… Я пылаю, как будто языки ада, в который эта Анна попадёт, уверовав в него, уже лижут мою и без того раскалённую негодованием жопу… Они обменялись кольцами трижды в честь Троицы… Священник прочёл свою молитву… Я прочла свою… Началось венчание… Венчающиеся со свечами в руках вышли за кадящим священником в центр храма под пение хора: – Слава тебе, боже наш, слава тебе… Стоя на платке, белоснежном, как их мысли, два остатка от человека теряли последнее человеческое в себе… – Имаши ли Лука, произволение благое и непринуждённое, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию Анну, юже зде пред тобою видиши… Как же, видал он ёё, ага… Фата Анны полностью покрывала лицо её… – Имаши, честный отче, – твёрдо чеканил Лука… – Не обещался ли еси иной невесте… – Не обещался… честный отче… Произнося эти слова, Лука знал, что в храме за всей церемонией наблюдает человек, которому он многое обещал… И вечную любовь, и верность… Я видела глаза этого человека… его звали Матфей… Он любил Луку так, что до последнего даже не осознавал, где находился. Нет, Матфей не плакал, не страдал… Он умирал, он исчезал на глазах всего скота, собравшегося в храме. И Лука видел, он боялся смотреть в сторону глаз Матфея, но отчетливо видел… Он знал, что он делает, он знал, что руки заливает кровью невинной и пречистой словами лживыми своими… Священник лениво продолжил… Сердце моё начало останавливаться… – Имаши ли произволение благое и непринуждённое, и твёрдую мысль, пояти себе в мужи сего Луку, егоже пред тобою зде видиши… Бедная девочка, какая дура, дура… свеча тряслась в её ручонках, ещё вчера игравших в куклы… В храме повисла пауза… Священник продолжил, не дождавшись её ответа… – Не связана ли обещанием другому жениху… Она была бледнее своей фаты, полностью закрывавшей её лицо… Разумеется, знала об этом лишь я… Глаза Матфея наполнились кровью… Сердце Анны остановилось… – Нет, не связана… – Благословенно Царство… – бас священника уходил всё глубже, ниже… Хор, молитвы священника сливались воедино… В пении их не было душ. Их голоса были шахматными фигурами, которыми они вершили свою отвратительную лицемерную партию. – Благослови брак сей, и подай рабам твоим… Даруй им от росы небесной свыше, и от тука земного… Исполни дома их пшеницы… Вина… Туман кутал глаза невесты, еле разомкнутыми устами сквозь хор и молитвы она прохрипела: – Прости мне, Матфей… – И да узрят они сыновей от сынов своих, как молодые отпрыски маслины… – Матфей, прости… Прости… Умираю… – Венчается раб божий Лука… – Руки сковало… – И сына, и святаго духа… – Я вся окоченела, не вижу, не вижу ничего… – Венчается раба божия Анна… – Не хочу этой жизни, всё бы отдала, чтоб переродиться… – Господи, боже наш, славою и честью венчай их! – Умереть не страшно, страшно сдохнуть такой, в этом теле… – Господи наш, славою и честью венчай их! – Двигаться, двигаться… Над главой венец… А, я кричать не могу, я дышать не могу, уж сердце моё не бьётся… За что я стою трупом в фате перед лжецами и грешниками… – И сподоби нас, Владыко, со дерзновением неосужденно смети призывати тебе, небесного бога отца, и глаголити… Все вокруг запели «Отче наш». Мёртвая невеста слегка покачивалась… Мгла заполнила грудь, расширяя её, как будто тяня вверх, держа за единую нить, идущую от сердца. Вынесли вино… Лука, вспотевший, помогая трясущимся рукам испил три глотка и слегка приподнял фату мёртвой невесты, открыв её рот для вливания в бездыханное тело… – Пью спасение твое! Как воды в вино ты в Кане Галилейской превратил, как кровь, на Голгофе сгорая, пролил за волю безвольную, явь неявную, свободу негласную, так и меня, Пьеро самопровозглашённый, толпою венчанный, из толпы этой изгони, нити оборви! Пью кровь твою, Триумфатор и шут всемирный! И круги закружились бесконечные… Люди молились… Но невеста была уже другая… живая… Света в очах её огнём пылал! Священник снял венцы с супругов… – Возвеличися, женише, якоже Авраам, и благословися якоже Исаак, умножися яеоже Иаков, ходяй в мире и деляй в правде заповеди божия. – Лука немного успокоился. Он даже почувствовал торжественность в обстановке. О Матфее, который храм проклятый покинул в бездну, он забыл… – И ты, невесто, возвеличися… И тут храм ахнул, священник вскрикнул, а Лука стал бледнее стены… Я сняла с себя фату… Полётным и чётким голосом я объявила: – Именем Абсолютного гения заявляю, что Анна погибла при загадочных обстоятельствах! – Ты мошенница! – заикаясь, выдавил Лука. – Я? Быть может, я клялась Матфею в любви в роще? Быть может, я обманула юную и глупую девку, чтобы скрыть ото всех свою «неестественную любовь»? Мне продолжить список? – Да вы сумасшедшая! Я вас в первый раз вижу! – очень скудно играя, срывая голос, верещал Лука, – Где моя любимая Аннушка, моя жена? Я со все дури плюнула ему в рожу. – Вот она! Остатки вышли! – Да что вы себе позволяете! – подобострастно верещал священник – Вы находитесь в храме! Объясните немедленно всем, что происходит! – Я себе позволяю всё! Я не в храме, а в сраме! Объяснять ничего я этим овцам не буду! А вам, милый пастор-овечка, я бы посоветовала заткнуться! И вообще, мне жарко! Я порвала на себе это убогое белое лживое платье. Моя грудь выпала наружу, бёдра расправились… Меня даже немного возбудило присутствие толпы, мои соски впервые за всю жизнь тогда испытали это великое чувство наслаждения. Я заорала на весь срам: – Я переродилась! Воспойте же мне! Вот же оно, чудо! Да перед вами сама Ева! – Вы лишились ума! – кричали в толпе. – А вы лишились совести! – отвечала я… Голос мой эхом летел по сраму… – А думали вы, когда шли сюда, что это здание когда-то кому-то принадлежало? Что их отсюда выгоняли? Что здесь убивали людей? Вы можете засунуть себе в жопу свои свечи, они вас не спасут от ада, который придумали вы же, чтоб туда попасть! Вот ты – обратилась я к женщине в белом платье с рыжими волосами – Ты думала о боге, когда убивала своих новорождённых близнецов? Почему твой бог в этот момент не отрубил тебе руки? Почему вообще позволил родиться ребёнку у такой твари, как ты? Ты убийца! Думаешь, ты, ставя свечки в храме, попадёшь в рай, а я обоссу амвон и попаду в ад? – Держите её! Она больная! – кричал священник юным семинаристам, подоспевшим на помощь… Лука стоял колонной… – Здесь бал правлю я! – низким голосом прозвучал мой ответ, – Mars masturbatoire! – приказала я. И юные мальчики один за другим сняли с себя одежды и начинали дико дрочить, смотря на меня… – Какое же разнообразие, святой отец, не правда ли? Впрочем, уверена, вы каждый из них и на вкус знаете! – Закрой рот, ебливая блудница! – А вот и смирение пришло! Старый хрен, звеня своими аксессуарами, бросился на меня… Я дернула его за крест, висевший на огромном брюхе. Он упал, осыпая меня проклятиями… Я села, натянула свою подружку и обдала его лицо… Семинаристы уже успели напрудонить небольшое море свежего ароматного семени. Началась паника – из храма невозможно было выйти. Двери оказались запертыми. Я заорала во всё горло: – О, Прометей, твой час настал! Платье Анны вспыхнуло неистовым огнём. Лука так и стоял колонной, когда языки пламени начали ласково оголять его кости… Срам пылал… Лука не мог кричать, но глаза мне выдавали все его чувства. Из толпы, охваченной предсмертной агонией, доносились жалкие вопли: – Мы станем мучениками! – Ты – отродье Сатаны! – Тьма поглотит тебя! Те, кто уже был совсем плох, просто издавали рыки из Преисподней. Запах плавленой кожи и жжёных волос немного выбил меня из колеи… Я встала на амвон и крикнула трупам, превращавшимся в золотых идолов: – Огонь! Гори! Гори, прежняя жизнь! Гори, страдание! Срам начал рушиться… Я скорее улетела. Как можно дальше. Эта точка моей жизни, о которой мне навечно хотелось бы забыть, но которая изменила моё никчёмное существование… Если бы я могла, я бы не описывала всё, что видела, но я прихожу к тебе не по своей воле, да и не по твоей… Отче… Я пролетала над рощей. Долго без метлы я лететь не могла, нужно было садиться. И тут, я увидела бездыханного Матфея… Упав на траву рядом с ним, я рыдала так, как, наверное, никогда не рыдала… Он был словно Нарцисс… Он запутался… Он был в ловушке… Недалеко был пруд… Я отнесла его тело к воде… Нет, так нельзя! Я так не могу! Я должна сделать большее! Уже окунув и раздев его, я резко потянула его из воды. И, вдоволь накричавшись и нарыдавшись, соорудила подобие метлы… И мы отправились в путь… Сеанс №4 Жалкое подобие метлы, которое я соорудила в спешке из подручных средств, рушилось на глазах. Бездыханное тело Матфея давило мне на спину. Это был тяжёлый груз, как будто вместе с трупом на меня ложилась вся его прожитая жизнь. Убогие ветки не выдерживали… Благо, мы были близко… Полная Луна… Предо мной сверкает Её великое Озеро… Лёгкая дымка скользнула по слегка играющей зеркальной поверхности воды… Высохшие деревья как будто смыкаются кругом… Матфей лежал страшно бледный, губы его были синими, но во тьме казались чёрными… Было прохладно… Медлить было нельзя… Огню здесь не место! Только свет Луны! Я раскинула руки пред Озером… Вода, словно тысячи мелких льдинок, коснулась моих ног… Руки затряслись… Грудь сдавило от трепета… Бежать некуда… Позади тело… Я должна… Потому что могу! Трясущимися губами я произвела клубы пара изо рта: – О, жрица небесная! Царица Озера! Великая лебедь! Явись ко мне в прямом обличии, ибо не я велю того, а Абсолютный гений… Вода немного заволновалась… Я усилила голос… – Из мрака небесной пелены! Со дна безликой мглы! Явись! Я заклинаю! И я начала со страшной силой бить по безумно холодной, всё более волнующейся глади, быстро произнося: Все предки святые из могил своих встанут и гласом единым вмиг станут, ибо я того велю, ибо я так хочу! Зов хора мёртвых твой покой нарушит! Водную гладь за мгновенье разрушит! Все, кто пришли – все мои! А все, кто за мной – в пепел бескровный! На души сии возопившие я Лебедь-Ксению на пруд свой законный выкликаю! Озеро мгновенно закипело и затем покрылось льдом… Ровная гладь льда медленно обратилась в зеркальную поверхность воды, отражавшую Луну и лики мёртвых в небе, которые пришли мне на помощь. И вот… лики исчезли… Она рассекла плоскость воды… Клюв её красный… Кровавый словно… Взгляд на меня, тяжёлый, свинцовый… – Говори, – отмерила она властно, отдаваясь гулким эхом повсюду… – За мной лежит тело прекрасного юноши… – Матфей, – она давила на мою грудь словом. – Да… Он не виновен, вернее… – Виновен. – Да, Лебедь-Ксения, он страшно виновен! Но вы ведь тоже любили! – уста мои… Я не верила, что позволила себе такую дерзость! – И он любил! Лука обманщик! Предатель! – Учение Великого Пьеро говорит ему смиренно принять свой крест! Он сам избрал путь поклонения и прославления бедной и несчастной марионетки, вознесённой ложно словами же Матфея… Так отчего же я, та, которая служит верой и правдой Абсолютному гению, та, которую оболгала ничтожная махина, которую Матфей славит, я, Великая Лебедь-Ксения, должна простить людишку? Тлен! Его ждёт ад его же заветами! Он сам надевает эту маску! Каждому достанется по его вере! Он проиграл! Такова расплата за игру, правила которой противоречат сами себе и переписываются на ходу! Именем и словом Абсолютного гения… – Нет!!! Все ошибаются!!! О, если хоть капля осталась в тебе человеческих чувств! О, помнишь коль ты, как осталась одна! И ту руку, что дала тебе жизнь вторую! Открой врата, побойся ты Истины! – Какая неслыханная наглость! – Нет!!! Вспомни, кем ты была! Вспомни, кем была я! Трон на лжи сломался, но нам с тобой дали второй шанс! Одумайся! – Не тебе меня учить, глупая! – она окатила меня леденящей волной. – Прочь, безумная! Спасайся! – Я не уйду! Ты – это я! Открой врата или прежняя ты самозванка! Озеро, шумевшее до этого, резко замерло, превратившись в идеальное зеркало. Воздух утяжелялся с каждой секундой гробовой тишины, нарушаемый лишь шелестом деревьев… Но даже в этом шелесте чувствовалась бездонная пустота смерти и безразличия. Казалось, будто тысячи безмолвных листьев, олицетворявших мертвецов, превращают меня в кусок льда своими холодными взглядами, полными укора и безразличия. Природа словно склонилась перед её величием, вселяя неистовый ужас молчания в каждый глоток воздуха, немым эхом отдававшемся по всему моему телу. – Я молю тебя! – и я упала на колени, разбив их в кровь… Я зарыдала… Слёзы мои были горячи… Тихо вода начала раздвигаться… Она молчала… глаза Её блестели… Она лишь пропела: – Ангел Смерти, явись и врата Сада Смерти отвори… Высокая и густая трава… поёт соловей… Я пришла в себя… Я здесь… Матфея нет рядом со мной… Какой-то угрюмый человек спал подле меня… Да! Это убийца Элеоноры! Значит я… Я в Саду Смерти! Радости моей нет предела! Матфей где-то здесь! Он заслужил вечный покой! Сейчас, наверное, какой-нибудь рыбак в том озере в роще нашёл его тело и сокрушается! А ведь ему совсем не понять, что на самом деле Матфей сейчас где-то здесь! Наслаждается начавшимся отсчётом вечного покоя! Как хорошо мне здесь… Как тихо и спокойно… И я долго бродила по Саду, восхищаясь белыми гроздями болиголова… Но я понимала – час мой отмерен, ведь я здесь чужая, и долго оставаться не могу… Живые должны быть среди живых… Я не надеялась встретить Матфея, вернее сказать, надеялась, но знала, что вряд ли встречу… Многие думают, что Сад Смерти мал… Не знаю, отчего так. Но встретить здесь кого-то почти невозможно. Впрочем, это только мои мысли, я всё равно до конца не посвящена во всё это. Спасибо, что хоть сэр Кентервилль спящий, мелькнул недалеко от места, где я очнулась… Неужели всё получилось! Радости моей не измерить ни чем. Любовь! Любовь сильнее смерти! И тут, не поверишь… Меж высокой травы мелькнула голова, такая рыжая, как моя. Я немного смутилась – голой знакомиться неприлично! Но, высшие силы, он тоже голый! Тогда, впрочем, степень нашей одетости одинакова, а, следовательно, всё прилично и благородно! – Я Григорий, – прошептал мне нагой юноша, пряча своё лицо свежими цветами. Он был невысокий, довольно атлетично сложенный. Идеальная греческая фигура! Его рыжие волоски на теле сверкали в облике хрустальной Луны… – Натали, – засмеялась я его попыткам укрыть своё лицо. Он медленно опустил цветы. На щеках у него осталась жёлтая пыль от них. Григорий опустил свою «маску» на уровень своего крепкого достоинства, которое, впрочем, не отличалось размером, но формой было великолепно. Я взяла его за руку. – Любовь сильнее смерти? – заглянула я в его живые чёрные очи, которые немного заслезились в ответ на мой вопрос. – А разве это не одно и то же? – забвенно он прошептал мне. Я сжала его руку как можно сильнее и стала покрывать его жёлтые от пыльцы и красные от желания щёки горячими бесконечными поцелуями. Я ничего не боялась! Я знала, что больше его никогда не встречу! Он абсолютно прекрасен. Один раз – и разойтись без права на встречу навсегда! Я опустилась на колени пред его идеальным телом! Я трогала его нежный живот, лаская его член влажными горячими губами. Я оголяла его головку во рту… Он гладил меня за волосы, изредка постанывая. Так глухо и нечётко… Порой, мой любовник сжимал мои волосы, но тут же ослаблял хватку. Я повалила его на траву и легла сверху, целовала его девственные соски, слегка их покусывая, он на это так смешно отвечал: – Так мне еще никто не делал… Конечно, не делал! Ведь это была я, Натали Дюпон! Неповторимая дива любви! О, как же мне было хорошо… Я спустилась к его яичкам, гладким и крупным. Во рту я их перекатывала, как самые сладкие в мире леденцы… Затем вновь член… Теперь он буравил мою глотку, слёзы выступали, но мне было так хорошо! Я позволила ему полностью погрузиться в мои уста и задержаться. Ноги его немного задрожали от блаженства… Мы вспотели… Моя красавица истекала смазкой. Я вошла в неё пальцами, вызвав внутри томное сокращение мышц. Я ускорилась. А он засмеялся и сказал, что хочет писать. Сначала раздражение накрыло меня, но потом я мягко ответила: – Давай, только я буду смотреть! – Нет, я стесняюсь – засмеялся он по-детски, встал и, отвернувшись от меня, начал ждать позыва… И вол горячая струя робко и недолго сверкнула, затем сменившись бесконтрольным потоком. Ручей стал доходить до моих рук, лежащих частично на траве. – Хватит там! Что за свинство! – возмутилась я, но он лишь тихо хихикал… – Закончил? Иди ко мне! – как бы прощая его, молвила я. Я совершенно не чувствовала запаха от него! Он был чист идеально, как прежде! Я продолжила работать своим ротиком на коленях. Он собрал руки в замок за головой, демонстрируя мне свои мощные мышцы. Я лишь улыбнулась, делая вид, что мне всё равно. Вытащив изо рта, попросила его немного поиграть свои членом, сама в это время дрочила. Какой же он прекрасный, какой наивный и нежный… – Молодец! – громко прошептала я, – Молодец, – повторила тихо ему на ухо, кусая его мочки. Я встала, да. Сама не знаю, зачем… Я лизала его уши, щёки… И всё повторяла, – Молодец, молодец… А он лишь слегка улыбался в ответ и дрочил всё быстрее. Я думала, что он близок и вновь легла, готовясь принять на свою набухшую грудь фонтан горячего семени. Но он всё не кончал, тогда я спросила: – Ты скоро? – Я не буду… Давай ты. Он взял мою руку и положил на свой член. У меня не было времени на раздумья… Спазм сковал моё истощённое негой тело… Я громко стонала! Почти кричала! И затем… Мрак… Пустота… Я снова в мире живых… Где он ныне, мой милый любовник? А, впрочем… к чёрту всё… Это уже прошлое… Один раз… Всё… Отныне это воспоминание, мадам Дюпон! Луна звала меня к новым приключениям! Сеанс №5 Западная Сибирь. Глухая ночь. Полнолуние. Я в своей шубе и чёрном платке с красными розами иду по трескучему морозу сквозь кучи снега по тропинке в старенькую деревню. Это был январь 1933 года. Естественно, на ногах были валенки – ничего кроме такой мороз не вынесет. Кожаные перчатки, конечно, не спасали мои окоченевшие руки, держащие изящную сумку, украшенную изумрудами и рубинам. Синеву моих губ скрывает фирменная алая помада. Изредка завывающая метель разносит аромат Chanel №5 по всей пустоши, иногда разбавляемой голыми деревьями и одиночными пышными елями, которые были усыпаны снегом настолько, что казались сплошными белыми колоннами. Не знаю, куда и зачем шла… Как всегда, оказалась здесь по зову. Вот и деревушка… Старые и покосившиеся избы. Захожу – пусто, вещей нет, дров нет… И так несколько раз… Может, вымерла деревня? От некоторых жилищ отколоты доски, словно их пустили на дрова… Но кому здесь топить? А вот и ответ… Вдали виднелась старая изба, из которой, на удивление, сильно валил дым. Света в окнах видно сильно не было, только от печи слабое свечение… Подхожу к окну. Возле повидавшей виды печи сидела старуха в сером бесцветном платке. Худая, вся тряслась… Я постучалась в гниющие плотно закрытые двери… Мне никто не открыл. Я постучала ещё сильнее… С опаской, медленно старуха отворила дверь, пар повалил наверх над её горбом. Она была истощена, но в её полуживых глазах я всё же смогла разглядеть удивление. Наверное, не столько от моих одежд, сколько от того, что здесь вообще ещё кто-то может стучать ей в дверь. – Проходьте, – сиплым и неуверенным, но полным гордостью бедных голосом она прожевала слова приветствия. – Хлеба нету – с долей скорби и ненависти отвесила старуха. Я была на грани чего-то невероятного. Мне стало стыдно за недавний ужин в Бедфорде. – Я… – ком встал в моём горле, – Я пришла сюда не за хлебом… – А кто ты така? И говоришь странно! Чаво тебе нужно? – оживилась бабка, услышав мой акцент. – Меня зовут Натали… – Чаво? – протянула она. – Наташа, говорю, зовут меня – всё ещё пребывая в шоке, сказала я ей. Предо мной мелькнули щепки и доски покрупнее от соседнего жилища, стоявшие и лежавшие у печи. – Почём пришла? – Я заблудилась… – какая несуразная ложь! Но не скажу же я ей, что меня к ней само привело! – А шла-то куда? Тут кругом всё мертвым-мертво! – Давайте просто… давайте посидим… выпьем ч… просто воды попьём и поговорим, хорошо? Я немного испугана, я с мороза… – Да раздевайся! Всё равно подохну скоро, так хоть душу отпущу кому пред смертию… – она пошла к большому столу из осины. Я сняла шубу, оставшись в одном только маленьком чёрном платье, ожерелье «комета» из новой коллекции мадам Шанель и… валенках… На стене крючок окружила наледь, стена была чрезвычайно холодной. Я решила просто оставить шубу расстёгнутой, сняв платок с моей головы и взяв его в руки. Сумку бросила у порога. – Ну, доча, рассказывай, как забрела-то сюда, – приглашала меня старуха за стол, на котором стояли две кружки кипятка из ведра у печки. Я села, согрела, наконец, руки о кружку. Перчатки положила на стол, чтобы он не казался таким пустым… – Ой! Знаете, у меня есть кое-что на стол! – с огромным счастьем вспомнила я про sucettes в моей сумочке. Через мгновение на столе в дорогой упаковке стояли дешёвые montpensier. Я всегда пересыпала их из этой дурацкой упаковки в золотую шкатулочку. Старушка со слезами посмотрела на меня, затем выражение её лица сделалось подозрительным… – Это что такое? – Конфеты… Леденцы… ешьте… бабушка… – последнее слово я произнесла с полной неожиданностью для себя. Но это её расположило ко мне. – Не была я никогда бабушкой. И уже не буду, – кладя в беззубый рот цветную посахаренную карамель, сокрушалась старуха. Повисла пауза… Я не знала, что делать… Видно, история её жизни непроста – дом, как для семьи, а она одна здесь… – Вы курите? – наивно я спросила. – Курю, да табака лет сто не курила, а дрянь всякую курить уже мочи нет. Я встала. Прикусила губу. Молча подошла к сумке… Вернулась я уже с роскошным портсигаром, набитым доверху любимыми Sobranie. Открыла портсигар… – Курите… Хотите, вместе покурим? – Да кто ж ты такая? Не сплю ль я? – А какая разница… Просто покурим… Я прикурила себе и ей от печки. Мы ели монпансье, курили собрание и пили кипяток… – У меня еще осталось немного хлеба – тихо-тихо прошептала бабуля, чтобы мнимый кто-то не услышал. – О, нет! Я совсем не голодна! – в фальшивой манерной аристократичной улыбке скрыла я поток слёз, готовых хлынуть из моих глаз в этот миг… – Они у нас весь хлеб почти отобрали, эти суки, – глубоко затянулась она. – Ворвались в дом рано утром, хлеб стали искать… Сноха моя беременна была, вечером у неё выкидыш случился, кровь сильно текла… Она плакала сначала сильно, потом стихать начала… Я и мой сын Андрей всю ночь с ней провели… Младенца мёртвого она из рук не выпускала, пока сама не умерла под утро… Бляди! Из-за них всё… От утра до утра, дочка, понимаешь? И жизнь вся перевернулась! Андрей как мёртвый ходил… Мужиков в деревне всё меньше становилось – тоже их работа, да и уехали многие… Но схоронил он жену свою и ребёнка с их помощью… Быстро деревня пустела… Люди бежали… Андрюша, может, тоже бежал бы… Да зачем ему уже было? А, может, и бежать-то некуда было… От власти от этой… Она выкурила сигарету. Я, захлёбываясь слезами, дала ей вторую… – А захожу недавно я в баню, что подле дома стоит, а он там, висит… Прямо над пологом, где дитя и жена его погибли… Сорок дней сегодня… Не спится мне… Вспоминаю всё… жгу… Хоронить его уже некому было – опустела деревня… Так я сама за лопату взялась… Ничего… Руки дрожали… Уж мороз ударил… Я эту землю лопатой два дня долбила… Прикопала-таки на погосте к дитю и жёнушке… Вот этими руками сына в землю своего и закопала! И осталась я одна! Старая бабка! Я рыдала! Руки мои были в страшных слезах… Мне их жгло… Бабушка куда-то удалилась и вернулась, держа в руках засаленную фотографию… – Вот он, мой Андрюша, такой живой здесь, хороший. – со снимка на меня смотрел молодой и крепкий парень в гимнастёрке и кирзовых сапогах… Увидев более чётко глаза его, стерев слёзы с моего лица, я обомлела… Я долго всматривалась в эти глаза… Затем устремила свой взгляд на убитую горем старуху. – Бабуль, у меня есть порошочек один… Он заснуть тебе поможет сном крепким и долгим… – она лишь кивнула в ответ. Я кинулась к своей сумке! Что-то надвигалось! Твою мать! Бездонная! Вот! Вот оно! 150 мг Pentobarbital Sodium! Медлить нельзя ни минуты! Я чую подвох! – Бабуля, родная, немного горько будет, но выпить надо всё до дна! – Хорошо, доча, как скажешь! – смиренно лепетала она. Я развела ей последний напиток в её жизни… – Пейте, родная! Сейчас полегчает! Бабка трясущимися руками поднесла стакан к ссохшимся от времени губам и выпила всё до дна, закашлявшись в конце. – Ну что? Как вы? – Ой, спасибо, внучка! Хорошо-то как! – морщась, говорила она. – А где же образок у вас? Помолиться-то перед сном? – слегка ехидно спросила я. – Всё твари эти вынесли… Гады! – лгала мне старуха, отходя ко сну вечному… Она затихла и вскоре глубоко заснула… Я закричала на весь дом, кинувшись искать нож. – Проститутка старая! Провести меня решила! Грехи мне свои передать и чистой в рай отойти! Ведьма проклятая! Ну, сука, держись у меня теперь! Дрыхни пока здесь, красотка, а я сделаю, что надо! – я полоснула себя ржавым старым ножом по венам, перевязала рану своим платком чёрным и кинулась к печи. Взяв горящее полено, я устремилась к бане подле дома, сделанной по-чёрному, как нужно. Ручку чуть не оторвала, дёргая за дверь… – Бросила факел под камни в печь, стоявшую в центре. Рядом были дрова. Быстро начала топить… Когда помещение стало наполняться едким дымом, выбежала наружу, оставив дверь открытой для растопки… Кашляя, подняла руку с повязанным платком, из-под которого капала кровь… Делать было так нельзя, но времени решать всё по-иному у меня не было… – На кровь сию я беса адового выкликаю! – ударилось эхом повсюду моё веление. – На погост меня веди! – и понеслась я так, что снег вился подо мной! Кашель давил… Вот он! Погост деревенский! Но где могила его? – Андрей, Андрей, Андрей! – есть в звуке ответ! Кровь на снег капает. Подбегаю к запорошённому бугру без имени и креста. Трогаю землю, раскидав снег руками… Он! Он это! О, ведьма несчастная, час расплаты настанет! Я сняла платок, багровя снег, загребла в него немного застывшей земли и бегом обратно к бане, вокруг которой уже дым круги наворачивал… Огибаю закоптившуюся дверь, бросаю могильную землю в пламя, бьющее из-под камней… Вернулась за сумкой… Кашель давит… Сумку в сторону… Окунаюсь в оттаявшую воду в бочке… Ледяная, прихожу в себя… Дух перевела и вперёд! В таз воды зачерпнула, крови добавила своей… Выбежала из бани… На все четыре стороны света плеснула и закричала во всё горло, пар неистовый испуская, – Двенадцать слуг тьмы! Явью неявною! Кровью бескровною! Плотью бесплотною! Благими и злыми! Родными, чужими! Своими, другими! Станьте слугами света! Как платок мой на ветру развевается, так и свет со тьмой в истину сливается! Батюшки! Святые! Повстаньте вы все из могилушек, да дайте мне знаний и силушек! Пусть явится предо мною сын грешницы в прямом обличьи! И появился предо мною Андрей, синий весь, в одежде погребальной… Я сорвала с него всю одежду и заволокла в баню… Силы мои были на исходе… Он стал отогреваться на закоптившемся пологе… Весь порозовел… Открыл свои очи… И испуганно посмотрел на меня, пытаясь что-то сказать… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/nikita-miroshnikov/nathalie-istoriya-odnogo-voskresheniya/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 200.00 руб.