Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Поэзия садов

Поэзия садов
Поэзия садов Дмитрий Сергеевич Лихачев Дмитрий Сергеевич Лихачев – выдающийся ученый XX века. Его творческое наследие чрезвычайно обширно и разнообразно, его исследования, публицистические статьи и заметки касались различных аспектов истории культуры – от древнерусской литературы, в изучение которой он внес огромный вклад, до садово-парковых стилей XVIII–XIX веков. Его труды востребованы не только в филологической среде: они необходимы историкам, философам, искусствоведам, культурологам. Пример тому – книга «Поэзия садов» (первое издание – 1982 г.). Это не история садов или отдельных знаменитых садово-парковых ансамблей, – сад здесь представлен как универсальная целостная система, выражающая философские и эстетические представления эпохи. Как синтез этих представлений сад теснейшим образом связан с развитием великих стилей в искусстве, с поэзией, живописью, архитектурой, музыкой. Сады, регулярные и пейзажные, рассматриваются в контексте культуры повседневности: сад как место уединения, размышления, увеселения, игры и т. д. «Сады играют особую роль, они нужны для наших сердец, мы слишком сейчас заняты городом», – говорил Д. С. Лихачев. Дмитрий Лихачев Поэзия садов © Д. С. Лихачев (наследник), 2018 © Е. А. Адаменко, фотографии, 2018 © Ю. В. Ермолаев, фотографии, 2018 © А. Д. Степанов, фотографии, 2018 © А. С. Степанова, фотографии, 2018 © Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018 Издательство КоЛибри® * * * Предисловие к третьему изданию Третье издание «Поэзии садов» выходит без особых изменений. Исправлено несколько неточностей и опечаток, добавлено несколько разъяснений и уточнений. В 1991 г. книга вышла на польском языке: D. Lichaczow. «Poezja Ogrodоv». Ossolineum, 1991. В 1996 г. книга вышла на итальянском языке в издательстве «Einuudi»: Dm. Licha?ev. «La Poesia dei Giardini». Torino. В следующем году она получила специальную премию фонда Хемберри по садоводческому искусству. Моя большая благодарность переводчику книги на польский язык Наталии Сакович. Благодарю от души господина Дж. Ейнауди, субсидировавшего перевод и издание книги в своем издательстве, а также Анну Рафферти, Барбару Рончетти, Клаудию Занчетти и особенно моего старинного друга академика Санто Грачотти за труд по изданию этой книги на итальянском языке. Самая большая моя благодарность Марине Бенцони за инициативу и помощь, постоянно мне оказываемую во всех моих деловых связях с Италией.     28.05.1998     Д. Лихачев Предисловие ко второму изданию Второе издание выходит со значительными дополнениями. Никаких принципиальных изменений в мою концепцию, рассматривающую стили в садово-парковом искусстве (а только этому и посвящена моя книга) в связи с великими стилями в искусстве в целом, я не вношу. Несколько развита в концептуальном отношении та часть книга, где рассматривается связь садово-паркового искусства конца XIX – начала XX в. со стилем реализма. Думаю, что некоторые мои соображения о садах позволяют понять отдельные особенности смен стилей и в литературе. Большая моя благодарность тем, кто обратил внимание на некоторые ошибки в первом издании книги: в первую очередь Н. А. Жирмунской, доктору Э. Кроссу (Кембридж), Н. А. Силантьевой и В. Н. Яранцеву. Благодарю своих японских коллег, переведших и издавших книгу в Японии.     Д. Лихачев Предисловие к первому изданию Эта книга – не история садов и не описание отдельных произведений садового искусства. Это попытка подойти к садовым стилям как к проявлениям художественного сознания той или иной эпохи, той или иной страны. Страны и эпохи, разумеется, взяты не все, а только те, что могут помочь что-то объяснить в особенностях русских садов. Поэтому голландской разновидности барокко уделено больше внимания, чем французскому классицизму, а романтизм занимает в книге самое большое место, ибо его значение в русском садовом искусстве было особенно велико. «Поэзия садов» – что я имею в виду? Есть польская книга со сходным названием – «Поэт в саду»[1 - Eustachiewicz Maria. Poeta u ogrodzie // Pami?tnik Literacki. Wrozlaw, 1975. Rocz. LXVI. Zesz. 3.], но в данном случае это совсем не то. «Поэт в саду» имеет в виду творчество поэта в саду и о саде. Меня же интересует другой вопрос: как соотносится творчество поэта с садовым искусством, каким общим стилям, каким стилистическим формациям они подчиняются, какие общие идеи выражают, а кроме того, разумеется, какую роль играет садово-парковое искусство в творчестве поэта? Одним словом, моя книга входит в огромную тему о соотношении искусств. А соотносятся они главным образом на почве общих стилевых тенденций эпохи – стиля в широком, искусствоведческом понимании этого слова. Моя задача состоит в том, чтобы продемонстрировать принадлежность садов и парков определенным стилям в искусстве в целом, через которые и осуществляется связь садово-паркового искусства с поэзией. В каждую эпоху мы можем заметить определенные признаки «стиля эпохи», которые в равной мере сказываются в садах и в поэзии, подчиняются эстетическим идеям эпохи. В моих занятиях темой садового искусства большую помощь оказывали мне мои дочери-искусствоведы – Людмила Дмитриевна и Вера Дмитриевна Лихачевы. Их дружеской придирчивой критике, их светлой поддержке я многим обязан в работе над этой книгой. Всегда жизнерадостная и энергичная Вера трагически погибла 11 сентября 1981 г. Ее светлой памяти я посвящаю эту книгу.     11 октября 1981 г. Введение В настоящее время садово-парковое искусство изучается в нашей стране по преимуществу историками архитектуры. Семантика садово-парковых произведений обычно не рассматривается[2 - Ср., например, книгу: Архитектурная композиция садов и парков // Под общей редакцией А. П. Вергунова. М., 1980.]. Это сказывается на особенностях наших реставраций садов и парков. Последние часто лишаются своего содержания, поскольку архитекторов интересуют прежде всего зрительные аспекты садов. При этом даже сама зрительная сторона садово-паркового искусства в известной мере сужается, подчиняется современным вкусам, на первый план выступает интерес к некоей абстрактной «регулярности», понимаемой довольно упрощенно. Сады и парки предстают в основном только как произведения «зеленой архитектуры». Так, например, Е. В. Шервинский писал: «Садово-парковое искусство представляет собой своеобразный вид архитектуры»[3 - Шервинский Е. В. Проблема освоения наследия садово-парковой архитектуры // Проблемы садово-парковой архитектуры: Сб. статей под общей редакцией комиссии в составе М. П. Коржева (председатель), Л. Б. Лунц, А. Я. Карра и М. И. Прохоровой. М., 1936.]. Это было написано в статье, посвященной освоению наследия садово-парковой архитектуры, т. е. для садов и парков всех времен и народов. Далее тот же автор и в связи с той же проблемой культурного наследия писал: «Основной задачей садово-парковых композиций является решение территории как в плановом, так и в объемном отношении»[4 - Там же. С. 81–82.]. Далее с некоторой оговоркой автор так обобщает всю историю садово-паркового искусства: все садово-парковые композиции делятся, с его точки зрения, «на две диаметрально противоположные категории»: а) композиции, основанные на принципе геометрических построений, и б) композиции, характеризующиеся отсутствием «правильности» и имеющие в своей основе как бы подчинение естественным пейзажам[5 - Там же. С. 82. В. А. Артамонов даже прямо пишет в книге «Архитектурная композиция садов и парков» (М., 1980): «Общепризнано, что основными видами пространственного построения парка являются регулярное и пейзажное. С первым из них связано понятие о геометрическом, формальном стиле (здесь и выше выделено мною. – Д. Л.) планировки, а второе – о живописном, свободном» (с. 177 и сл.).]. Аналогичным образом рассматривает садово-парковое искусство П. А. Косаревский. Он пишет, что книга его в основном посвящена «приемам» формирования паркового пейзажа и «приемам» размещения архитектурных объектов в композиции «паркового комплекса». Художественное достоинство «паркового комплекса» рассматривается в книге главным образом с точки зрения «группирования и увязки древесно-кустарниковых растений между собой, а также с рельефом занимаемой парком территории, формой и размером водной поверхности, архитектурными объектами, планировкой аллей и дорог и другими элементами, входящими в его комплекс», и т. д.[6 - Косаревский П. А. Искусство паркового пейзажа. М., 1977. С. 4. Более широко рассматривается садово-парковое искусство в книге А. П. Вергунова и В. А. Горохова «Русские сады и парки» (М., 1988).] В 1975 г. вышла книга Марии Эустахевич «Поэт в саду»[7 - Eustachiewicz Maria. Poeta u ogrodzie // Pami?tnik Literacki. Wrozlaw, 1975. Rocz. LXVI. Zesz. 3.]. В Англии в конце 1970-х гг. появилась книга о творчестве Александра Попа в соотношении с различными искусствами[8 - Brownell Morris R. Alexander Pope and the Arts of Georgian England. Oxford, 1978.], где большая часть уделена влиянию А. Попа на садово-парковое искусство и анализируется собственное проектирование А. Попом своего сада в Твикенхеме. Выходили книги о цветах и садах в творчестве Шекспира[9 - См.: Henry N. Ellacombe. The Plant-Lore and Garden-Craft of Shakespeare. London, 1896. О садах времени Шекспира см. «Agriculture and Gardening» в первом томе «Shakespeare’s England» (Oxford, 1917).] и многие другие, касавшиеся взаимоотношения творчества поэта и садово-паркового искусства. Таким образом, тема взаимоотношения поэта и сада в целом не нова. В данной книге она рассматривается по преимуществу в аспекте общности стилей. Сад «говорит» его посетителю не только значением его отдельных компонентов, но и тем, чем говорит каждый стиль в искусстве: путем создания эстетической системы – системы содержательной, но содержательность которой требует своего совсем особого определения и изучения. Садовое искусство не обладает большим выбором форм. Мотивы садового искусства в большинстве случаев повторяются и если исчезают, то только на время, чтобы потом вновь появиться. Меняется же эстетическое значение отдельных форм и мотивов в соответствии с «эстетическим климатом» эпохи. Здесь следует учитывать и эмблематическое содержание отдельных элементов садового искусства, и их «психологическое содержание». Первое может быть рассказано, второе – только охарактеризовано. Статуя Меланхолии может быть «рассказана», но меланхолическое настроение, создаваемое в романтическом парке, – только охарактеризовано. «Обратная связь» с эпохой в садах и парках необычайно велика. Сад – это попытка создания идеального мира взаимоотношений человека с природой. Поэтому сад представляется как в христианском мире, так и в мусульманском – раем на земле, Эдемом. Искусство всегда есть попытка создания человеком некоего счастливого окружения. Но если в других искусствах это окружение только частично, то в садово-парковом оно действительно окружает. Это превращение мира в некий интерьер. Поэтому в садовом искусстве материалом служат не только деревья, кусты и сады, но и все другие искусства и частично природа за пределами сада, например небо, видимое то в больших, то в малых размерах через деревья и над деревьями. Сад всегда выражает некоторую философию, эстетические представления о мире, отношение человека к природе; это микромир в его идеальном выражении. «Каков садовод, таков и сад» – это изречение Тома Фуллера относится к 1732 г.[10 - См.: Hunt J. Dixon, Willis P. The Genius of the Place. The English Landscape Garden 1620–1820. London, 1975. P. 2.] Говоря о садово-парковом искусстве, мы будем прежде всего не рассказывать устройство и описывать отдельные элементы различных садов, а характеризовать их в связи с «эстетическим климатом» эпохи. «Эстетический климат» эпохи состоит в эстетических идеях, излагаемых философами, в эстетическом мировидении, сказывающемся в других искусствах, и больше всего в поэзии. Высокая семиотичность садов Средневековья, Ренессанса и барокко затем падает в садах романтизма, заменяясь их интенсивной эмоциональностью. С середины XIX в. в садах резко уменьшается и то и другое. Сады начинают восприниматься как архитектурные сооружения, способные возбуждать по преимуществу архитектурные же впечатления. Поэтому садовое искусство, ограниченное пределами возраста деревьев и кустов, постепенно теряет свои связи с эстетическими формациями прошлого в руках реставраторов и практикующих садоводов. Последние, как правило, не стремятся «прочесть» сады как иконологические произведения и восстанавливают их как формальные наборы различных элементов «зеленой архитектуры». Мы это видели выше. Потеря умения «читать» сады как некие иконологические системы и воспринимать их в свете «эстетического климата» эпохи их создания находится в связи с тем, что за последние примерно сто лет резко упала способность иконологических восприятий и элементарные знания традиционных символов и эмблем вообще. Не будем здесь подробно касаться вопроса о том, почему произошло это падение, но на одну из причин легко указать: это сокращение классического и теологического образования. Восприятие же иконологической системы садов особенно трудно потому, что в садах чаще, чем в других искусствах, давала себя знать скрытая символика, скрытые иконологические схемы. Возьмем хотя бы такой пример. Всем известны радиальные построения аллей, знаменитая трехлучевая композиция садов Версаля. Но очень редкому посетителю Версальского парка известно, что это не просто архитектурный прием, раскрывающий внутренние виды в саду и вид на дворец, а определенная иконологическая система, связанная с тем, что Версальский парк был посвящен прославлению «короля-солнца» – Людовика XIV. Аллеи символизировали собой солнечные лучи, расходящиеся от площади со статуей Аполлона – некоей ипостаси не только солнца, но самого «короля-солнца». Цветы ничего не возбуждают в нас, кроме зрительных и, очень редко, обонятельных ощущений. Их символика нечасто, и то только попутно, вспоминается нами. Статуи в садах для нас только молчаливые и ничего не говорящие красивые украшения. Встретив в саду статую Вольтера, мы не придали бы никакого значения тому, что она поставлена в саду и непременно в гроте. Может быть, увидев статую Флоры, мы бы догадались, что она имеет отношение к саду, к его растительности, но не смогли бы в совокупности оценить смысл садовых скульптур. Редкий посетитель Петергофа придаст большое значение тому, что самый большой и мощный фонтан изображает библейского Самсона, раздирающего пасть льву, и заинтересуется тем, какое отношение имеют к нему остальные скульптуры каскада. Наше художественное мышление разучилось не только понимать, но и интересоваться символическими и аллегорическими значениями цветов, деревьев, кустов, скульптур, фонтанов, смыслом аллей, дорожек, «зеленых кабинетов», аллегорическим значением прудов, их форм и расположения. Именно поэтому при упростительном архитектурном переустройстве в г. Пушкине Старого сада в 60-х и 70-х гг. нашего века с такой легкостью расстались с Трехлунным прудом, освободили Верхнюю ванну от тесно окружавших ее деревьев и в произвольном сочетании расставили старые статуи, не считаясь со смыслом, который они должны были выражать. Храм Добродетели. Рисунок из книги И. Г. Громанна «Ideenmagazin f?r Liebhaber von G?rten, Englischen Anlagen» (Лейпциг, 1798) Насколько «тематическими» были иногда устройства садов, показывает деятельность Н. А. Львова. А. Глумов в своей книге о Н. А. Львове пишет: «Одной из ранних архитектурных работ Львова была „Александрова дача“ в Павловске. Устройство дачи для своего малолетнего внука Александра Екатерина II поручила его воспитателю А. А. Самборскому, лицу, близкому Безбородко. Обширный сад дачи был задуман в виде своеобразной иллюстрации к нравоучительной сказке о царевиче Хлоре, написанной самой императрицей. На берегах пруда перегороженной речки Тызвы, умело используя особенности участка, Львов построил павильоны, мостики и другие сооружения, посвящая каждое из них отдельным эпизодам сказки и таким образом развивая ее содержание. В 1782 г. Екатерина II подарила Н. А. Львову перстень в две тысячи рублей „за сделание им очень красивых кораблей и других небольших работ для великих князей“. О кораблях, сделанных наподобие судов Петра I для „Александровой дачи“, говорится в поэме Джунковского, а на гравюрах, иллюстрирующих эту поэму, изображены и сами корабли»[11 - Глумов А. Н. А. Львов. М., 1980. С. 37. «Александрова дача» строилась Львовым в начале 1780-х гг.]. Сад воспринимался как большая книга, как учебное помещение, своего рода «классная комната». Пустой сад не изображался и не воспринимался как эстетическое явление. Сад был всегда «действующим». В этом его разительное отличие от архитектурных сооружений, которые часто ценны сами по себе и, в противоречие со своим практическим назначением, с особенной обостренностью воспринимаются зрителем в тишине, вне городского транспорта и движения пешеходов, вне городского быта, например в Петербурге в белые ночи. Необходимость изучать семантику садово-паркового искусства в широком плане и в связи с другими искусствами (в частности, с поэзией) и философией будет ясна из последующего. Существует два типа семантики садов. Первый тип значения садов может быть почти адекватно выражен или объяснен словами. Это различные аллегории, символы определенных понятий, событий, людей, богов, обычно выражаемые в скульптурных или чисто архитектурных памятниках, но и прямо словами – в надписях и подписях. Второй тип значения – это общее примыкание элементов садового искусства к тому или иному понятийно-стилистическому строю. Таковы стиль сада или его части, общее настроение, создаваемое садом или его отдельными элементами, открывающимся видом, растительным и архитектурным окружением, возбуждаемые садом ассоциации. Этот второй тип семантики сада требует значительно более сложного анализа и описательного искусства со стороны искусствоведов. Смысловое содержание имеет сама форма произведения искусства. Так, Филиппино Липпи помещал голубя Святого Духа в точке схождения перспективных линий, а в более раннее время, в эпоху Средневековья, внутренние монастырские сады не случайно делились аллеями крестообразно на четыре «зеленых кабинета», а в центре схождения аллей (т. е. в центре креста) ставился либо фонтан, символизировавший собой жертвенную жизнь Христа, либо сажался куст роз, символизировавший Богоматерь. Не все, конечно, в садах является «носителем значений», есть и утилитарные объекты. Однако соотношения, связи, семиотическая роль утилитарных элементов в садах – все это далеко не случайно и также диктуется особенностями мировоззрения эпохи. Даже «отсутствие мировоззрения» есть мировоззренческий факт, тесно связанный с «эстетическим климатом» и идейными течениями эпохи. Обращаясь к этим лишенным иконологического значения архитектурным элементам сада, мы должны и в них находить особый мировоззренческий смысл. Ни в одном произведении подлинного искусства нет ничего, что бы, так или иначе не обладая иконологическим смыслом, было бы одновременно случайным, не связанным со своим временем. В этом отношении мы должны были бы сказать, что в произведении искусства даже сама «случайность» не случайна, подчиняясь известным законам ее появления, а «отсутствие смысла» есть в какой-то мере смысловое явление. «Случайности» в произведении барокко иные, чем в произведении романтизма, как и сама невыдержанность стиля в какой-то особой плоскости оказывается его выдержанностью. В этой связи стоило бы сказать и о том, что бездарный творец произведения барокко бездарен иначе, чем бездарный реалист. Это не всегда видно современникам автора, но зато хорошо улавливается по мере отступления стиля в прошлое. Вот почему антикварная ценность произведения искусства часто значительно выше, чем его ценность как чисто эстетического объекта. Это же побуждает нас хранить малейшую особенность старого сада, которая при отсутствии исторической точки зрения на нее могла бы показаться пустой и ненужной. Можно сказать, что в садовом искусстве есть значения всех характеров: есть надписи, иногда поэтические, есть скульптура, изображающая определенные мифологические и исторические персонажи, архитектурные сооружения, посвященные тому или иному понятию, явлению, лицу (например, обелиски или храмы, посвященные тому или иному богу, памяти умершего или какой-либо добродетели), есть фонтаны со значением или без значения в первом типе, но с непременным смыслом во втором, стилистическом типе, есть гроты и эрмитажи, различные по смыслу, есть даже пруды-памятники, есть исторические и поэтические воспоминания, связанные с садом, но не задуманные самим садоводом, а явившиеся результатом событийного обогащения сада, т. е. появления в саду мест, связанных с какими-то происшедшими в нем событиями, есть отмеченные названием или каким-либо памятным знаком места (рощи, поляны) и т. д. и т. п. Можно сказать, что по характеру своей семантики «муза садоводства» (одна из трех новых, придуманных в XVIII в. в Англии Горацием Волполом) наиболее многоречива и многоязычна. В своей поэме «Сады» Жак Делиль прямо заявляет, что сады «говорят», «вещают», «ведут разговор», «дают уроки»: К урокам высшим нам уж время поспешить, Не взору одному, и сердцу говорить. Познал ли ты между бездушными вещами И одаренными душою существами Невидимую связь? Внимал ли разговорам, Витийству без речей воды, лесов и гор? Употреби же их…[12 - Перевод «Садов» Делиля А. Воейкова появился впервые в 1814 г. и был широко распространен в России. Цитирую этот перевод по изданию: Сады, или Искусство украшать сельские виды. Сочинение Делиля. Перевел Александр Воейков. СПб., 1816. С. 25. Ниже все ссылки на страницы этого издания даются в тексте в скобках. Последнее издание вышло в серии «Литературные памятники»: Делиль Жак. Сады // Изд. подг. Н. А. Жирмунская, Д. С. Лихачев, Ю. М. Лотман, И. Я. Шафаренко. Л., 1987.] Представление о саде и парке как о книге вновь проявилось уже в наше время в поэзии Б. Л. Пастернака. В стихотворении «Липовая аллея» (из цикла «Когда разгуляется», 1956–1959 гг.) есть такие строки о парке в период цветения лип: Он (запах цветущих лип. – Д. Л.) составляет в эти миги, Когда он за сердце берет, Предмет и содержанье книги, А парк и клумбы – переплет. Вот почему в дальнейшем будут особенно интересовать нас связи садово-паркового искусства с искусствами словесными, и в частности с поэзией, тем более что многие мировые поэты были одновременно и садоводами, а другие испытывали особенное влечение к памятникам садово-паркового искусства, «читали» сады, видели в них книгу, все виды поэтических жанров, от оды до элегии и идиллии. Список поэтов Нового времени, оказавших решительное влияние на садово-парковое искусство, может быть открыт Петраркой, который не только дал в своих произведениях программу садоводства, но был и садовником-практиком. Садоводом-практиком был Джозеф Аддисон, создавший сад в Билтоне и печатавший свои эссе в «Зрителе», оказавшие влияние на изменение вкусов в области садоводства[13 - Дж. Аддисон, как и Стиль, высмеивал регулярные сады и способствовал развитию пейзажных садов (об этом ниже).]. Садоводом-практиком был и А. Поп, чей знаменитый сад в Твикенхеме открыл новую эру в садовом искусстве. Закончен этот список в основном может быть великим Гёте, устроившим Герцогский сад в Веймаре. Однако поэтов и писателей, с особенным вниманием относившихся к садам и оказавших влияние на садово-парковое искусство, вообще чрезвычайно много. Напомним, что и Н. В. Гоголь устраивал свой сад в Васильевке (ныне переименованной в Гоголево), зарисовывал садовые постройки в записной книжке и описывал сады в своих произведениях[14 - Об этом см.: Белецкий А. П. Исследование и восстановление усадьбы Н. В. Гоголя в Полтавщине // Памятники культуры. Новые открытия. М., 1983. Описание сада Манилова у Гоголя – явная пародия на подражания официальным паркам.]. Садовая скульптура, тематика фонтанов, посвящения храмов и памятников, деревья, посаженные в честь того или иного лица или события, аллеи и пруды, посвященные тем или иным героям, – все это «говорило», представляло какие-то необходимые или излюбленные сюжеты. В Средние века, а частично позднее, сады бывали наполнены различными символами. Символами являлись в садах цветы и кусты, деревья и даже населявшие сад птицы и домашние животные. Вот почему ничто не могло быть произвольно передвинуто со своего места и ничто из скульптур не могло служить простым, «внесюжетным» украшением. Ж. Делиль в своей поэме «Сады» требует точного соответствия скульптуры месту, где она помещена: Пусть бронза чувствует и мрамор оживет! Да не вступает бог в права другого бога: Пан любит жить в лесу, не требуя чертога. Почто сей Нил, вотще венчанный осокой, На суше с урною разбитой и пустой? Почто встречаются Тритоны и Наяды В безводном месте, где стоять должны Дриады?     (С. 138) Узкоархитектурный подход современных специалистов по садам и паркам изгнал из них в значительной мере историю изменений эстетических представлений – историю стилей, во всяком случае. К тому же сады утратили свое органическое родство с поэзией, с которой они всегда были тесно связаны. Для работ на русском языке, написанных с такой чисто «архитектурной» точки зрения, характерно объединение всех регулярных садов Западной Европы в одну манеру, без попыток различить в ней местные стили и изменения. При этом образцовыми садами «регулярной манеры» обычно считаются французские. Равным образом все нерегулярные сады объединяются в понятие «пейзажных», без попыток увидеть в них какие бы то ни было различия, даже национальные (иногда, впрочем, выделяются русские пейзажные сады как отражающие русскую природу). Эти представления до крайности упрощают историю садово-паркового искусства Нового времени. Исключение составляет лишь небольшая книга А. Д. Жирнова «Искусство паркостроения» (Львов, 1977), где делается попытка увязать искусство паркостроения со сменой великих стилей[15 - К сожалению, текст этой книги слишком краток. Будем надеяться, что в будущем на русском языке появится более обширный труд, посвященный истории европейского искусства садов и парков, где будет более четко отделена историческая часть от практических архитектурных советов по современному садоустройству. Ср. также книгу: Стойчев Любен Ив. Парковое и ландшафтное искусство. София, 1962. С. 52–57; досадно, однако, что очень существенное для садового искусства голландское барокко вообще не рассматривается в книге Л. И. Стойчева.]. Огромный интерес представляет книга Зигмар Герндт «Идеализированная природа»[16 - Gerndt Siegmar. Idealisierte Natur. Die literarische Kontroverse um den Landschaftsgarten des 18. und fr?her 19. Jahrhunderts in Deutschland. Stuttgart, 1981.], рассматривающая садово-парковые стили как культурно-исторические феномены. Садово-парковое искусство изучается в этой книге с точки зрения эстетических идей, выраженных в литературе, и ограничено временем второй половины XVIII и начала XIX в. На самом деле садово-парковое искусство остро откликается на все те изменения в эстетических представлениях, которые охватывают всю культурную ситуацию каждой из эпох в развитии человечества. Во всяком случае, мы можем говорить о садах периода романского стиля (в Англии его называют еще «норманским»), готического, о садах ренессанса, барокко, романтизма. Но в этом ряду очень часто почему-то выпадает рококо и французский классицизм, который не следует смешивать с барокко, и многие из национальных вариантов каждого из перечисленных выше стилей. Западноевропейские исследования садов регулярного стиля обращают внимание на отличительные черты итальянских садов, голландских, французских… Так, например, по определению Эдварда Хайамса, голландские регулярные сады отличаются интимностью, уютностью и обилием цветов. Французские регулярные сады величественны, используют большие массы деревьев и вьющиеся вечнозеленые растения и в гораздо меньшей степени цветы[17 - Hyams Edward. Capability Brown and Humphry Repton. London, 1971. P. 3.]. * * * Есть еще одна особенность в развитии стилей садово-паркового искусства, о которой следует сказать в самом начале. Между стилями в садовом искусстве нет таких резких переходов, какие существуют в других искусствах: деревья растут медленно, их сажают на вырост, с расчетом на будущее, иногда далекое, и площадь для садов и парков по большей части «традиционна»: она связана с уже существующими на ней зданиями и постройками, а потому с трудом поддается переустройству. Новый стиль в садовом искусстве возникает не «рядом» со старым, как в большинстве искусств, а приходит на смену ему на том же участке земли. К старым же насаждениям во все века существовало бережное отношение: деревья ценились, и особенно самые старые; сохранялась старая планировка садов, старые строения. Поэтому смены совершались медленно. Сады не только строились, а и преобразовывались из старых. Постепенное изменение характера сада, его «старение» и переход в новый, «нерегулярный» стиль отмечено Н. М. Карамзиным в его «Письмах русского путешественника», отмечена и попытка насильственно вернуть парку регулярность. Вот что он пишет о «Версалии»: «В 1775 году Версальский сад претерпел страшное опустошение: безжалостная секира подрубила все густыя, высокия дерева, для того (говорят), что они начинали стареться и походили не на лесочки, а на лес. Стихотворец в таких случаях не принимает никаких извинений, и Делиль в гармонических стихах изъявляет свое негодование: О Versaille, ? regrets, ? bosquets ravissans, Chefd’oeuvre d’un grand Roi, de Len?tre et du temps! La hache est ? vos pieds, et votre heure est venue![18 - Перевод: «О Версаль, о сожаления, о восхитительные рощи, шедевр великого короля, Ленотра и времени! Топор у ваших корней, и час ваш настал!» (фр.)] Исчезли, – продолжает он, – исчезли ветвистые старцы, которых величественныя главы осеняли священную главу Царя великого! Увы! где прекрасныя рощи, в которых веселились Грации?.. Амур! Амур! где прелестныя сени, в которых нежно томилась гордая Монтеспан и где милая, чувствительная Лавальер не нарочно открыла тайну своего сердца щастливому любовнику? Все исчезло, и пернатые Орфеи, устрашенные стуком разрушения, с горестью летят из мирной обители, где столько лет в присутствии Царей пели они любовь свою! Боги, которыми ваятельное художество населило сии тенистые храмы; боги, вдруг лишенные зеленого покрова, тоскуют, и сама Венера в первый раз устыдилась наготы своей!.. Растите, осеняйтесь, юныя дерева; возвратите нам птичек!.. Юные дерева послушались стихотворца, разрослись, осенились – Венера не стыдится уже наготы своей, – птички возвратились из горестной ссылки и снова поют любовь; но ах! не в присутствии Царей!»[19 - Карамзин Н. М. Письма русского путешественника / Изд. подг. Ю. М. Лотман, Н. А. Марченко, Б. А. Успенский. Л., 1984. С. 296.] В этом отрывке Карамзин описывает преобразования самого характера Версальских садов. Еще одна особенность садово-паркового искусства, о которой забывают вовсе. Сады и парки были теснейшим образом связаны не только с идеями и вкусами общества, но также с бытом их хозяев, с укладом жизни современников. Сады устраивались для размышлений, для поэтических мечтаний, для ученых занятий, в Средние века – для молитв и благочестивых бесед, в Новое время – для приема гостей, их узкого круга или широкого, для празднеств, иногда для официальных приемов послов (как в Англии)[20 - В статейном списке Ф. А. Писемского описано, как его принимали королева Елизавета на охоте в садах Виндзора, а затем лорд-канцлер Англии сэр Томас Бромлей в Ричмонде (Статейный список Ф. А. Писемского) // Путешествия русских послов XVI–XVII вв. Статейные списки. М.; Л., 1954. С. 100–154).], иногда для любовных утех и интимных свиданий, в период романтизма – для меланхолических прогулок и т. д. и т. п.: в каждую эпоху по-своему. Сады Ренессанса возрождали античные сады Лицея или Академии, в них собирались по преимуществу ученые и художники. Вместе с тем Ренессанс создавал сады для знати; эти сады отвечали потребностям быта аристократии: в них устраивались приемы и дружеские собеседования. Сады должны были соответствовать темам этих собеседований – преимущественно ученых, философских. В поздний период Средних веков и в эпоху Ренессанса обязательным было музицирование в садах, танцы и игры. Немногочисленные хозяева и их гости должны были иметь возможность срывать с деревьев и кустов плоды, украшать себя сорванными цветами, находить в садах молитвенное или философское уединение. В садах барокко была усилена их семантическая сторона и элемент иронии. Сады эпохи просвещенного абсолютизма во Франции, а частично и в Англии, прославляли монарха аллегорическими изображениями, фонтанными группами и скульптурами. Сады Версаля были, например, насыщены солнечной символикой, ибо прославляли «короля-солнце» – Людовика XIV. От садов неотделимы, как отделяются сейчас, – оранжереи, парники, иногда молочные фермы, банкетные киоски и концертные залы, эрмитажи, купальни. Одним словом, сад в каждую из эпох охватывал ту или иную территорию, тот или иной круг бытовых объектов. И он настолько тесно был связан с социальным устройством общества, что о полном восстановлении сада на ту или иную дату, особенно дату его закладки (к тому же закладывался сад с расчетом на будущее), нечего и помышлять. В современных условиях не только невозможно собрать сотни садовников, садовых рабочих, как их собирали в свое время из крепостных или солдат, но невозможно восстановить и те здания и представления о природе, которые существовали у посетителей сада в свое время и воздействовали на их эстетическое восприятие сада, побуждали собирать в саду типичные для своего времени «редкости», в настоящее время благодаря упростившимся отношениям между странами в большинстве случаев переставшие быть таковыми. Сейчас разведение многих редчайших растений (редчайших для XVII и XVIII вв.) в эстетических целях могло бы показаться неуместным и бессмысленным чудачеством, но сбросить его со счетов садово-паркового искусства прежних веков никак нельзя. Из этого следует, что полная реставрация садов в том их эстетическом и познавательно-идеологическом аспекте, который был действен в свой век и в своих условиях, просто невозможна. И отдых был разный в различные эпохи, и «садовый быт» был каждый раз иным, тесно связанным с социальным строем эпохи, с тем кругом людей, для которых сад предназначался, с культурными запросами и эстетическими представлениями своего времени. Садовое искусство меньше других поддается реставрации, если под «реставрацией» понимать законченное восстановление сада в его действенной и адекватной эпохе эстетической форме. Но к этому мы еще вернемся. Итак, сад – не мертвый, а функционирующий объект искусства. Его посещают, в нем гуляют, отдыхают, размышляют, развлекаются – во всякую эпоху по-своему. Он не может быть музеефицирован в той мере, в какой эта музеефикация возможна для архитектурного объекта. В домик Петра Великого на Петроградской стороне в Санкт-Петербурге можно водить посетителей только для его осмотра, но находящийся на противоположной стороне Невы Летний сад не является только музейным объектом: в него приходят дети и взрослые как для осмотра, так и для «эстетического отдыха». Разделять посетителей на «отдыхающих» и на интересующихся музейностью нельзя: красота способствует отдыху. «Садовый быт», в отличие от городского, был сам по себе явлением эстетическим. Сад и парк – это живые, действующие результаты деятельности людей и условий природы. Природа изменялась садоводами различных эстетических вкусов и различных по мировоззрению. Различными были их отношения к природе и сама природа в разные эпохи. Вольер. Рисунок из книги И. Г. Громанна «Ideenmagazin f?r Liebhaber von G?rten, Englischen Anlagen» (Лейпциг, 1798) Каждый сад, как мы уже отметили, должен был изумлять посетителя какими-либо редкими, экзотическими растениями, птицами, животными – особенно начиная с XVI в. Поэтому при садах вплоть до XIX в. делались обширные оранжереи, парники, вольеры, зверинцы. И эти оранжереи, парники, вольеры и зверинцы отнюдь не были «подсобными» помещениями – помещениями второстепенного значения. Хотя часть растений и переносилась из них на лето в сад, а звери могли летом свободно гулять по лужайкам – все эти помещения были главной гордостью их хозяев. В них приводили гостей, их показывали, ими «угощали». Они поднимали престиж владельцев, свидетельствовали об их знаниях и интересах, об их вкусе, а потому на них затрачивались огромные средства и при них держали огромную массу садовников и садовых рабочих. И часто воздвигали не на задворках, а на парадных местах. Эстетизации подвергались не только растительные «редкости», экзотические цветы и деревья, но и хозяйственные постройки – фермы, молочни, оранжереи, лаборатории, обсерватории, кухни, купальни, гимнастические площадки, лужайки для игр. В эстетику сада входили даже самые одежды прогуливающихся и принимающих участие в садовых празднествах. Так, например, в Большом Петергофском дворце при Елизавете на торжественных выходах и балах дамы и кавалеры должны были надевать особые «петергофские платья», гармонирующие с наружной окраской дворца и зеленым и белым цветами сада с фонтанами. Дворец, в соответствии с темной зеленью сада и белизной фонтанных струй, также красился при Елизавете в зеленый и белый цвета[21 - В камер-фурьерском журнале от 28 мая 1752 г. читаем, например: «…посланы придворные лакеи с письменным объявлением, что ея императорское величество соизволила высочайше указать – объявить обер-гофмейстерине, гофмейстерине, статс-дамам, фрейлинам, придворным кавалерам с фамилиями, а генералитету первым четырем классам с фамилиями ж, во время высочайшего ея императорского величества в Петергофе присутствия, в куртажные дни иметь платье: дамам кафтаны белые тафтяные, обшлага, опушки и гарнитуровые зеленые, по борту тонкий позумент серебряный, на головах иметь обыкновенные папельон, а ленты зеленые, волосы вверх гладко убраны; кавалерам: кафтаны белые же, камзолы, да у кафтана обшлага маленькие разрезные и воротники зеленые, кто из какой материи пожелает, с вкладкою серебряного позумента около петель, чтоб кисточки серебряные ж, небольшие, как оные прежде сего у петергофского платья бывали (Успенский А. И. Императорские дворцы. М., 1913. Т. 11. С. 47).]. К этому положению, равно значимому для всех эпох, что сад есть совокупность не только растений, увеселительных строений, ландшафта, дорожек и т. д., но также и утилитарных построек – от помещений для скота до астрономических и химических лабораторий, библиотек и пр., – мы будем неоднократно возвращаться. Историки «зеленой архитектуры» часто произвольно противопоставляют сады утилитарного значения садам как произведениям искусства. Достаточно бывает обнаружить в саду на каком-либо из его участков плодовые и ягодные растения, как он объявляется не заслуживающим внимания, как бы выпадающим из рассмотрения искусствоведа. Особенно досадно, когда сады целых эпох относятся к садам утилитарным и, следовательно, не интересующим искусствоведов. Так, например, все древнерусские сады объявляются «утилитарными» садами, садами только хозяйственными, и, таким образом, садоводство Петра представляется как бы начинающимся в России от нуля. Больше того, плодовые и ягодные участки садов XVIII в. объявлялись как бы простой данью старой традиции, а на этом основании не подлежащими реставрации, подобно кухонным или аптекарским огородам. Так обычно предполагается поступать при реставрациях садов Петергофа (Петродворца), Царского Села (г. Пушкина), Летнего сада и пр. Хотя сады «кухонные», овощные огороды, «аптекарские» сады лекарственных растений существовали всегда и их, конечно, не следует в обособленном виде включать в рассмотрение истории садов, тем не менее также всегда существовало и представление о том, что истинный сад должен удовлетворять всем человеческим чувствам: не только зрению, но и вкусу (откуда необходимость и плодово-ягодных растений в саду), слуху (отсюда забота о птицах, шумящих водопадах, эоловых арфах, садовых концертах), обонянию (поэтому постоянное то более, то менее настойчивое требование сажать душистые цветы, душистые травы, цветущие деревья и кустарники), ощущениям (стремление к удовлетворению последнего выражалось в садах наиболее сложно: нужно было учитывать перемены погоды, сезонные перемены, необходимости прогулок и пр. – так, чтобы все это доставляло человеку в саду наибольшее наслаждение). Достаточно убедительное поэтическое осмысление плодовых садов дает В. Капнист в своей поэме «Обуховка»: Я вижу скромную равнину С оградой пурпурных кустов: Там Флора, нежна мать лугов, Рассыпала свою корзину, Душистых полную цветов. Там дале, в области Помоны, Плоды деревья тяготят; За ними Вакхов вертоград, Где, сока нектарного полны, Янтарны гроздия блестят. Но можно ль все красы картины, Всю прелесть их изобразить? Там дальность с небокругом слить, Стадами тут устлав долины, Златою жатвой опушить?[22 - Русская поэзия XVIII века. М., 1972. С. 404. (Сер. «Библиотека всемирной литературы»).] Сады, таким образом, создает не одна только богиня Флора, но и Помона и Вакх… Наконец, вместе с желанием заставить сад наибольшим образом воздействовать на все человеческие чувства устроители садов во все века стремились именно в садах дать человеку повод для глубоких философских размышлений, раздумий, настроений и поэтических мечтаний. Сад – это подобие Вселенной, книга, по которой можно «прочесть» Вселенную. Вместе с тем сад – аналог Библии, ибо и сама Вселенная – это как бы материализованная Библия. Вселенная своего рода текст, по которому читается Божественная воля. Но сад – книга особая: она отражает мир только в его доброй и идеальной сущности. Поэтому высшее значение сада – рай, Эдем. Сад можно и должно «читать», и поэтому главное занятие в саду – чтение книг[23 - Ср. об этом уже в книге: Parkinson John. Paradisi in sole, Paradisus terrestris. London, 1629, где Паркинсон, аптекарь короля Джеймса (James), описывает его «говорящий сад» – или сад приятных цветов, его огород (Kitchen garden) и его фруктовый сад.]. Это представление о саде как о рае остается надолго – во всех стилях садового искусства Средних веков и Нового времени вплоть до XIX в. * * * Фрэнсис Бэкон (1561–1626), хотя и принадлежал сам к эпохе барокко, наилучшим образом выразил в своем эссе «О садах» (1625)[24 - Бэкон Ф. О садах // Сочинения: В 2 т. М., 1978. Т. 2.] наиболее общие требования, предъявлявшиеся к садам во все обозримые для исследователя садового искусства эпохи. Его эссе начинается с утверждения: «Всемогущий Бог первым насадил сад». Иначе говоря – сад должен быть раем, Эдемом. Далее Бэкон утверждает: «И действительно, это самое чистое из всех человеческих наслаждений. Оно более всего освежает дух человека; без него здания и дворцы всего лишь грубые творения его рук; и можно будет увидеть, что с течением времени, когда разовьется цивилизация и вкус к изящному, люди научатся скорее строить красиво, чем насаждать прекрасные сады; получается, что разведение садов – более тонкое занятие и требует большего совершенства»[25 - Там же. С. 453.]. Итак, сад – рай, но поскольку в раю были плодовые деревья (яблоком или виноградом соблазнил «змей-искуситель» первых насельников рая – Адама и Еву), плодовые деревья обязательны в каждом саду. Это в равной степени относится к Средневековью, к западу и востоку Европы, к эпохам Ренессанса и барокко, классицизма и романтизма. Вот примерный состав растительности королевского сада, предлагаемый Ф. Бэконом: «Я считаю, что когда король повелевает разбить парк и сад, то они должны быть устроены таким образом, чтобы каждый месяц в году в них цвели какие-либо прекрасные растения, для которых наступил сезон. Для декабря, января и конца ноября необходимо выбирать такие растения, которые зелены всю зиму: остролист, плющ, лавр, можжевельник, кипарис, тис, сосна, ель, розмарин, лаванда, барвинок белоцветный, пурпурный и голубой, дубравка, ирисы, апельсиновые деревья, лимонные деревья и мирт, если их поместить в оранжерею, и сладкий майоран, тепло укрытый. За ними в конце января и феврале идут: германская камелия, которая тогда и зацветает, крокус весенний, как желтый, так и серый, примулы, анемоны, ранние тюльпаны, гиацинт восточный, камаирис, кудрявка. В марте наступает пора фиалок, особенно одноцветно-голубых, которые являются самыми ранними, желтых нарциссов, маргариток, миндального дерева, персикового дерева, кизилового дерева, сладкого шиповника. В апреле следуют: махровая белая фиалка, желтофиоль, левкой, баранчик, ирисы и лилии всех видов, цветы розмарина, тюльпаны, махровые пионы, дикий нарцисс, французская жимолость; цветут вишневое дерево, сливовое дерево, сирень, покрывается листьями белый боярышник. В мае и июне распускаются гвоздики всех видов, особенно красная гвоздика; розы всех видов, за исключением мускусной, которая расцветает позже; жимолость, клубника, боярышник, водосбор, ноготки (flos africanus); плодоносят вишня, смородина, фиговое дерево; расцветает малина, виноград, лаванда, сладкий белоцветный кукушник, herba muscaria, lilium convallium, яблоня. В июле: левкои всех видов, мускусные розы, цветет липа, плодоносят ранние груши и сливы, появляются ранние зеленые яблоки. В августе: сливы всех сортов, груши, абрикосы, барбарис, фундук, мускусные дыни, аконит всех цветов. В сентябре: виноград, яблоки, маки всех цветов, персики разных сортов (peaches, melocotones, nectarines), кизил, груши зимних сортов, айва. В октябре и начале ноября: рябина домашняя, мушмула, дикие сливы, розы срезанные или вырытые из грунта, чтобы они расцвели позднее, мальвы и тому подобное. Все эти растения, которые я называю, подходят для климата Лондона, но я пытаюсь показать, что можно иметь ver perpetuum (вечную весну. – Д. Л.) в том виде, как это позволяет природа данной местности»[26 - Там же. С. 453–454.]. Источник. Рисунок из книги И. Г. Громанна «Ideenmagazin f?r Liebhaber von G?rten, Englischen Anlagen» (Лейпциг, 1798) Но дело не только в «вечной» красоте цветочного сада, но и в его семантике. Цветочные сады символизируют жизнь человека. В статье А. Болотова «О садах приватных и частных» в монологе посетителя цветочного сада, в котором этот посетитель меланхолически размышляет о своей юности, есть такое рассуждение: «Однако жизнь не что иное есть, как цветочная сцена: все находится в ней в движении; все начинает развертываться, зеленеть, цвести, вянуть и паки распускаться. И позднее лето, и самая осень наших дней имеют еще свои цветы: они цветут сильнее; они цветут долее, нежели ранние воспитанники весны. Щастлив, кто в каждом годовом времяни жизни умеет находить цветы его! Щастлив и блажен муж, который в безопасности от обуреваний мира вечером дней своих в спокойном цветочном садике наслаждается мудростию; то паки оживляет, что от отцветающей фантазии начинает уже вянуть»[27 - Экономический магазин. М., 1787. Ч. XXXII. С. 11.]. Памятники любимым собакам. Рисунок из книги И. Г. Громанна «Ideenmagazin f?r Liebhaber von G?rten, Englischen Anlagen» (Лейпциг, 1798) О рассаживании фруктовых деревьев Ф. Бэкон пишет: «Большинство аллей должно быть обсажено разнообразными фруктовыми деревьями, как по внешнему краю, так и во внутренних рядах. Здесь следует обычно соблюдать следующее правило: участок, на котором вы сажаете свои фруктовые деревья, должен быть просторным и светлым, с пологим склоном, засаженным красивыми цветами, но редким и тонким слоем, чтобы не вредить деревьям. В конце каждого бокового участка я насыпал бы небольшую красивую возвышенность, чтобы стена ограждения сада доходила до груди человека; с этой возвышенности можно было бы смотреть из сада в поля»[28 - Бэкон Ф. О садах. С. 458–459. Рекомендуемая Ф. Бэконом возвышенность, в которую упирался бы садовый участок с фруктовыми растениями, была устроена в свое время и в Нижнем парке Петергофа около Марли. Возвышенность защищала фруктовые деревья от холодных ветров с моря, и с нее открывался обширный вид на Финский залив. Фруктовые деревья в саду около Марли сохранялись вплоть до Великой Отечественной войны, но после посадка их не была возобновлена, хотя фруктовый сад был бы одной из самых характерных черт петровского замысла Петергофа.]. В этом описании Ф. Бэконом королевского сада обращают на себя внимание следующие остающиеся для всех веков неизменными идеи: цветы и плоды равно красивы (перечисляя растения, Ф. Бэкон перемешивает те и другие – как бы в дополнение одного вида красоты другим), ценен, кроме того, запах растений, и сад должен быть красив во все времена года, причем оранжереи – это не подсобное помещение для садовых работ, а часть сада, в которой должны быть свои доставляющие наслаждение для всех органов чувств растения. О запахе садовых растений Ф. Бэкон пишет: «А поскольку дыхание цветов гораздо более приятно, когда цветок находится на растении (ибо тогда его дыхание распространяется в воздухе подобно волнам музыки), а не когда его сорвали и держат в руке, постольку ничто так не способствует получению этого наслаждения, как знание того, какие цветы и растения испускают наилучший аромат вокруг себя. Розы дамасские и красные неохотно расстаются со своим ароматом, так что можно пройти мимо целого ряда этих роз и не почувствовать их сладости, даже если это будет утром по росе. Лавр также во время своего роста испускает мало запаха; очень немного – розмарин и майоран. Цветок, который сильнее всех других испускает аромат, – это фиалка, особенно белая махровая, цветущая дважды в год, примерно в середине апреля и около Дня св. Варфоломея[29 - День св. Варфоломея – 24 августа.]. За ней следует мускусная роза; затем вянущие листья клубники, которые испускают совершенно превосходный сильный запах; затем цветок винограда, напоминающий облачко пыли, похожее на цветок полевицы, который заметен на кустиках сразу же при его появлении; затем сладкий шиповник; затем желтофиоль, которая доставит огромное наслаждение, если высадить ее под окнами гостиной или спальни на первом этаже; затем гвоздики и левкои, особенно турецкая гвоздика, смешанная с обыкновенной; затем цветы липы; затем жимолость, так что надо высаживать ее где-нибудь подальше. Я ничего не говорю о цветах горошка, потому что это полевые цветы. Есть и такие цветы, которые, в отличие от остальных, наиболее сильно и приятно пахнут не тогда, когда проходишь мимо них, а тогда, когда на них наступают ногой и давят; таких растений три, а именно: бедренец, дикий тимьян и водяная мята. Поэтому нужно засеять ими целые аллеи, чтобы вы могли получать удовольствие во время прогулок по ним»[30 - Бэкон Ф. О садах. С. 454–455. Отметим, что Петр I специально для дорожек выписывал душистые травы, особенно мяту и ромашку.]. Во все эпохи садово-паркового искусства существенным компонентом их эстетического воздействия на человека была и музыка. Прежде всего это касалось певчих птиц. Птицы, содержимые в клетках или привлекаемые в сад кормом, устройством гнезд и т. д., были особенно характерны для садов Средневековья[31 - Помещать в садах птиц в клетках рекомендует в своем эссе «О садах» Ф. Бэкон (с. 456).]. В Древней Руси устраивались, как мы увидим, большие шелковые клетки для особенно ценимых за свое пение соловьев и перепелов. Птицы присутствуют в средневековых миниатюрах, изображающих сады, причем не только певчие, но и красивые по раскраске: павлины, фазаны и пр. Но уже в средневековых садах ценилась также инструментальная музыка и человеческое пение. На одной миниатюре XIV в. в Библиотеке Estense, Modena, изображен сад, огороженный стеной с двумя воротами. Посередине сада – бассейн-фонтан. Слева помещается небольшой оркестр, справа – хор из трех молодых людей, поющих по нотам. Впереди изображен молодой человек, играющий на струнном щипковом инструменте. Тут же бочки с вином, накрытый стол с едой, корзины с фруктами и пр. В эпоху барокко и при классицизме стала сочиняться специальная садовая музыка. Напомню о придворном композиторе Людовика XIV Жан-Батисте Люлли (1632–1687) – создателе специального «версальского стиля» в музыке. Люлли писал музыку для садовых придворных празднеств, балетов, пантомим, шествий, пасторалей, идиллий и прославлений Людовика XIV. Известна его знаменитая «Версальская эклога» – «Eclogue de Versailles» (1687)[32 - Асафьев Б. В. Люлли и его дело // De musica. Л., 1926. Вып. 2; Ливанова Т. Н. История западноевропейской музыки до 1789 г. М., 1940. С. 260–272.]. Музыка Люлли – типичная музыка классицизма с его строгой упорядоченностью и симметрией. Иное – музыка Моцарта, также писавшего для садового исполнения на открытом воздухе. Большинство его дивертисментов и серенад было создано в Зальцбурге. Одно из популярнейших произведений в этом «садовом» роде – «Маленькая ночная серенада» – «Eine kleine Nachtmusik» (1787). Концертные залы, музыкальные салоны устраивались и в Павловске, и в Царском Селе. Там же давались концерты духовых оркестров. В помещичьих садах заводилась роговая музыка. Не случайно знаменитые концерты, на которых дирижировали Д. С. Бортнянский, Й. Герман, И. Штраус, а в XX в. – Н. Малько и другие, давались в Павловском вокзале[33 - Слово «вокзал» первоначально означало помещение для музыкальных концертов в саду по типу лондонского Воксхолла (Vauxhall). В Павловске к такому вокзалу была в 1837 г. проведена первая железная дорога, откуда название «вокзал» перешло на все станционные помещения. См. подробнее: Розанов А. С. Музыкальный Павловск. Л., 1978.]. Версаль. Мраморная копия Геркулеса Фарнезского Слуховым впечатлениям служили не только концертная музыка, эоловы арфы и звучащие фонтаны с их плеском и шумом струй, но и звуки, создаваемые простым динамическим действием воды – например, стеклянными колокольчиками, начинавшими звенеть при действии фонтана. Существовали и звукоподражающие устройства, как, например, в Петергофском парке, где в одном из самых ранних фонтанов рококо крякали уточки и лаяла гоняющаяся за уточками по кругу собачка. В садах рококо и романтизма было особо ценимо звучание водопадов, ручьев и эха, которое организовывалось специально (в Сан-Суси – «звучащие скамейки»; эхо устраивал и А. Болотов в саду в Богородицке). На всем протяжении своего развития, при всех сменах стилей сады всегда, как уже было сказано, ассоциировались с раем на земле – Эдемом и потому должны были заключать в себе все, что мог заключать в себе и сам Эдем. Это не означает, что история садового искусства во всех изложенных выше принципах садового искусства как бы застыла. Напротив, каждый из означенных принципов, остающийся неизменным в основном, постоянно меняется в своих проявлениях. Меняется отношение к выбору растений, к их распределению по временам года, к душистым травам и цветам, и сам принцип «садового разнообразия» (variety of gardens), с которым считались садоводы всех времен, в каждую из эпох развития искусства понимается по-разному. При этом границы эстетически организованного сада и хозяйственного огорода никогда не могут быть точно определены, так как полезное и красивое в каждую из эпох соотносятся по-разному и само понимание «полезности» красоты также постоянно меняется. Особенно разнообразно проявляется предназначенность сада для философских размышлений. Как мы увидим в дальнейшем, связь сада с определенным философским и поэтическим восприятием мира обязательна, но сами эти идеи различны. Сад отражает изменения философского и поэтического понимания мира. * * * Садовое искусство всегда было своеобразным соединением различных искусств – собственно садоводства, архитектуры, живописи и поэзии. Из всех искусств садово-парковое искусство, пожалуй, теснее и постояннее всего связано именно с поэзией. Пейзажные парки в особенности были созданием поэтов по преимуществу. Поэты выступали не только идеологами новой концепции садового искусства, но и непосредственными создателями садов – как Александр Поп, а впоследствии И. В. Гёте, у нас Н. В. Гоголь. П. Б. Шелли писал: «Поэзия всегда оказывается современницей других искусств, способствующих счастью и совершенствованию людей»[34 - Шелли П. Б. Письма, статьи, фрагменты / Изд. подг. З. Е. Александрова, А. А. Елистратова, Ю. М. Кондратьев. М., 1972. С. 418. (Сер. «Литературные памятники»).]. Между садом и поэзией протягиваются двоякие связи. Первая связь состоит в том, что и поэзия, и садово-парковое искусство в каждую отдельную эпоху имеют общие стилистические принципы, общую идейно-философскую основу. А вторая связь основана не столько на общности всех искусств, в том числе искусства садов и парков, с одной стороны, и поэзии – с другой, сколько на их различиях, заставляющих их сближаться в поисках «эстетического восполнения». Сад «говорит», но он вместе с тем «немой». Он говорит стилистической системой, символикой своих украшений (киосков, садовых построек разного типа и садовой архитектуры), в нем есть подписи и надписи (на монументах, вратах, «храмах» Дружбы, Любви и пр.), но ни один из этих «говорящих» элементов садов, не исключая и надписей на мемориальных сооружениях, не может высказаться до конца. А вместе с тем сложность садово-паркового строя постоянно требует объяснений, догадок, ответных чувств, к которым «взывают» его пейзажи и напоминания. Сад нуждается в том, чтобы кто-то (поэт, прозаик) стал за него говорить. Сад весь поэтому обращен к творчеству, к размышлению (при этом в известной мере самостоятельному). Поэтому в саду делались и эрмитажи, устраивались библиотеки, строились места и дорожки для уединенных размышлений или для бесед с друзьями. Сад устремлен к слову[35 - См. подробнее: Leser und Lesen im 18. Jahrhundert // Colloquim der Arbeitsstellen 18. Jahrhundert. Gesamthochschule Wuppertal. Heidelberg, 1977.]. В разные эпохи в зависимости от господствующего стиля, от господствующей философии способы обращения к слову, молчаливые напоминания о слове были различны. Сад «просил» о различном, подсказывал различные размышления и предоставлял для этого различный же материал, различную организацию материала, особенно в тех случаях, когда этот материал был близок. Сад мог требовать от своего посетителя то шутки, то меланхолии, то удивления перед богатством и разнообразием мира, то религиозного восторга, то радовал его простой живописностью открывающихся видов. Последний из поэтов, уделявших в своей поэзии много места садам и паркам, – А. А. Ахматова также ассоциировала сад с Эдемом – местом счастливого творчества. Сад в поэзии Ахматовой – символ иного, настоящего и счастливого бытия: Вновь подарен мне дремотой наш последний звездный рай – … Там, за пестрою оградой, У задумчивой воды, Вспоминали мы с отрадой Царскосельские сады.     («Вновь подарен мне…», Севастополь, 1916) Что мне до них? Семь дней тому назад, Вздохнувши, я прости сказала миру. Но душно там, и я пробралась в сад Взглянуть на звезды и потрогать лиру.     («Ночью», 1918) Заболеть бы как следует, в жгучем бреду Повстречаться со всеми опять, В полном ветра и солнца приморском саду По широким аллеям гулять.     («Заболеть бы как следует…», 1922) Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный … А я иду владеть чудесным садом, Где шелест трав и восклицанье муз.     («Пусть голоса органа снова грянут…», 1921) Одно проникновение в сад переворачивает мир души: Все мне видится Павловск холмистый, Круглый пруд, неживая вода, Самый томный и самый тенистый, Ведь его не забыть никогда. Как в ворота чугунные въедешь, Тронет тело блаженная дрожь, Не живешь, а ликуешь и бредишь Иль совсем по-иному живешь.     («Все мне видится…», 1915) Счастье, сон и воспоминания звучат и в известных стихах Ахматовой «Летний сад» (1959): Я к розам хочу, в тот единственный сад, Где лучшая в мире стоит из оград … И замертво спят сотни тысяч шагов Врагов и друзей, друзей и врагов. Из всего сказанного должно быть ясно следующее: в садово-парковом искусстве «зеленая архитектура» не только не является единственным слагаемым, но даже не доминирующим. Устроители садов и парков стремятся воздействовать на все человеческие чувства, создавать некие эстетические комплексы, которые могут быть классифицированы только в связи с «большими стилями», с «культурными формациями» в целом. Но если пытаться все же выделить основное, наиболее значительное в садах, то это, конечно, их семантика; и семантика сближает садово-парковое искусство прежде всего с поэзией. И именно здесь обнаруживаются наиболее значительные и значащие связи. * * * Приступая к рассмотрению семантики произведений садово-паркового искусства, необходимо прежде всего обратить внимание на сравнительную малочисленность составляющих его основных компонентов. Аллеи, цветочные клумбы, лабиринты, эрмитажи присутствуют в каждом из садовых стилей. Разнообразие создается различиями в назначении, многообразием самого «зеленого материала» (для каждой из эпох характерны свои типичные растения – кусты, деревья, цветы и их расположение). Аллеи то открывают виды на дворец, то служат переходами из одной изолированной части сада в другую, то назначаются для прогулок, да и сами прогулки делятся на утренние, полуденные, вечерние, и каждый из маршрутов этих прогулок должен учитывать особенности освещения, теней, утренних, дневных или вечерних ароматов, отражений в воде, разное направление солнечных лучей утром, днем и вечером и т. д. и т. п. Садово-парковое искусство – это искусство прежде всего бесчисленных комбинаций и назначений более или менее постоянных элементов, создающих индивидуальность каждому саду, особенности каждому стилю. Но, помимо общих элементов, есть и некоторые общие, присутствующие во всех стилях принципы. Устроитель каждого сада в любом из стилей озабочен прежде всего разнообразием – тем, что англичане зовут «variety of gardens». Что такое «разнообразие» и как оно понималось в XVIII в., поясняет В. Хогарт в своем трактате «Анализ красоты». Хогарт пишет: «Как велика роль разнообразия в создании красоты, можно видеть по природному орнаменту. Форма и окраска растений, цветов, листьев, расцветка крыльев бабочек, раковин и т. п. кажутся созданными исключительно для того, чтобы радовать глаза своим разнообразием… Здесь, как и везде, я имею в виду организованное многообразие, ибо многообразие хаотическое и не имеющее замысла представляет собой путаницу и уродство»[36 - Хогарт В. Анализ красоты. М.; Л., 1958. С. 144.]. В другой главе В. Хогарт пишет: «…искусство хорошо компоновать – это не более чем искусство хорошо разнообразить»[37 - Там же. С. 167.]. Разнообразие садов выражается, например, в отступлениях от симметрии. Сады все, включая и сады романтические, в той или иной степени симметричны, но не до конца. Симметрия постоянно нарушается. Поиски ее как бы дразнят воображение посетителя, и тем острее выступает на фоне этих поисков разнообразие сада. Это одна из основ подлинного садового искусства во всех его стилях без исключения. Об этом в свое время хорошо писал автор первой русской монографии по истории садово-паркового искусства В. Я. Курбатов: «…строго гармоничное и строго рациональное сооружение будет непременно и скучным, и безжизненным. Нужны некоторые, обыкновенно очень незначительные, отклонения от правильности и иногда почти неуловимая диссимметрия, чтобы произведение ожило. Вот почему план и строгий чертеж не дают ясного представления о красоте предмета, и нет возможности передать математически пропорции, действительно важные для красоты данного произведения. Настоящий зодчий работает всегда чутьем, и это объясняет нам, как без математических расчетов архитекторы Реймса и Нотр-Дам нашли размеры, кажущиеся и теперь головокружительно смелыми»[38 - Курбатов В. Я. Сады и парки. Пг., 1916. С. 137.]. До каких пределов допустимы нарушения симметрии и каковы принципы этих нарушений? Ответ на этот вопрос дает ученик Леблона – Даржанвиль. Автор книги «Теория и практика садоводства» (1709) Даржанвиль утверждает (в изложении Майлза Хадфильда): «Когда главные границы и основные аллеи проложены и партеры и сооружения по сторонам и в центре расположены так, как это более всего подходит к рельефу местности, тогда оставшаяся часть сада должна быть снабжена многочисленными садовыми созданиями вроде высоких рощиц, уединенных дорожек, различными оживляющими деталями: галереями, зелеными кабинетами, зелеными беседками, лабиринтами, булингринами[39 - Французские boulingrins (от английского «bowling green») не имели ничего общего с игрой в bowls, как это обычно считается. Просто это были слегка углубленные партеры.] и амфитеатрами, украшенными фонтанами, каналами, статуями и т. д., – всеми теми сооружениями, которые выделяют сад очень сильно и в высокой степени способствуют тому, чтобы делать его великолепным. Планируя сад и распределяя его отдельные части, следует всегда заботиться о том, чтобы они были противопоставлены друг другу, как, например, лесок – партеру или булингрину, и ни в коем случае не размещать весь лес по одну сторону, а все партеры – по другую. Не следует также размещать булингрин против бассейна, так как тем самым мы помещаем одно углубление симметрично к другому, чего следует избегать, помещая склон холма напротив свободного пространства и высокие сооружения против плоских, чтобы создавать тем разнообразие. Сад в Дорсете. План из книги Колина Кэмпбелла «Vitruvius Britannieus» (Лондон, 1715–1725). (Планировка сада с отступлениями от симметрии) Сад с чертами живописности. План из английского издания книги Дезалье Даржанвиля (1712) Разнообразия следует всегда добиваться не только в генеральном плане сада, но и в деталях, так что если две рощицы находятся со стороны партера и хотя их внешние формы и размеры одинаковы, то для разнообразия вы не должны повторять их рисунок в обеих, но каждую должны сделать так, чтобы они различались внутри, так как было бы крайне неприятно, если бы вы увидели одну рощу, а в другой ничто не пробудило бы вашего любопытства, чтобы осмотреть ее. Такой сад с повторениями будет не более чем половиной своего плана, разнообразие плана будет уменьшено вдвое, тогда как величайшая красота садов состоит в их разнообразии. Так же точно следует разнообразить каждую часть каждого куска. Если пруд круглый, то дорожка, которая его окружает, должна быть октогональной, и то же самое следует заметить о каждой лужайке или булингрине, которые расположены посредине рощи. Одинаковые сооружения не должны быть расположены по обеим сторонам центральной оси, за исключением открытых мест, где взор может охватить их разом, сравнивая их между собой, и судить о них как о едином произведении, – как, например, на партерах, булингринах, рощицах, открытых в небольших посадках или в посадках деревьев в шахматном порядке. Но в таких рощах, которые окружены палисадниками или состоят из высоких деревьев, рисунок их и наружные части всегда должны различаться, но, хотя они и должны быть различны, все же они всегда будут иметь между собой такие взаимоотношения и согласованность друг с другом в линиях и размерах, чтобы делать открытые места, на которых они расположены, прогалины и перспективы, правильными и приятными»[40 - Hadfield Miles. Gardening in Britain. London, 1960. P. 162.]. Знаменитый исследователь XVIII века искусства Античности И. Винкельман был против симметрии. В письме к Эзеру он пишет: «Ошибками в композиции можно считать повторения, геометрические фигуры и повторяющуюся симметрию. Древние избежали этого, но выводили свои фигуры из этого однообразия, исключительно поскольку это было нужно…»[41 - Винкельман Иоганн Иоахим. Избранные произведения и письма. М.; Л.: Academia, 1935. С. 527.] * * * Стремление к «садовому разнообразию» выражалось, в частности, и в том, что садоводы всех времен заботились о разведении редких сортов цветов, кустов и деревьев. Их привозили из разных стран – в том числе из восточных, южных, а впоследствии из американских. Увлечение экзотическими и дорогими цветами было вполне естественно, если принять во внимание, что сад всегда был неким микромиром и должен был давать представление о богатстве Вселенной. В средневековых садах Западной Европы появлялись цветы и растения, ввозившиеся крестоносцами с Ближнего Востока, в садах Англии появлялись тогда же растения Средиземноморья, а в эпоху Ренессанса и барокко увлечение экзотическими растениями приобрело характер почти что мании. Начиная с эпохи Ренессанса богатство сада постепенно становилось престижной необходимостью для всех представителей имущих классов, включая и королевские семейства. Английская королева Елизавета I принимала даже послов в своем саду в Уайтхолле. Принимали в саду и русских послов, что было для них непривычно и казалось им обидным для их престижа. Естественно, что такой «официальный» сад должен был быть особенно разнообразен и богат редкими растениями. «В Килингвортском парке фруктовые деревья, растения, травы, цветы, переливы цвета, щебетание птиц, струи фонтанов, плавающие рыбы – все в большом разнообразии напоминало о рае», – писал в 1575 г. Роберт Лейнам (Robert Laneham)[42 - См.: Eyler Ellen С. Early English Gardens and Gardens Books. Virginia, 1972. P. 20–21.]. Любовь к цветам отмечена еще в поэме Чосера «Легенда о добрых женщинах». Там, кстати, любимая англичанами «дэйзи» (маргаритка) фигурирует как эмблема безупречной женственности. Любовь англичан к цветам зафиксирована в поэзии Шекспира[43 - Цветы и сады в творчестве Шекспира изучены в упомянутой уже выше монографии Henry N. Ellacomble «The Plant-Lore and Garden-Craft of Shakespeare» (1896). Разведение цветочных садов стало в XVI в. очень популярным искусством, и специальные книги о садах и их разведении появлялись довольно часто: Thomas Hill. «A Most Brief and Pleasant Treatise Teaching How to Dress, Sow and Set a Garden» (1563) (семь изданий ее вышли после под названием «The Profitable Art of Gardening»). Он же выпустил «The Gardener’s Labyrinth» (1577).] и Спенсера. «Theatrum botanicum» (1640) английского садовода Джона Паркинсона содержит описание 3800 различных садовых растений. Другой садовод, Джон Ри (John Rea), в книге «Флора» (1665) объявляет: «…избранная коллекция живых красот, редких растений, цветов и фруктовых деревьев составляет, несомненно, богатство, славу и отраду сада». В регулярном саду в Канонз в Мидлсексе, согласно описанию 1722 г., были «желуди, ввезенные из Легхорна, цветочные семена из Алеппо, черепахи с Майорки, особые утки, аисты, дикие гуси, вишневые деревья с Барбадоса, свистящие утки и фламинго… Там были страусы, голубые макао, домашние птицы из Виргинии, и певчие птицы, и, наконец, орлы, которые пили из специальных подогреваемых бассейнов»[44 - См.: Hadfield Miles. Gardening in Britain. P. 165.]. Газон в этом же саду постригался дважды или трижды в неделю и пололся ежедневно[45 - Отмечу попутно, что стволы деревьев в Царском Селе мылись мылом, дорожки выравнивались после каждого дождя, а за газоном был неменьший уход еще в середине XIX в.]. Насколько «серьезной» была семантика отдельных цветов, показывает история цветка, входившего в герб королевской Франции, – ириса, известного более как королевская лилия. Вот выдержка из работы знатока ирисов В. В. Цоффки: «В XII в. крестоносцы во главе с Людовиком VII, королем Франции, в 1147 г. вторглись в пределы Ближнего Востока и, находясь там, заметили особое отличие ириса от других цветков, нашли сходство между „fleur-de-lys“ и цветком ириса желтого, растущего на их родине, и отождествили „fleur-de-lys“ с ирисом желтым (Iris pseudocorus). Так, во время Второго крестового похода Людовик VII провозгласил „fleur-de-lys“ королевским знаком французской армии. За год до своей смерти Людовик VII в 1180 г. короновал своего сына Филиппа Августа на трон Франции. В связи с этим был издан декрет, согласно которому предопределялось, что наследник престола будет носить обувь, сшитую из голубого шелка с обязательным изображением ириса, а также мантию того же цвета с изображением „fleur-de-lys“. В 1340 г. эмблема „fleur-de-lys“ попадает в герб Англии, что начинает означать притязания Англии на часть земель Франции»[46 - Цоффка В. В. Ирисы на все времена. – Цит. по рукописи.]. Выводить новые сорта растений или ввозить редкости из других стран было для богатых садов почти что обязательным. Делиль требует выводить самому какие-либо редкости в своем саду и в крайнем случае привозить их из других стран: Когда же выше сил покажется сей труд, Тебя сокровища других климатов ждут; Присвой себе их все!     (С. 65) В саду сэра Матью Деккера в Ричмонд-Грине был в 1720 г. выращен в Англии первый ананас. Художник Теодор Нетшер изобразил его на картине и дал к ней большую доску с мемориальной надписью[47 - Hadfield Miles. Gardening in Britain. P. 176.]. Садовые редкости прямо указывают на «идеологическое» значение садово-паркового искусства. Садоводы не ограничивались в выборе растений тем архитектурным эффектом, который они могли создавать. Важна была редкостность, дороговизна растений, вызываемое ими чувство удивления и новизны. Совершенно очевидно, что стремление насадить как можно больше редкостей в саду делало необходимым устройство больших и разнообразных оранжерей. Огромное число растений так и оставалось в оранжереях, куда приходили ими любоваться хозяева, куда приводили гостей, где отдыхали и размышляли. Оранжереи становились одним из самых «престижных» участков сада, а сад «рекомендовал» вкус и богатство своих хозяев. Стремление к устройству богатых оранжерей было чрезвычайно существенно и в русских садах барокко, а затем и романтизма. «Еще в ранний период строительства Царского Села в 1710 г., – пишет Т. Б. Дубяго, – была построена первая деревянная оранжерея на 5000 растений, а в 1722 г. – каменная оранжерея близ юго-восточного угла зверинца. Она имела в длину 20 саженей и сооружалась под руководством садового мастера Яна Роозена. Постройка большой каменной оранжереи на участке между Большим и Малым Капризами относится к 1744 г. Эта оранжерея в 1771 г. была снесена в связи со строительством пейзажной части парка. С этого времени главной оранжереей парка стало большое каменное здание, расположенное против Старого сада на нынешней Комсомольской улице. В этих оранжереях выращивалась богатейшая коллекция южных растений, плодовых деревьев и цветов»[48 - Дубяго Т. Б. Русские регулярные сады и парки. Л., 1963. С. 226.]. Любопытные сведения о садовнике Генрихе Эклебене были опубликованы П. Столпянским. Садовник Эклебен выращивал в императорских садах самые разнообразные редкости. В 1764 г. он вырастил необычайную пшеницу[49 - М. В. Ломоносов сообщал об этой пшенице: «В здешнем императорском саду, что у Летнего дворца (стоял на месте Михайловского замка в Петербурге. – Д. Л.), старший садовник Эклебен прошлаго года посеял на небольших полосках пшеницу и рожь на пробу искусства своего в размножении разнаго севу. Сие так ему удалось, что почти всякое зерно взошло многочисленными колосами, наподобие кустов. В одном из оных содержалось 43 колоса спелых да 5 недошлых, из коих в одном начтено 81 зерно, а всех вышло 2375 зерен, весом 9 3/8 золотника. В другом кусте начтено 47 колосов спелых да 12 неспелых, из коих один колос состоял из 62 зерен, а всех в целом кусту было 2523 зерна, весом 10 1/2 золотника. Пшеничный куст, из одного зерна происшедший, состоял из 21 колоса, из коих один был в 61 зерно, а всех зерен 852, весом 7 3/4 золотника». См.: Столпянский П. Садовник Эклебен и первая школа садоводства в С. – Петербурге. Отд. отт. [Б. м., б. г.]. С. 25 (из этой же статьи в дальнейшем и остальные данные о садовнике Эклебене).]. Согласно данным, опубликованным П. Столпянским, садовник Эклебен добился и других выдающихся успехов в выращивании в императорских садах различных редкостей. Он в 1758 г. разводил к столу императрицы Елизаветы Петровны бананы в оранжереях Летнего дворца. Культура бананов продолжалась и при Екатерине II. Последнее известие об их разведении относится к 1771 г. Затем он разводил финики (первое известие о них относится к 1767 г.). Разводились также шпанские вишни, поспевавшие зимой наряду с огурцами. Разводились сибирское «гороховое дерево» (акация) и другие редкости. Эклебен не был простым огородником. Он был садоводом высокого класса с чином титулярного советника, имел учеников и, очевидно, занимался планировкой садов, поскольку его ученикам в саду Лабиринта полагались «рисовальные инструменты», бумага и карандаши, краски[50 - Там же. С. 26.]. Редкие растения и цветы продолжали оставаться главным элементом садов, и в XIX в. П. Шторх пишет о Павловском «саде»: «К саду принадлежат обширные оранжереи, длиною в 400 сажен. Самая малая часть отведена для плодовых дерев, а наибольшая вмещает в себя цветы и редкие растения, числом всего до 6000 пород»[51 - Путеводитель по саду и городу Павловску, составленный П. Шторхом, с двенадцатью видами, рисованными с натуры В. А. Жуковским, и планом. СПб., 1843. С. 13.]. О «Птичнике» там же говорится: «К строению примыкают с обеих сторон теплицы, ограничивающие собой небольшой сад, где летом выставляются с большим умением разные здесь редкие растения чужих краев»[52 - Там же. С. 24–25.]. В Павловском парке находился еще «Ботанический сад», устроенный в 1815 г. К 1843 г. в нем было до 2000 пород растений, «зимою не укрываемых»[53 - Там же. С. 48.]. Кроме всего этого, в Павловском парке был еще «Плодовый и овощной сад» «на половине дороги от Старого шале к Елисаветскому павильону»[54 - Там же. С. 49.]. Был еще и «Зверинец» около Александровского дворца[55 - Там же. С. 51.]. Не случайно также посередине Собственного садика в Павловске, где были собраны редчайшие растения, стояла статуя Флоры. Сад во все времена и во всех стилях должен был быть музеем живой природы[56 - См.: Достопамятности Санкт-Петербурга и его окрестностей, Павла Свиньина. тетр. I. СПб., 1816. С. 94–96, а также: Briefe ?ber den Garten zu Pawlowsk, geschrieben in Jahr 1802, von Storch. St. Petersburg, 1804.]. Приводимые А. Н. Бенуа описи «спецификации» растений, выращивавшихся в оранжереях в 1748 и 1767 гг., поражают экзотичностью того, что в оранжереях росло, и «географической широтой». Среди растений юга были и американские, и африканские, и индийские, и арабские, и испанские. Считавшиеся редкостью в Англии в XVIII в. ананасы росли здесь в 100 горшках. Были здесь кофейные деревья, различные кактусы[57 - Бенуа А. Н. Царское Село в царствование императрицы Елисаветы Петровны. СПб., 1910. С. 161–162.] и т. д. Редкости растительного и животного мира сочетались в садах с редкостями минералогическими, с редкими и ценными античными скульптурами, подлинными остатками средневековых зданий и т. д. Кроме того, важны были какие-то элементы садового искусства других стран: в Англии, например, сады арабских народов (в частности, испанских мавров), китайские, итальянские и пр. Сады как бы заменяли собой путешествия по другим странам, а с другой стороны, служили собраниями различных меморий об уже проведенных их хозяевами путешествиях, о местах их детства и т. д. У А. Попа в его саду в Твикенхеме был грот. Его друзья со всех концов света присылали ему образцы редких камней, и Поп годами конструировал свой «cabinet de curiositеs». Здесь были германский шпат, кремень, куски лавы из Везувия, ядро шпата в кристалле, различные окаменелости; самородок из перуанских копей, серебряная руда из Мексики, окаменелое дерево, камни из Бразилии, большие глыбы аметиста, кораллы, окаменелый мох и пр. Разумеется, многие из редкостей прошлых веков сейчас уже не являются редкостями и поэтому не могут производить того впечатления, которое производили когда-то и воспринимались как редкости и роскошь, но в свое время богатство и разнообразие было в садах почти что обязательной «деталью» их устройства. * * * В европейских садах всех эпох и стилей вплоть до примерно середины XIX в. существенной их частью, помогающей преодолеть однообразие слагаемых частей и достичь предельно возможного разнообразия на крайне ограниченной площади, были лабиринты. Лабиринты устраивались в средневековых монастырских садиках, в садах Ренессанса, барокко, рококо и классицизма. Продолжали они существовать и в садах романтизма. Различие заключалось в их назначении, в особенностях их семантики. Садовый лабиринт. Гравюра И. Вирикса (1553–1619) В средневековых монастырских садиках лабиринты символизировали собой сложную и запутанную жизнь человека. Семь смертных грехов и семь добродетелей встречали человека на этом пути. Лабиринты могли означать и крестный путь Христа. В своей известной монографии «Сады и парки» В. Я. Курбатов так пишет о средневековых лабиринтах: «Одна деталь убранства садов появилась, вероятно, в эпоху Средних веков и впоследствии была сильно распространена. Это – лабиринты или дворцы Дедала, т. е. участки сада, прорезанные хитро сплетенным рисунком дорожек с одним или немногими выходами. Первоначально лабиринты изображались на стенах церквей (например, на колонне в портике Луккского собора) как символы тех противоречий, к которым приходит ум человека, не озаренный Св. Писанием. После их выкладывали мозаикою на полу храмов (в Шартре – 1225 г. и в Реймсе – 1250 г. – Д. Л.), и по извивам их проползали на коленях богомольцы, заменяя этим далекие обетные паломничества. Наконец, тот же мотив начали применять в садах, так как на небольшом сравнительно пространстве получалось много места для прогулок. Впоследствии не только все средневековые сады, но и большинство садов Ренессанса, особенно по сю сторону Альп, было украшено лабиринтами. В Италии же они сравнительно редки (лабиринт имеется в саду Стра между Падуей и Венецией)»[58 - Курбатов В. Я. Сады и парки. С. 19.]. Петр I устраивал лабиринты во всех своих наиболее значительных петербургских садах, неизменно украшая их скульптурными группами на темы басен Лафонтена. Он сам иногда объяснял гуляющим значение каждой группы, содержание басен. Лабиринты носили при Петре просветительский характер: Петр обучал своих подданных светской европейской культуре, необходимой русским для свободного общения с образованными иностранцами. Но уже при Петре лабиринты имели и другое назначение – увеселительное. Петр любил завести в лабиринты своих гостей и заставить их самих из них выбираться. В эпоху рококо увеселительное значение лабиринтов, пожалуй, осталось единственным, в эпоху же романтизма лабиринты служили способом удлинения прогулочного пути и в этом отношении стали уступать свое место «парнасам», которые не только позволяли совершать длинную прогулку, взбираясь на холм по окружающей тот холм дорожке, но и любоваться непрерывно сменяющимися видами на окрестности. * * * Итак, для каждого стиля в садах были характерны свои растения, свои способы их посадки, расположения, сочетаний. Свою особую семантику имели в каждом стиле фонтаны, каскады, ручейки, пруды, оранжереи, расположенные в садах лаборатории, вольеры, фермы, аптекарские огороды и, как мы видели только что, лабиринты. Садовые постройки даже, казалось бы, совершенно определенного назначения в каждом стиле получали свою особую семантическую окраску. Приведем еще один пример, чтобы показать, как достигались в садовом искусстве различные смысловые эффекты – эрмитажи. В семантической системе различных садовых стилей эрмитажи имели самое разнообразное назначение, подчас очень отдалявшееся от своего основного – служить местом обитания отшельника (эрмита)[59 - Джон Диксон Хант (John Dixon Hunt) в книге «The Figure in the Landscape: Poetry, Painting and Gardening during the Eighteenth Century» (London, 1976) пишет: «Ни один из пейзажных парков восемнадцатого века не был полным без эрмитажа и даже его отшельника» (p. 1).]. Эрмитажи служили некими символами сада в целом. Они ставились и в XVII в., и в XVIII в. обычно на самой границе или за границей hortus conclusus («сада огражденного») – за пределами изгороди сада, там, где сад сменялся дикой местностью, и обычно в лесистом уголке, в тени, вдали от солнца[60 - Томас Вортон (Thomas Warton) в стихотворении «Приятности меланхолии» («Pleasures of Melancholy») пишет о пребывании «размышляющего отшельника» («musing Hermit»):Thro’ silent church-yards, where the sable yewsSpread kindred gloom, and holy musings raise…(«Чрез тихий церковный двор, где черные тисы бросают подходящую ему, отшельнику, тень и влекут его к святым размышлениям…»)Томас Парнелл (Thomas Parnell) пишет то же в опубликованном в 1722 г. произведении «Отшельник» («The Hermit»):The Moss his bed, the cave his humble cell,His food the fruits, his drink the crystal well.(«Мох – его постель, пещера – его скромная келья, его пища – фрукты, его питье – из кристально чистого родника».)], и всегда бывали некоторой неожиданностью для гуляющих. Для большего впечатления от эрмитажей отшельников даже нанимали. Джон Диксон Хант приводит условия, которым должен был следовать нанятый Чарльзом Гамильтоном «отшельник» в «Paine’s Hill» в графстве Сарри (Surrey): он обязан был провести в эрмитаже семь лет «с Библией, с очками, с ковриком под ногами, с пуком травы в качестве подушки, с песочными часами, водой в качестве единственного напитка и едой, приносимой из замка. Он должен был носить власяницу (camel robe) и никогда, ни при каких обстоятельствах не стричь волос, бороды, ногтей, не бродить за пределами владений Гамильтона или разговаривать со слугами»[61 - Цит. по: Hunt John Dixon. The Figure in the Landscape: Poetry, Painting and Gardening during the Eighteenth Century. P. 8.]. Не случайно, я думаю, что нанятый на таких условиях «отшельник» прослужил у Ч. Гамильтона только три недели. Зато второй, который к тому же обязался не принимать милостыни от гостей, даже «полкроны», и вести себя, «как Джордано Бруно» (!), «прослужил» отшельником целых четырнадцать лет. Иногда в эрмитажах или рядом с ними ставились статуи отшельников[62 - Изображение куклы-отшельника и статуи-отшельника см.: Gerndt Siegmar. Idealisierte Natur. С. 37, 39.] или куклы, изображавшие их. Эрмитажи бывали самых различных типов, и каждый из типов имел свое символическое значение, которое передавалось всему саду: эрмитаж был эмблемой и «девизом» сада, рядом с которым он находился. Джон Диксон Хант в уже цитированной книге приводит несколько эмблематических типов эрмитажей. Наиболее традиционный тип эрмитажа, ведущий свое начало еще от Средневековья, – это обиталище христианина, монаха-отшельника. Другой тип – место уединенного размышления светского посетителя сада. Конечно, практически немногие из владельцев садов предавались уединенным размышлениям в такого рода эрмитажах. Скорее всего, эти эрмитажи служили символом, эмблемой сада, и в них изредка могли гуляющие укрываться от непогоды, темноты, бури. Об этом пишет Самюэль Джонсон: «Грот имел несколько помещений, предназначенных для различного употребления, и часто служил укрытием для путников, которых заставала темнота или гроза»[63 - Ibid. P. 3.]. О том, что эрмитажи не использовались по своему, казалось бы, прямому назначению, в частности даже для «конкретных» уединенных размышлений, а имели развлекательное значение, мы можем судить по следующим стихам Томаса Вортона: A place – for holy meditation, For solitude, and contemplation; Yet what himself will rarely use, Unless to conn his weekly news; Or with some jovial friends, to set in, To take his glass, and smoke, and spit in[64 - «Место для благочестивого размышления, для уединения и размышления; даже если он им редко пользовался, только чтобы обдумать свои недельные заботы или с веселыми друзьями посидеть в нем, выпить, покурить и просто плюнуть».Ibid. P. 8. Стихи из «Приятностей меланхолии» Томаса Вортона.]. Так же точно, разумеется, употреблялись не по прямому своему назначению храм друидов с соломенными крышами в садах Ричмонда (1748), эрмитажи в арабском стиле с арабскими надписями, с тростниковыми крышами в «китайском вкусе», нарисованные для Ричмонда Эдвардом Стивенсом в 1740 г., эрмитажи в стиле, который должен был служить для садов со значением «Аркадия», Эдем, – а для того, чтобы предаваться удовольствиям меланхолии (меланхолию должны были навевать приятные думы о бренности всего существующего, символизируемого развалинами античных зданий), наводить ум на размышления о единении с природой (этому служили гроты, часто строившиеся в склоне горы), «театрализовать» пребывание в саду и т. д. Русские эрмитажи в Петербурге, в Царском Селе и Петергофе не были похожи по своему эмблематическому значению на описанные у Джона Диксона Ханта. Никаких отшельников в них не поселялось, и они откровенно предназначались для развлечений и для приятного времяпрепровождения. В этом отношении характерны петровские эрмитажи в Петергофе – Монплезир и Марли. Петр построил их – один для отдыха, другой для развлечений. Характерно, что Монплезир был украшен картинами с изображением моря и кораблей. Здесь сказались не только личные вкусы Петра, но и обязательное условие небольших загородных домов для отдыха: украшать их картинами, сюжетно близкими окружающей местности. Монплезир стоял на самом берегу моря вблизи морского фарватера, этим и определялся по преимуществу выбор висевших в нем картин. В Царском было два эрмитажа: эрмитаж, построенный Растрелли, и Грот. Грот должен был служить символом связи с местностью, а также символом уединенных размышлений. Был здесь и свой «эрмит»: о размышлениях напоминал сам Вольтер; именно здесь при Екатерине II стояла посередине центрального помещения грота, на самом видном месте знаменитая мраморная скульптура сидящего Вольтера работы Гудона, ныне – одна из драгоценностей в экспозиции петербургского Эрмитажа. Труднее найти аналогии для Эрмитажа Растрелли. Это необычайно пышное здание не похоже ни на один из типов эрмитажей, описанных Джоном Диксоном Хантом. Предложу следующую гипотезу. Голландские сады по своему типу были гораздо более «утилитарны», чем итало-французские. По-видимому, утилитарное значение – служить местом развлечений – отодвинуло эмблематическое значение эрмитажа. В сущности, эмблематическое значение эрмитажей не было воспринято и Петром. Петр пользовался своими эрмитажами для частных развлечений. Петербургский Эрмитаж при Екатерине II служил тому же назначению: развлекать царицу среди произведений искусства, но семантическая связь с садом в эмбриональной форме сохранилась: на уровне второго этажа в петербургском Эрмитаже появился «висячий сад» – род hortulus conclusus, типа монастырского, с большим количеством искусственных гнезд для птиц, которые своим пением и воркованием, вместе с благоуханием пахучих трав и цветов, должны были напоминать о самом главном семантическом прототипе всех европейских садов вообще – Эдеме. * * * Наконец, следует сказать о некоторых специальных трудностях, связанных с основным назначением книги: увидеть в садовом искусстве проявление великих стилей. Некоторые из стилей трудноопределимы в садовом искусстве. Так, например, очень трудно отделить в садах барокко от маньеризма. Понятие маньеризма вошло в искусствоведческую литературу очень давно: едва ли не первым, введшим это понятие, был Г. Вёльфлин[65 - W?lflin Н. Renaissance und Barock. M?nchen, 1888.]. Спустя 23 года его стали употреблять К. Буссе[66 - Busse К. Н. Manierismus und Barockstil. Leipzig, 1911.], Э. Панофски[67 - Panofsky E. Idea. Leipzig; Berlin, 1924. См. также: Pevsner N. Gegenreformation und Manierismus // Repertorium f?r Kunstwissenschaft. 1925. S. 243 ff. Подробнее о маньеризме см.: Briganti Giuliano. Der Italienische Manierismus. Dresden, 1961.] и мн. др. Но понятие маньеризма и его отличия от барокко остались тем не менее неясными и до сих пор. Выделить маньеризм в садовом искусстве не удается. Неясными остаются в садовом искусстве и границы между рококо, предромантизмом, сентиментализмом. Такими же неясными они остаются, впрочем, и во многих других искусствах. Еще раз осмеливаюсь напомнить читателю: в своей книге я не ставил себе целью подробный разбор отдельных произведений садово-паркового искусства. Для последней задачи есть много прекрасных книг по отдельным садам и паркам. Моя задача – побудить читателя «читать» произведения садово-паркового искусства. I Не так ли с неба время льется, Кипит стремление страстей, Честь блещет, слава раздается, Мелькает счастье наших дней, Которых красоту и радость Мрачат печали, скорби, старость?     Г. Р. Державин. «Водопад» Сады Древней Руси и западного Средневековья Распространено представление, что в Древней Руси существовали только хозяйственные, утилитарные сады[68 - Мнение это закреплено благодаря наиболее авторитетному исследованию регулярных садов Т. Б. Дубяго «Русские регулярные сады и парки» (Л., 1963). Т. Б. Дубяго считает, что плодово-ягодные насаждения в садах XVIII в. – это дань национально-русской традиции предшествующего периода. Она пишет: «Принцип утилитарного использования насаждений садов и парков, столь характерный для предшествующего периода (русского XVII в. – Д. Л.), сохранился и в XVIII в.» (с. 29). Однако не только термин «утилитарное использование» неверен, так как плоды и ягоды выращивались в дворцовых садах не на продажу, а в основном из эстетических соображений. Самый принцип насаждения плодов и ягод в парадных садах был в той же мере характерен для России, как и для Западной Европы. В качестве примера таких традиционных представлений приведу цитату из книги А. Н. Петрова «Город Пушкин. Дворцы и парки» (Л., 1977). Здесь на с. 88, открывающей раздел «Ансамбль Екатерининского парка», читаем: «Строительство парков было новшеством для России рубежа XVII и XVIII столетий… Русские сады XVII в. и европейские сады имели утилитарный характер. В них выращивались плодовые деревья, ягодные кусты, цветы и травы. И на Сарской мызе, в первые годы после ее перехода в собственность Екатерины I, выращиванию фруктов, ягод, овощей (!) уделялось наибольшее внимание. Лишь после перепланировки в 1720-х гг. сад получил новое оформление – в нем появились крытые аллеи, трельяжные беседки, декоративные водоемы». Наиболее полные сведения о древнерусских садах собраны в прекрасной книге А. П. Вергунова и В. А. Горохова «Русские сады и парки» (М., 1988). Книга эта ставит себе, однако, иные задачи, чем наша. В книге А. П. Вергунова и В. А. Горохова собраны по возможности все сведения о русских садах. В нашу же задачу, как уже указывалось, входит рассмотрение стилистической близости садово-паркового искусства к другим искусствам в пределах так называемых «великих стилей», раскрытие семантики садово-парковых сооружений, их соответствие мировоззрению эпохи. Этот подход избавляет нас от необходимости приводить частные сведения о тех или иных садах и парках.]. Такое представление укреплялось мнением, вернее, предрассудком, что плодовые деревья и кусты не могли служить украшением, и наличие их в старых садах представлялось указанием на то, что эти сады были преимущественно хозяйственными. Между тем еще в начале XIX в. память о великолепных московских садах сохранилась в полной мере. Переводя поэму Делиля «Сады», А. Воейков поместил от себя в описание лучших садов мира специальный раздел о садах Москвы[69 - А. Воейков в примечаниях к своему переводу пишет: «Я предлагаю здесь отрывок о лучших русских садах, написанный мною, как легко усмотреть могут читатели, для соблюдения общего тона от лица французского поэта» (Сады, или Искусство украшать сельские виды. Сочинение Делиля. Перевел Александр Воейков. СПб., 1816. С. 163). Выражая далее сожаление, что не может сказать о многих других садах, кроме им описанных, А. Воейков добавляет: «…которые природою и искусственными украшениями не уступают ни английским, ни французским, ни итальянским» (там же).]: Старинные сады, монархов славных их Останки славные, почтенны ввек для них, Вельмож, царей, цариц святятся именами, И вкуса древнего им служат образцами. Увеселительный Коломенский дворец, Где обитал Петра Великого отец И где Великий сей младенец в свет родился, И в Вифлеем чертог царя преобразился; На берегу Москвы обширный сад, густой, Лип, вишен, яблонь лес, где часто в летний зной, Любя прохладу вод и тени древ густых, Честолюбивая покоилась София[70 - Здесь А. Воейков имеет в виду сад XVII в. «в селе Софьине, в 40 верстах от Москвы по Коломенской дороге» (там же).]. Впрочем, уже во второй половине XIX в. существовало представление, что в Древней Руси сады имели только утилитарное назначение и садового искусства как такового не было. Это представление не могли рассеять даже обстоятельные работы И. Забелина о русских садах XVII в., поскольку И. Забелин только публиковал некоторые материалы без попыток обобщить их искусствоведчески. Прежде всего следует обратить внимание на существовавшее градостроительное законодательство в Древней Руси, воспринятое от Византии. В этом отношении очень важный материал опубликован Г. В. Алферовой в исследовании «Кормчая книга как ценнейший источник древнерусского градостроительного законодательства. Ее влияние на художественный облик и планировку русских городов»[71 - Византийский временник. 1973. Т. 35. С. 195–225. Укажу дополнительно к материалам Г. В. Алферовой на существование в Древней Руси практики озеленения улиц. См., например, следующее известие новгородских летописей под 1465 г.: «Начаша тополци садити на Славкове улици» (Полное собрание русских летописей. Т. IV. Ч. 1: Новгородская четвертая летопись. Л., 1925. Вып. 2. С. 446).]. Я не буду вдаваться сейчас во все детали этого интереснейшего законодательства. Важно отметить только, что древнерусским строительным законодательством предусматривались вослед византийскому разрывы между зданиями, достаточные для устройства садов, и, самое главное, запрещалось кому бы то ни было загораживать вид на окружающую природу. В древнерусских иконах XV–XVII вв. изображения зданий очень часто даются в обрамлении деревьев, деревья выступают из-за кровель строения или находятся рядом с ним. Этим одним уже подчеркивается связь архитектуры и садов. Нужно поэтому думать, что сады в древнерусских городах имели не только утилитарную, но и эстетическую функцию. Что касается до вида на окружающую город природу, который не следовало по закону загораживать, то это правило, конечно, имело главным образом эстетическую функцию и было в Древней Руси очень важным. * * * Обычно природа в Средневековье – и в Древней Руси, и на Западе – выступает как фон для сцен из человеческой жизни, портретов, изображений. Это же характерно и для эпохи Возрождения. В этом, очевидно, сказывалось представление о природе как о служанке человека, ее полезности для человека и о символическом значении отдельных явлений природы. Вместе с тем в Средние века природа выступает в литературе и фольклоре и как действующее начало: сочувствующее человеку или нечто символизирующее в его жизни и в отношении к нему Бога. Отсутствие статических описаний природы или описание только «полезной» для человека стороны природы в хождениях в Палестину (например, в «Хождении игумена Даниила») не служит еще основанием предполагать, что в Древней Руси не было эстетического отношения к природе и не было потребности в садах. Статических описаний природы не было, как не было вообще статических описаний одежды, быта, социального устройства и т. д. Внимание писателя было обращено исключительно на изменения, на события. Замечалась динамика, а не статика. В литературе преобладал рассказ над описанием. Характерно в этом отношении «Слово о полку Игореве», где о природе говорится только в случае ее участия в судьбе русских людей, где нет никаких описаний – даже битвы Игорева войска с половцами, а есть только взволнованное повествование о событиях и лирические отклики на эти события с минимумом описательности. Что же касается до того, что в хождениях описываются по преимуществу «полезные» стороны природы (плодородие земли, приносимые ею плоды), то в этом именно выражалась одна из важнейших сторон средневековой эстетики: эстетическое не было отвлеченно просто «красивым» – красивым признавалось не только то, что было красивым зрительно, но что могло услаждать также слух (пение птиц, игра на различных инструментах и пр.), вкус (редкие плоды), обоняние (отсюда обычное требование к цветам и садам в целом – благоухание). Аналогичное явление мы можем наблюдать и в средневековой литературе Запада. Вильгельм Турский в своей истории Крестовых походов так же, как и игумен Даниил, обращает внимание на плодородие почвы, на изобилие плодов, даже на вкус воды, удобство расположения местности. Такими замечаниями сопровождает он рассказ о Босфоре, Дураццо, Тире, Антиохии и пр. Аналогичные впечатления отличают и другие западные описания стран Ближнего Востока Буркада Монте-Сиона, Епифания, Ульриха Лемана и мн. др. О внимании к природе, к ландшафту мы можем судить не столько по литературе, сколько по тому, как строились города, как выбиралось для них место, в каких местах ставились церкви и основывались монастыри. В Древней Руси ценили пейзаж и подчиняли его собору, монастырю, городу. Блестящим образцом организации огромного пространства служил Новгород. От центра Новгорода, от храма Софии расходились административные «концы» Новгорода с радиальными улицами. Этим «концам» были подчинены все владения Новгорода – одного из самых больших государств Европы. Улицы, расходившиеся от центрального храма в разные стороны, обычно заканчивались воротами, за пределами которых они продолжались дорогами. Новгород был окружен Красным полем, застроить которое решились только в самое последнее время не слишком озабоченные изучением и сохранением старой планировки современные нам архитекторы. А Красное поле по горизонту было окружено великолепным хороводом или ожерельем (и тот и другой образ одинаково удачен) церквей и монастырей. Строения «бежали» по горизонту, кружились вокруг города. Это было действительно драгоценное ожерелье – ожерелье, в которое вплетались такие жемчужины древнерусского искусства, как Нередица, Ковалево, Волотово, Михайло-Сковородский монастырь. Вся страна как бы входила в организованное Новгородом пространство. Планировка древнего Новгорода предусматривала широкий вид на Ильмень-озеро. Напомню, что в былине о Садко, записанной в сборнике Кирши Данилова, Садко прямо из ворот города (Детинца) кланяется Ильмень-озеру и передает ему поклон от Волги-реки[72 - Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым / Изд. подг. А. П. Евгеньева, Б. Н. Путилов. М.; Л., 1958. С. 184.]. Строительство любого нового города, монастыря или церкви сопровождалось выездом на место князя или святого, и место выбиралось «красное», т. е. красивое. Об этом есть многочисленные свидетельства агиографической литературы и летописей. Ср., например, описание основания города Каменца в Ипатьевской летописи[73 - Ипатьевская летопись (СПб., 1871) под 1276 г.: «И посла Володимир мужа хитра, именемь Алексу, иже бяше при отце его многы городы рубя, и посла и Володимер с тоземьци в челнох, возверх рекы Лосны, абы кде изнайти таково место город поставити: се же изнашед место таково, и приеха ко князю и нача поведати. Князь же сам еха, с бояры и слугами, и улюби место то над берегом рекы Лысны, и отереби е; и потом сруби на немь город и нарече имя ему Каменець зане бысть земля камена».]. Краткость описаний природы и сосредоточенность этих описаний только на изменениях в природе (на смене времени дня или времен года) характерна и для Западной Европы. В частности, для «Песни о нибелунгах». Наконец, это же «динамическое» отношение к природе характерно и для «Александрии» в обеих ее редакциях и на всех европейских языках, где бы она ни появлялась. Всюду в «Александрии» описывается природа в действии и в ее отличиях от привычной для ее автора и редакторов-переписчиков. Наиболее подробно, однако, средневековые авторы останавливаются на одном сезонном периоде и на тех изменениях, которые этот сезон вносил: на описаниях весны – вернее, не весны самой по себе, а тех элементов воскрешения природы после зимней омертвелости, которые имели для средневековых книжников (и русских, и западноевропейских) особенно большое символическое значение. Весна в целом была символом величайшего христианского праздника – Воскресения. Именно поэтому ей уделяет особенное внимание и Кирилл Туровский в своем «Слове на первую неделю по Пасхе». Правда, Кирилл Туровский следует в этом описании за отцами церкви, но это, в сущности, ничего не меняет. И описание весны у Кирилла закономерно напоминает описание весны у Готтфрида Страсбургского в начале его поэмы «Ривалин и Бланшифлур»[74 - Приведено в кн.: Бизе А. Историческое развитие чувства природы. СПб., 1890. С. 81–82.]. Весна играет в изображении природы первостепенную роль в поэзии миннезингеров. Вальтер фон дер Фогельвейде (XIII в.) в стихотворении «Весна и женщина» сопоставляет весну и прекрасную девушку. Средневековье видело в искусстве второе Откровение, обнаруживающее в мудрости, с которой устроен мир, ритм, гармонию. Эта концепция красоты мироустройства выражена в ряде произведений Средних веков – у Эригены, в «Шестодневах» Василия Великого и Иоанна Экзарха Болгарского, в «Поучении» Владимира Мономаха на Руси и мн. др. Все в мире имело в той или иной мере многозначный символический или аллегорический смысл. Если мир – второе Откровение, то сад же – это микромир, подобно тому как микромиром являлись и многие книги. Поэтому сад часто в Средние века уподобляется книге, а книги (особенно сборники) часто называются «садами»: «Вертоградами», «Лимонисами» или «Лимонарями», «Садами заключенными» (hortus conclusus) и пр. Сад следует читать как книгу, извлекая из него пользу и наставление. Книги носили также название «Пчел» – название, опять-таки связанное с садом, ибо пчела собирает свой мед с цветов в саду. Древнейшее уподобление литературного произведения саду есть у Платона в «Федре». Здесь Сократ говорит о «садах из букв и слов», которые насаждает писатель для собственного удовольствия («сад Адониса»). Сократ считает, что это пустое занятие, – он выдвигает на первое место с точки зрения полезности устное поучение оратора. Разбирая памятники, в названиях которых есть слово «сад» (или другое слово того же семантического ряда), следует помнить о шкале символических значений – от «полезности» до «наслаждения» (что связывается с вечным спором о роли искусства). Сочинение-сад открыто для всех, и каждый находит там то, что ищет. Эти мотивы нашли отражение и в риторике. В Средние века на Западе были распространены названия со словом «silva» (значения «лес», «дрова»; переносно – в риторике – «запас слов, понятий, ораторских формул, приемов и т. п.»). Труд писателя на Западе в Средние века уподобляется труду садовника, который высаживает цветы. В польской литературе XVII в. такие уподобления обыкновенны. «Цветочная» символика литературы связана со средневековой идиллией, с топосом «locus amoenus» – с «садом любви» и «закрытым садом», т. е. с мотивами, которые развивало средневековое искусство. Отсюда – «Цветочки св. Франциска Ассизского». Возможно, имелись и восточные влияния (например, «Гюлистан» – «Розовый сад» и «Бустан» – «Сад» Саади; эти влияния шли через крестоносцев, через мавританскую культуру Испании и т. д.)[75 - Элементарные сведения о западноевропейских монастырских садах имеются во многих работах по садово-парковому искусству, в частности в монументальном труде В. Я. Курбатова «Сады и парки» (Пг., 1916). Однако в данном случае я воспользовался книгой: Eustachiewicz Maria. Poeta u ogrodzie // Pamietnik Literacki. Wroclaw, 1975. Rocz. LXVI. Zesz. 3. Конспективный перевод дал мне А. М. Панченко, которого я сердечно за это благодарю. Об арабско-мусульманском влиянии на садовое искусство западноевропейского Средневековья коротко сказано в книге А. Д. Жирнова «Искусство паркостроения» (Львов, 1977. С. 38–40).]. Сад на Западе был частью дома, монастыря. Он родился из античного атриума – «бескрышной комнаты», двора для жизни в нем. В западноевропейских средневековых монастырях монастырский дворик стал помещением монастыря для благочестивых размышлений и молитвы. Как правило, монастырские дворы, заключенные в прямоугольник монастырских строений, примыкали к южной стороне церкви. Монастырский двор, обычно квадратный, делился узкими дорожками крестообразно (что имело также символическое значение) на четыре квадратные части. В центре на пересечении дорожек сооружался колодец, фонтан, небольшой водоем для водяных растений и поливки сада, умывания или питья воды. Часто устраивался и небольшой пруд, где разводилась рыба для постных дней. Этот небольшой сад во дворе монастыря имел обычно невысокие деревья – фруктовые или декоративные и цветы. Однако фруктовые сады, аптекарские огороды и огороды для кухни устраивались обычно за пределами монастырских стен. Фруктовый сад часто заключал в себе и монастырское кладбище. Аптекарский же огород располагался вблизи монастырской больницы или богадельни. В аптекарском огороде выращивались и растения, которые могли дать красители для иллюминации рукописей. Насколько большое внимание уделялось в Средние века садам и цветам, свидетельствует рескрипт 812 г., которым Карл Великий распорядился о тех цветах, которые необходимо сажать в его садах. В этот рескрипт было включено около 60 названий различных цветов и орнаментальных растений. Этот список Карла Великого переписывался и распространялся затем по монастырям всей Европы. Сады культивировали даже нищенствующие ордена. Францисканцы, например, до 1237 г. по своему уставу не имели права владеть землей, за исключением участка при монастыре, который нельзя было использовать иначе как под сад. Другие ордена специально занимались садоводством и огородничеством и славились этим. Чисто декоративным монастырским садом был «вертоград», восходящий к античному «cavum aedium». «Вертоград» единственный из средневековых садов композиционно был связан с окружающими его монастырскими постройками. Вписанный в четырехугольник монастырских галерей, он был окружен дорожками (дорожки пересекали его и крестообразно – по осям либо по диагоналям). В центре находились колодец, фонтан (символы «вечной жизни»), дерево или декоративный куст. Иногда «вертоград» носил названия «рай», «райский двор». Картезианские монастыри и монастыри камедулов были «особножительскими», в них до минимума ограничивалось общение монахов. Отсюда особое устройство монастырей этих орденов. Строения образовывали правильный четырехугольник. В середине находился большой «вертоград» с кладбищем. С одной стороны были церковь, собственно монастырь (главное здание), дом приора и хозяйственные постройки. Три оставшиеся стороны большого «вертограда» занимали «скиты» – каждый с особым цветником, за которым ухаживал монах, проживающий в «ските». Наряду с декоративными «вертоградами» при монастырях существовали утилитарные сады, огороды и травники. Они находились вне монастырских построек, но окружались общей стеной. Планировка их такова: они делились на квадраты и прямоугольники. Со временем на этой основе возникает ренессансный декоративный парк. Особый характер имели сады в замках. Они были обычно под особым наблюдением хозяйки замка и служили маленьким оазисом спокойствия среди шумной и густой толпы жителей замка, наполнявшей его дворы. Здесь же выращивались как лекарственные травы, так и ядовитые, травы для украшений и имевшие символическое значение (кстати, символика растений и их лекарственный смысл часто соединялись: символ сердца служил средством от сердечных заболеваний, символ здоровья должен был укреплять здоровье вообще и т. д.). Особое значение придавалось душистым травам. Одной из причин этого было то, что замки и города были полны дурных запахов, объяснявшихся плохими санитарными условиями. В садах этих пестовали декоративные цветы и кусты, особенно вывезенные крестоносцами с Ближнего Востока розы (отсюда название – «розовый сад»), иногда здесь росли деревья – липы, дубы. Вблизи оборонительных укреплений замка устраивались «луга цветов» – для турниров и светских забав. «Розовый сад» и «луг цветов» – один из мотивов средневековой живописи XV–XVI вв. (чаще всего изображается Мадонна с Младенцем на фоне сада). В средневековой символике hortus conclusus (древнерусское «сад заключенный») имеет два значения: 1) Богоматерь (непорочность); 2) рай, символизировавший вечную весну, вечное счастье, обилие, довольство, безгреховное состояние человечества. Это последнее и позволяет объединить образ рая с образом Богоматери. Каждая деталь в монастырских садах имела символическое значение, чтобы напоминать монахам об основах божественного домостроительства, христианских добродетелях и т. п. «Ваза керамическая, украшенная орнаментом, с „огненной“ бульбоносной лилией (L’bulbiperum) и „королевскими лилиями“ (ирисами) указывает на „тело“ Божьего Сына, младенца мужского пола, которого Бог создал из „красной глины“»[76 - См., например, работу Дж. Фрезера «Фольклор в Ветхом завете» (Наука и жизнь. 1984. № 6. С. 98–103).]. Другой сосуд, стеклянный, прозрачный, с аквилегией (олицетворение Святого Духа), с гвоздиками (олицетворение чистой любви), символизирует саму чистоту Девы Марии[77 - Цоффка В. В. Ирисы на все времена. – Цит. по рукописи.]. Внутренние дворики старинных английских колледжей Оксфорда и Кембриджа, большинство которых (колледжей) были по своему происхождению «учеными монастырями», отчасти продолжают традиции этих монастырских садов в клуатрах, но отличие в том, что сейчас эти внутренние дворики колледжей содержат по преимуществу только аккуратные газоны и некоторые элементы символического убранства (например, статую основателя колледжа[78 - В Виндзоре статуя основателя Итон-колледжа в его внутреннем дворике – короля Генриха VIII – пользуется до сих пор ритуальными привилегиями: ее можно обходить только справа.], колодец и пр.). Рай как творение противопоставляется природе, праформе и хаосу. С символикой «закрытого сада» нужно связывать и светские (с оттенком греховности) представления о «садах любви», «садах наслаждений». Нужно учитывать также, что в Средние века весьма распространенными были «травники» – аптечные огороды. «Полезность» и «красота» и наставительность были в средневековых представлениях очень часто прочно соединены. Земной рай у Данте также соединяет в себе все компоненты, воздействующие на различные человеческие чувства. Рай – не только услаждение для глаз, но в такой же мере – для слуха, обоняния, вкуса, для ума и высоких эмоций. Сквозь сумму метафизических образов, символов и абстракций в изображении рая у Данте сквозят реальные черты вечной весны, обилия и разнообразия. И свет предстал мне в образе потока, Струится блеск, волшебною весной Вдоль берегов расцвеченный широко. Живые искры, взвившись над рекой, Садились на цветы, кругом порхая, Как яхонты в оправе золотой;И словно хмель в их запахе впивая, Вновь погружались в глубь чудесных вод; И чуть одна нырнет, взлетит другая. «Порыв, который мысль твою влечет Постигнуть то, что пред тобой предстало, Мне тем милей, чем больше он растет. Но надо этих струй испить сначала, Чтоб столь великой жажды зной утих». Так солнце глаз моих[79 - Имеется в виду Беатриче.], начав, сказало; И вновь: «Река, топазов огневых Взлет и паденье, смех травы блаженный – Лишь смутные предвестья правды их. Они не по себе несовершенны, А это твой же собственный порок, Затем что слабосилен взор твой бренный»[80 - Алигьери Данте. Божественная комедия / Пер. М. Лозинского; Изд. подг. И. Н. Голенищев-Кутузов. М., 1968. (Сер. «Литературные памятники»). С. 447–448 («Рай», Песнь тридцатая).]. Сады и в древнерусских представлениях были одной из самых больших ценностей Вселенной. Обращаясь к своему читателю и риторически спрашивая его, для кого созданы в свете наилучшие явления, Иоанн Экзарх в прологе к «Шестодневу» на одном из первых мест после неба с его солнцем и звездами указывает сады: «И како не хотят радоватися, възыскающии того и разумевше, кого деля есть небо солнцем и звездами украшено, кого ли ради и земля садом и дубравами и цветом утворена и горами увяста…» Образ сада постоянен в православных хвалебных жанрах, в гимнографии – в применении к Богоматери и святым. «Что тя именую, о преподобниче? Сад нетления, корень благочестия, древо послушания, ветвь чистоты». В Изборнике 1076 г. говорится о садах, стоящих в «славе велице» (л. 269 об. – 270 об.). Образы сада и всего того, что саду принадлежит (цветы, благородные деревья и пр.), часто встречаются в древнерусской литературе, и всегда в «высоком» значении. Эти образы принадлежали к первому ряду в иерархии эстетических и духовных ценностей Древней Руси[81 - См. подробнее: Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. 1-е изд. М., 1967; 2-е изд. Л., 1971; 3-е изд. М., 1979. Раздел «Литературный этикет».]. Среди реальных садов Древней Руси, как и на Западе в Средневековье, особенное значение имели монастырские сады. Древнерусский монастырский сад. Луцидарий. Лицевой сборник конца XVII в. Фото с репродукции в книге «Отчет имп. Российского Исторического музея за 1914 год» (М., 1916). ГИМ. Собрание Е. Барсова В «Слове о погибели Русской земли» в кратком перечислении красот, которыми «украсно украшена» была Русская земля, говорится и о «виноградах обительных», под которыми, несомненно, следует иметь в виду монастырские сады[82 - Первое значение слова «виноград» – «фруктовый сад» (см.: Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1975. Вып. 2. С. 185), другое значение – «плод от растения и виноград-ягода» – не могли быть здесь употреблены по двум соображениям: 1) этому препятствует эпитет «обительный», который в таком случае следовало бы рассматривать как сорт («монастырский»), и 2) невозможность произрастания винограда на севере Руси, где было создано «Слово о погибели» (известны безрезультатные попытки разводить виноград в Кремлевских садах Москвы; об этом ниже).]. Сады в Троице-Сергиевом монастыре упоминаются в Житии Никона – ученика Сергия Радонежского. Есть упоминания садов и в других житиях святых. Монастырские сады были трех типов: хозяйственные, которых мы здесь не касаемся, те, что помещались в ограде монастыря и служили как бы образами рая, и те, что помещались чаще всего за монастырской оградой и связывались с представлениями о священных рощах. Монастырские сады, которые символизировали рай, отнюдь не имели утилитарного значения, но они обязательно должны были иметь «райские деревья» – яблони, затем цветы, по преимуществу душистые, и привлекать к себе птиц. Именно таким, «обильным» во всех отношениях, действующим на все человеческие чувства, и представляли себе в Древней Руси рай, в котором Бог, согласно Книге Бытия, насадил «все древеса». Он должен был услаждать зрение, вкус (образ трапезы или съедобных плодов) и слух (пение птиц). Такое представление мы встречаем и на Западе, и в применении к барочным садам Москвы (к этому мы еще вернемся). Еще одна черта была характерна для этих «райских» садов – ограда. Необходимость ограды подчеркивается в одном из названий сада – «виноград» и другом, синонимичном, – «огород». Изображения садов в миниатюрах XVII в. обычно представляют их с высокими оградами. В образах райского сада, встречающихся в гимнографии, часто говорится о саде «огражденном». Это объясняется тем, что ограда ассоциировалась со спасением, с изолированностью от греха. Изгнание из рая Адама и Евы представлялось обычно как выдворение их за пределы райской ограды, лишение их спасения. Впрочем, если сад располагался внутри монастыря, то монастырские стены служили одновременно и оградой сада. В развитии монастырских садов в России, возможно, существовал перерыв, который падает на период XIV–XV вв., когда под влиянием идей исихазма получило распространение стремление к отшельничеству, скитническому монашеству и стали распространяться монастыри вдали от мирской суеты среди дикой природы. Дело в том, что противопоставление природы как беспорядка человеку как представителю порядка и культуры – типичное противопоставление Нового времени. Для Средних веков природа – это прежде всего организованный Богом мир – мир, который, несомненно, выше человека, «учит» человека, подает человеку добрый пример праведной жизни. На этой идее построены такие авторитетные произведения Средних веков, как «Шестоднев» Иоанна Экзарха Болгарского, «Физиоло?г» и др. Эта же идея сказывается в «Поучении» Владимира Мономаха и великом множестве других сочинений. После основания Сергием Радонежским Троицкого монастыря, когда скитничество стало развиваться, а от Троице-Сергиева монастыря стали отпочковываться многочисленные бедные монастыри, по преимуществу на Севере, исчезла идея внутримонастырского сада. Из житий основателей монастырей этого времени известно, какое большое значение придавалось выбору красивого места будущего монастыря – в лесу, на берегу озера или реки, среди холмов и т. д. Мир природы – это мир святости, уход из «человеческого мира» – это прежде всего уход от греха в богоустановленный порядок не испорченной грехом природы. При таком отношении к окружающей монастырь природе естественно было не придавать особого значения саду внутри монастыря. Сады устраивались по преимуществу для утилитарного их использования. Они не были символами рая небесного или рая земного – Эдема. Рай – это окружающая, не измененная греховным человеком природа. Святой и праведник должны жить среди праведной же природы. Только в XVI в. с развитием огромных общежительных монастырей вновь возродилась идея внутримонастырского сада, но нет никаких указаний на то, что внутримонастырские сады больших общежительных монастырей (Троице-Сергиева, Кирилло-Белозерского, Соловецкого, Толгского и мн. др.) понимались в символической системе, сходной с символической системой средневековых монастырских садов Запада. Это значительно способствовало секуляризации садового искусства России в XVI и XVII вв. * * * Однако между монастырскими садами Древней Руси и западноевропейскими монастырскими садами были и различия. Первое и несомненное заключалось в том, что в русских монастырских садах символической «оградой рая» служили монастырские стены. Не только сад, но и весь монастырь был, таким образом, символом рая. Монастырские стены не только служили оборонным целям, но и символизировали собой райскую замкнутость монастырской жизни в самой себе. Поэтому все, что было в пределах монастырской ограды, было раем. Особую роль в русских монастырях играла соборная площадь, которая и украшалась деревьями (по преимуществу райскими яблонями и, где это оказывалось возможно, виноградом). В западноевропейских же монастырях, как мы видели, сады устраивались в окружении монастырских строений, в клуатрах, отчасти под влиянием римских атриумов. Второе отличие западноевропейских монастырских садов от древнерусских заключалось в том, что для монастырских садов Запада, как мы указывали уже, обязательными были розы. Роза – католический символ Богоматери. Сад был также символом Богоматери. Как было уже сказано, культ розы как Богоматери начался со времени Крестовых походов, когда рыцари, возвращаясь домой с Востока, приносили с собою розы[83 - Растения приносили с собой с Ближнего Востока тамплиеры («рыцари св. Иоанна»). См.: The hon. Alice Amherst. A History of Gardening in England. London, 1896. P. 30–31. Уже Карл Великий издал специальный указ о разведении роз в своем саду (сообщено мне В. В. Цоффкой).]. Россия не участвовала в Крестовых походах, и в русских садах, по свидетельству иностранцев, даже в XVI в. роза отсутствовала. Имелась лишь дикая роза – шиповник[84 - По предположениям В. В. Цоффки, роза была привезена в Россию при Алексее Михайловиче голштинским купцом Петером Марселис.]. Символом Богоматери (среди многих других) в Древней Руси были белая лилия, крин[85 - По поводу символического значения лилии привожу интересную выдержку из письма ко мне В. В. Цоффки: «Занимаясь изучением образа ириса-лилии в русской литературе по поручению подсекции ирисоводов Московского отделения Общества охраны природы, я заметил, что в классической русской поэзии (В. А. Жуковский, А. С. Пушкин), в Библии (3-я кн. Ездр. V, 24) ирис называют белой лилией (см. «Словарь русского языка XI–XVII вв.», М., 1981, том с буквой «и», с. 235). Вызвано ли это тем, что в древности ирис и лилию не различали, как, видимо, и в языках Западной Европы (напр., sword lily – в английском языке, Schwertlilie – в немецком, lys – во французском и т. д.), или это связано с хорошо разработанной церковниками духовной содержательностью лилии как цветка Богоматери, как символа непорочного зачатия, целомудрия, чистоты, хотя ирис тоже обладал своей знаковостью как олицетворение власти и величия (см.: Ferguson George. Signs and symbols in Christian Art. New York, 1961. P. 32–34; «The Iris Forever» by Carolyn S. Langdon // Popular Gardening. New York, 1958. May). He при Хлодвиге Меровинге ли произошло это слияние ириса с лилией, в результате чего впоследствии при Людовике VII появилась геральдическая лилия (ирис – „априс“), „fleur-de-lys“ как знак королевской власти? Морис Дрюон в своем романе „Негоже лилиям прясть“ недвусмысленно показывает, что „fleur-de-lys“ по происхождению ирис (глава IX – „Дитя, родившееся в пятницу“)».Как пишет В. В. Цоффка в своей работе «Ирисы на все времена», лилии (ирисы) были вывезены с Востока и король Людовик VII Юный (1119–1180) делает белую лилию своим гербом отчасти под влиянием легенды о том, что лилии спасли Хлодвига Меровинга и его войска франков от полного поражения. «Войска франков попали в западню около Кёльна между превосходящими силами противника и рекой Рейном. Заметив, что заросли желтого касатика (ириса, лилии) простирались далеко в реке до одного мыса, Хлодвиг предположил, что это признак мелководья. Со своими людьми он рискнул перейти реку вброд и позже победил неприятеля».]. Третье отличие заключалось в следующем. В западноевропейских садах, как мы видели, довольно часто устраивался лабиринт. Нет никаких указаний на то, что лабиринты были известны на Руси до XVII в., тем более что некоторые из богословских образов этих лабиринтов на Руси вообще отсутствовали (например, крестный путь Христа). С раем в Древней Руси ассоциировались не только монастырские сады, но и загородные местожительства князей. Так, например, загородное место под Киевом, называвшееся Раем, было у Андрея Боголюбского; у Даниила Галицкого и Владимира Васильковича Волынского был на горе на берегу озера город Рай[86 - Ипатьевская летопись. С. 549, 593, 596.]. «Красный» (т. е. красивый) сад упомянут в Ипатьевской летописи под 1259 г.: князь Даниил Галицкий «посади же и сад красен»[87 - Там же. С. 559.]. Кедровая аллея Толгского монастыря. Открытка начала ХХ в. Сады имели не только декоративные растения, но и плодовые, ибо рай – это место, где нет труда, где обилие всего, где поют птицы и цветы не только украшают, но и распространяют благовоние. Цветы постоянно изображаются на иконах там, где изображаются и сады. Характерно, что иконные цветы XVI–XVII вв. носят обычно самые фантастические формы. Этому соответствуют в XVII в. поиски редкостных цветов и растений, о чем я еще буду говорить особо в дальнейшем. Об отношении в Древней Руси к цветам говорит и следующее сравнение казанских татар в Казанской истории. Здесь описываются разбогатевшие татары, ходившие в «красных ризах, и в зеленых, и в багряных, и в червленых, одеявшися щапствовати пред катунами (женами. – Д. Л.) своими, яко цветы полские (полевые. – Д. Л.), различно красящеся, друг друга краснея и пестрее»[88 - Полное собрание русских летописей. СПб., 1903. Т. XIX. С. 24.]. Из монастырских садов, располагавшихся еще в XVI в. за пределами монастырских стен, сведения сохранились по преимуществу о Кедровой роще Ярославского Толгского монастыря. Вот некоторые выписки из литературы о монастыре: «К юго-восточной стене монастырской ограды примыкает кедровый сад, обнесенный с трех сторон каменною же оградой, вышиною в 5 аршин, толщиною в аршин с четвертью… Вся садовая ограда с башнями имеет в окружности 220 сажен, а именно: 83 сажени с востока, 83 с запада и 54 с юга. Вся же ограда монастыря вместе с садовою имеет 550 сажен… Могучие вековые кедры Толгского сада – сибирской породы и в настоящее время (1913 г. – Д. Л.) значительно устарели. Время насаждения их неизвестно; преданием же относится к последней четверти XVI в., когда здесь игуменом был Феодосий, впоследствии архиепископ астраханский. Здесь на одном из кедров в особой часовенной пристройке помещается Толгская икона Божьей Матери (XIII в.; ныне в Гос. Третьяковской галерее. – Д. Л.). По преданию, на этом кедре найдена была чудотворная икона после бывшего в монастыре пожара… Для питания сада водою между кедрами, насажденными полуциркулем аллеею в два ряда, выкопан пруд длиною 145 и шириною 5 сажен… Запах цветущих растений и кедровой смолы наполняют воздух особенным здоровым ароматом»[89 - Орлов Дм. Ярославский первоклассный Толгский монастырь. 1314–1914 (Историко-статистический очерк). Ярославль, 1913. С. 65–66 (глава XIII «Монастырская ограда и сад»). См. также: Нерумов. Ярославский Толгский монастырь. 2-е изд. Ярославль, 1898. С. 12 и др.; Крылов А. Описание Ярославского первоклассного Толгского мужского монастыря. Ярославль, 1860. С. 27–28; Празднование 600-летнего юбилея первоклассного Толгского монастыря. 1314–1914. Ярославль, [б. г.]. С. 25, 34 и др. Литература о Кедровом саде Толгского монастыря указана мне М. В. Рождественской. Есть гравюра А. Ростовцева 1731 г. «Изображение Толгского монастыря и рощи». Сохранились росписи в Введенском соборе Толгского монастыря – 29 чудес. Среди чудес – изображение рощи. Собор построен при известном митрополите Ионе Сысоевиче в 1681–1683 гг.]. Ныне роща Толгского монастыря восстанавливается. Представляло бы очень большой интерес археологическое исследование территории этой знаменитой рощи с целью установить, какую планировку имела она в конце XVI в., а может быть, и раньше. В частности, интерес представляет пруд: гидротехническими сооружениями увлекались в XVI в. игумен Соловецкого монастыря Филипп Колычев, епископ Вассиан Рыло (прозвище Рыло – от «рыть, копать, строить пруды»), Пафнутий Боровский и др. Сам тип монастырских садов с большими деревьями вне монастыря восходит, по-видимому, к языческим священным рощам. Оправдывалось их существование тем, что в этих рощах являлись чудотворные иконы (обычно Божьей Матери): Толгской, Тихвинской, Сосновской и пр., находимые на стволах деревьев[90 - Нахождение иконы в языческой роще, по-видимому, было связано со стремлением церковных властей христианизовать языческие поклонения в этих рощах.]. * * * О существовании на Руси садов внутри монастырских стен мы отчасти можем судить по условным изображениям монастырей на иконах. Следует только принять во внимание, что изображения монастырей на иконах появились относительно поздно – не ранее XV в. Отчасти мы можем судить о наличии монастырских садов по символическим иконам, где также встречается изображение сада как символа рая, Богоматери и т. д. Упомянем некоторые из этих изображений по «Каталогу древнерусской живописи» Третьяковской галереи[91 - Антонова В. И., Мнева Н. Е. Каталог древнерусской живописи. М., 1963. Т. 1.]. 1. Икона «О Тебе радуется» (№ 148) второй половины XIV в. псковской школы. «В верхней половине композиции в арке, образуемой полукругом белого небосвода, с зелеными райскими деревьями, с красными плодами и красными порхающими птицами, высится пятиглавый храм оливкового цвета с красными и синими куполами». В каталоге есть иллюстрация. 2. Икона «О Тебе радуется» (№ 157) конца XV в. В арке по сторонам пятиглавого собора видны райские деревья и ветви. На райских деревьях – плоды. 3. Икона «Страшный суд» (№ 64). Середина XV в. Богоматерь изображена в раю в круге с ангелами по сторонам. На поле – райские цветы и ветви. 4. Икона «Уверение Фомы» (№ 282). Предположительно Дионисия. Конец XV – начало XVI в. За полусферической оградой (ограда, как мы уже указывали, важнейший атрибут сада) видны верхушки деревьев сада. 5. Икона «О Тебе радуется» (№ 280). Предположительно Дионисия. Начало XVI в. По краям полукруга над пятиглавым собором – райские деревья, кусты, цветы, ветви. 6. Икона «О Тебе радуется» (№ 640). Середина XVI в. В круге – пятиглавый собор, по бокам собора и над куполами собора – райские деревья и ветви деревьев с плодами. Между деревьями – стебли с цветами. 7. Икона «О Тебе радуется» (№ 569). Вторая половина XVI в. В круге – пятиглавый собор, по краям круга и над собором – райские деревья и ветви. 8. Икона «Троица Ветхозаветная с Бытием» (№ 389). Вторая половина XVI в. Клеймо «Сотворение Адама и Евы». Адам и Ева лежат под райскими деревьями, на ветвях которых сидят птицы. Изображены также травы и цветы. 9. Икона «Страшный суд» (№ 381). Вторая половина XVI в. В круге – Богоматерь с ангелами в раю. Рай представляют раскиданные по светлому фону цветы и цветущие ветви. 10. Икона «Хвалите Господа с небес» (№ 1006). Вторая половина XVII в. Изображена Вселенная в виде рая. Изображены фантастические деревья и птицы на ветвях. 11. Икона (створка алтарных врат) «Благородный разбойник Рах в раю» (№ 984). Середина XVII в. Верхнее Поволжье. Фигура благородного разбойника на фоне райских вьющихся цветов и плодов. Рах стоит на зеленой пышнолиственной траве. Среди ветвей видны белые райские птицы. 12. Икона «Уар-воин и Артемий Веркольский» (№ 954) второй половины XVII в. Изображен город у реки с мостом и мельницами. Видны деревья. 13. Икона «Иоанн Предтеча. Ангел пустыни с житием» (№ 995). Последняя четверть XVII в. Изображен город. За деревянной оградой города – сад. За башнями и куполами церквей – купы деревьев. 14. Икона «Иоанн Предтеча. Ангел пустыни с житием» (№ 997). Конец XVII в. Изображена «пустыня» – некий образ рая. Деревья с плодами, кустарник, среди деревьев и кустарника бродят львы, зайцы, олень, медведь, лань, верблюд. 15. Икона «Чудо от иконы Тихвинской Богоматери» (№ 969). Около 1700 г. В одном из клейм изображен Успенский Тихвинский монастырь (1560), огражденный стеной с башнями. За основными строениями – несколько деревьев, очевидно монастырский сад. 16. Икона Никиты Павловца «Вертоград заключенный» (№ 892) (символ рая и Богоматери). Около 1670 г. Изображен «сад четырехугольной формы с травами и цветами, насажденными параллельными рядами. Золотая изгородь с серебряными точеными балясинами украшена золотыми вазами с тюльпанами и гвоздиками. Такие же вазы с цветами стоят в саду, около водоема. За садом – светло-зеленые холмы. Редко растущие деревья и кусты мягко отмечены золотыми и серебряными бликами». К этому тексту каталога имеются два примечания, которые приводим здесь полностью: «Вертоград (сад) заключенный – образ рая. Ранее обычно изображался (в страшных судах) в виде круга, с Богоматерью, сидящей на престоле, в центре, без Младенца, с двумя ангелами по сторонам, на фоне растений (см.: Кондаков Н. П. Русская икона. Текст. Прага, 1933. Т. IV. Ч. 2. С. 297)». Второе примечание гласит: «Здесь (в иконе. – Д. Л.), несомненно, отразились впечатления от реально существовавших в то время садов, где увлекались разведением ввезенных на Русь садовых цветов – тюльпанов, гвоздик»[92 - Забелин И. Московские сады в XVII столетии // Опыты изучения русских древностей и истории. М., 1873. Ч. 2. С. 266–321. Воспроизведение этой иконы см.: Федоров-Давыдов Г. А. Русский пейзаж XVIII – начала XIX века. М., 1953. С. 16. Табл. 1; Древнерусская живопись в собрании Государственной Третьяковской галереи. Альбом. М., 1958. С. 11. Табл. 65. (Примеч. составителей «Каталога древнерусской живописи».)]. Представленный список – небольшая часть икон Третьяковской галереи, где могут быть отмечены изображения садов. Иконы «О Тебе радуется» того же музея могут быть отмечены под № 148, 157, 640, 569, 280, «Страшный суд» – № 64 и 381, «Иоанн Предтеча в пустыне» – № 995, 997, 926, 927. Большое количество икон с изображением садов или части садов имеется и в собраниях Русского музея в Петербурге. Так, в фондах Русского музея могут быть отмечены следующие иконы на сюжет «О Тебе радуется всякая тварь» с изображением райских садов: № 2137 начала XVI в.; № 1818 XVI в. с записями XIX в., № 235 круглая табличка – фрагмент иконы XVI в.; № 1305 в антикварной записи начала XX в. и др. Большой интерес представляет нижнее клеймо «И жизни будущего века» иконы «Символ веры» (№ 2773) конца XVII в. из церкви Григория Неокесарийского в Москве, на котором изображен райский сад, огражденный четырехугольной оградой, данной в перспективе. Посредине сада изображен Христос. Надпись гласит: «Бог посреде его и неподвижен…» Перед Христом в молитвенных позах справа и слева в два ряда стоят святые. За ними параллельно – ряды каких-то зданий, невысоких домов. Внутри ограды повсюду цветы. Над верхней левой башней ограды на горках – Иоанн со свитком и ангел Господень. Икона «О Тебе радуется». XVI в. Новгород (?). Государственный Русский музей. № 2137. Изображение воспроизводится по изданию: София Премудрость Божия. Выставка русской иконописи XIII–XIX веков из собраний музеев России: [Каталог]. М.: Радуница, 2000 Отметим следующие общие черты для всех русских изображений садов: сады находятся либо внутри монастырских оград, либо ограждены особыми красивыми стенами; ограда – существенный элемент садов. Наряду с цветами в древнерусских садах также существенное значение имеют плоды, птицы и звери. Наконец, отметим еще одну характерную черту изображений монастырей: последние очень часто окружены рощами, горами и озерами. Это касается таких монастырей, как Нилова пустынь[93 - Лихачев Д. С. Икона «Нил Столобенский в житии» самого начала XVII в. с изображением Ниловой пустыни // Памятники культуры. Новые открытия, 1981. Л., 1983. Среди неизданных материалов по монастырским садам см. «Альбом рисунков и чертежей монастырских зданий» не позднее 1745 г., хранящийся в Загорском музее. Всего 46 листов, из которых 28 опубликованы Е. Е. Голубинским (Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Троицкая лавра // Чтения в Обществе истории и древностей российских. М., 1909. Кн. 3). Ссылки на альбом см.: Трофимов И. В. Памятник архитектуры – Троице-Сергиева лавра. М., 1961. С. 13–14 и сноска 74 на с. 226.], Соловецкий монастырь, Тихвинский монастырь, и др. Начиная с XIV в., помимо устройства садов внутри монастырей, огромное значение приобрел сам выбор местности для монастыря среди дикой, девственной природы – в лесах, на берегу рек и озер. Этот выбор диктовался развивавшимися в XIV в. на Руси представлениями, что только первозданная природа безгреховна, упорядочена самим Богом, гармонирует со стремлением к совершенствованию монахов. У Григория Нисского, особенно популярного на Руси с XIV в., есть «Слово о первозданной красоте мира». Оно объясняет нам, почему ценилась в Древней Руси дикая, безгреховная природа, устроенная самим Богом без последующего вмешательства человека. Нетронутая природа знаменует собой порядок и благообразие, гармонирующие с подвижнической жизнью отшельника, желающего себя посвятить Богу. Поэтому монастыри ставились не только в красивой, но и в безлюдной местности. Поэтому же развивается скитническое монашество, строительство монастырей уходит все дальше и дальше в нетронутые рукой человека места на севере. Сам Троице-Сергиев монастырь, построенный первоначально в дикой местности, постепенно, с ростом окружающего и своего собственного населения, воспитывает церковных ревнителей, которые основывают все новые и новые монастыри. Жития русских святых – основателей монастырей полны описаний выбора места для будущей обители среди дикой природы. Таким образом, с развитием представлений о божественной мудрости мироустройства сам монастырь переместился в природу, и главной заботой строителей и устроителей монастырей стал выбор места для построения монастыря среди нетронутых человеком, а следовательно, особенно «разумных» лесов и т. д. Поддерживались эти представления и учением исихастов, стремлением к уединенной жизни и уединенной молитве, особенно в учении Нила Сорского. С XVI в. начинается период вмешательства человека в окружающую природу: Пафнутий Боровский, Филипп Колычев на Соловках, Никон в Ферапонтовом монастыре и др. Это преобразование и освоение окружающей монастырь природы особенно распространяется в монастырях, так или иначе следующих религиозным концепциям Иосифа Волоцкого. Сперва благоустройство окружающей природы носит художественно-утилитарный характер (эстетический момент, как мы уже замечали, неотделим от утилитарного: строительство плотин, садков для рыбы, каналов, устройство огородов и фруктовых садов и пр.), но при Никоне в XVII в. появляются устройства чисто эстетические и символические: в Ферапонтовом монастыре на Бородаевском озере Никон строит остров в форме креста – как бы христианизирует природу, не удовлетворяясь теми символами и поучениями человеку, которые природа, согласно «Физиологу» и другим древнерусским «природоведческим» сочинениям, естественно содержит ему в назидание. Но преобразования Никона в садовом искусстве были в значительной мере связаны с усиленными проявлениями западного влияния в XVII в. Поэтому, прежде чем обратиться к русским садам XVII в., особенно в Москве и Подмосковье, необходимо, хотя бы в самом кратком виде, охарактеризовать стили садового искусства на Западе, появившиеся в Новое время. Сады западного позднего Средневековья Между садами Средневековья и садами Нового времени в Западной Европе существовал некий промежуточный этап, которого не было на Руси, – это сады позднего Средневековья и сады Ренессанса. В позднее Средневековье появились «сады любви» – сады, предназначенные для любовных уединений, свиданий любящих, а также просто для отдыха от шумной придворной жизни. Здесь занимались музицированием, рассказывали различные истории, читали книги, танцевали, играли в различные игры, среди которых выделялись шахматы и «марелль» (эта последняя игра была распространена по всей Европе, была известна и в Новгороде Великом, где при раскопках были найдены доски, одна из них хранится в Новгородском музее, точь-в-точь соответствующая изображенной на шпалере начала XVI в. № ОА 9407, хранящейся в Лувре). Такие замковые сады имели посередине небольшие бассейны для купаний. Хорошее изображение такого «сада любви» сохранилось в итальянской рукописи в Библиотеке Estense, Modena. Молодые люди купаются в фонтане Юности, пьют вино и наслаждаются музыкой. Совместное купание в небольших бассейнах мужчин и женщин довольно часто изображается на средневековых миниатюрах: по-видимому, в этом не было ничего удивительного в тесных условиях жизни средневековых замков и городов, где уединение было желанным, но не всегда доступным. Судя по изображениям, сады делились на небольшие четырехугольники, разделенные прямыми дорожками, балюстрадами с деревянными балясинами. В каждом из четырехугольных маленьких садов была своя садовая тема. Устраивались в садах и небольшие травяные площадки для танцев и игр. Сады в позднем Средневековье разнообразились павильонами, холмами, с которых можно было смотреть на окружающую жизнь за пределами садовых стен – как городскую, так и сельскую. Стали устраиваться и лабиринты, которые раньше были обычно только для внутренних помещений (как, например, в Шартрском соборе). В связи с этим появилась возможность окружать дорожки лабиринтов стенками или кустарниковыми насаждениями. Судя по частым изображениям садовых работ, сады тщательно возделывались, грядки и клумбы заключались в каменные защитные стенки, сады окружались либо деревянными оградами, на которых иногда писались красками изображения геральдических знаков, либо каменными стенами, в которых устраивались и двери, и роскошные ворота. Появилась и стрижка кустов и деревьев – прием, восходящий еще к Античности. Сады стали «садами удовольствий»[94 - Mollet A. Le jardin de plaisir. Paris, 1981 (перепечатка издания: Стокгольм, 1671). Впрочем, само выражение «сад удовольствия» А. Молле обращает ко времени XVII в.], появилось стремление к престижности. Богатый сад поднимал престиж владельца. Растительность садов и цветочные уборы в позднее Средневековье значительно обогатились благодаря участившимся сношениям с Средиземноморьем и Ближним Востоком. Купцы и крестоносцы привезли огромное количество новых растений, обладание которыми служило обычно предметом особой гордости хозяина сада. Сохранилось изображение «Райского сада», или «Сада Марии», неизвестного рейнского мастера XV в., полное христианской символики. Это «сад огражденный» (hortus conclusus), символизирующий своей огражденностью непорочность Девы Марии и опирающийся в этом своем значении на главу 4 «Песни песней» Соломона: «Запертый (огороженный) сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник». Мария, «Царица Небесная», сидит на подушке, читая, в то время как Сын ее играет на земле. Его царственные одежды из дома Давидова украшены ирисами, имеющими царственное значение. Непорочность Марии символизируют белые лилии, а любовь к Богу – красные розы. Вишни означают небесную радость, плоды земляники – справедливость, а ее тройные листья – Троицу, виноград, растущий поблизости, – древо познания добра и зла. На столе – яблоки, символизирующие падение первых людей и их спасение Христом. Вода в колодце символизирует собой «живую воду», представляющую собой Богоматерь, а щеглы на ограде – страдания Христа, ибо они имеют пурпурные пятна в своей окраске и питаются зернами терния. Райский сад. Верхнерейнский мастер XV в. Иллюстрация к переводу «Романа о розе» Дж. Чосера Сохранилось прекрасное описание позднесредневекового сада в Третьем дне «Декамерона» Боккаччо. Первое издание «Декамерона» вышло, как известно, в 1471 г., но события, к которым приурочен «Декамерон» (чума, заставившая веселую компанию уединиться и рассказывать забавные истории, чтобы отвлечься от мыслей о чуме), относятся к 1348 г. Как известно, компания уединилась в холмах Фьезоле, и, возможно, Боккаччо имел в виду виллу Пальмиери. Таким образом, описываемый в этом Третьем дне сад представляет собой переход от садов Средневековья к садам Ренессанса. Вот это описание, отлично рисующее не только его устройство и фауну, но и «садовый быт»: «…велев открыть себе сад, находившийся возле дворца и со всех сторон окруженный стеной, вошли в него; при самом входе он в целом поразил их своей чудной красотой, и они принялись внимательно осматривать его в подробностях. Вокруг него и во многих местах посредине шли широкие дорожки, прямые как стрелы, крытые сводом виноградных лоз, показывавших, что в этом году урожай будет хороший; в то время они были в цвету и издавали по саду такой аромат, смешанный с запахом многих других растений, благоухавших в саду, что им казалось, будто они находились среди всех пряных ароматов, какие когда-либо производил Восток. По бокам аллей шла изгородь из белых и алых роз и жасминов, почему не только утром, но и когда солнце было уже высоко, можно было всюду гулять в душистой и приятной тени, не подвергаясь солнечным лучам. Сколько и каких было там растений и как расположенных – долго было бы рассказывать, но не было столь редкого, которое, если только выносило наш климат, не находилось бы там в изобилии. Посредине сада (что не менее, а может быть, и более замечательно, чем все другое, что там было) находился луг, покрытый мелкой травой, столь зеленой, что он казался почти темным, испещренный тысячами разных цветов, окруженный зеленеющими, здоровыми апельсинными и лимонными деревьями, которые, отягченные спелыми и незрелыми плодами и цветами, не только давали прелестную тень глазам, но доставляли удовольствие и обонянию. Посредине этого луга стоял фонтан из белейшего мрамора с чудесными изваяниями; в центре его поднималась на колонне статуя, высоко выбрасывавшая к небу – естественной или искусственной струей, не знаю, – столько воды, падавшей впоследствии с приятным шумом обратно в прозрачный фонтан, что мельница могла бы работать и при меньшем ее количестве. Вода эта – я говорю о той части, которая, переполняя фонтан, оказывалась лишней, – выйдя скрытым ходом из луга и затем обнаружившись вне его, обтекала его кругом красивыми и искусно устроенными ручейками, а далее распространялась такими же ручейками по всем сторонам сада, собираясь под конец в одной его части, где и выходила из него, спускаясь прозрачным потоком в долину и, прежде чем достигнуть ее, вращая две мельницы с большой силой и немалой пользой для владельца. Вид этого сада, прекрасное расположение его, растения и фонтан с исходившими от него ручейками – все это так понравилось всем дамам и трем юношам, что они принялись утверждать, что если бы можно было устроить рай на земле, они не знают, какой бы иной образ ему дать, как не форму этого сада, да, кроме того, и не представляют себе, какие еще красоты можно было бы к нему прибавить. Так, гуляя по нему в полном удовольствии, плетя красивейшие венки из веток разных деревьев и в то же время слушая, пожалуй, двадцать напевов птичек, певших точно взапуски друг с другом, они заметили нечто восхитительное, чего не видели раньше, будучи увлечены другим. И в самом деле, сад представился им наполненным красивыми животными, может быть сотни пород, и они стали показывать на них друг другу: тут выходили кролики, там бежали зайцы, где лежали дикие козы, где паслись молодые олени. Кроме них еще много других, словно ручных, безвредных зверей гуляло на воле. Все это к другим удовольствиям прибавляло еще большее. Погуляв достаточно, насмотревшись на то и на другое, они велели поставить столы у красивого фонтана и здесь, пропев наперед шесть песенок и исполнив несколько танцев, по благоусмотрению королевы, пошли к трапезе. Им подали, в большом и прекрасном порядке, тонкие и хорошо изготовленные кушанья; развеселившись, они встали и снова предались музыке, песням и танцам, пока королева не решила, что при наступившей жаре пора кому угодно пойти и отдохнуть. Из них кто пошел, другие, увлеченные красотой местности, не захотели пойти и, оставшись тут, принялись кто читать романы, кто играть в шахматы и шашки, пока другие спали. Когда прошел девятый час, все встали и, освежив лицо холодной водой, пошли, по желанию королевы, к фонтану и тут, рассевшись в обычном порядке, стали поджидать начала рассказов на сюжет, предложенный королевой»[95 - Боккаччо Джованни. Декамерон. Минск, 1953. Кн. 1. С. 184–187.]. Сад удовольствий. Иллюстрация к рукописи XV в. из библиотеки Эстенсе, Модена II Как в ворота чугунные въедешь, Тронет тело блаженная дрожь, Не живешь, а ликуешь и бредишь Иль совсем по-иному живешь.     А. А. Ахматова. «Все мне видится…» Сады Ренессанса Если русские монастырские сады до XVII в. представляли собой за некоторыми исключениями стилистическую параллель к западноевропейским монастырским садам в силу, с одной стороны, их общего происхождения от античных садов, а с другой стороны, в силу общности средневековых эстетических представлений, то развитие русских садов в XVII в. в значительной мере находилось под воздействием других культурных явлений, из которых одно – влияние западноевропейского садового искусства – заставляет нас обратиться к более или менее подробному рассмотрению идейно-эстетической стороны западноевропейского садового искусства XV–XVII вв. Понять русское садовое искусство эпохи русского барокко (XVII в.) помогает в первую очередь наблюдение над теми идейными и стилистическими различиями, которые обнаруживаются между барокко и садовым искусством ренессанса. В русской литературе, да и в иностранной, различия между барокко и ренессансом не были проведены с достаточной четкостью, и в целом оба они крайне неточно объединялись в понятии «регулярного садоводства». Ренессанс по-своему снял противоречие между человеком и природой. В садах Ренессанса воплотилась преобразованная природа с преобразованным в ней и освобожденным человеком. В садах Ренессанса главным стал человек в подчиненной ему и его разуму природе. Человек не только идеализировал природу, но и считал себя способным улучшать ее, выявляя в ней ее идеальные свойства. Геометрические формы сада создавали возможности видеть сад в линейной перспективе, как в той же мере создавала эти возможности ренессансная архитектура. В садах Ренессанса создавались неподвижные видовые точки, откуда посетитель сада мог любоваться открывающейся перспективой. Эти возможности создавались террасами, где с верхних площадок открывался вид на нижележащие; балюстрадами, позволявшими подойти к самому краю террасы, чтобы смотреть на нижний «зеленый кабинет»; оградами, подчеркивавшими четкие геометрические контуры сада; воротами, бравшими в рамку открывающийся вид; относительно узкими аллеями, намечавшими неподвижные границы перспективы. В садах Ренессанса отразилась «наивная целостность бытия, не знающая противопоставления разных его частей – мира и человека, тела и духа, чувственности и разумности…»[96 - Лекции по истории эстетики / Под ред. проф. М. С. Кагана. Л., 1973. Кн. 1. С. 79.]. * * * Петрарка считал сады прежде всего источниками радости. Он создавал собственные сады и писал другу из своей ссылки вблизи Авиньона в 1336 г.: «Я создал два сада, которые нравятся мне чрезвычайно. Я не думаю, что им были равные в мире»[97 - См.: Cowell F. R. The Garden as a Fine Art from Antiquity to Modern Times. London, 1978. P. 138.]. Характерно, что Петрарка, гуляя за пределами сада, воодушевлялся видом мира с высокой горы, чтобы размышлять о своей жизни, о прошлом и внутреннем своем мире. Петрарка первый из поэтов совершил восхождение на гору со специальной целью полюбоваться видом. Сама природа стала для него не только поучением, но и источником удовольствия. Может быть, именно поэтому так часты в итальянском Возрождении изображения людей на фоне далеких гор и широкого ландшафта. Ассоциации, возбуждаемые этими пейзажами, должны были вознести человека над его повседневными заботами. Козимо Медичи (1389–1464), наследовав виллу в Careggi, вблизи Флоренции, в 1457 г., стал благоустраивать в ней сад с помощью флорентийских архитекторов, скульпторов и златокузнеца Микелоццо. Он хотел иметь привлекательное место, где могли бы собираться писатели и философы, чтобы беседовать в духе Платоновской академии. Можно утверждать, что гуманистическое движение эпохи Ренессанса началось в садах, которые организовывались на основании тех сведений, которые стали известны о садах Древнего Рима[98 - В 1419 г. более 200 писем Плиния Младшего были открыты, и находившиеся в них описания его лаурентийской виллы цитировались и вдохновляли Альберти (1404–1472) в Венеции в его сочинениях по архитектуре.]. Эти сады сочетались с классическими проходами между колоннами. Лавры, самшитовые кусты, мирты, кипарисы были посажены вдоль аллей в сочетании с розами, фиалками, лавандой и другими ароматными цветами и травами[99 - Cowell F. R. The Carden as a Fine Art from Antiquity to Modern Times. P. 139.]. Козимо Медичи воздвиг также виллу и сад в 1451 г. в Cafaggiolo, и именно здесь внук Козимо – Лоренцо (1449–1492) увлекся широким устройством садов и цветами. Аристократы и гуманисты стали подражать Медичи в своем пристрастии разбивать пышные сады. Одна из существеннейших сторон античных садов, возрожденная в эпоху Ренессанса, заключалась в том, что они часто соединялись с учебными и учеными учреждениями[100 - Традиция соединять учебные и ученые учреждения с садами сильна и до сих пор в Англии, где она восходит к Средним векам, – вспомним знаменитые сады для занятий – «backs» в колледжах Оксфорда и Кембриджа.]. Как известно, в эпоху Ренессанса возрождается интерес к Платоновской академии. Во флорентийской Академии огромную роль играли «сады Медичи» при монастыре Сан-Марко. В Платоновской академии Лоренцо Великолепного в саду собирались ее заседания, на которых бывали Фичино, Пико делла Мирандола, Полициано и др. Здесь Микеланджело учился у Бертольдо, здесь же сблизился с Анджело Полициано. Известную роль сыграл сад в Сан-Марко и в жизни Михаила Триволиса, впоследствии ставшего русским писателем в России под именем Максима Грека. Сад Сан-Марко был академией и музеем античной скульптуры[101 - Сад Медичи цел и до сих пор – Giardino dei simplici, но уже без скульптур. Об Академии Медичи и ее саде см.: Torae Delia. Storia dell’academia Platonica di Firenze. Firenze, 1902. Подробнее: Hunt John Dixon. The Figure in the Landscape: Poetry, Painting and Gardening during the Eighteenth Century. London, 1976.]. Во время своего пребывания в Академии Лоренцо Медичи Микеланджело рисовал со старых гравюр, создал «Полифема», «Фавна», «Битву кентавров», «Мадонну у лестницы» и мн. др. Три характерные черты свойственны садам Ренессанса. Первая – это новое обращение к Античности (к Античности, как мы теперь хорошо знаем, обращались неоднократно и в эпоху Средневековья). Вторая – это значительная секуляризация символико-аллегорической системы садово-паркового искусства. Третья – это расширение на новой основе архитектурной стороны садов. Все эти особенности (о них мы подробнее будем неоднократно говорить в дальнейшем) сказались на всех стилях европейского садово-паркового искусства, в значительной мере определив его общие для всех стилей черты. Подбор античных скульптур в садах Ренессанса по содержанию был более или менее случаен, но тем не менее античные скульптуры не были чисто формальным украшением: они создавали историческую перспективу, крайне важную для эпохи Ренессанса и последующего барокко, когда чувство истории – чувство «содержательное» и многозначительное – было открыто и наполняло собой современность, создавало для современности ту «историческую глубину», без которой не мыслилось даже простое прославление современников – властителей, поэтов и художников. В отличие от средневековых садов, символика садов Ренессанса была по преимуществу светской, хотя и оставались еще представления о саде как о земном рае. Светскость соединялась с историчностью сознания, со стремлением установить связь с Античностью, с историческими событиями прошлого и с «мифологической ученостью», которая отныне на протяжении многих столетий становится существеннейшим признаком учености и образованности владельцев садов и их «садового общества». Вместе с тем ренессансные сады своеобразно развили средневековую архитектурность монастырских садов. Если монастырский сад продолжал собой традиции античных атриумов и помещался внутри монастырского здания, во внутреннем дворике, а в России – внутри монастырских стен, заменявших собой необходимую в символическом отношении ограду (один из существеннейших признаков рая – его огражденность), то в эпоху Ренессанса сад расширял собой дворец хозяина с внешней стороны, но продолжал сохранять ограду, в значительной мере переставшую играть символическую роль, но зато усилившую психологическую – чувство уединенности и замкнутости представленного садом микромира. Балюстрады итальянских садов закрывали собой открывающиеся виды и служили уюту больше, чем парадности, разделяя сад на отдельные помещения. Вместе с тем сады Ренессанса возрождали сады Античности. В. Я. Курбатов в своей знаменитой монографии «Сады и парки» так характеризует римские сады классического мира: «…партеры, прорезанные аллеями, пересекающимися под прямым углом, бассейны с фонтанами, портики и богато украшенные прохладные купальные постройки с бассейнами внутри (нимфеи). Между деревьями находились мраморные статуи»[102 - Курбатов В. Я. Сады и парки. Пг., 1916. С. 10.]. Архитектурность была в сильной степени свойственна и садам Ренессанса. В. Я. Курбатов, имевший возможность до Первой мировой войны внимательно изучить ренессансные сады Италии de visu, пишет: «Итальянские сады сооружались для отдельных знатных семейств и представляли из себя части дворца, являясь как бы внутренним двором, вынесенным за стены дворца… А раз сад является частью постройки, то основной задачей архитектора является достижение возможной связи с дворцом и подчинение всех деталей принятому стилю»[103 - Там же. С. 140.]. Исправим небольшую неточность в этом наблюдении В. Я. Курбатова, в целом правильного. Ренессансный сад не может быть назван частью здания (частью здания он является в монастырях Средневековья), но он может быть назван продолжением здания, имевшим при этом определенное назначение: служить для приема гостей, быть помещением для отдыха, для развлечения и для ученых занятий, но не для жилья. Подобно римским садам Античности, сады Ренессанса были прорезаны аллеями, пересекающимися под прямым углом, украшены статуями и прохладными бассейнами, насыщены редкими цветами. Ренессансные сады делились на прямоугольные «зеленые кабинеты», где можно было уединиться, читать, размышлять или беседовать с друзьями. «Зеленые апартаменты» были изолированы и были посвящены каждый своей теме. В некоторых был устроен лабиринт с тем или иным аллегорическим значением, в другом – плодовый сад, в третьем были собраны душистые растения. «Зеленые апартаменты» соединялись между собой коридорами, лестницами, переходами. Они так же украшались, как украшались и сами комнаты и залы во дворце, их переходы и лестницы. Важна одна особенность ренессансных садов, которая в той или иной форме была нарушена только во французском классицизме. Аллеи служили не для раскрытия видов (на дворец или окружающую местность), а для сообщения между отдельными «апартаментами» сада. Поэтому они были узкими и сравнительно тесными. Располагаясь на разных уровнях, отдельные «апартаменты» соединялись между собой скрытыми переходами, лестницами – отнюдь не парадными, а центральная аллея была относительно узка и не обязательно вела к основной части дворца. Напротив, чтобы дать саду большую уединенность, дворец располагался не по центральной оси сада, а сбоку, примерно так, как располагался Летний дворец Петра I в Летнем саду в Петербурге. Рассматривая сады Ренессанса, мы должны учитывать, что существенной частью садово-паркового искусства были в это время и окружающие эти сады местности. Они служили для прогулок и частично также «организовывались». Благодаря этой «полуорганизованной» части природы, окружавшей ренессансные сады и служившей для прогулок, сады и природа местности были удивительным образом слиты. Увековеченные впоследствии в XVII в., уже в эпоху барокко, в картинах Клода Лоррена и Никола Пуссена виды Римской Кампаньи вошли в историю садово-паркового искусства. Этим искусством окружающие сады ландшафтные парки были в известной мере «узаконены» уже в XVII в., а впоследствии, в XVIII в., возведены в ранг «высокого» садового жанра. Говоря об итальянских садах эпохи Ренессанса, В. Я. Курбатов высказывает такую мысль: «…самое лучшее в этих произведениях – их необычайное слияние с духом местности. Даже и тогда, когда постройки обрушиваются, куртины зарастают, а фонтаны иссякают, очарование сохраняется, пока есть намек на былое устройство»[104 - Там же. С. 61.]. Связь сада с окружающей его «полуорганизованной» местностью была, очевидно, основанием отмеченного В. Я. Курбатовым феномена. * * * С конца XV в. начинается заметное усложнение садового искусства. Относить ли это усложнение к позднему Ренессансу или видеть в нем раннее барокко – не имеет особенного значения. В XV в. начинает постепенно, вслед за Флоренцией, расцветать искусство разведения садов и в Риме. В XVI в. садоводство римских пап процветает и опыт Флоренции широко используется в Риме, тем более что многие члены папского двора и многие гуманисты были флорентийского происхождения. В Риме в окружении папы было создано все, что стало впоследствии наиболее характерным для садов барокко и что составило затем их славу. Вместо небольших садов с грядками для цветов, немногими партерами, с деревянными оградами, сады стали быстро расти в размерах и планироваться наиболее известными зодчими и живописцами. Инициатива в устройстве пышных садов исходила прежде всего от книжных людей, которые стремились возродить вкус к садам античных устроителей садов – в Греции и особенно в Риме. Утверждают, что Рафаэль был привлечен кардиналом Джулиано Медичи, отцом Климента VII, к созданию великолепной виллы Мадама между 1510 и 1520 г. Вилла была организована не только как дом, но и как ансамбль «зеленых кабинетов». В XVI в. сады Двора Бельведера и виллы Мадама были усложнены, связаны с архитектурой, и эти сады лишились своей первоначальной простоты. Уже Браманте (1444–1514), реконструируя папскую резиденцию в Ватикане, создал огромные двор и сад – Двор Бельведера. Он перестроил садовое искусство и насадил первые начатки искусства пейзажных садов. Его сады были, как предполагают, вдохновлены руинами императорского дворца Адриана и храмом Фортуны в Praeneste. Браманте разбил сад на трех уровнях Ватиканского холма, откуда открывался вид на Ватиканский двор. Первый уровень представлял собой как бы зрительный зал для того, чтобы наблюдать за представлениями и церемониями на Ватиканском дворе. Идеологический момент возрос в садах позднего Ренессанса в сравнении с садами раннего Ренессанса, и это возрастание объяснялось тем, что садовое искусство позднего Ренессанса было особенно тесно связано с папской курией. Этот идеологический момент в полной мере сказался в последующем стиле – барокко. Сады барокко Выдающийся садовый архитектор Пирро Лигорио (Pirro Ligorio; 1493–1580), неаполитанец по происхождению, явился создателем сада в Тиволи в качестве личного знатока античных древностей при кардинале Ипполите д’Эсте. Созданная им вилла д’Эсте в период между 1550 и 1573 г. (до смерти кардинала) явилась одним из самых замечательных садово-парковых произведений XVI в., и ее эстетический образ, без сомнения, через творения ряда посредствующих художников и планировщиков садов отразился в замысле Петергофа. Основное магическое воздействие сада виллы д’Эсте принадлежало каскадам и фонтанам. Они обрамляли своеобразную тесную «просеку» в густой растительности на холме, поднимавшемся террасами кверху. Сто фонтанов обрамляли эту «просеку», и их движение кверху пересекалось ниспадающими каскадами. Зрительные впечатления углублялись слуховыми – от извергающейся вверх и ниспадающей воды – и объединялись с интеллектуальными, связанными с «чтением» образной, аллегорической системы, представленной скульптурами и их расположением. Замечательнейшим планировщиком садов был также Джакомо да Виньола (Giacomo da Vignola; 1507–1573) – архитектор, наследовавший в 1564 г., как главный архитектор собора Св. Петра, положение, занимавшееся Микеланджело. Предполагают, что он приложил руку к вилле, построенной Перуцци на Палатинском холме, где лоджии были расписаны Рафаэлем. Наиболее значительным произведением в садовом искусстве Джакомо да Виньола явились сады виллы, построенной для папы Юлия III (1550–1555) за пределами Рима, и особенно вилла Ланте в Банье (Bagnia) 1564 г. и сады виллы Фарнезе в Капрароле, которые он, впрочем, не успел закончить. Тиволи. Вилла кардинала Ипполито II д’Эсте. Овальный фонтан. Архитектор П. Лигорио. 1568–1611 В чем же заключался основной принцип садоводов барокко? Он был тот же, что и в поэзии барокко. Неаполитанский поэт Джамбаттиста Марино отчетливо выразил общий принцип барокко: «Поэта цель – чудесное и поражающее. Тот, кто не может удивить… пусть идет к скребнице» (т. е. станет конюхом. – Д. Л.)[105 - См.: Голенищев-Кутузов И. Н. Барокко и его теоретики // XVII век в мировом литературном развитии. М., 1963. С. 120.]. Способов «удивлять» было использовано в садах барокко очень много. Отличие позднеренессансных садов и садов барокко от садов раннего Ренессанса заключалось в смелом использовании разных уровней: в террасировании расположения сада, особенно его прудов, в устройстве каскадов, водопадов. Это было применено и в вилле Ланте, и в Капрароле. «Итальянцы „играли с водой“, как султан со своими драгоценностями», – выразил свои впечатления, как пишет Ф. Кауелл, один англичанин. Характерные черты садового искусства барокко: обилие каменных произведений на террасах – опорных стен, фонтанов, павильонов, аллегорических фигур, нимф, сатиров, богов и богинь, балюстрад, лестниц, садовых театров и туфовых ниш, сложно извитых аллей, огромных урн и другой садовой орнаментики. Все это играло большую роль, чем грядки, партеры, цветы и отдельные деревья[106 - Cowell F. R. The Garden as a Fine Art from Antiquity to Modern Times. P. 148.]. Барочные сады распространились главным образом в Средней Италии в конце XVI и в течение всего XVII в. Барочные сады должны были быть представительными, рекомендуя богатство, вкус и эрудицию их владельцев. Сады должны были удивлять, поражать, интересовать. Когда пышность садов стала чересчур дорогой для их хозяев, во второй половине XV в., еще в период позднего Ренессанса, появилась новая мода, длительная во Франции и короткая в Англии, – заменять растения и цветы цветными камнями и кирпичом, расположенными подобно цветникам и служившими частично садовыми дорожками. Но «цветники» эти делались не в больших и парадных садах, в которых воплощались мечты доминиканского монаха Франческо Колонна, описавшего их в любовном романе «Hypneromachia» (1467), а в садах частных и небольших, продолжавших традиции средневековых «giardino segreto». Эти небольшие и дешевые сады призваны были подражать садам большим и импозантным, представляя их удешевленные варианты со слабо осуществлявшимися претензиями на роскошь[107 - Ibid. P. 151.]. Вилла д’Эсте. План работы Этьена Дюперака. 1560–1575 Расцвет барочных садов падает на XVII в., и он обязан своим появлением иезуитам Италии, как им же обязано своим первым толчком к осуществлению и барокко в архитектуре. Так, во всяком случае, предполагал и впервые обративший на них внимание иностранец – английский путешественник лорд Чандос (Chandos) в 1620 г. Вид на виллу д’Эсте в Тиволи. Офорт Дж. Б. Пиранези. 1778 На садовое искусство XVII в. воздействовал архитектор Бернини (1598–1680), работавший в тесном контакте с генералом ордена иезуитов Олива. Сады барокко стремительно увеличивались в размерах, они обсаживались плотными рядами больших деревьев, кустов, составлявших большие массы зеленых стен. Развивается пафос изобилия, стремление к великолепию в красках и запахах. Увеличились размеры фонтанов, возросли водяные струи; еще больше стал шум воды, и усилилась мода на ароматные кусты, деревья и цветы: особенно на апельсинные и лимонные деревья. Природа драматизируется, и появляется стремление к синтезу искусств. Особенно интенсивным стало экспрессивное воздействие на все чувства человека. * * * Обычное описание садов барокко не пытается выделить их отличие от садов Ренессанса. То, о чем говорят авторы книг по садовому искусству, – это обычно «сады времени барокко». Описательность этих искусствоведческих работ и дробление по отдельным памятникам садового искусства не позволяет произвести анализа садов барокко как принадлежащих именно этому стилю, тем более что сады барокко по большей части не разбивались заново, а ставились на месте прежних садов эпохи Ренессанса. Черты барокко оказывались в них естественно смешаны с чертами Ренессанса. Характеристика черт садового барокко, о которой я буду говорить в дальнейшем, – не более чем опыт, который в будущем потребует еще дополнений и развития. Характеристика эта, однако, крайне необходима не только для того, чтобы выяснить принципиальное отличие садового барокко от предшествующего садового Ренессанса, но и от последующего французского садового классицизма, который обычно также не отделяется от барокко, безосновательно объединяясь с ним в едином понятии «регулярного стиля». Главное отличие садового барокко от садового Ренессанса заключается в появлении в садовом искусстве иронического элемента, создании собственной мифологии (собственных систем символов и аллегорий) чисто эстетического порядка. Когда исследователь латинской классики Поджо Браччолини (Poggio Bracciolini; 1380–1459) стал вводить в своем флорентийском саду античные статуи, это нововведение было встречено с сарказмом. Но сарказм был в данном случае лишь следствием непонимания, ибо античная мифология уже в XV в. воспринималась в произведениях барокко с оттенком иронии и в духе интеллектуальной игры. Больше того, одно из важнейших и до сих пор не замеченных различий между садами Ренессанса и барокко состоит в том, что сады барокко относились к сюжетной стороне своего искусства с некоторой долей подчеркнутой условности, иногда иронии и шутливости. Если сады Медичи во Флоренции пытались «всерьез» восстановить сады Платоновской академии и «населялись» «серьезными» скульптурами и скульптурными ансамблями, то в садах барокко гораздо отчетливее проступал элемент отдыха от серьезного. Статуи по-прежнему служили смысловой связью с природой, но по своему содержанию они должны были напоминать о простых утехах окружающей сельской местности. Гроты символизировали собой как бы уход в горы, уединение. На берегу моря в саду ставилась статуя Нептуна, но характерно, что в саду генуэзского дворца А. Дория портретные черты последнего сознательно воспроизведены в статуе Нептуна. Тем самым в семантику этой барочной статуи был внесен некоторый элемент «несерьезности», игры. Барочная шутливость требовала, чтобы кусты и деревья принимали форму статуй, а самые статуи в садах сливались с растительностью, а не противостояли ей. Эту особенность барочной стрижки деревьев и кустов часто не замечали исследователи, преувеличивая ее серьезность. Подстриженные в виде людей, зверей, ваз, колонн кусты и деревья – характернейшие для барокко курьезы; такие же, как шутливые фонтаны («шутихи»), «тайные» скамьи, обманные перспективные картины, создававшие иллюзию продолжения аллей или открывающихся видов на природу, села, ложные строения и т. д. «Курьезами» были и фонтаны. Бьющая вверх струя воды как бы нарушала законы природы. Авторы «Истории эстетики» пишут: «…барочное остроумие оказывается умением сводить несхожее – грусть и веселие, серьезность и насмешливость. Проявить остроумие можно лишь в том случае, если понятия будут обозначаться не просто и прямо, а иносказательно, пользуясь силой вымысла, то есть новым и неожиданным способом. Так рождается метафора – „мать поэзии“, и отсюда тяга барокко к иносказанию, всевозможным эмблемам и символам. Произведения барочной архитектуры оказываются метафорами из камня, молчаливыми символами, которые способствуют прелести творения, придавая ему таинственность»[108 - История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли. М., 1964. Т. 2. С. 626.]. Эммануэле Тезауро (Emmanuelle Tesauro; 1592–1675) – крупнейший теоретик барокко. Для истории эстетических учений представляют интерес его трактаты «Подзорная труба Аристотеля» (1654) и «Моральная философия» (1670). Как показывает уже заглавие первого из этих сочинений, Тезауро следует учению Аристотеля и согласен с его положением о том, что искусство есть подражание природе. Но понимается это подражание уже не так, как толковали его мастера Возрождения: «Те, кто умеет в совершенстве подражать симметрии природных тел, называются ученейшими мастерами, но только те, кто творит с должной остротой и проявляет тонкое чувство, одарены быстротой разума»[109 - Там же.]. Италия, Баньяйя. Вилла Ланте. Фото. 1913 Истинное в искусстве – не то, что истинно в природе; поэтические замыслы «не истинны, но подражают истине», остроумие создает фантастические образы, «из невещественного творит бытующее»[110 - Там же.]. Принимая принцип подражания природе, барокко отдает, однако, предпочтение «внутреннему рисунку», воображению, замыслу. Замысел должен быть остроумным, поражать новизной. «Быстрый ум» пользуется различными тропами, коль скоро они отвечают требованию обозначать вещи не прямо, а иносказательно; метафоризация мышления порождает тягу к символам. Однако это не возврат к символизму Средних веков, где вещь ценна только как знак Бога: представление вещи с помощью переноса значения считается более изящным и выразительным способом обозначения самой вещи или самого понятия. «Художественная концепция барокко значительно расширяет сферу эстетического, допуская в искусстве не только наиболее совершенное, прекрасное, но и безобразное, фантастическое, гротескное, предвосхищая и в этом отношении позицию романтиков. Подобные тенденции могут быть объяснены тем, что принцип сведения противоположностей при всей их несводимости заменил в искусстве барокко ренессансный „принцип меры“. Сочетая противоположности, художественное сознание барокко улавливает их взаимозависимость, часто сосредоточивая внимание на переходе из одного состояния в другое: тяжелый камень превращается в облако или тончайшую драпировку, скульптура дает живописный эффект, стираются грани между скульптурой и архитектурой, слово стремится стать музыкальным, музыке необходимы слова, веселость оказывается грустной, а грусть – веселой, комическое оборачивается своей трагической стороной, реальное подается как фантастическое, сверхъестественное – как реальное»[111 - Лекции по истории эстетики. Кн. 1. С. 129–130.]. Отсюда и «скульптура» из зеленых насаждений, и попытки из зеленого материала создавать архитектурные сооружения. «Новый Органон» Бэкона открывается словами, которыми освещается и его отношение к садам: «Человек, слуга и истолкователь Природы, ровно столько совершает и понимает, сколько он охватывает в порядке Природы; свыше этого он не знает и не может ничего»[112 - The Works of Lord Bacon. London, 1879. Vol. II. P. 433.]. Это его принципиальная позиция, из которой он исходит и в истолковании садов, в определении цели устройства садов. В барокко возродилась средневековая идея о том, что высшими книгами познания являются Библия и Природа. Это утверждали и Парацельс, и Корнелий Агриппа Неттесгейм из Кёльна, и Себастьян Франк из Донаувёрта, и мн. др.[113 - Бизе А. Историческое развитие чувства природы. СПб., 1890. С. 205, 206 и далее.] Особенно характерны в этом отношении и влиятельны высказывания Лютера в предисловии к Псалтири, в письме к канцлеру Брюкку и т. д. Отличие этого отношения к природе как ко «второй Библии» определялось в барокко сравнительно со Средневековьем тем, что барокко не только наблюдало и «читало» природу, но стремилось в нее проникнуть, активно на нее воздействовать и даже экспериментировать. Посредницей между человеком и природой стала светская наука. Сад служит не только познанию мира, но и его изменению к лучшему. Только истинное познание мира дает человеку право и возможность улучшить мир. Так и в садах – исходя из познания природы изменить ее на благо человеку, создать истинный рай на земле. К садам эпохи барокко применимо положение Ф. Бэкона, что «природа вещей лучше обнаруживает себя в искусственной стесненности, чем в естественной свободе»[114 - The Works of Lord Bacon. Vol. II. P. 288.]. Сады барокко способствовали исследованию и показу природы, но в «искусственной стесненности». Сады барокко были в известной мере экспериментом, служащим познанию мира, – экспериментом, в котором создается модель мира, испытываются свойства растений, создается искусственная, но все же природная среда вокруг нас. Характерной деталью садов барокко было устройство так называемых театров. Садовый театр состоял из полукруглой декоративной стены, обычно с туфовыми нишами, в которых размещались статуи. Такие театры мы найдем в саду виллы Бельведер в Италии[115 - Курбатов В. Я. Сады и парки. С. 86.], в саду дворца Мандрагона[116 - Там же. С. 83.], в саду виллы Памфили[117 - Там же. С. 107.] и пр. «Театры» создавали декоративный фон, иногда вовсе не служивший для представлений, хотя, вообще говоря, сады барокко, в отличие от садов Ренессанса, гораздо чаще использовались для маскарадов, театральных действ, увеселений, тогда как для садов Ренессанса был более типичен серьезно-учебный и «ученый» характер. Зрительный элемент сильно увеличился в барокко. Но садовые театры барокко не были только чисто зрительными деталями сада, в них была и зрелищность – разыгрывались праздничные представления. В. Я. Курбатов пишет: «Стремление использовать двор или сад для театрального помещения было распространено в XVI в. Кроме ватиканского сада и амфитеатра Баболи, в виде театра был задуман Виньолой двор Фарнезского дворца в Пьяченце. Стремление к театральным эффектам в садах приводило к перепланировке почвы. Чтобы усилить впечатление, часто устраивали сложные архитектурные декорации, состоящие по большей части из полукруглых стен с нишами и фонтанами. Их называли „театрами“»[118 - Там же. С. 37.]. Вид на виллу Мадама. Гравюра. 1850-е Элемент зрелищности был в барокко повсюду. Зрители XVII в. получали детское удовольствие от различных водяных затей, дававших движение механическим игрушкам – таким, как двигающиеся птицы, водяные органы, крутящиеся статуи и т. д. Появились фонтаны-сюрпризы, обливавшие зазевавшихся посетителей. С этим же «театральным» характером барочных садов связана и другая их черта – стремление к музейности, стремление превращать сады в своего рода кунсткамеры, выводить в садах редкие растения, особенно редкие плоды. Редкие фрукты заботливо выращивались, в частности, в английских садах XVII в. На портрете Карла II Гендрика Данкерта (Hendrick Danckert), носящем название «Ананасный портрет» («Pineapple Picture»), король Карл II представлен с первым ананасом, выращенным в Англии. Карл II изображен на террасе английского дома с типичным для барокко квадратным партером («кабинетом») позади, держащим ананас в руке[119 - Первый ананас был выращен в Англии в саду сэра Матью Деккера в Ричмонде («Richmond Green») в 1720 г. Подробный, хотя и очень популярный очерк истории переноса садовых растений из страны в страну см.: Рандхава М. Сады через века. М., 1981.]. Мода населять сады редкими растениями объяснялась не только стремлением к «коллекционированию», но и характерным для барокко тяготением к эффектам «преодоления материала». Л. Бернини говорил: «Я победил трудность, сделав мрамор гибким, как воск, и этим смог в известной степени объединить скульптуру с живописью»[120 - Мастера искусства об искусстве. М., 1967. Т. 3. С. 45.]. В садовом искусстве было тоже стремление к преодолению материала: подчинять растения (путем стрижки и выгибаний – в «огибных аллеях») скульптурным и архитектурным формам, создавать декоративные эффекты. Сады барокко планировались с декорационными элементами, и декораторы в них были часто садовниками. Присущее всем стилям в искусстве садов стремление создать на возможно меньшей площади возможно большее разнообразие приобретает в садах барокко особенно гипертрофированные формы. Садоводы намереваются в своих садах дать представления о мире – научные и символические одновременно. Создать из соединений научных понятий с традиционными символами новую символику, превращая тем самым сад в своего рода ребус и взывая к необходимости размышлений, систематизации, удивления и восхищения, – было главной целью барочных садоводов. Теоретик садоводства XVII в. Джон Эвелин (John Evelyn) рекомендует для садов эффекты «громадного» разнообразия в соединении с «громадной» же интимностью. Он вводит в сады питомники («nursery gardens»), огороды съедобных овощей («kitchen gardens»), большие цветники, птичники, плантации редких растений, окруженные стеной садики для редких цветов, пастбища, карповы пруды и даже химические лаборатории. Особый интерес он проявляет к фруктовым деревьям, которые выращивались около окружающих сад стен. Отдельные «купе» («зеленые кабинеты») посвящались специально созданию разнообразия. Спрат (Sprat) в своем поэтическом «Plantarum» (1661) соединяет морфологическое изучение цветов с мифологическим и «спиритуалистическим». Он объясняет строение цветка через эмблематическое его толкование, находит многие соответствия между ботаническими фактами и космическими. Сады барокко XVII в. полны разнообразных эмблем и «иероглифов». Забава неожиданно становится из обычного ребуса нравоучением, назиданием. Д. Аллен (D. С. Allen) утверждает даже, что «сад – классический эквивалент разума» (mind)[121 - Цит. по: Hunt John Dixon. The Figure in the Landscape: Poetry, Painting and Gardening during the Eighteenth Century. P. 16.]. Возрождается средневековое представление: «Сады – это рукопись». Этот дух эмблематического толкования садов ясно ощущается даже в работах «родоначальника» эмпирических наук Нового времени Бэкона, написавшего особое эссе «О садах» («Of Gardens», 1625). Джон Ри (John Rea) говорит о цветах как эмблемах добродетелей: In your garden you can walk And with each plant and flower talk View all their glories, from each one Raise some rare meditation[122 - «В вашем саду вы можете гулять и говорить с каждым растением и цветком, видеть всю их славу и от каждого получить стимул для необычного размышления». – Ibid. P. 28.]. В композиции ренессансных садов включались группы свободно растущих деревьев. Сады Ренессанса отличались четкостью плана, ясностью и простотой композиции. Сады барокко, напротив, стремились к усложненной композиции. Сады и парки эпохи барокко, так же как сады и парки Ренессанса, находились в эстетическом подчинении архитектуре, но это другая архитектура. При этом подчинение архитектуре постепенно усиливается в барокко, что выражается, в частности, в том, что в садах и парках появляются многочисленные строения – опорные стены террас, лестницы, перила, гроты, павильоны, бельведеры и т. п. Динамичные мотивы преобладают в барокко над статичными мотивами Ренессанса (например, стремление к игре света и тени, к живописным эффектам). Общий признак с поздним Ренессансом – роскошь, богатство и т. п., но в барокко сад и парк становятся не только «продолжением дворца», но и «аналогией дворца» – аналогией дворцовых зал, кабинетов и коридоров. При этом переход из одного «зеленого апартамента» в другой строится на основе контраста. Каждое новое «помещение» неожиданно для посетителя, участки сада изолированы друг от друга, переходы из одного участка в другой не акцентированы и иногда скрыты. Богатство мира, которое по-своему стремится представить сад каждого стиля, в барокко раскрывается путем подчеркивания «тайны мироздания». Мир и сад – оба вызывают прежде всего удивление. В саду создаются театральные эффекты, подчеркиваются разные уровни террас. В семантическом отношении на первый план выступает сложность смыслового оформления сада. Сад надо разгадывать. Общий вид Фонтенбло. Гравюра Адама Переля. XVII в. Вместе с тем следует особо обратить внимание на то, что сады барокко отнюдь не противопоставляли себя окружающей природе. В них не было характерной для садов Ренессанса и последующего классицизма «отгороженности» от окружающей местности. Сама тематика фонтанов и групп статуй связывала сад с окружающей природой: здесь были аллегории рек, морей, изображения морских божеств. Главный фонтан сада Фонтенбло изображал Тибр. Аллегорический Тибр лежал на боку, и вода била у него из рога изобилия и из двух лебедей[123 - Курбатов В. Я. Сады и парки. С. 162.]. Фонтан этот создал Ф. Франчини около 1600 г. Гроты как бы символизировали собой уход в горы, уединение. В саду виллы Пратолино, например, стоял фонтан Джованни да Болонья (1529–1608) с фигурой старца Апеннина, изображавшего собой основной горный хребет Италии, и статуя эта как бы поросла мхом, означая древность окружающих гор. Колоссальная статуя старца Апеннина была создана из естественного камня, цемента, кирпича, лавы и декорирована кусками других материалов. В основании статуи находится грот с большой комнатой в торсе статуи, с окнами в ее подмышках и бороде, откуда владелец замка мог шутливо пугать своих гостей. Статуя Апеннина как бы осуществляла юношескую мечту Микеланджело сделать скульптуру из целого горного пика в Карраре[124 - Avery Charles. Giambologna’s sketch-models and his sculptural technique // The Connoisseur. 1978. September. P. 3–11. См. также: Smith Webster. Pratolino // Journal of the Society of Architectural Historians. 1961. Vol. XX. P. 155–168.]. Для той же барочной гигантомании характерен и «замок гиганта» в Вильгельмсхое в Германии, с гигантской статуей Геркулеса наверху, которой был композиционно подчинен и каскад, и весь сад[125 - Курбатов В. Я. Сады и парки. С. 155–156.]. Этому стремлению барочных садоводов внести в свои творения как можно больше движения лучше всего служили фонтаны и каскады. Фонтаны барокко резко отличались от фонтанов Ренессанса. В последних журчание воды, бег воды должны были призывать к размышлению. В садах же барокко каскады, фонтаны, водопады должны были изумлять, поражать, оглушать шумом. Они стали еще больше, мощь их возросла, формы стали разнообразнее. В них появляются различные музыкальные устройства: фонтаны и каскады грохочут, звенят, поют и т. п. В них ставятся музыкальные органы. Скульптурные украшения фонтанов также стали полны движения. Фонтаны были необходимы, чтобы усилить элемент движения в скульптурных группах, а барочные скульптурные группы, в свою очередь, усиливали движение, создаваемое бьющими и брызгающими струями. Благодаря фонтанам скульптуры не только изображали движение, но как бы жили, «работали», участвовали в некоем действии. Барокко, как известно, стремилось внести движение в архитектуру, создать иллюзию движения («иллюзорность» типична для барокко). В садово-парковом искусстве барокко открывалась отчетливая возможность от иллюзии перейти к реальному осуществлению движения в искусстве. Поэтому фонтаны, каскады, водопады – типичное явление садов барокко. Вода бьет вверх и как бы преодолевает тем законы природы. Запень, колышущаяся под ветром, – это тоже элемент движения в садах барокко. Фонтенбло. План работы Франсуа д’Орбе. 1682 Связь с окружающей природой была в эпоху барокко весьма разнообразна. Помимо тематики фонтанов и садовых скульптур, можно указать и на то, что садоводы барокко были озабочены тем, чтобы открывать виды на окружающую местность – из окон и с площадок сада. В этом отношении барокко развило некоторые тенденции, имевшиеся уже в Ренессансе, а потом получившие дальнейшее углубление в садах рококо и романтизма. Уже во дворе Ватикана рассчитывался вид из окон дворца на окружающие сады. Лоджии Рафаэля были связаны с садами, на которые открывался вид из окон. Не случайно живописцы эпохи барокко, и в частности Клод Лоррен и Никола Пуссен, писали виды с руинами и горами. Клод Лоррен писал не только итальянскую природу, но и итальянские сады, например сады холма Марио – виллы Мадама (между Ватиканом и Понто-Молле). Появилось стремление организовывать окружающее «официальные» сады пространство, устраивать прогулочные дорожки, ведущие к руинам или видовым площадкам, к тем или иным достопримечательностям, открывать виды на горы, озера или море. На последнем приеме мы остановимся особо, когда будем говорить о русских садах Петра I. Для барокко характерно стремление в садовом искусстве создавать из кустов и деревьев скульптуры, соединять садовое искусство незаметными переходами с архитектурой и живописью, создавать декорации из зеленых насаждений, обращать особое внимание на оттенки листвы, краски цветов, учитывать отражения в воде и противиться естественным законам, проявляя особенное внимание к вздымающимся вверх фонтанам, опускающимся вниз растениям, свисающим с высоких стенок или вьющимся по камню, решеткам. Отсюда же особое тяготение к огибным аллеям, т. е. аллеям, скрытым в изогнутой зелени ветвей, и беседкам, сплошь состоящим из растений. Барокко – это первый из стилей, который довел увлечение садами почти до фантастических размеров, а затраты на устройство дворцовых садов почти сравнял с затратами на устройство самого дворца. Фрэнсис Бэкон в своем знаменитом, уже упоминавшемся нами эссе «О садах» объявил, что сад составляет «самое чистое из всех человеческих наслаждений. Оно более всего освежает дух человека; без него здания и дворцы всего лишь грубые творения его рук»[126 - Бэкон Ф. О садах // Сочинения: В 2 т. М., 1978. Т. 2. С. 453.]. В конце XVII в. наступило еще большее увлечение садами, и Джон Обри смог заметить в 1691 г., что «теперь вокруг Лондона в десять раз больше садов, чем в 1660 г.»[127 - Цит. по: Cowell F. R. The Garden as a Fine Art from Antiquity to Modern Times. P. 165.]. Сады классицизма Классицизм пришел не на смену барокко, а существовал рядом с ним. И в этом одна из особенностей нового этапа развития стилей, опиравшихся на новую же прогрессивную способность интеллектуально развитого человека воспринимать и принимать мир в разных стилистических системах, как и в разных исторических аспектах его видения. Подготовкой к такого рода широкому восприятию и приятию произведений искусства разных стилей одним и тем же человеком, а следовательно, и появления классицизма рядом с барокко могло служить само барокко с его стремлением соединять противоречивые явления, вводить контрасты, резкие смены – о чем мы уже писали выше. Такое понимание эстетического восприятия мира и примирение разных стилей на основе исторического к ним подхода получило обоснование сравнительно поздно Джанбаттистой Вико в его главном произведении «Основание новой науки об общей природе наций», опубликованном только в 1725 г. Художественная же практика и «свобода» эстетического восприятия художниками классицизма возникла значительно раньше его теоретического обоснования. Классицизм в садовом искусстве Франции XVII в. никак нельзя смешивать с барокко. Это течения во многом диаметрально противоположные, хотя границы этой противоположности не всегда точно улавливаются – особенно когда обе эти эстетические формации – классицизм и барокко – сталкиваются не во Франции, а в других странах, где они были представлены не в столь четких различиях, например в Англии и России. Наиболее ясно садовый классицизм сказался в творчестве Андре Ленотра, а у этого последнего – в садах Версаля. Поэтому французский классицизм лучше всего рассмотреть на примере Версаля, хотя следует отметить с самого начала, что Версаль подвергался многочисленным переделкам. В наше время он совсем не тот, каким представлялся его посетителям в XVII в. Современный вид садов Версаля свидетельствует преимущественно о том, каким представляли себе реставраторы XVIII и XIX вв. замысел Ленотра, но не о садах Версаля в их подлинном виде. Характерно, что еще Жак Делиль в конце XVIII в. в своей поэме «Сады» резко протестовал против предстоявшего в то время переустройства садов Версаля[128 - Сады, или Искусство украшать сельские виды. Сочинение Делиля. Перевел Александр Воейков. СПб., 1816. С. 52 и след. Ниже ссылки в тексте в скобках. См. также: Hazlehurst F. Hamilton. Gardens of Illusion. The Genius of Andrе Le Nostre. Nashville, Tennesee, 1980.]. Это переустройство, сопровождавшееся массовыми вырубками старых деревьев, произошло в 1755 г. и было с глубоким сожалением отмечено Н. М. Карамзиным в его «Письмах русского путешественника»[129 - Карамзин H. M. Письма русского путешественника / Изд. подг. Ю. М. Лотман, Н. А. Марченко, Б. А. Успенский. Л., 1984. С. 296.]. Кроме того, следует иметь в виду, что версальские сады не были единоличным творчеством одного садовода – Ленотра. Традиция приписывает всю планировку Версаля Ленотру, но известно, что в устройстве садов Версаля принимали участие и другие архитекторы – Луи Лево и Жюль Ардуэн-Мансар. Исследование же творчества Ленотра вообще представляет собой значительные трудности, особенно если учесть, что от него не сохранилось сочинений по садовому искусству. Если же говорить о садах Версаля, как они сохранились в их изображениях, то они имеют мало общего с барочными принципами построения садов и прямо противоположны по своему отношению к пространству садам голландского барокко, о чем мы еще будем говорить. Для французского классицизма, в отличие от голландского барокко, было характерно стремление к парадности, к раскрытию видов на дворец и от дворца, использование ровного рельефа, без уступов, осевое деление сада, с широкой центральной аллеей, с симметричным построением обеих частей сада по обе стороны оси и отсутствием видимых границ между отдельными участками сада, но с сохранением обязательной наружной ограды. Делиль не случайно сравнивает сады Ленотра с пышным ораторством и противопоставляет этому «ораторству садов» «тихую беседу» пейзажных парков[130 - Сады, или Искусство украшать сельские виды. Сочинение Делиля. Перевел Александр Воейков. С. 36.]. Классицизм придавал основное значение партерам, прямоугольным площадкам, иногда слегка углубленным (булингринам), кенконсам (открытым посадкам), широким аллеям и далеким перспективам, открывающимся через разрывы «ах-ах». Все это требовало огромных участков земли, ровной местности[131 - Отмечу, в частности, что неудавшаяся попытка преобразовать Голландский (Старый) сад в Екатерининском парке под сад классицизма в духе Версаля ни к чему не могла привести с самого начала, во-первых, из-за несоответствия архитектуры рококо Растрелли принципам Ленотра и, во-вторых, просто из-за недостатка места и террасированности небольшой площади сада (его расположения на различных уровнях).] и служило целям создания пышного прославления монарха в аллегорических скульптурных ансамблях (в Версале – их создателя «короля-солнца» Людовика XIV). В классицизме Ленотра стало преобладать зрительное начало. Сад снова стал по преимуществу явлением «зеленой архитектуры». Это было в какой-то мере характерно и для итальянского ренессанса, но в творчестве Ленотра в эпоху Людовика XIV стало явлением принципиально доминирующим (в Версале, в Сен-Жермене, в Сен-Клу). Сад был как бы продолжением дворца, а дворец – непременным центром сада, его частью. Отсюда разбивка сада по такому принципу, чтобы дворец всегда был point de vue – виден из разных концов сада. Этого принципа не было в голландском барокко, где дворец часто ставился не по оси сада, не в конце его главной аллеи, а асимметрично – в одном из его углов, где его фасад часто сознательно заслонялся рядом деревьев, чтобы гуляющие в саду чувствовали себя в большем уединении. Для французского классицизма характерно отсутствие балюстрад. Пространство было открытым, незаслоненным. Самостоятельные участки сада обычно построены вокруг оси симметрии во всех стилях, но эта ось во французском классицизме резко подчеркнута, а в садах барокко используется только для аллей, служащих для сообщения между отдельными участками сада. Во французском классицизме большие водные партеры как бы служили гигантскими зеркалами, увеличивавшими пространство[132 - Это использование водных поверхностей как гигантских зеркал сохранилось и в пейзажных парках. Оно особенно сказалось в устройстве многочисленных мостов и мостиков, которые соединялись в один зрительный образ со своим отражением (Палладиев мост в парке Стоу в Англии, мост в парке Бленам герцогов Мальборо около Оксфорда, Палладиев мост в пейзажной части Екатерининского парка в г. Пушкине и др.).]. Сады классицизма были идеально организованы для приема множества гостей, для фейерверков, садовой музыки, театральных представлений – для всех видов того, что называлось f?tes galantes, характерной для жизни королевского двора. Характерно, что французский классицизм в садах связан и с классицизмом в планировке городов[133 - См.: Kain Roger. Classical urban design in France. The transformation of Nancy in the eighteenth century // The Connoisseur. 1979. November. P. 190–197.Соответствие классицизма Версальского сада классицизму его архитектуры особенно ярко сказывается в том, что одного из строителей Версальского дворца – Франсуа Мансара – следует считать главным основателем стиля классицизма в архитектуре. См. об этом: Ильин М. Архитектурная теория французского классицизма // Художественная культура XVIII века: Материалы научной конференции (1973). М., 1974. С. 71–79.], а в эстетике он имеет прямую параллель в «Поэтике» Буало. Со своей чисто историко-архитектурной точки зрения Е. В. Шервинский безусловно прав, отделяя садово-парковый стиль барокко от «французского стиля Ленотра», который в архитектурном плане он характеризует следующим образом: «Версаль в исключительной полноте своего воздействия дает образец наивысшего проявления приемов перспективности, положенных в основу всего паркового устройства, а открывая дали в осевом (стержневом) направлении, создает впечатление безграничной глубины пространства. Если барокко, отображая вкусы класса-победителя, довело выражение своих садово-парковых устройств до впечатления исключительной мощности, то Ленотр в своем стремлении выразить идею недосягаемости королевской персоны придал Версалю выражение исключительной грандиозности. Все творчество Ленотра шло в этом направлении, и перспективность явилась у него средством выражения принципа абсолютизма. Перспективность создавалась системой лучевых аллей…»[134 - Шервинский Е. В. Проблема освоения наследия садово-парковой архитектуры // Проблемы садово-парковой архитектуры. М., 1936. С. 86.] К сказанному Е. В. Шервинским как архитектором можно было бы добавить, что и вся садово-парковая семантика Версаля служила тому же прославлению «короля-солнца». Мифологии солнца были посвящены все садово-фонтанные скульптуры Версаля. Символика солнца была далеко не случайна (об этом в дальнейшем). Ленотр планировал аллеи, расходящиеся, как спицы колеса, вернее, как лучи солнца, а не под прямыми углами, как раньше. Это, с одной стороны, было символично, а с другой – открывало для глаза большие пространства. В наиболее классицистическом из английских садов – в Бадмингтоне – герцог Бофортский также устроил сад с двенадцатью радиальными аллеями. Радиальные аллеи стали любимыми не только во Франции, но и в Англии. Следует отметить, что, несмотря на большие размеры садов классицизма, они требовали полной отчетливости в отделке, которая не всегда была возможна в условиях сурового климата северных стран, их чахлой растительности и плохих газонов, обусловленных вымиранием травы и листвы в зимние периоды, когда каждая весна приносила с собой всякие неожиданности в листве и траве, почва вымывалась талыми водами, а стрижка пагубно отражалась на деревьях. Сад классицизма не был философски противопоставлен природе, как это обычно представляется. Напротив, регулярность сада мыслилась как отражение регулярности природы, ее подчинения законам ньютоновской механики и принципам декартовской разумности. Теоретик классицизма Буало, как известно, считал, что разум и порядок принадлежат природе. В третьей песне «Поэтическое искусство» утверждает: «Природе вы должны быть верными во всем»[135 - Буало Н. Поэтическое искусство / Пер. Э. Л. Линецкой. М., 1957. С. 94.]. В «Лекциях по истории эстетики» под ред. М. С. Кагана совершенно справедливо говорится: «Французский классицизм, в соответствии с античной традицией, отдавал как бы пальму первенства природе. Искусство, говорили классицисты, должно подражать природе. Но последовательная ориентация и практики и теории на Античность привела к тому, что гораздо больше, чем природе, искусство классицизма подражало древним. Эту его позицию с предельной четкостью сформулировал Лабрюйер: „Чтобы достичь совершенства в словесности и – хотя это очень трудно – превзойти древних, нужно начинать с подражания им“. Соответственно с этим сам принцип „подражания природе“ оказывался подчиненным принципу „подражания Античности“ – последний становился своего рода корректирующей призмой, через которую классицисты смотрели на природу»[136 - Лекции по истории эстетики. Кн. 1. С. 112.]. На практике получалось, однако, так, что классицисты следовали не античным авторам и художникам, а своему пониманию их, не природе, а своему ее ви?дению в рамках своих представлений о прекрасном. Природа же и «естественность» требуют, по мысли Буало, порядка, разумности, симметрии, стройности, ясности, следования традиции, отсутствия безвкусного, отсутствия всего необычного, неправдоподобного, из ряда вон выходящего: Мы холодны душой к нелепым чудесам, И лишь возможное всегда по вкусу нам[137 - Буало Н. Поэтическое искусство. С. 78.]. Понятие красоты с точки зрения классицизма едино для всех людей и всех эпох, а потому легко поддается регламентации. Теоретик французского классицизма в садоводстве Даржанвиль предусматривает рост сада и его другие изменения: «Прежде чем план сада начать осуществлять, необходимо обдумать, каким он станет через двадцать или тридцать лет – срок, в который палисады вырастут и деревья разовьются. Ибо часто случается, что план сада, когда он только что осуществлен, выглядит красиво и в хороших пропорциях, но затем с течением времени сад становится настолько тесным и смешным, что появляется необходимость либо его уничтожить, либо пересадить растения»[138 - Цит. по: Hadfield Miles. Gardening in Britain. London, 1960. P. 163. Ленотр не опубликовал теоретических работ по садоводству. Леблон (J. B. A. Leblond; 1679–1719) был учеником Ленотра и участвовал в устройстве садов Петергофа в последние годы их строительства. Даржанвиль (A. J. Dezallier d’Argenville; 1680–1765), который, в свою очередь, был учеником Леблона, анонимно опубликовал книгу «Теория и практика садоводства» («La Thеorie et la Pratique du Jardinage», первое издание – 1709 г., последнее того времени – 1743 г.; воспроизведение: Милан, 1972), изложив в ней учение Леблона. Последняя известная мне работа о Ленотре: Hazlehurst F. Hamilton. Gardens of Illusions: The Genius of A. Le Nostre.]. При огромных размерах Версальского парка, естественно, цветы не могли уже играть той роли, которую они играли в садах барокко. Тем не менее и здесь цветочные посадки были велики. Под цветы выделялись целые участки – в Трианоне (построенном и перестроенном при Людовике XIV). Чтобы король не видел увядших цветов, их вносили и уносили в горшках. Ленотр имел до двух миллионов горшечных цветов, чтобы быстро производить перемены «цветочных сцен», но эти цветы в горшках служили и для других королевских садов, между которыми они могли распределяться, перераспределяться и сосредоточиваться. Кольбер лично давал распоряжение адмиралу, командовавшему французскими судами в Средиземном море, разыскивать и доставлять редкие цветы. Особенно разыскивались сорта нарциссов-жонкиль и тубероз[139 - См.: Cowell F. R. The Garden as a Fine Art from Antiquity to Modern Times. P. 160.]. Французы удачно называли классицизм в садоводстве «la grand manier». Версальские сады удивляли, поражали и требовали подражаний в XVII и начале XVIII в. Карл II Английский хотел видеть Ленотра создателем королевского сада в Гринвиче. Нет доказательств того, что Ленотр действительно был в Англии. Сент-Джеймсский парк мог быть создан по планам, присланным в Англию Ленотром из Франции. Влияние Ленотра может быть прослежено в Испании при Филиппе V в Аранхуэце; в Италии при Карле III Неаполитанском в Казерте; в Португалии; в Венгрии – в Эстергази, в Ганновере – в Херренхаузене (Herrenhausen). В России Петр явно стремился сравнять свой Петергоф с Версалем если не по стилю (петергофский Нижний сад никак не может быть причислен к французскому классицизму), то по грандиозности. Влияние Ленотра, его «большого стиля», простерлось и на Голландию, и на Швецию. Но все это главным образом в пределах XVII и начала XVIII в. Падению влияния Ленотра служила не только крайняя дороговизна его проектов, но и то, что он не написал ничего, что объяснило бы его садовое искусство. Французский классицизм в садовом искусстве был довольно однообразен, и это было замечено в Англии еще в XVII в., где к нему время от времени прибегали садоводы[140 - В самой Франции были не все согласны с Ленотром и критиковали его искусство за то, что в его садах не видно перемен во временах года, и за однообразие (Malins Edward. English Landscaping and Literature, 1660–1840. London, 1966. P. 10).]. Так, после Реставрации Стюарты предпочитали французские сады, а дом Орантов, разумеется, голландские. В начале XVIII в. господствовал французский стиль, в частности в садах Хэмптон-Корт, Бадмингтон и др.[141 - Hunt John Dixon. The Figure in the Landscape: Poetry, Painting and Gardening during the Eighteenth century. London, 1976. P. 33, 34.] Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/dmitriy-lihachev/poeziya-sadov/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Eustachiewicz Maria. Poeta u ogrodzie // Pami?tnik Literacki. Wrozlaw, 1975. Rocz. LXVI. Zesz. 3. 2 Ср., например, книгу: Архитектурная композиция садов и парков // Под общей редакцией А. П. Вергунова. М., 1980. 3 Шервинский Е. В. Проблема освоения наследия садово-парковой архитектуры // Проблемы садово-парковой архитектуры: Сб. статей под общей редакцией комиссии в составе М. П. Коржева (председатель), Л. Б. Лунц, А. Я. Карра и М. И. Прохоровой. М., 1936. 4 Там же. С. 81–82. 5 Там же. С. 82. В. А. Артамонов даже прямо пишет в книге «Архитектурная композиция садов и парков» (М., 1980): «Общепризнано, что основными видами пространственного построения парка являются регулярное и пейзажное. С первым из них связано понятие о геометрическом, формальном стиле (здесь и выше выделено мною. – Д. Л.) планировки, а второе – о живописном, свободном» (с. 177 и сл.). 6 Косаревский П. А. Искусство паркового пейзажа. М., 1977. С. 4. Более широко рассматривается садово-парковое искусство в книге А. П. Вергунова и В. А. Горохова «Русские сады и парки» (М., 1988). 7 Eustachiewicz Maria. Poeta u ogrodzie // Pami?tnik Literacki. Wrozlaw, 1975. Rocz. LXVI. Zesz. 3. 8 Brownell Morris R. Alexander Pope and the Arts of Georgian England. Oxford, 1978. 9 См.: Henry N. Ellacombe. The Plant-Lore and Garden-Craft of Shakespeare. London, 1896. О садах времени Шекспира см. «Agriculture and Gardening» в первом томе «Shakespeare’s England» (Oxford, 1917). 10 См.: Hunt J. Dixon, Willis P. The Genius of the Place. The English Landscape Garden 1620–1820. London, 1975. P. 2. 11 Глумов А. Н. А. Львов. М., 1980. С. 37. «Александрова дача» строилась Львовым в начале 1780-х гг. 12 Перевод «Садов» Делиля А. Воейкова появился впервые в 1814 г. и был широко распространен в России. Цитирую этот перевод по изданию: Сады, или Искусство украшать сельские виды. Сочинение Делиля. Перевел Александр Воейков. СПб., 1816. С. 25. Ниже все ссылки на страницы этого издания даются в тексте в скобках. Последнее издание вышло в серии «Литературные памятники»: Делиль Жак. Сады // Изд. подг. Н. А. Жирмунская, Д. С. Лихачев, Ю. М. Лотман, И. Я. Шафаренко. Л., 1987. 13 Дж. Аддисон, как и Стиль, высмеивал регулярные сады и способствовал развитию пейзажных садов (об этом ниже). 14 Об этом см.: Белецкий А. П. Исследование и восстановление усадьбы Н. В. Гоголя в Полтавщине // Памятники культуры. Новые открытия. М., 1983. Описание сада Манилова у Гоголя – явная пародия на подражания официальным паркам. 15 К сожалению, текст этой книги слишком краток. Будем надеяться, что в будущем на русском языке появится более обширный труд, посвященный истории европейского искусства садов и парков, где будет более четко отделена историческая часть от практических архитектурных советов по современному садоустройству. Ср. также книгу: Стойчев Любен Ив. Парковое и ландшафтное искусство. София, 1962. С. 52–57; досадно, однако, что очень существенное для садового искусства голландское барокко вообще не рассматривается в книге Л. И. Стойчева. 16 Gerndt Siegmar. Idealisierte Natur. Die literarische Kontroverse um den Landschaftsgarten des 18. und fr?her 19. Jahrhunderts in Deutschland. Stuttgart, 1981. 17 Hyams Edward. Capability Brown and Humphry Repton. London, 1971. P. 3. 18 Перевод: «О Версаль, о сожаления, о восхитительные рощи, шедевр великого короля, Ленотра и времени! Топор у ваших корней, и час ваш настал!» (фр.) 19 Карамзин Н. М. Письма русского путешественника / Изд. подг. Ю. М. Лотман, Н. А. Марченко, Б. А. Успенский. Л., 1984. С. 296. 20 В статейном списке Ф. А. Писемского описано, как его принимали королева Елизавета на охоте в садах Виндзора, а затем лорд-канцлер Англии сэр Томас Бромлей в Ричмонде (Статейный список Ф. А. Писемского) // Путешествия русских послов XVI–XVII вв. Статейные списки. М.; Л., 1954. С. 100–154). 21 В камер-фурьерском журнале от 28 мая 1752 г. читаем, например: «…посланы придворные лакеи с письменным объявлением, что ея императорское величество соизволила высочайше указать – объявить обер-гофмейстерине, гофмейстерине, статс-дамам, фрейлинам, придворным кавалерам с фамилиями, а генералитету первым четырем классам с фамилиями ж, во время высочайшего ея императорского величества в Петергофе присутствия, в куртажные дни иметь платье: дамам кафтаны белые тафтяные, обшлага, опушки и гарнитуровые зеленые, по борту тонкий позумент серебряный, на головах иметь обыкновенные папельон, а ленты зеленые, волосы вверх гладко убраны; кавалерам: кафтаны белые же, камзолы, да у кафтана обшлага маленькие разрезные и воротники зеленые, кто из какой материи пожелает, с вкладкою серебряного позумента около петель, чтоб кисточки серебряные ж, небольшие, как оные прежде сего у петергофского платья бывали (Успенский А. И. Императорские дворцы. М., 1913. Т. 11. С. 47). 22 Русская поэзия XVIII века. М., 1972. С. 404. (Сер. «Библиотека всемирной литературы»). 23 Ср. об этом уже в книге: Parkinson John. Paradisi in sole, Paradisus terrestris. London, 1629, где Паркинсон, аптекарь короля Джеймса (James), описывает его «говорящий сад» – или сад приятных цветов, его огород (Kitchen garden) и его фруктовый сад. 24 Бэкон Ф. О садах // Сочинения: В 2 т. М., 1978. Т. 2. 25 Там же. С. 453. 26 Там же. С. 453–454. 27 Экономический магазин. М., 1787. Ч. XXXII. С. 11. 28 Бэкон Ф. О садах. С. 458–459. Рекомендуемая Ф. Бэконом возвышенность, в которую упирался бы садовый участок с фруктовыми растениями, была устроена в свое время и в Нижнем парке Петергофа около Марли. Возвышенность защищала фруктовые деревья от холодных ветров с моря, и с нее открывался обширный вид на Финский залив. Фруктовые деревья в саду около Марли сохранялись вплоть до Великой Отечественной войны, но после посадка их не была возобновлена, хотя фруктовый сад был бы одной из самых характерных черт петровского замысла Петергофа. 29 День св. Варфоломея – 24 августа. 30 Бэкон Ф. О садах. С. 454–455. Отметим, что Петр I специально для дорожек выписывал душистые травы, особенно мяту и ромашку. 31 Помещать в садах птиц в клетках рекомендует в своем эссе «О садах» Ф. Бэкон (с. 456). 32 Асафьев Б. В. Люлли и его дело // De musica. Л., 1926. Вып. 2; Ливанова Т. Н. История западноевропейской музыки до 1789 г. М., 1940. С. 260–272. 33 Слово «вокзал» первоначально означало помещение для музыкальных концертов в саду по типу лондонского Воксхолла (Vauxhall). В Павловске к такому вокзалу была в 1837 г. проведена первая железная дорога, откуда название «вокзал» перешло на все станционные помещения. См. подробнее: Розанов А. С. Музыкальный Павловск. Л., 1978. 34 Шелли П. Б. Письма, статьи, фрагменты / Изд. подг. З. Е. Александрова, А. А. Елистратова, Ю. М. Кондратьев. М., 1972. С. 418. (Сер. «Литературные памятники»). 35 См. подробнее: Leser und Lesen im 18. Jahrhundert // Colloquim der Arbeitsstellen 18. Jahrhundert. Gesamthochschule Wuppertal. Heidelberg, 1977. 36 Хогарт В. Анализ красоты. М.; Л., 1958. С. 144. 37 Там же. С. 167. 38 Курбатов В. Я. Сады и парки. Пг., 1916. С. 137. 39 Французские boulingrins (от английского «bowling green») не имели ничего общего с игрой в bowls, как это обычно считается. Просто это были слегка углубленные партеры. 40 Hadfield Miles. Gardening in Britain. London, 1960. P. 162. 41 Винкельман Иоганн Иоахим. Избранные произведения и письма. М.; Л.: Academia, 1935. С. 527. 42 См.: Eyler Ellen С. Early English Gardens and Gardens Books. Virginia, 1972. P. 20–21. 43 Цветы и сады в творчестве Шекспира изучены в упомянутой уже выше монографии Henry N. Ellacomble «The Plant-Lore and Garden-Craft of Shakespeare» (1896). Разведение цветочных садов стало в XVI в. очень популярным искусством, и специальные книги о садах и их разведении появлялись довольно часто: Thomas Hill. «A Most Brief and Pleasant Treatise Teaching How to Dress, Sow and Set a Garden» (1563) (семь изданий ее вышли после под названием «The Profitable Art of Gardening»). Он же выпустил «The Gardener’s Labyrinth» (1577). 44 См.: Hadfield Miles. Gardening in Britain. P. 165. 45 Отмечу попутно, что стволы деревьев в Царском Селе мылись мылом, дорожки выравнивались после каждого дождя, а за газоном был неменьший уход еще в середине XIX в. 46 Цоффка В. В. Ирисы на все времена. – Цит. по рукописи. 47 Hadfield Miles. Gardening in Britain. P. 176. 48 Дубяго Т. Б. Русские регулярные сады и парки. Л., 1963. С. 226. 49 М. В. Ломоносов сообщал об этой пшенице: «В здешнем императорском саду, что у Летнего дворца (стоял на месте Михайловского замка в Петербурге. – Д. Л.), старший садовник Эклебен прошлаго года посеял на небольших полосках пшеницу и рожь на пробу искусства своего в размножении разнаго севу. Сие так ему удалось, что почти всякое зерно взошло многочисленными колосами, наподобие кустов. В одном из оных содержалось 43 колоса спелых да 5 недошлых, из коих в одном начтено 81 зерно, а всех вышло 2375 зерен, весом 9 3/8 золотника. В другом кусте начтено 47 колосов спелых да 12 неспелых, из коих один колос состоял из 62 зерен, а всех в целом кусту было 2523 зерна, весом 10 1/2 золотника. Пшеничный куст, из одного зерна происшедший, состоял из 21 колоса, из коих один был в 61 зерно, а всех зерен 852, весом 7 3/4 золотника». См.: Столпянский П. Садовник Эклебен и первая школа садоводства в С. – Петербурге. Отд. отт. [Б. м., б. г.]. С. 25 (из этой же статьи в дальнейшем и остальные данные о садовнике Эклебене). 50 Там же. С. 26. 51 Путеводитель по саду и городу Павловску, составленный П. Шторхом, с двенадцатью видами, рисованными с натуры В. А. Жуковским, и планом. СПб., 1843. С. 13. 52 Там же. С. 24–25. 53 Там же. С. 48. 54 Там же. С. 49. 55 Там же. С. 51. 56 См.: Достопамятности Санкт-Петербурга и его окрестностей, Павла Свиньина. тетр. I. СПб., 1816. С. 94–96, а также: Briefe ?ber den Garten zu Pawlowsk, geschrieben in Jahr 1802, von Storch. St. Petersburg, 1804. 57 Бенуа А. Н. Царское Село в царствование императрицы Елисаветы Петровны. СПб., 1910. С. 161–162. 58 Курбатов В. Я. Сады и парки. С. 19. 59 Джон Диксон Хант (John Dixon Hunt) в книге «The Figure in the Landscape: Poetry, Painting and Gardening during the Eighteenth Century» (London, 1976) пишет: «Ни один из пейзажных парков восемнадцатого века не был полным без эрмитажа и даже его отшельника» (p. 1). 60 Томас Вортон (Thomas Warton) в стихотворении «Приятности меланхолии» («Pleasures of Melancholy») пишет о пребывании «размышляющего отшельника» («musing Hermit»): Thro’ silent church-yards, where the sable yews Spread kindred gloom, and holy musings raise… («Чрез тихий церковный двор, где черные тисы бросают подходящую ему, отшельнику, тень и влекут его к святым размышлениям…») Томас Парнелл (Thomas Parnell) пишет то же в опубликованном в 1722 г. произведении «Отшельник» («The Hermit»): The Moss his bed, the cave his humble cell, His food the fruits, his drink the crystal well. («Мох – его постель, пещера – его скромная келья, его пища – фрукты, его питье – из кристально чистого родника».) 61 Цит. по: Hunt John Dixon. The Figure in the Landscape: Poetry, Painting and Gardening during the Eighteenth Century. P. 8. 62 Изображение куклы-отшельника и статуи-отшельника см.: Gerndt Siegmar. Idealisierte Natur. С. 37, 39. 63 Ibid. P. 3. 64 «Место для благочестивого размышления, для уединения и размышления; даже если он им редко пользовался, только чтобы обдумать свои недельные заботы или с веселыми друзьями посидеть в нем, выпить, покурить и просто плюнуть». Ibid. P. 8. Стихи из «Приятностей меланхолии» Томаса Вортона. 65 W?lflin Н. Renaissance und Barock. M?nchen, 1888. 66 Busse К. Н. Manierismus und Barockstil. Leipzig, 1911. 67 Panofsky E. Idea. Leipzig; Berlin, 1924. См. также: Pevsner N. Gegenreformation und Manierismus // Repertorium f?r Kunstwissenschaft. 1925. S. 243 ff. Подробнее о маньеризме см.: Briganti Giuliano. Der Italienische Manierismus. Dresden, 1961. 68 Мнение это закреплено благодаря наиболее авторитетному исследованию регулярных садов Т. Б. Дубяго «Русские регулярные сады и парки» (Л., 1963). Т. Б. Дубяго считает, что плодово-ягодные насаждения в садах XVIII в. – это дань национально-русской традиции предшествующего периода. Она пишет: «Принцип утилитарного использования насаждений садов и парков, столь характерный для предшествующего периода (русского XVII в. – Д. Л.), сохранился и в XVIII в.» (с. 29). Однако не только термин «утилитарное использование» неверен, так как плоды и ягоды выращивались в дворцовых садах не на продажу, а в основном из эстетических соображений. Самый принцип насаждения плодов и ягод в парадных садах был в той же мере характерен для России, как и для Западной Европы. В качестве примера таких традиционных представлений приведу цитату из книги А. Н. Петрова «Город Пушкин. Дворцы и парки» (Л., 1977). Здесь на с. 88, открывающей раздел «Ансамбль Екатерининского парка», читаем: «Строительство парков было новшеством для России рубежа XVII и XVIII столетий… Русские сады XVII в. и европейские сады имели утилитарный характер. В них выращивались плодовые деревья, ягодные кусты, цветы и травы. И на Сарской мызе, в первые годы после ее перехода в собственность Екатерины I, выращиванию фруктов, ягод, овощей (!) уделялось наибольшее внимание. Лишь после перепланировки в 1720-х гг. сад получил новое оформление – в нем появились крытые аллеи, трельяжные беседки, декоративные водоемы». Наиболее полные сведения о древнерусских садах собраны в прекрасной книге А. П. Вергунова и В. А. Горохова «Русские сады и парки» (М., 1988). Книга эта ставит себе, однако, иные задачи, чем наша. В книге А. П. Вергунова и В. А. Горохова собраны по возможности все сведения о русских садах. В нашу же задачу, как уже указывалось, входит рассмотрение стилистической близости садово-паркового искусства к другим искусствам в пределах так называемых «великих стилей», раскрытие семантики садово-парковых сооружений, их соответствие мировоззрению эпохи. Этот подход избавляет нас от необходимости приводить частные сведения о тех или иных садах и парках. 69 А. Воейков в примечаниях к своему переводу пишет: «Я предлагаю здесь отрывок о лучших русских садах, написанный мною, как легко усмотреть могут читатели, для соблюдения общего тона от лица французского поэта» (Сады, или Искусство украшать сельские виды. Сочинение Делиля. Перевел Александр Воейков. СПб., 1816. С. 163). Выражая далее сожаление, что не может сказать о многих других садах, кроме им описанных, А. Воейков добавляет: «…которые природою и искусственными украшениями не уступают ни английским, ни французским, ни итальянским» (там же). 70 Здесь А. Воейков имеет в виду сад XVII в. «в селе Софьине, в 40 верстах от Москвы по Коломенской дороге» (там же). 71 Византийский временник. 1973. Т. 35. С. 195–225. Укажу дополнительно к материалам Г. В. Алферовой на существование в Древней Руси практики озеленения улиц. См., например, следующее известие новгородских летописей под 1465 г.: «Начаша тополци садити на Славкове улици» (Полное собрание русских летописей. Т. IV. Ч. 1: Новгородская четвертая летопись. Л., 1925. Вып. 2. С. 446). 72 Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым / Изд. подг. А. П. Евгеньева, Б. Н. Путилов. М.; Л., 1958. С. 184. 73 Ипатьевская летопись (СПб., 1871) под 1276 г.: «И посла Володимир мужа хитра, именемь Алексу, иже бяше при отце его многы городы рубя, и посла и Володимер с тоземьци в челнох, возверх рекы Лосны, абы кде изнайти таково место город поставити: се же изнашед место таково, и приеха ко князю и нача поведати. Князь же сам еха, с бояры и слугами, и улюби место то над берегом рекы Лысны, и отереби е; и потом сруби на немь город и нарече имя ему Каменець зане бысть земля камена». 74 Приведено в кн.: Бизе А. Историческое развитие чувства природы. СПб., 1890. С. 81–82. 75 Элементарные сведения о западноевропейских монастырских садах имеются во многих работах по садово-парковому искусству, в частности в монументальном труде В. Я. Курбатова «Сады и парки» (Пг., 1916). Однако в данном случае я воспользовался книгой: Eustachiewicz Maria. Poeta u ogrodzie // Pamietnik Literacki. Wroclaw, 1975. Rocz. LXVI. Zesz. 3. Конспективный перевод дал мне А. М. Панченко, которого я сердечно за это благодарю. Об арабско-мусульманском влиянии на садовое искусство западноевропейского Средневековья коротко сказано в книге А. Д. Жирнова «Искусство паркостроения» (Львов, 1977. С. 38–40). 76 См., например, работу Дж. Фрезера «Фольклор в Ветхом завете» (Наука и жизнь. 1984. № 6. С. 98–103). 77 Цоффка В. В. Ирисы на все времена. – Цит. по рукописи. 78 В Виндзоре статуя основателя Итон-колледжа в его внутреннем дворике – короля Генриха VIII – пользуется до сих пор ритуальными привилегиями: ее можно обходить только справа. 79 Имеется в виду Беатриче. 80 Алигьери Данте. Божественная комедия / Пер. М. Лозинского; Изд. подг. И. Н. Голенищев-Кутузов. М., 1968. (Сер. «Литературные памятники»). С. 447–448 («Рай», Песнь тридцатая). 81 См. подробнее: Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. 1-е изд. М., 1967; 2-е изд. Л., 1971; 3-е изд. М., 1979. Раздел «Литературный этикет». 82 Первое значение слова «виноград» – «фруктовый сад» (см.: Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1975. Вып. 2. С. 185), другое значение – «плод от растения и виноград-ягода» – не могли быть здесь употреблены по двум соображениям: 1) этому препятствует эпитет «обительный», который в таком случае следовало бы рассматривать как сорт («монастырский»), и 2) невозможность произрастания винограда на севере Руси, где было создано «Слово о погибели» (известны безрезультатные попытки разводить виноград в Кремлевских садах Москвы; об этом ниже). 83 Растения приносили с собой с Ближнего Востока тамплиеры («рыцари св. Иоанна»). См.: The hon. Alice Amherst. A History of Gardening in England. London, 1896. P. 30–31. Уже Карл Великий издал специальный указ о разведении роз в своем саду (сообщено мне В. В. Цоффкой). 84 По предположениям В. В. Цоффки, роза была привезена в Россию при Алексее Михайловиче голштинским купцом Петером Марселис. 85 По поводу символического значения лилии привожу интересную выдержку из письма ко мне В. В. Цоффки: «Занимаясь изучением образа ириса-лилии в русской литературе по поручению подсекции ирисоводов Московского отделения Общества охраны природы, я заметил, что в классической русской поэзии (В. А. Жуковский, А. С. Пушкин), в Библии (3-я кн. Ездр. V, 24) ирис называют белой лилией (см. «Словарь русского языка XI–XVII вв.», М., 1981, том с буквой «и», с. 235). Вызвано ли это тем, что в древности ирис и лилию не различали, как, видимо, и в языках Западной Европы (напр., sword lily – в английском языке, Schwertlilie – в немецком, lys – во французском и т. д.), или это связано с хорошо разработанной церковниками духовной содержательностью лилии как цветка Богоматери, как символа непорочного зачатия, целомудрия, чистоты, хотя ирис тоже обладал своей знаковостью как олицетворение власти и величия (см.: Ferguson George. Signs and symbols in Christian Art. New York, 1961. P. 32–34; «The Iris Forever» by Carolyn S. Langdon // Popular Gardening. New York, 1958. May). He при Хлодвиге Меровинге ли произошло это слияние ириса с лилией, в результате чего впоследствии при Людовике VII появилась геральдическая лилия (ирис – „априс“), „fleur-de-lys“ как знак королевской власти? Морис Дрюон в своем романе „Негоже лилиям прясть“ недвусмысленно показывает, что „fleur-de-lys“ по происхождению ирис (глава IX – „Дитя, родившееся в пятницу“)». Как пишет В. В. Цоффка в своей работе «Ирисы на все времена», лилии (ирисы) были вывезены с Востока и король Людовик VII Юный (1119–1180) делает белую лилию своим гербом отчасти под влиянием легенды о том, что лилии спасли Хлодвига Меровинга и его войска франков от полного поражения. «Войска франков попали в западню около Кёльна между превосходящими силами противника и рекой Рейном. Заметив, что заросли желтого касатика (ириса, лилии) простирались далеко в реке до одного мыса, Хлодвиг предположил, что это признак мелководья. Со своими людьми он рискнул перейти реку вброд и позже победил неприятеля». 86 Ипатьевская летопись. С. 549, 593, 596. 87 Там же. С. 559. 88 Полное собрание русских летописей. СПб., 1903. Т. XIX. С. 24. 89 Орлов Дм. Ярославский первоклассный Толгский монастырь. 1314–1914 (Историко-статистический очерк). Ярославль, 1913. С. 65–66 (глава XIII «Монастырская ограда и сад»). См. также: Нерумов. Ярославский Толгский монастырь. 2-е изд. Ярославль, 1898. С. 12 и др.; Крылов А. Описание Ярославского первоклассного Толгского мужского монастыря. Ярославль, 1860. С. 27–28; Празднование 600-летнего юбилея первоклассного Толгского монастыря. 1314–1914. Ярославль, [б. г.]. С. 25, 34 и др. Литература о Кедровом саде Толгского монастыря указана мне М. В. Рождественской. Есть гравюра А. Ростовцева 1731 г. «Изображение Толгского монастыря и рощи». Сохранились росписи в Введенском соборе Толгского монастыря – 29 чудес. Среди чудес – изображение рощи. Собор построен при известном митрополите Ионе Сысоевиче в 1681–1683 гг. 90 Нахождение иконы в языческой роще, по-видимому, было связано со стремлением церковных властей христианизовать языческие поклонения в этих рощах. 91 Антонова В. И., Мнева Н. Е. Каталог древнерусской живописи. М., 1963. Т. 1. 92 Забелин И. Московские сады в XVII столетии // Опыты изучения русских древностей и истории. М., 1873. Ч. 2. С. 266–321. Воспроизведение этой иконы см.: Федоров-Давыдов Г. А. Русский пейзаж XVIII – начала XIX века. М., 1953. С. 16. Табл. 1; Древнерусская живопись в собрании Государственной Третьяковской галереи. Альбом. М., 1958. С. 11. Табл. 65. (Примеч. составителей «Каталога древнерусской живописи».) 93 Лихачев Д. С. Икона «Нил Столобенский в житии» самого начала XVII в. с изображением Ниловой пустыни // Памятники культуры. Новые открытия, 1981. Л., 1983. Среди неизданных материалов по монастырским садам см. «Альбом рисунков и чертежей монастырских зданий» не позднее 1745 г., хранящийся в Загорском музее. Всего 46 листов, из которых 28 опубликованы Е. Е. Голубинским (Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Троицкая лавра // Чтения в Обществе истории и древностей российских. М., 1909. Кн. 3). Ссылки на альбом см.: Трофимов И. В. Памятник архитектуры – Троице-Сергиева лавра. М., 1961. С. 13–14 и сноска 74 на с. 226. 94 Mollet A. Le jardin de plaisir. Paris, 1981 (перепечатка издания: Стокгольм, 1671). Впрочем, само выражение «сад удовольствия» А. Молле обращает ко времени XVII в. 95 Боккаччо Джованни. Декамерон. Минск, 1953. Кн. 1. С. 184–187. 96 Лекции по истории эстетики / Под ред. проф. М. С. Кагана. Л., 1973. Кн. 1. С. 79. 97 См.: Cowell F. R. The Garden as a Fine Art from Antiquity to Modern Times. London, 1978. P. 138. 98 В 1419 г. более 200 писем Плиния Младшего были открыты, и находившиеся в них описания его лаурентийской виллы цитировались и вдохновляли Альберти (1404–1472) в Венеции в его сочинениях по архитектуре. 99 Cowell F. R. The Carden as a Fine Art from Antiquity to Modern Times. P. 139. 100 Традиция соединять учебные и ученые учреждения с садами сильна и до сих пор в Англии, где она восходит к Средним векам, – вспомним знаменитые сады для занятий – «backs» в колледжах Оксфорда и Кембриджа. 101 Сад Медичи цел и до сих пор – Giardino dei simplici, но уже без скульптур. Об Академии Медичи и ее саде см.: Torae Delia. Storia dell’academia Platonica di Firenze. Firenze, 1902. Подробнее: Hunt John Dixon. The Figure in the Landscape: Poetry, Painting and Gardening during the Eighteenth Century. London, 1976. 102 Курбатов В. Я. Сады и парки. Пг., 1916. С. 10. 103 Там же. С. 140. 104 Там же. С. 61. 105 См.: Голенищев-Кутузов И. Н. Барокко и его теоретики // XVII век в мировом литературном развитии. М., 1963. С. 120. 106 Cowell F. R. The Garden as a Fine Art from Antiquity to Modern Times. P. 148. 107 Ibid. P. 151. 108 История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли. М., 1964. Т. 2. С. 626. 109 Там же. 110 Там же. 111 Лекции по истории эстетики. Кн. 1. С. 129–130. 112 The Works of Lord Bacon. London, 1879. Vol. II. P. 433. 113 Бизе А. Историческое развитие чувства природы. СПб., 1890. С. 205, 206 и далее. 114 The Works of Lord Bacon. Vol. II. P. 288. 115 Курбатов В. Я. Сады и парки. С. 86. 116 Там же. С. 83. 117 Там же. С. 107. 118 Там же. С. 37. 119 Первый ананас был выращен в Англии в саду сэра Матью Деккера в Ричмонде («Richmond Green») в 1720 г. Подробный, хотя и очень популярный очерк истории переноса садовых растений из страны в страну см.: Рандхава М. Сады через века. М., 1981. 120 Мастера искусства об искусстве. М., 1967. Т. 3. С. 45. 121 Цит. по: Hunt John Dixon. The Figure in the Landscape: Poetry, Painting and Gardening during the Eighteenth Century. P. 16. 122 «В вашем саду вы можете гулять и говорить с каждым растением и цветком, видеть всю их славу и от каждого получить стимул для необычного размышления». – Ibid. P. 28. 123 Курбатов В. Я. Сады и парки. С. 162. 124 Avery Charles. Giambologna’s sketch-models and his sculptural technique // The Connoisseur. 1978. September. P. 3–11. См. также: Smith Webster. Pratolino // Journal of the Society of Architectural Historians. 1961. Vol. XX. P. 155–168. 125 Курбатов В. Я. Сады и парки. С. 155–156. 126 Бэкон Ф. О садах // Сочинения: В 2 т. М., 1978. Т. 2. С. 453. 127 Цит. по: Cowell F. R. The Garden as a Fine Art from Antiquity to Modern Times. P. 165. 128 Сады, или Искусство украшать сельские виды. Сочинение Делиля. Перевел Александр Воейков. СПб., 1816. С. 52 и след. Ниже ссылки в тексте в скобках. См. также: Hazlehurst F. Hamilton. Gardens of Illusion. The Genius of Andrе Le Nostre. Nashville, Tennesee, 1980. 129 Карамзин H. M. Письма русского путешественника / Изд. подг. Ю. М. Лотман, Н. А. Марченко, Б. А. Успенский. Л., 1984. С. 296. 130 Сады, или Искусство украшать сельские виды. Сочинение Делиля. Перевел Александр Воейков. С. 36. 131 Отмечу, в частности, что неудавшаяся попытка преобразовать Голландский (Старый) сад в Екатерининском парке под сад классицизма в духе Версаля ни к чему не могла привести с самого начала, во-первых, из-за несоответствия архитектуры рококо Растрелли принципам Ленотра и, во-вторых, просто из-за недостатка места и террасированности небольшой площади сада (его расположения на различных уровнях). 132 Это использование водных поверхностей как гигантских зеркал сохранилось и в пейзажных парках. Оно особенно сказалось в устройстве многочисленных мостов и мостиков, которые соединялись в один зрительный образ со своим отражением (Палладиев мост в парке Стоу в Англии, мост в парке Бленам герцогов Мальборо около Оксфорда, Палладиев мост в пейзажной части Екатерининского парка в г. Пушкине и др.). 133 См.: Kain Roger. Classical urban design in France. The transformation of Nancy in the eighteenth century // The Connoisseur. 1979. November. P. 190–197. Соответствие классицизма Версальского сада классицизму его архитектуры особенно ярко сказывается в том, что одного из строителей Версальского дворца – Франсуа Мансара – следует считать главным основателем стиля классицизма в архитектуре. См. об этом: Ильин М. Архитектурная теория французского классицизма // Художественная культура XVIII века: Материалы научной конференции (1973). М., 1974. С. 71–79. 134 Шервинский Е. В. Проблема освоения наследия садово-парковой архитектуры // Проблемы садово-парковой архитектуры. М., 1936. С. 86. 135 Буало Н. Поэтическое искусство / Пер. Э. Л. Линецкой. М., 1957. С. 94. 136 Лекции по истории эстетики. Кн. 1. С. 112. 137 Буало Н. Поэтическое искусство. С. 78. 138 Цит. по: Hadfield Miles. Gardening in Britain. London, 1960. P. 163. Ленотр не опубликовал теоретических работ по садоводству. Леблон (J. B. A. Leblond; 1679–1719) был учеником Ленотра и участвовал в устройстве садов Петергофа в последние годы их строительства. Даржанвиль (A. J. Dezallier d’Argenville; 1680–1765), который, в свою очередь, был учеником Леблона, анонимно опубликовал книгу «Теория и практика садоводства» («La Thеorie et la Pratique du Jardinage», первое издание – 1709 г., последнее того времени – 1743 г.; воспроизведение: Милан, 1972), изложив в ней учение Леблона. Последняя известная мне работа о Ленотре: Hazlehurst F. Hamilton. Gardens of Illusions: The Genius of A. Le Nostre. 139 См.: Cowell F. R. The Garden as a Fine Art from Antiquity to Modern Times. P. 160. 140 В самой Франции были не все согласны с Ленотром и критиковали его искусство за то, что в его садах не видно перемен во временах года, и за однообразие (Malins Edward. English Landscaping and Literature, 1660–1840. London, 1966. P. 10). 141 Hunt John Dixon. The Figure in the Landscape: Poetry, Painting and Gardening during the Eighteenth century. London, 1976. P. 33, 34.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 379.00 руб.