Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Пусть танцуют белые медведи

Пусть танцуют белые медведи
Пусть танцуют белые медведи Ульф Старк Лучшая новая книжка Повесть известного шведского писателя Ульфа Старка «Пусть танцуют белые медведи» рассказывает об обычном подростке Лассе: он не блещет в учебе, ходит в потертых брюках, слушает Элвиса Пресли и хулиганит на улицах. Но однажды жизнь Лассе круто меняется. Он вдруг обнаруживает, что вынужден делать выбор между новым образом примерного мальчика с блестящими перспективами и прежним Лассе, похожим на своего «непутевого» и угрюмого, как медведь, отца. И он пытается примирить два противоречивых мира, найти свое место в жизни и – главное – доказать самому себе, что может сделать невозможное… Ульф Старк Пусть танцуют белые медведи ULF STARK LAT ISBJ?RNARNA DANSA © Ulf Stark, 1986 First published by Bonnier Carlsen Bokf?rlag, Stockholm, Sweden Published in the Russian language by arrangement with Bonnier Group Agency, Stockholm, Sweden © Мяэотс О. Н., перевод, 2008 © Вронская А. А., иллюстрации, 2008 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом “Самокат”», 2018 Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства. ГЛАВА ПЕРВАЯ Отец выряжается как на похороны, обнаруживаются мои недостатки, а в волосах Аспа незаслуженно оказывается жвачка – Подсоби-ка мне с этой чертовой удавкой! Отец уже совершенно вымотался. Битый час он торчал перед зеркалом, пытаясь завязать узел галстука так, чтобы скрыть, что пуговица на воротничке не застегивается. И вот он появился в дверях, держа в руках темно-синий галстук в белую звездочку. После его безуспешных попыток галстук стал похож на жеваную ленту. Когда папа направился к маме, которая сидела перед желтым трюмо в спальне и красилась, я заметил, что брюки от костюма ему узковаты. – Погоди, – сказала мама. Но долго ждать ему не пришлось. Мама отлично умела справляться с узлами. Она так затянула галстук, что папа едва не задохнулся. На миг показалось, что он вот-вот грохнется без чувств. Но мама вовремя ослабила узел. – Вот так, – заключила она. – Теперь ты готов? Да, теперь отец был готов. Он одернул пиджак, придирчиво осмотрел начищенные ботинки, сиявшие словно наша старая цитра – она у нас в семье еще с сороковых годов хранится, – и остался собой доволен. – Ну, таким я тебе нравлюсь? – Конечно, – похвалила мама и чмокнула его в щеку только что накрашенными губами. Но я-то догадывался: на самом деле он казался ей похожим на разряженного моржа, а все из-за этого черного траурного костюма, в который он нарочно вырядился для визита в школу. Решил произвести хорошее впечатление, так он сказал. Это важнее, чем думают, уверял он. Только вряд ли от его костюма хоть что-то изменится. – Хочешь, я тебя подвезу? – предложил отец. Он обожал подвозить людей. – Нет, я еще не готова, – отвечала мама. – А вот вы поторапливайтесь, не то опоздаете. И она снова принялась наводить марафет. Чтобы успокоить отца, мама улыбнулась ему в зеркало, так что стал виден потемневший передний зуб. В остальном она классно выглядела: ярко-рыжие волосы и кожаная юбка. Когда она впервые заявилась в ней на прошлой неделе, папа поначалу прямо-таки взбесился – решил, что это дешевка, а на самом деле вовсе и нет. Мама с нами не собиралась. Ей надо было на работу, вернется она лишь завтра утром. Она работала ангелом в больнице Святого Йорана, в этот раз у нее было ночное дежурство. Это отец окрестил ее дежурства «ангельской службой», на самом-то деле она была медсестрой, там, в больнице, они и познакомились. Мама влетела в кабинет, так что полы белого халата развевались, словно крылья ангела, ловко обработала папе рану и улыбнулась, показав свой потемневший зуб. На следующий день отец снова заявился к ней и приволок два килограмма говяжьей вырезки. Но все это случилось тыщу лет назад. Я нехотя поднялся с кровати, на которой лежал и листал старый комикс о Супермене. Отец был уже в коридоре. Прежде чем я успел улизнуть, мама поймала меня и обняла. От нее так пахло духами, что у меня голова закружилась. Может, это такой новый способ наркоза? – Всего хорошего, – прошептала она. Неужели она и в самом деле в это верила? Ну что хорошего можно ждать от родительского собрания по поводу окончания полугодия? Мне уже заранее было так паршиво, будто я проглотил два литра рождественской шипучки. Я поспешил в туалет. В коридоре нетерпеливо вышагивал отец. Из комнаты раздался мамин голос: – Не забудь поговорить про жвачку! Я спустил воду, чтобы заглушить ее голос. Хотя до школы было рукой подать, мы поехали на машине. На спортивной площадке зажгли прожектора. Их лучи, словно метлы, мотались в вечернем небе, а снег падал мокрыми хлопьями на лобовое стекло. Отец свернул не там, где надо, и нам пришлось сделать изрядный крюк. На самом-то деле отцу не больше моего хотелось слоняться по школьному коридору, ожидая, когда наступит наш черед. Я откинулся на спинку сиденья и потерся затылком об обивку. В окнах домов мерцали огоньки адвентских звезд. Зачем только я сболтнул об этой жвачке! Вечно я так! А все из-за того, что я позволил Данне меня обкорнать. Он сбрил все начисто, но кое-где все же остались торчать редкие волосинки, отчего голова моя теперь здорово напоминала переросший крыжовник. Отпад! Но маме не понравилось. Она всякий раз охала, когда меня видела. Поэтому-то я и наплел ей, будто наш классный руководитель растер у меня на макушке жвачку, вот мне и пришлось обриться наголо, чтобы исправить дело. – Да как он посмел? – возмущалась мама. Она страшно гордилась моими кудрями. Вот я и присочинил, что классный терпеть не может, когда на его уроках жуют жвачку. Поэтому все так и вышло. Все равно он не имел на это права, не унималась мама. Она просто вся распалилась от гнева. Кинулась было сразу звонить в школу, да я ее утихомирил. И вот теперь ей захотелось, чтобы отец во всем разобрался. Сам-то он ни за что бы не стал вмешиваться. Он терпеть не может всяких скандалов. Я посмотрел на его отражение в зеркале заднего вида. В уголке его рта качалась сигарета. По радио кто-то наяривал на скрипке. Отец слушал, прищуриваясь от дыма. Он был похож на детектива из старого французского фильма – тех же годов, что и наш автомобиль. Нос у отца был чуточку сплющен, но не потому, что он когда-то занимался боксом, просто однажды в него угодило половиной свиной туши. – Пап, – начал я. Он обернулся. – Чего тебе? – В каком смысле? Я поежился. У меня рот вот так сам собой открывается, и я порой несу неведомо что. Надо быть поосторожнее. Что я, собственно, собирался сказать? Может, и стоило бы рассказать ему, как все на самом деле было с этой жвачкой? Ну и заодно про другие проделки, чтобы подготовить его хоть немного к тому, что ему предстоит услышать. – Так что ты хотел сказать? Папа ткнул меня локтем, видно, решил, что я заснул. – Ну, – начал я, – вот хотел спросить: что ты хочешь получить в подарок на Рождество? Наша старая тачка как раз подруливала к школе. Та должна была вот-вот возникнуть из снежных вихрей, словно грязно-желтый кошмар. От одной мысли об этом у меня засосало под ложечкой. – Покой, – ответил отец, и это прозвучало торжественно – под стать костюму. – Вот чего я хочу. Немного покоя. Ну, этого-то ему не видать как своих ушей! Да, не самое удачное начало. – Ваша очередь! Из класса выскочил Пень, таща за собой свою мамашу. Она смущенно улыбнулась нам и торопливо отвела взгляд, чтобы мы не заметили ее покрасневшие глаза. А Пень тем временем скорчил рожу, давая понять, что те, кто собрались там за дверью, поджидали нас в полной боевой готовности. Они туда все набились – вся похоронная команда. И все разом подняли головы, когда мы вошли. В середке был мой классный руководитель – Асп. Слева от него сидел психолог, тот самый парень, что любит хлопать всех по плечу и проникновенно заглядывать в глаза. А справа скалила зубы завучиха. – Присаживайтесь, – пригласил Асп и уставился на отца: тот забыл выкинуть окурок, и он так и торчал в углу рта. Учителю явно не понравилось, что кто-то курит в классе. От раздражения у него задергался правый уголок рта. – Мне очень жаль, – процедил Асп и кивнул на сигарету. – Да что ты! – проговорил отец удивленно и выпустил облачко дыма прямо в лицо Аспу, словно хотел подать дымовой сигнал, возвещавший, что он-де готов выслушать, что? так опечалило учителя. – Так в чем дело? – поинтересовался отец, заметив, что Асп не реагирует. Он уселся на низенький стульчик, который был явно ему мал, и попытался втиснуть ноги под парту. Он не сводил взгляда с Аспа, сочувственно наблюдая за его гримасами. – Ну же, выкладывай, – подбодрил отец. – Что вы имеете в виду? – пробормотал Асп. – Вот те на! Да не тяни ты! Что там тебя так расстроило? Да ты, похоже, совсем скис, парень. Асп скорчил парочку странных гримас, а потом запихнул в рот жвачку без сахара: он вечно жевал, когда у него начинался тик. Завучиха намотала прядку волос на палец и, казалось, едва сдерживалась, чтобы не прыснуть со смеху. Психолог сочувственно заглядывал Аспу в глаза. Видать, решил, что тот и в самом деле несчастный страдалец. Впрочем, он обо всех так думал. Я легонько толкнул отца, но он лишь раздраженно засопел: дескать, не мешай. Он всегда готов подставить грудь, если кому надо поплакаться. – Кончай, – прошептал я. – Он просто намекал, что здесь нельзя курить. Ничуточки он не расстроен. Все же я еще кое-что соображал. – А что он тогда ныл, если у него все в порядке? – прошипел отец и затушил сигарету, фильтр которой уже начал тлеть и вонять. Он раздавил окурок в кофейном блюдечке: их специально поставили, чтобы создать приятную атмосферу, а еще пирог, крошечные чашки и в придачу цветастый термос. – Хотите кофе? – улыбнулась завучиха. – Вот-вот, это пойдет вам на пользу, – подхватил психолог, словно речь шла о вечерней раздаче лекарств в больнице. Он протянул отцу тонюсенькую чашечку. А мне в утешение досталась кружка тепловатого безвкусного малинового сока. На время все успокоилось. Каждый молча потягивал свое пойло. Лицо Аспа перестало дергаться. – Ну вот, – заговорил он немного погодя, – давайте прямо к делу. Согласны? Так вот, Лассе отстает по всем предметам. А об успехах и говорить не приходится. Чего только мы не делали, но он так и не ассимилировался в коллективе, да и в занятиях усердия не проявил. – Не стимулировался, – произнес отец и нахмурил брови. Аспу не понравилось, что его перебили. Он снова усиленно задвигал челюстями. – Выходит, его не стимулировали, – повторил отец. – Отчего же, мы пытались… – возразил Асп. – С чего вы взяли? Как вы можете такое говорить? – Вы же сами сказали, – удивился отец. – Ничего подобного я не говорил! – завопил Асп. – Я лишь указал, что у Лассе много проблем. Он не вписывается. Не успевает на занятиях. У него плохая посещаемость. И вообще множество проблем. Я почувствовал, как у меня все сжалось в животе. Мне явно было не по силам переварить смесь из малинового сока и Асповых обвинений. – Мне надо в туалет, – простонал я и выскочил из класса, где Асп меж тем заливался соловьем, перечисляя мои неуды по каждому предмету. Я-то уже смекнул, к чему он клонит. Прежде чем смыться, я бросил последний взгляд на отца. Он совсем сник. Дергал узел своего звездного галстука, словно это был шнур для экстренного открывания дверей в автобусе, и неотрывно следил за движениями Асповых челюстей. Ясное дело: добром это не кончится. – Вы что, хотите сказать, что он полный придурок? Голос отца был слышен даже в коридоре. Когда я вернулся, папа стоял посреди класса. Лицо его побагровело, а попытки остановить разогнавшийся автобус привели к тому, что он изо всех сил затянул узел, отчего голова его явно шла кругом. – Вовсе нет, – пропищала завучиха и примирительно улыбнулась. – Возможно, причина в том, что он слишком подвижный мальчик, – вставил психолог, проникновенно глядя отцу в глаза. Асп тем временем был занят извлечением изо рта жвачки. Он положил ее подле себя на сиденье. Она стала похожа на мышиные мозги. Отец продолжал размахивать кулаками. – Ладно, – орал он, – пусть он не гений. Может, ему не по душе вся эта зубрежка. У меня с уроками тоже не ладилось. Пусть так. Но он не идиот! И он со всех сил хрястнул по скамейке. Его кулак, словно топор мясника, со всего размаху обрушился прямо на жвачку. – Успокойтесь вы, бога ради! – простонал Асп и покосился на то место, где прежде лежала жвачка. – Пошли, – сказал я и потянул папу за пиджак. – Нам пора. – Минутку, – пробормотал отец. Он пытался отлепить от руки жвачку. С его поднятой ладони свешивались тонюсенькие ниточки. Видок у него был классный. Отец был на целую голову выше Аспа и всех прочих. Ноздри его раздувались, но в остальном он казался вполне спокоен. Лишь тряс правой рукой, перепачканной в жвачке. Психолог попытался было успокоить его. – Иногда полезно дать выход своим чувствам, – заявил он и похлопал отца по плечу. – Верно, – кивнул тот. – Это все равно что вскрыть нарыв, – добавил психолог и еще раз похлопал его по плечу. – Ага, – согласился отец. Наконец-то он собрал все нити от жвачки в комок и зажал в кулак. Асп тоже поднялся. Папа не шевелился. Он не сводил глаз с Асповой челки. – Потом чувствуешь облегчение, – продолжал психолог. – Точно. Прежде чем психолог успел вскинуть руку для еще одного правого свинга в отцовское плечо, тот ринулся на Аспа и залепил ему жвачкой в волосы. Потом папа взял меня за руку и решительной походкой победителя направился к выходу. В дверях он обернулся и сказал: – Мне очень жаль. В машине папа почти не разговаривал. Просто гнал, стиснув зубы, сквозь снег и тьму. Огни уличных фонарей проносились мимо, словно звезды. Уж и не знаю, сколько мы так ехали. Я-то был готов мчаться хоть всю жизнь. Отец положил правую руку мне на плечо и снимал ее, лишь когда переключал скорость. Он все гнал и гнал, пока к нам не вернулось ощущение покоя. Вдруг папа рассмеялся. Еле слышно. Рука на моем плече затряслась. Он то и дело снимал ее и утирал глаза. – А ведь он прав, – пробормотал отец. – Кто? – Да псих этот. – Почему? – Потом и впрямь чувствуешь облегчение. Отец передразнил вкрадчивый голос психолога. Он воспрянул духом и подтянул галстук на лоб так, что тот стал похож на пиратскую повязку. – А мы с тобой одного поля ягоды! Похоже, он даже был доволен, что мне не дается учеба, что все у меня не ладится и что я ненавижу школу – точь-в-точь как и он в свое время. Мы были родственные души. Мы сидели рядышком – два одиноких благородных разбойника – и смотрели, как мимо нас пролетает вечер. – А я-то еще вырядился в свой лучший костюм! – пробормотал папа, пытаясь высвободиться из брюк, которые уже давно утратили былую наглаженность. Словно это было самое худшее. Мы оба вымотались. О еде и думать не хотелось. Мы просто сидели в темноте перед телевизором, но не включали его. Вообще-то его в основном мама смотрела. Это была древняя модель – черно-белый «Люксор», по которому надо было то и дело колотить, чтобы изображение не скакало. Мама лупила по нему что есть силы и все надеялась, что телик сломается и отец наконец-то купит новый. На телевизоре стояла их свадебная фотография. Но в комнате было слишком темно, и не разглядеть было, как они улыбаются. У меня стали слипаться глаза. Я притулился к отцу и задремал, я старался не думать об Аспе. А отец играл на своей старой губной гармошке «I can’t stop loving you»[1 - «Я не могу тебя разлюбить» (англ.). Здесь и далее – названия песен Элвиса Пресли. (Примеч. переводчика.)], он играл для ангела с потемневшим передним зубом, что смотрела на нас с фотографии. У него здорово получалось, хоть гармошка и была самая простецкая. Да к тому же присвистывала на паре нот. – Все наладится, – пробормотал отец. – Слышишь, Лассе? Все наладится. Но я уже почти спал. Я-то знал: добром это не кончится, но был слишком сонный, чтобы возражать. Отец принес рыжее одеяло, накрылся им и снова заиграл. Теперь он играл «Welcome to my world»[2 - «Добро пожаловать в мой мир» (англ.).]. ГЛАВА ВТОРАЯ Тина покидает класс с высоко поднятой головой, а я отправляюсь в магазин в поисках «покоя», но вместо этого встречаю свою маму На улице по-прежнему валил снег. Асп стоял к нам спиной и, скрипя мелом, обрушивал на черную доску снегопад белых цифр. Даже со спины было заметно, что у него что-то не так с волосами. Он был похож на престарелого скинхеда. Случись кому увидеть нас вместе на улице – вполне могли бы принять за сынка и папашу. Только вряд ли бы это сходство Аспа обрадовало. Он и словом не обмолвился о том, что произошло во время классного собрания. Но мне от этого было не легче. Не так-то просто оставаться справедливым к тому, чей отец залепил вам волосы жвачкой. Я старался избегать стычек. Но стоило Аспу взглянуть на меня, и мускулы его лица мгновенно приходили в движение, заставляя дергаться правый угол рта. А он с меня глаз не сводил! Я пытался разобраться в вихре цифр на доске. Может, если на них долго смотреть не отрываясь, они и раскроют свою тайну? Я пялился на эту математическую вьюгу так, что глаза заслезились. Мне казалось, что углом этой самой доски мне все мозги вышибло. Вот я и не заметил, когда зазвучал этот хор! Поначалу звук был тихий, но постепенно весь класс наполнился однотонным мерным гудением. Получалось здорово – словно псалом или что-то в этом роде. Асп еще суетился у доски, а я уже смекнул, что? за этим последует. Даже с закрытыми глазами я мог под опущенными веками смотреть этот фильм: вот учитель ковыляет к моей парте, словно радиоуправляемый робот, при этом рот его непрестанно подергивается. – Хватит! Мое терпение лопнуло! Я продолжаю сидеть с закрытыми глазами. Была охота на него таращиться! Но вот вокруг нас все смолкает. Я чувствую на своей беззащитной макушке его дыхание – холодное, словно порыв ледяного ветра, прилетевший из Сибири. Глаза мои все еще слезятся от таращенья на снежный вихрь цифр. И живот свело. Долго я так не выдержу. – Я сыт по горло твоими выходками! – шипит Асп где-то возле моего левого уха. – Да это не я! Я тщетно пытаюсь справиться с мускулами живота. – Ты что, думаешь, я олигофрен какой? Он издает сухой смешок. – Не знаю. Я тоже подхихикиваю, хоть и не могу взять в толк, кем, он решил, я его считаю. Ну и влип я! Теперь и другие ребята начинают смеяться. А я так уже просто покатываюсь со смеху: вот бы свести все к шутке, чтобы избежать очередной стычки. Господи, как я хохочу! Но, подняв глаза, замечаю, что никто больше не смеется. Асп сверлит меня леденящим взглядом. – Тихо! – орет он. И тут мой желудок скручивает, словно судорогой. Я пытаюсь сдержаться, но тщетно. Ргы-ы! Что тут поделаешь? Такой уж мне желудок от мамы достался. Асп зыркает на меня с отвращением. – Извините, – бормочу я. – Это само собой вышло. Но он явно не верит, что я не нарочно рыгнул. – Вон! – шипит он и кивает в сторону коридора. Ну вот – меня снова выгоняют из класса. Я уж и не упомню, сколько раз меня отправляли в этот унылый коридор, где рядами висят на вешалках куртки и гуляют сквозняки, а лампочка вечно мигает, так что кажется, вот-вот с ума сойдешь. Я же говорил, что с математикой у меня нелады. Глаза все еще жгло от цифр, что таяли на классной доске. И чего он на меня напустился? Сколько ни старайся, результат один и тот же. В конце концов все равно выставят из класса. Я уже поднялся с места, но тут вдруг Тина так решительно встала из-за парты, что свалился на пол планшет с изображением перелетных птиц, обитающих в наших краях. Эта невзрачная тихоня, на которую никто и внимания не обращал, вечно отмалчивалась, зато контрольные писала на отлично. – Это не он начал! – заявила она. Ну уж этого Асп не ожидал! Да и никто в классе. На миг лицо учителя застыло. Казалось, он не знает, что делать. Асп провел ладонью по голове и опустил руку – волос-то там не было. – Не вмешивайся, Кристина, – сказал он. Но девчонка не сдавалась. – Это нечестно, – выкрикнула она срывающимся голосом. В классе все просто рты поразевали. Я застыл как вкопанный. Все уставились на Тину. Щеки ее раскраснелись, а светлые волосы сверкали, словно ореол. Похоже, Асп бы все сейчас отдал за жвачку. – Садись, Кристина, – сказал он. – А ты, Лассе, отправляйся в коридор. – Тогда и я пойду! С высоко поднятой головой Тина вышла из класса. Она была похожа на Святую Люсию – только венка со свечами недоставало, казалось, ее несли те самые перелетные птицы, плакат с которыми она ненароком смахнула. Тина осторожно прикрыла за собой дверь. Мне даже стало жалко Аспа. Я мягкосердечный, мне всех жалко. – Ну, и я тоже пойду, – пробормотал я. Асп не ответил. Он ловил ртом воздух, стараясь успокоиться. Видно, считает меня таким безнадежным, что ему на меня и слов жалко. – Пока, – буркнул я, подойдя к двери. И тут вскочил Пень. – Я тоже уйду! – крикнул он. – Это жутко нечестно! Он знал, что говорил. Сам все и начал. Пень так распалился, что, ринувшись за мной следом, даже спотыкался больше обычного. Не мог он оставаться на месте, когда невинные отправляются в путь – к свободе, туда, за стены школы. И в самом деле жутко нечестно! Но Тины мы не увидели. Когда мы вышли из класса, ее нигде не было. Мы решили поехать в город – я и Пень. Он изо всех сил старался развеселить меня. Может, чувствовал свою вину, раз все на меня свалили. Пень потащился со мной в «Буттерикс»[3 - Магазин шутливых подарков в Стокгольме.], где мы налюбовались вдосталь на свистящие сардельки, почти натуральную блевотину из пластика и резиновых пауков. Пень даже примерил накладной бюст на резинках, стал в нем красоваться и предложил одному очкарику рассмотреть его поближе за пять крон. В конце концов нас выставили из магазина. Но к этому времени Пень успел прихватить два отличных приставных носа и пачку вонючих сигарет, которые решил подарить своему отцу на Рождество. Если они встретятся. Но как он ни старался, мысли мои были далеко. – Ну чего ты, – не выдержал наконец Пень, – может, и впрямь живот прихватило? Я кивнул. Как ему объяснить, в чем дело? Он бы не понял. Я и сам не очень-то понимал. – Пошли! – сказал Пень. – Я тебе покажу такое, что ты про свой живот и думать забудешь! И он не соврал. От такого забудешь все что угодно. Ухмыляясь в предвкушении, он потащил меня к универмагу. Пот полил с нас градом, едва мы вошли в магазин. Мы протискивались среди животов, задниц и набитых пакетов с рождественскими покупками. Гигантская искусственная ель вздымалась вверх на несколько этажей, и она вся была увешана огромными красными свертками. Громкоговорители над нашими головами выкрикивали рекламу рождественских подарков, сообщали о скидках, перемежая это исполнением рождественских песен вроде «Тихая ночь, святая ночь». Но нигде не было того покоя, о котором мечтал мой отец. Я стал искать отдел музыкальных записей. Вдруг у них найдется пластинка Элвиса, которой нет у отца? Но такой не оказалось. Пень предложил вместо этого купить «Твистед Систерз». Но я покачал головой. Папа любит только классику. Мы потащились в отдел часов. Там-то все и должно было случиться! – Смекнул? – спросил Пень. Я кивнул. – Поставим все на четверть третьего, – повторил он на всякий случай. Мы задумали завести все будильники так, чтобы они зазвенели и забренчали в одно и то же время. Пень это специально придумал – хотел меня повеселить. Он покосился на меня, желая удостовериться, что я благодарен ему за эту выдумку. Но я не больно-то радовался. И все же Пень взялся за дело. Его пальцы действовали молниеносно. А мои меня совсем не слушались. Я тщетно шарил по задним панелям, пытаясь отыскать нужные кнопки. Я стоял, зажав в руках диковинную звуковую бомбу с мордой Микки-Мауса, и перебирал кнопки настройки, когда Пень потянул меня за рукав куртки. – Лассе, сматываемся по-быстрому! – Сейчас. Вот только с этими закончу. Пень ринулся прочь, а я так и остался стоять с тикающими часами в руках, пальцы бешено что-то крутили, секундная стрелка вертелась от нетерпения, ноги, казалось, превратились в два бетонных столба. Я никак не мог отделаться от этих проклятых часов. Они зазвонили прямо у меня в руках. Да еще штук двадцать будильников задребезжали одновременно, а несколько часов с радио начали передавать новости. Меня всего затрясло от этих звуков. Казалось, уши не выдержат и отвалятся. Хорошо еще, что я нацепил этот накладной нос с завязками на затылке. Я прижал часы к груди, чтобы хоть курткой немного заглушить звук. Никакого толка. Вдруг бледный продавец указал пальцем прямо мне в сердце. – Вот он! Тут я опомнился. Я пустился наутек, прижав к груди дребезжащий будильник. Боясь обернуться, я мчался мимо прилавков, расталкивая покупателей, которые посылали проклятия мне вслед. Я бежал к отделу нижнего белья, потому что именно в той стороне скрылся Пень. Но его нигде не было. Зато я приметил кого-то другого. Мама! Она вынырнула прямо у меня перед носом. Рядом с ней был какой-то тип в кожаном пиджаке. На маме была поросячьего розового цвета искусственная шуба, которую отец терпеть не мог. Эти двое стояли вместе и рассматривали пару голубых трусов с розовыми и желтыми штрихами, словно кто-то опрокинул на них пакет присыпки для тортов. Этот тип в коже положил руку маме на плечо. Похоже, эти трусы предназначались вовсе не для папы. Он-то носит только кальсоны. В самый последний момент я попытался было незаметно улизнуть с их глаз долой, но вместо этого угодил в стенд с трусами, и тот рухнул на дядьку в кожаном пиджаке. Тут мама увидела меня и как закричит: – Ты что? На миг я замер. Этого было достаточно, чтобы тот тип сцапал меня. Он крепко прижал меня к своему пиджаку. Его запах ударил мне в нос, словно нервно-паралитический газ. Дядька ликовал. Живот у него то надувался, то втягивался, как горло у лягушки, которую я видел по телевизору. Мой резиновый нос был прижат к его пузу. А здорово его хрястнуло! Стенд-то был металлический и тяжеленький. И угодил ему прямо по затылку. Пара розовых трусов лежала у него на плечах, словно шаль. – Что ты себе позволяешь! – заорал дядька. – Ничего, – ответил я. Я попытался отыскать взглядом маму. Почему она не спасает меня от этого психа? Когда я наконец-то углядел ее, она только скорчила гримасу, показывая мне, чтобы я помалкивал. Тут я взбесился. – Ты что, думаешь, можно вот так переть напролом? – вопил дядька. Он поменял хватку и теперь держал меня за шиворот. – Отпустите! – завопил я. – Отпусти меня, придурок чертов! Пузо его еще больше задергалось. – Думаешь улизнуть, да? – бушевал он. – Думаешь, я не понимаю, что ты стащил этот будильник, который у тебя под курткой? Сейчас я тебя живенько сдам охранникам. Эй! Он махнул рукой, словно вздумал остановить такси прямо посреди универмага. – Мама, – захныкал я, – ну скажи же этому придурку! Но она ничего не сказала. Тогда я укусил его в торчавший живот. Я нашел местечко, где пиджак чуть отходил, и впился зубами в жировую складку. Дядька сразу разжал руки. Я кинулся к выходу. Будильник с Микки-Маусом так и остался при мне. Хорошо хоть, он трезвонить перестал! Так я впервые встретился с Хилдингом Торстенсоном. Отец разделывал свиную тушу на маленькие кусочки. Я стоял в дверях и смотрел на его широкую спину. С потолка свисало на крюках несколько ободранных туш, похожих на серо-фиолетовые глыбы. Мне не хотелось возвращаться прямо домой. Я вышел из метро на Ледовом стадионе и поплелся к отцу на работу. Он еще не заметил меня. Уши его пылали под белой шапкой. Руки, торчавшие из рукавов белого халата, тоже были красными. Это все из-за холода. Тут царила вечная зима, даже летом. Чтобы мясо не протухло. – Папа! Он обернулся и подмигнул, увидев мой торчащий накладной нос. Потом наклонился и легко, словно кусок вырезки, поднял меня к лампе дневного света под потолком. – Это же Лассе, – заорал он. – Лассе, мой мальчик! И все уставились на меня, поблескивая ножами, и заулыбались. – Я подумал, можем поехать домой вместе, – сказал я. – Конечно, – обрадовался папа. – Я уже скоро закончу. И он снова взялся за работу. Но я не стал просто стоять в сторонке и пялиться. У меня в голове словно все еще звенели эти проклятые будильники. Запах кожаного пиджака все еще щипал нос, а во рту оставался отвратительный привкус. Я хлопнул по одной из свиных туш, свисавших с потолка. Я принялся притоптывать вокруг нее и колошматил по ней, совсем как боксер в «Рокки-1». Этот фильм я смотрел на видео дома у Данне. В конце концов руки уже двигались сами собой. Они били и били, пока я не почувствовал, что голова моя опустела и я уже не помню, кто я и что такое я колошмачу. Мне словно все мозги отшибло. Я продолжал лупить по туше, пока совсем не выбился из сил и не стал задыхаться, а руки стали словно из жвачки. Я огляделся и увидел, что все мужчины собрались вокруг меня. В белых халатах и накрахмаленных шапочках они были похожи на стаю белых медведей, стоящих на задних лапах. Они улыбались мне, но глаза их были печальны, будто они мечтали оказаться где-то далеко-далеко, подальше от этой искусственной вечной зимы. – У тебя классный удар, парень, – прорычал один из медведей. Я мотнул головой, чтобы медвежьи маски исчезли с их лиц. А потом улыбнулся, поднял вверх руки и запрыгал: я видел, что так поступают боксеры, когда выигрывают. Отец взял меня за руку. – Ладно, ребята, мне пора, – сказал он. И мы ушли. Он вышагивал впереди, словно настоящий король белых медведей. Когда в машине я откинулся на спинку сиденья, то почувствовал запах кожи, и тогда в памяти вновь всплыл кожаный пиджак. Но я ничего не сказал отцу. Он не очень-то любил разговоры. Да и я тоже. Уж такие мы, белые медведи. В машине было темно, я сжимал в руке будильник, который сунул в карман в магазине. Чуть-чуть погодя отец стал насвистывать. «I really don’t want to know»[4 - «Я и вправду не хочу знать» (англ.).], – насвистывал он. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Сочельник начинается с папиного смеха, я нахожу забытый подарок, отчего рождественский гном теряет маску Первым делом я услышал папин смех. Он проникал через полуоткрытую дверь вместе с ароматом рождественского окорока. Новенький будильник показывал половину десятого. Я натянул красные носки – в честь праздника. Как-никак сегодня сочельник! Мама сидела за кухонным столом и смотрела на ангелов на подсвечнике, они кружили и звенели крошечными латунными колокольчиками. Сколько я себя помню, они проделывали это на каждое Рождество. Мама подняла глаза от тарелки с маринованными огурцами – ее особый завтрак! – и улыбнулась мне. – С Рождеством! – Наконец-то, – ухмыльнулся отец. – Поторапливайся! У нас еще дел по горло! – Каких это? – Увидишь. – Что это вы задумали? – насторожилась мама. – Больно ты любопытная, вот что я тебе скажу. Папа довольно ухмылялся. Видно было, что он едва сдерживается, чтобы не проболтаться. Он подмигнул маме. – Господи, ну просто дети! – вздохнула она. – И как я с вами только живу! Мама за обе щеки уплетала маринованные огурцы. Вдруг она вскочила и ринулась в туалет: видимо, ей стало нехорошо. Последнее время с ней это частенько случалось. Но папе это даже нравилось. Чем больше ее тошнило, тем больше он радовался. Он пошел за мамой посмотреть, не нужна ли ей помощь. А я остался сидеть в кухне и старался не прислушиваться к звукам, которые доносились из туалета. Немного погодя отец вернулся назад. – Поехали, – сказал он. – Маме надо немножко прийти в себя. – Пять тысяч четыреста девяносто пять крон, – объявил продавец. – Отличная вещь! Стоил шесть тысяч пятьсот. Дистанционное управление. Можно подключать кабельное телевидение. Этот востроносый развязный типчик в клетчатом пиджаке не внушал мне доверия. – А можете вы его упаковать? – попросил отец. – В подарочную бумагу. – У нас есть и подешевле, – не унимался клетчатый пиджак, указывая рукой на магазинные полки. – Нам нужен именно этот! Отец так шарахнул по огромному телевизору, что я испугался, что тот сейчас покатит прочь на своих черных круглых колесиках. – Ну, что скажешь? – повернулся ко мне отец. – Ей понравится, – ответил я. – Да она будет без ума от счастья! – просиял отец. – Ага. Старый-то ей уже давно надоел. – Да она его терпеть не может, парень! Готова в любой день скинуть его с лестницы. – Или в окно выбросить. Отец сиял почище любого кинескопа. – Вы сможете заплатить наличными? – с тревогой спросил продавец, суетившийся над оберточной бумагой. – Ясное дело, – кивнул отец. Он терпеть не мог покупать в рассрочку. Папа выудил из кармана бумажник, послюнявил пальцы и торжественно извлек пять тысячекроновых бумажек и еще несколько банкнот по сотне крон, все это он выложил на прилавок. – Вот! Отец глаз не мог оторвать от коробки. Упаковочная бумага была вся в краснощеких гномах и порхающих снегирях, так что у телевизора получился и в самом деле рождественский вид. – Спасибо! – поблагодарил отец. Он протянул свою огромную ручищу продавцу, тот стал красным как гном и, казалось, испугался, что отец вырвет ему сейчас руку и швырнет в окно. – Желаю вам хорошего Рождества! – промямлил продавец. – Уж не сомневайтесь, так и будет! – заверил его папа. Все было готово. Мама надела красное платье, как раз в тон к губной помаде, которую я собирался ей подарить. От папы за версту шибало лосьоном после бритья. Он следил, чтобы мама не пошла в мою комнату, где мы припрятали наш Сюрприз. Первой явилась тетя Дагмар. – Классный причесон! – похвалила она, проведя ладонью по моей бритой голове. Она стояла близко-близко, и от нее пахло гиацинтами из цветочного магазина, рука ее гладила меня по макушке, и я почти поверил, что этот рождественский вечер и впрямь будет удачным. А потом гости стали прибывать один за другим. Обе мои бабушки и дедушка. Папины родители пришли вместе, а мамины развелись и старались навещать нас по праздникам по очереди, чтобы не встречаться. Ну и еще Сессан – поседевшая такса бабушки и дедушки. – Как дела в школе? Бабушка опустила руку мне на плечо. Ручища у нее – килограмм сто, не меньше! Пока я решал, что ей ответить, вмешался дедушка: – Жрать пора! Давайте-ка все к столу! Ужин был накрыт в гостиной. Между елкой и старым «Люксором» мы поставили, раздвинув, кухонный стол. Он был похож на стол для бутербродов на пароме, что ходит на Аландские острова. Тут было много всякой всячины: колбасы, студень, паштеты, рождественский окорок, похожий на боксерскую грушу, салат с селедкой, мясные тефтели, горчица, сыр и нетронутая большая банка маринованных огурцов, свекла к холодцу и маленькие хрустальные рюмки для взрослых. – Пожалуйста, налетайте! – пригласил отец. И сам набросился на угощение, торопясь поскорее с ним разделаться, чтобы перейти к раздаче подарков. Дедушка ел молча, насупив брови, словно пытался решить заковыристую математическую задачу. Бабушка пристроилась рядом и все косилась на почти пустую мамину тарелку, где лежали лишь кружочки маринованных огурцов, которым, скорее для отвода глаз, составляли компанию кусочек печеночного паштета и тонюсенький ломтик солонины. – В чем дело? Ты что, заболела? Бабушка пристально посмотрела на маму. – С чего ты взяла? – Да ты же не ешь ничего, Риточка, милочка! – Бросьте, она себя прекрасно чувствует! – вмешался папа. – Может, с животом нелады? – наседала бабушка, не желая сдаваться. – С животом! – подхватил отец радостно. – Пожалуй, можно и так сказать. – С животом надо быть поаккуратнее, – наставительно сказала бабушка. – Конечно, – согласился отец, – да мы за ним будем как за малым дитем ходить. Бабушкина рука с сосиской на вилке так и застыла на полпути ко рту. Она сидела, словно на телевикторине, и таращилась на отца. Тот сиял ярче елочной гирлянды, а мама строила ему рожи, чтобы он угомонился. В конце концов она, видимо, попыталась стукнуть его по ноге под столом, потому что из-под скатерти, как новогодняя ракета, внезапно выскочила Сессан. От испуга дедушка поперхнулся, и бабушке пришлось колошматить его по спине, чтобы тефтеля, попавшая не в то горло, выскочила назад. – Аффе, – строго сказала бабушка, словно это дедушка был во всем виноват. Сессан быстренько схватила выкашлянную дедушкой тефтельку и скрылась с ней под диваном. Снова воцарились покой и порядок – до тех пор пока тетя Дагмар не посмотрела на свои часы. – Господи, да сейчас же по телику показывают Дональда Дака! – всполошилась она. Но «Дональд Дак»[5 - Показ этого мультфильма в Рождество так же обязателен в Швеции, как рождественская ветчина на праздничном столе.] пропал в бушевавшей на экране метели, а с ним и «Утиные истории», «Бык Фердинанд», «Леди и Бродяга» и все остальное. Уж и не знаю, может, отец специально что-то там намудрил с нашим стареньким телевизором, но тот не показывал ничего, кроме шуршащего снегопада. Сколько мама ни лупила по ящику – ничего не помогало. – Черт бы побрал тебя вместе с этой рухлядью! – шипела она на отца. – Скупердяй несчастный, не может купить нормальный работающий телик! – Вот именно, – подхватил я, – жадина, каких мало! Отец наслаждался нашей перепалкой. Он словно не хотел расставаться со старым теликом и все крутил ручки и с улыбкой смотрел на бушующий на экране буран. – Ладно, оставь его, – сказала Дагмар. – Давайте хоть вокруг елки потанцуем. Мы вытащили елку на середину комнаты, взялись за руки и стали водить хоровод, подбадривая себя громким, но нестройным пением. И так мы резвились до тех пор, пока дедушка, раскрасневшись как рождественское яблоко, не заявил, что больше не может. Тогда отец завел проигрыватель. – Позволь тебя пригласить, – сказал он, беря маму за руку. Элвис пел «Hard Headed Woman» и «A Fool Such as I»[6 - «Упрямица», «Такой дурак, как я» (англ.).], а они танцевали так, как когда-то в самом начале. У мамы раскраснелись щеки, и она улыбалась своей ангельской улыбкой, так что был виден потемневший передний зуб. Елка растеряла половину иголок, а мама с размаху толкнула комод, где стоял вертеп, отчего Иосиф пустился в пляс вокруг Марии и младенца Христа, да столь резво, что в конце концов свалился на пол и потерял голову. – А теперь настал черед подарков! – объявил папа. – Гадство! Дагмар попыталась натянуть маску рождественского гнома, но у той порвалась резинка. На Рождество Дагмар всегда была гномом[7 - В Швеции подарки на Рождество по традиции раздает рождественский гном.]. И вот теперь она стояла с грустным видом и держала в руках свое лицо, на плечах ее было старое отцовское пальто, скрывавшее тело, а у огромных сапожищ лежал мешок с рождественскими подарками. – Ну что теперь делать? Не могу же я выйти без маски! – Сейчас мы вмиг всё приделаем! Я кинулся в родительскую спальню. Я знал, что мама хранит швейные принадлежности в желтом трюмо. Мне пришлось немного покопаться, прежде чем я нашел то, что искал, – небольшой кусок суровой нитки и иголку. Я уже собирался задвинуть ящик обратно, когда заметил, что что-то торчит между носовыми платками и старыми чулками. Это был пакет, завернутый в белую бумагу и перевязанный коричневой лентой. Он был небольшой, и к нему была привязана открытка с рождественским гномом. Мама в своем репертуаре: сначала спрячет подарок, а потом о нем забудет! Папа-то бы, конечно, ничего прятать не стал. Пока Дагмар возилась с маской, я сунул пакет на самое дно ее мешка. Я вообразил себя ангелом-спасителем, мне казалось, что сияющий нимб озаряет мою обритую голову. – А вот и гном! – обрадовался отец. Он первым подбежал к двери и распахнул ее настежь. В дверях стояла Дагмар. Ее красный колпачок развевался над только что подлатанной маской, карие глаза, прищурившись, смотрели сквозь крошечные отверстия, казалось, ей тысяча лет, не меньше, и прибыла она прямиком из Царства белых медведей. – Да входи же! Папа провел ее в гостиную. – А вот и я с подарками! – возвестила Дагмар своим тысячелетним голосом. Под перезвон рождественских ангелов, стоявших на придиванном столике, она приступила к раздаче подарков. Сессан досталась резиновая косточка, а дедушке – сигара. Маме – моя губная помада, которой она сразу же накрасила губы. Я получил магнитофон, такой маленький, что умещался в кармане, и свитер, такой большой, что налез бы и на слона: бабушка специально связала его на вырост. Папе я купил новую губную гармошку. Она блестела, словно серебрёная, и стоила так дорого, что на нее ушли почти все деньги, которые я заработал за раздачу рекламных проспектов. А еще он получил пару кальсон, на которых я сзади фломастером написал: «Покой». Бабушка, как увидела эту надпись, так и зашлась от смеха, у нее даже слезы полились из глаз. Они капали прямо в форму для выпечки, которую подарила ей мама. Отец сидел и вертел в руках гармошку, глаза его сияли от радости. – Только полюбуйтесь! – повторял он. – Видали ли вы когда-нибудь такую гармошку? Папа осторожно поднес ее к губам и попробовал разок дунуть. На голове у него красовалась белая меховая шапка – подарок от мамы. Он был похож на настоящего белого медведя, а гармошка играла как раз так, как и положено в песне Элвиса «Aloha-Oe». Больше папа не мог терпеть, хоть поначалу и задумал приберечь Сюрприз под самый конец, когда все подарки уже будут розданы. Он поднялся с места. – Послушай-ка, рождественский гном, а как насчет пакета, который ты спрятал в соседней комнате. Ты про него не забыл? – В чем дело? – заволновалась мама. – Какой еще пакет? – Этот парень в колпаке припрятал один подарок, – объяснил с улыбкой отец. – Но, к счастью, я вовремя его нашел. Он потянул Дагмар по направлению к спальне. – Да это все мелочи! – крикнула им мама. – Конечно – «мелочи»! – отвечал папа и продолжал двигаться к моей комнате. Он распахнул дверь, и все увидели стоявшую там коробку. Мама снова села на место. А я было подумал, что она вот-вот бросится за ними вдогонку. – Так ты об этом? – спросила она еле слышно. – Ясное дело! – подтвердил отец. – Это тебе от самого большого в мире жадины. Он сам донес коробку и поставил к маминым ногам. Мама совсем опешила. Дрожащими руками она разорвала упаковку. Внутри был телевизор – блестящий и огромный. Двадцатишестидюймовый, известнейшей марки «Люксор». Модель года! – Чокнутые! – прошептала мама. – Он, поди, уйму денег стоит. – И с дистанционным управлением, – сказал отец. – Представь, ты теперь можешь полеживать на диване и трескать свои огурцы, пока ждешь… Но он не успел договорить. Мама закрыла ему рот рукой. И заодно чмокнула его в лоб. Там остался яркий красный след от помады – как раз у края шапки. – Сумасшедший, – вздохнула мама и как-то погрустнела: так бывает, когда по-настоящему чему-то рад. «Now and then, – пробормотал папа, – now and then there’s a fool such as I»[8 - «Порой… порой встречаются такие дураки, как я» (англ.).]. Вот здесь бы всему и закончиться! Словно стоп-кадр, когда фильм вдруг останавливается и все застывает на месте. Пусть бы отец так и стоял с красным поцелуем на лбу и навечно сохранил это радостное выражение. А мама бы так и замерла на цыпочках подле него в своем красном платье, все еще вытянув губы для поцелуя и положив руки ему на плечи. И через дым дедушкиной сигары можно было бы разглядеть елку, новенький телик и мою улыбающуюся рожу. Но в этот самый момент наш рождественский гном все-таки извлек на свет божий тот самый белый пакетик с коричневой лентой. – А вот вам еще подарочек! – объявил он маме. Дагмар не успела даже прочитать, что было написано на привязанной к пакету открытке, как мама выхватила его у нее из рук. И прижала к груди. – Пожалуй, этот я сейчас открывать не стану, – сказала она. – Я уже и так вся в подарках. – Что за чепуха! – возразил папа. – Открывай поживее, а потом испробуем телевизор. Но, похоже, маме очень не хотелось это делать. Пока она разворачивала бумагу, руки у нее дрожали. Она опустилась на диван и с мольбой посмотрела на отца. – Дорогой, – сказала она, – это всё пустяки. – Да что с тобой? Смех, да и только! Он направился к ней, словно хотел сам открыть этот злосчастный подарок, чтобы она перестала наконец вести себя так по-идиотски. Мама вздрогнула, и подарок выскользнул у нее из рук. Коричневая шкатулочка упала ей на колени, замок раскрылся, и оттуда вывалилось что-то красное и блестящее. – Господи! Бабушка поднесла вещицу к свету. Это было ожерелье из каких-то красных камней. Ничего особенного. Никакого сравнения с прочими мамиными побрякушками. Но бабушка в изумлении разглядывала камни. Она даже заглянула в открытку. Прочла и повернулась к отцу. – Неплохо! – сказала она. – Вот это сюрприз! – В чем дело? – Я так и знала, – заявила бабушка. – Что вы там такое знали? – А вот что! – сказала бабушка и потрясла открыткой. – В чем дело? – пробормотал дедушка, вынырнув из облака сигарного дыма. – А в том, что у них будет ребенок! – торжествующе объявила бабушка. Воцарилась тишина. Она что, рехнулась? И в самом деле, бабушка словно помешалась: на губах – дурацкая улыбочка, а в руке зажата открытка и эти треклятые бусы. – А вы-то откуда узнали? – Да ты же сам пишешь! – Я? – Ну да, в открытке. Я и не догадывалась, что ты поэт. – Поэт? что вы такое городите? Я уже смекнул, что здесь что-то не так. Это было видно по маминому лицу. И по тому, как отец разволновался. Что-то было чертовски не так. Кажется, и Дагмар это почувствовала. Она стянула с себя маску. А бабушка принялась зачитывать то, что было написано в открытке. – Только послушайте, – вещала она, держа открытку перед самым носом. Сердце в пакете и ниточка бус, Чтобы прочней нас связать. А скоро младенец скрепит наш союз — Папе и маме под стать. Когда она дочитала, отец застыл на месте. Он смотрел на маму, словно просил у нее помощи. Но она глядела в сторону. Лицо у папы стало совсем белым, так что красный след от поцелуя казался свежей раной. – Под стать, – пробормотал он, словно все зависело от этих слов. – Под стать. – А вот и бусы! – радостно кудахтала бабушка как ни в чем не бывало, хотя даже Сессан уже почувствовала, что что-то не так. – Ожерелье-то, небось, кучу денег стоит! Бабушка работала в большом универмаге и разбиралась в таких вещах. – Под стать. – Мне очень жаль, – пробормотала мама. – Выходит, все правда? Мама кивнула. – Я не хотела, чтобы так вышло, – прошептала она. Но отец уже был на полпути к входной двери. Он даже не стал ее захлопывать за собой. Я слышал его шаги на лестнице, потом хлопнула дверь в парадном. Дагмар отшвырнула маску и кинулась за ним. Она лишь на миг остановилась возле меня. – Не дрейфь, Лассе! Вот увидишь, все еще наладится. Я жуткий тугодум. Это у нас с папой общее. Я лежал на кровати. Была уже ночь, и все гости разошлись. Я старался думать, что ничего не произошло, но понимал, что все изменилось. Мама ждала ребенка от кого-то другого! А папа убежал куда глаза глядят в рождественскую ночь без пальто и все еще не вернулся, хотя новенький будильник показывал уже половину двенадцатого. Мама сидела на краешке моей кровати и говорила, что я должен постараться понять ее и что ей тоже сейчас нелегко. И я догадался, что она ждет ребенка от того самого типа в кожаном пиджаке, которого я укусил в живот. Мама погладила меня по щеке. – Я хочу, чтобы ты переехал вместе со мной. Я нажал кнопку записи на своем новеньком магнитофоне. – Никогда, – сказал я, – никогда, никогда, никогда! Я перемотал пленку и снова включил магнитофон. – Никогда! – эхом отозвался магнитофон. – Никогда, никогда, никогда! ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Я знакомлюсь с Блэки Лоулесом, друг пернатых вылетает в окно, и начинается путешествие на неизведанную планету – Классный, верно? Пень погладил его по блестящей коричневой шерстке. Я заскочил к нему домой, чтобы хоть на время отделаться от умоляющего взгляда отца. В тот день мы должны были переехать – мама и я. Отец бродил по квартире, словно белый медведь, готовый броситься в ближайшую прорубь. Это было непереносимо. Поэтому я обрадовался, когда позвонил Пень и позвал посмотреть на своего нового питомца. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/ulf-stark/pust-tancuut-belye-medvedi-31511469/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 «Я не могу тебя разлюбить» (англ.). Здесь и далее – названия песен Элвиса Пресли. (Примеч. переводчика.) 2 «Добро пожаловать в мой мир» (англ.). 3 Магазин шутливых подарков в Стокгольме. 4 «Я и вправду не хочу знать» (англ.). 5 Показ этого мультфильма в Рождество так же обязателен в Швеции, как рождественская ветчина на праздничном столе. 6 «Упрямица», «Такой дурак, как я» (англ.). 7 В Швеции подарки на Рождество по традиции раздает рождественский гном. 8 «Порой… порой встречаются такие дураки, как я» (англ.).
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 299.00 руб.