Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Камерные гарики Игорь Миронович Губерман В сборник вошли стихотворения известного поэта Игоря Губермана. Игорь Губерман Камерные гарики Моей жене Тате – с любовью и благодарностью ОБГУСЕВШИЕ ЛЕБЕДИ Благодарю тебя, Создатель, что сшит не юбочно, а брючно, что многих дам я был приятель, но уходил благополучно. Благодарю тебя, Творец, за то, что думать стал я рано, за то, что к водке огурец ты посылал мне постоянно. Благодарю тебя, Всевышний, за все, к чему я привязался, за то, что я ни разу лишний в кругу друзей не оказался. И за тюрьму благодарю, она во благо мне явилась, она разбила жизнь мою на разных две, что тоже милость. И одному тебе спасибо, что держишь меру тьмы и света, что в мире дьявольски красиво и мне доступно видеть это. ВСТУПЛЕНИЕ 1-е Прекрасна улица Тверская, где часовая мастерская. Там двадцать пять евреев лысых сидят – от жизни не зависят. Вокруг общественность бежит, и суета сует кружит; гниют и рушатся режимы, вожди летят неудержимо; а эти белые халаты невозмутимы, как прелаты, в апофеозе постоянства среди кишащего пространства. На верстаки носы нависли, в глазах – монокли, в пальцах – мысли; среди пружин и корпусов, давно лишившись волосов, сидят незыблемо и вечно, поскольку Время – бесконечно. ВСТУПЛЕНИЕ 2-е В деревне, где крупа пшено растет в полях зеленым просом, где пользой ценится гавно, а чресла хряков – опоросом, я не бывал. Разгул садов, где вслед за цветом – завязь следом и зрелой тяжестью плодов грузнеют ветви, мне неведом. Далеких стран, чужих людей, иных обычаев и веры, воров, мыслителей, блядей, пустыни, горы, интерьеры я не видал. Морей рассол не мыл мне душу на просторе; мне тачкой каторжника – стол в несвежей городской конторе. Но вечерами я пишу в тетрадь стихи, то мглой, то пылью дышу, и мирозданья шум гудит во мне, пугая Цилю. Пишу для счастья, не для славы, бумага держит, как магнит, летит перо, скрипят суставы, душа мерцает и звенит. И что сравнится с мигом этим, когда порыв уже затих и строки сохнут? Вялый ветер, нездешний ветер сушит их. БЕЛЕЕТ ПАРУС ОДИНОКИЙ Это жуткая работа! Ветер воет и гремит, два еврея тянут шкоты, как один антисемит. * * * А на море, а на море! Волны ходят за кормой, жарко Леве, потно Боре, очень хочется домой. * * * Но летит из урагана черный флаг и паруса: восемь Шмулей, два Натана, у форштевня Исаак. * * * И ни Бога нет, ни черта! Сшиты снасти из портьер; яркий сурик вдоль по борту: «ФИМА ФИШМАН, ФЛИБУСТЬЕР». * * * Выступаем! Выступаем! Вся команда на ногах, и написано «ЛЕ ХАИМ» на спасательных кругах. * * * К нападенью все готово! На борту ажиотаж: – Это ж Берчик! Это ж Лева! – Отмените абордаж! * * * – Боже, Лева! Боже, Боря! – Зай гезунд! – кричит фрегат; а над лодкой в пене моря ослепительный плакат: * * * «Наименьшие затраты! Можно каждому везде! Страхование пиратов от пожара на воде». * * * И опять летят, как пули, сами дуют в паруса застрахованные Шмули, обнадеженный Исаак. * * * А струя – светлей лазури! Дует ветер. И какой! Это Берчик ищет бури, будто в буре есть покой. БОРОДИНО ПОД ТЕЛЬ-АВИВ Во снах существую и верю я, и дышится легче тогда; из Хайфы летит кавалерия, насквозь проходя города. Мне снится то ярко, то слабо, кошмары бессонницей мстят; на дикие толпы арабов арабские кони летят. * * * Под пенье пуль, взметающих зарницы кипящих фиолетовых огней, ездовый Шмуль впрягает в колесницу хрипящих от неистовства коней. Для грамотных полощется, волнуя, ликующий обветренный призыв: «А идише! В субботу не воюем! До пятницы захватим Тель-Авив!» * * * Уже с конем в одном порыве слился нигде не попадающий впросак из Жмеринки отважный Самуилсон, из Ганы недоеденный Исаак. У всех носы, изогнутые властно, и пейсы, как потребовал закон; свистят косые сабли из Дамаска, поет «индрерд!» походный саксофон. * * * Черняв и ловок, старшина пехоты трофейный пересчитывает дар: пятьсот винтовок, сорок пулеметов и обуви пятнадцать тысяч пар. Над местом боя солнце стынет, из бурдюков течет вода, в котле щемяще пахнет цимес, как в местечковые года. Ветеринары боевые на людях учатся лечить, бросают ружья часовые, Талмуд уходят поучить. Повсюду с винным перегаром перемешался легкий шум; «Скажи-ка, дядя, ведь недаром...» — поет веселый Беня Шуб. * * * Бойцы вспоминают минувшие дни и талес, в который рядились они. * * * А утром, в оранжевом блеске, по телу как будто ожог; отрывисто, властно и резко тревогу сыграет рожок. * * * И снова азартом погони горячие лица блестят; седые арабские кони в тугое пространство летят. * * * Мы братья – по пеплу и крови. Отечеству верно служа, мы – русские люди, но наш могендовид пришит на запасный пиджак. КУХНЯ И САНДАЛИЙ Все шептались о скандале. Кто-то из посуды вынул Берчикин сандалий. Пахло самосудом. * * * Кто-то свистнул в кулак, кто-то глухо ухнул; во главе идет Спартак Менделевич Трухман. * * * Он подлец! А мы не знали. Он зазвал и пригласил в эту битву за сандалий самых злостных местных сил. * * * И пошла такая свалка, как у этих дурачков. Никому уже не жалко ни здоровья, ни очков. * * * За углом, где батарея, перекупщик Пиня Вайс мял английского еврея Соломона Экзерсайс. * * * Обнажив себя по пояс, как зарезанный крича, из кладовой вышел Двойрис и пошел рубить сплеча. * * * Он друзьям – как лодке руль. Это гордость наша. От рожденья имя – Сруль, а в анкете – Саша. * * * Он худой как щепочка, щупленький как птенчик, сзади как сурепочка, спереди как хренчик. * * * Но удары так и сыпет! Он повсюду знаменит, в честь его в стране Египет назван город Поц-Аид. * * * Он упал, поднялся снова, воздух мужеством запах; «Гиб а кук! – рыдали вдовы. — Не топчите Сруля в пах!..» * * * Но – звонок и тишина... И над павшим телом — участковый старшина Фима Парабеллум. * * * ...Сладкий цимес – это ж прелесть! А сегодня он горчит. В нем искусственная челюсть деда Слуцкера торчит. * * * Все разбито в жуткой драке, по осколкам каждый шаг, и трусливый Леня Гаккель из штанов достал дуршлаг. * * * За оторванную пейсу кто-то стонет, аж дрожит; на тахте у сводни Песи Сруль растерзанный лежит. * * * Он очнулся и сказал: «Зря шумел скандальчик: я ведь спутал за сандал жареный сазанчик». ПРО ТАЧАНКУ Ты лети с дороги, птица! Зверь, с дороги – уходи! Видишь – облако клубится? Это маршал впереди. * * * Ровно вьются портупеи, мягко пляшут рысаки; все буденновцы – евреи, потому что – казаки. * * * Подойдите, поглядите, полюбуйтесь на акцент: маршал Сема наш водитель, внепартийный фармацевт. * * * Бой копыт, как рокот грома, алый бархат на штанах; в синем шлеме – красный Шлема, стройный Сруль на стременах... * * * Конармейцы, конармейцы на неслыханном скаку — сто буденновцев при пейсах, двести сабель на боку. * * * А в седле трубач горбатый диким пламенем горит, и несет его куда-то, озаряя изнутри. * * * Он сидит, смешной и хлипкий, наплевавший на судьбу, он в местечке бросил скрипку, он в отряд принес трубу. * * * И ни звать уже, ни трогать, и сигнал уже вот-вот... Он возносит острый локоть и растет, растет, растет... * * * Ну, а мы-то? Мы ж потомки! Рюмки сходятся, звеня, будто брошены котомки у походного огня. * * * Курим, пьем, играем в карты, любим женщин сгоряча, обещанием инфаркта колет сердце по ночам. * * * Но закрой глаза плотнее, отвори мечте тропу... Едут конные евреи по ковыльному степу... * * * Бьет колесами тачанка, конь играет, как дельфин; а жена моя – гречанка! Циля Глезер из Афин! * * * Цилин предок – не забудь! — он служил в аптеке. Он прошел великий путь из евреев в греки... * * * Дома ждет меня жена; плача, варит курицу. Украинская страна, жмеринская улица... * * * Так пускай звенит посуда, разлетаются года, потому что будут, будут, будут битвы – таки да!.. * * * Будет пыльная дорога по дымящейся земле, с красным флагом синагога в белокаменном селе. * * * Дилетант и бабник Мойше барабан ударит в грудь; будет все! И даже больше на немножечко чуть-чуть... МОНТИГОМО НЕИСТРЕБИМЫЙ КОГАН На берегах Амазонки в середине нашего века было обнаружено племя дикарей, говорящих на семитском диалекте. Их туземной жизни посвящается поэма. Идут высокие мужчины, по ветру бороды развеяв; тут первобытная община доисторических евреев. * * * Законы джунглей, лес и небо, насквозь прозрачная река... Они уже не сеют хлеба и не фотографы пока. * * * Они стреляют фиш из лука и фаршируют, не спеша; а к синагоге из бамбука пристройка есть – из камыша. * * * И в ней живет – без жен и страха — религиозный гарнизон: Шапиро – жрец, Гуревич – знахарь и дряхлый резник Либензон. * * * Его повсюду кормят, любят — он платит службой и добром: младенцам кончики он рубит большим гранитным топором. * * * И жены их уже не знают, свой издавая первый крик, что слишком длинно обрубает глухой завистливый старик... * * * Они селились берегами вдали от сумрака лиан, где бродит вепрь – свинья с рогами, — и стонут самки обезьян. * * * Где конуса клопов-термитов, белеют кости беглых коз, и дикари-антисемиты едят евреев и стрекоз. * * * Где горы Анды, словно Альпы, большая надпись черным углем: «Евреи! Тут снимают скальпы! Не заходите в эти джунгли!» * * * Но рос и вырос дух бунтарский, и в сентябре, идя ва-банк, собрал симпозиум дикарский народный вождь Арон Гутанг. * * * И пел им песни кантор Дымшиц, и каждый внутренне горел; согнули луки и, сложившись, купили очень много стрел. * * * ...Дозорный срезан. Пес – не гавкнет. По джунглям двинулся как танк бананоносый Томагавкер и жрец-раскольник Бумеранг. В атаке нету Мордехая, но сомкнут строй, они идут; отчизну дома оставляя, семиты – одного не ждут! А Мордехай – в нем кровь застыла — вдоль по кустам бежал, дрожа, чем невзначай подкрался с тыла, антисемитов окружа... Бой – до триумфа – до обеда! На час еды – прощай, война. Евреи – тоже людоеды, когда потребует страна. * * * Не верьте книгам и родителям. История темна, как ночь. Колумб (Аид), плевав на Индию, гнал каравеллы, чтоб помочь. Еврейским занявшись вопросом, Потемкин, граф, ушел от дел; науки бросив, Ломоносов Екатерину поимел. Ученый, он боялся сплетен и только ночью к ней ходил. Старик Державин их заметил и, в гроб сходя, благословил. В приемных Рима подогретый, крестовый начался поход; Вильям Шекспир писал сонеты, чтоб накопить на пароход. * * * ...Но жил дикарь – с евреем рядом. Века стекали с пирамид. Ассимилировались взгляды. И кто теперь антисемит? * * * Хрустят суставы, гнутся шеи, сраженье близится к концу, и два врага, сойдясь в траншее, меняют сахар на мацу. * * * В жестокой схватке рукопашной ждала победа впереди. Стал день сегодняшний – вчерашним; никто часов не заводил. * * * И эта мысль гнала евреев, она их мучила и жгла: ведь если не смотреть на время, не знаешь, как идут дела. * * * А где стоят часы семитов, там время прекращает бег; в лесу мартышек и термитов пещерный воцарился век. * * * За пищей вглубь стремясь податься, они скрывались постепенно от мировых цивилизаций и от культурного обмена. * * * И коммунизм их – первобытен, и в шалашах – портрет вождя, но в поступательном развитии эпоху рабства обойдя, и локоть к локтю, если надо, а если надо, грудь на грудь, в коммунистических бригадах к феодализму держат путь... СЕМЕЙНЫЙ ВЕЧЕР Мы все мучительно похожи. Мы то знакомы, то – родня. С толпой сливается прохожий — прямая копия меня. * * * Его фигура и характер прошли крученье и излом; он – очень маленький бухгалтер в большой конторе за углом. * * * Он опоздал – теперь скорее! Кино, аптека, угол, суд... А Лея ждет и снова греет который раз остывший суп. * * * Толпа мороженщиц Арбата, кафе, сберкасса, магазин... Туг бегал в школу сын когда-то, и незаметно вырос сын... * * * Но угнали Моисея от родных и от друзей!.. Мерзлоту за Енисеем бьет лопатой Моисей. * * * Долбит ломом, и природа покоряется ему; знает он, что враг народа, но не знает – почему. * * * Ожиданьем душу греет, и – повернут ход событий: «Коммунисты и евреи! Вы свободны. Извините»... * * * Но он теперь живет в Тюмени, где даже летом спит в пальто, чтоб в свете будущих решений теплее ехать, если что... Рувим спешит. Жена – как свечка! Ей говорил в толпе народ, когда вчера давали гречку, что будто якобы вот-вот, кого при культе награждали, теперь не сносит головы; а у Рувима – две медали восемьсотлетия Москвы! * * * А значит – светит путь неблизкий, где на снегу дымят костры; и Лея хочет в Сан-Франциско, где у Рувима три сестры. * * * Она боится этих сплетен, ей страх привычен и знаком... Рувим, как радио, конкретен, Рувим всеведущ, как райком: * * * «Ах, Лея, мне б твои заботы! Их Сан-Франциско – звук пустой; ни у кого там нет работы, а лишь один прогнивший строй! * * * И ты должна быть рада, Лея, что так повернут шар земной: американские евреи — они живут вниз головой!» * * * И Лея слушает, и верит, и сушит гренки на бульон, и не дрожит при стуке в двери, что постучал не почтальон... * * * Уходит день, вползает сумрак, теснясь в проем оконных рам; концерт певицы Имы Сумак чревовещает им экран. * * * А он уснул. Ступни босые. Пора ложиться. Лень вставать. «Литературную Россию» жена подаст ему в кровать. * * * 62 – 67 гг. ТЮРЕМНЫЙ ДНЕВНИК Во что я верю, жизнь любя? Ведь невозможно жить, не веря. Я верю в случай, и в себя, и в неизбежность стука в двери. 77 год Я взял табак, сложил белье — к чему ненужные печали? Сбылось пророчество мое, и в дверь однажды постучали. 79 год * * * Друзьями и покоем дорожи, люби, покуда любится, и пей, живущие над пропастью во лжи не знают хода участи своей. * * * И я сказал себе: держись, Господь суров, но прав, нельзя прожить в России жизнь, тюрьмы не повидав. * * * Попавшись в подлую ловушку, сменив невольно место жительства, кормлюсь, как волк, через кормушку и охраняюсь, как правительство. * * * Свою тюрьму я заслужил. Года любви, тепла и света я наслаждался, а не жил, и заплатить готов за это. * * * Серебра сигаретного пепла накопился бы холм небольшой за года, пока зрело и крепло все, что есть у меня за душой. * * * Когда нам не на что надеяться и Божий мир не мил глазам, способна сущая безделица пролиться в душу как бальзам. * * * Среди воров и алкоголиков сижу я в каменном стакане, и незнакомка между столиков напрасно ходит в ресторане. Дыша духами и туманами, из кабака идет в кабак и тихо плачет рядом с пьяными, что не найдет меня никак. * * * В неволе зависть круче тлеет и злее травит бытие; в соседней камере светлее, и воля ближе из нее. * * * Думаю я, глядя на собрата — пьяницу, подонка, неудачника, — как его отец кричал когда-то: «Мальчика! Жена родила мальчика!» * * * Несчастья освежают нас и лечат и раны присыпают слоем соли; чем ниже опускаешься, тем легче дальнейшее наращиванье боли. * * * На крайности последнего отчаянья негаданно-нежданно всякий раз нам тихо улыбается случайная надежда, оживляющая нас. * * * Страны моей главнейшая опора — не стройки сумасшедшего размаха, а серая стандартная контора, владеющая ниточками страха. * * * Тлетворной мы пропитаны смолой апатии, цинизма и безверия. Связавши их порукой круговой, на них, как на китах, стоит империя. * * * Как же преуспели эти суки, здесь меня гоняя, как скотину, я теперь до смерти буду руки при ходьбе закладывать за спину. * * * Повсюду, где забава и забота, на свете нет страшнее ничего, чем цепкая серьезность идиота и хмурая старательность его. * * * Здесь радио включают, когда бьют, и музыкой притушенные крики звучат как предъявляемые в суд животной нашей сущности улики. * * * Томясь тоской и самомнением, не сетуй всуе, милый мой, жизнь постижима лишь в сравнении с болезнью, смертью и тюрьмой. * * * Плевать, что небо снова в тучах и гнет в тоску блажная высь, печаль души врачует случай, а он не может не найтись. * * * В объятьях водки и режима лежит Россия недвижимо, и только жид, хотя дрожит, но по веревочке бежит. * * * Еда, товарищи, табак, потом вернусь в семью; я был бы сволочь и дурак, ругая жизнь мою. * * * Я заметил на долгом пути, что, работу любя беззаветно, палачи очень любят шутить и хотят, чтоб шутили ответно. * * * Из тюрьмы ощутил я страну — даже сердце на миг во мне замерло — всю подряд в ширину и длину как одну необъятную камеру. * * * Бог молча ждет нас. Боль в груди. Туман. Укол. Кровать. И жар тоски, что жил в кредит и нечем отдавать. * * * Я ночью просыпался и курил, боясь, что то же самое приснится: мне машет стая тысячами крыл, а я с ней не могу соединиться. * * * Прихвачен, как засосанный в трубу, я двигаюсь без жалобы и стона, теперь мою дальнейшую судьбу решит пищеварение закона. * * * Прощай, удача, мир и нега! Мы привыкаем ко всему; от невозможности побега я полюбил свою тюрьму. * * * У жизни человеческой на дне, где мерзости и боль текущих бед, есть радости, которые вполне способны поддержать душевный свет. * * * Там, на утраченной свободе, в закатных судорогах дня ко мне уныние приходит, а я в тюрьме, и нет меня. * * * Империи летят, хрустят короны, история вершит свой самосуд, а нам сегодня дали макароны, а завтра – передачу принесут. * * * Когда уходит жить охота и в горло пища не идет, какое счастье знать, что кто-то тебя на этом свете ждет. * * * Здесь жестко стелется кровать, здесь нет живого шума, в тюрьме нельзя болеть и ждать, но можно жить и думать. * * * Что я понял с тех пор, как попался? Очень много. Почти ничего. Человеку нельзя без пространства, и пространство мертво без него. * * * Мой ум имеет крайне скромный нрав, и наглость мне совсем не по карману, но если положить, что Дарвин прав, то Бог создал всего лишь обезьяну. * * * Мы жизни наши ценим слишком низко, меж тем как, то медвяная, то деготь, история течет настолько близко, что пальцами легко ее потрогать. * * * Я теперь вкушаю винегрет сетований, ругани и стонов, принят я на главный факультет университета миллионов. * * * С годами жизнь пойдет налаженней и все забудется, конечно, но хрип ключа в замочной скважине во мне останется навечно. * * * В любом из нас гармония живет и в поисках, во что ей воплотиться, то бьется, как прихваченная птица, то пляшет и невнятицу поет. * * * Не знаю вида я красивей, чем в час, когда взошла луна в тюремной камере в России зимой на волю из окна. * * * Для райского климата райского сада, где все зеленеет от края до края, тепло поступает по трубам из ада, а топливо ада – растительность рая. * * * Россия безнадежно и отчаянно сложилась в откровенную тюрьму, где бродят тени Авеля и Каина и каждый сторож брату своему. * * * Был юн и глуп, ценил я сложность своих знакомых и подруг, а после стал искать надежность, и резко сузился мой круг. * * * Душа предметов призрачна с утра, мертва природа стульев и буфетов, потом приходит сумерек пора, и зыбко оживает мир предметов. * * * Из тюрьмы собираюсь я вновь по пути моих предков-скитальцев; увезу я отсюда любовь, а оставлю оттиски пальцев. * * * Последняя ночная сигарета потрескивает искрами костра, комочек благодарственного света домашним, кто прислал его вчера. * * * Бывает в жизни миг зловещий — как чувство чуждого присутствия — когда тебя коснутся клещи судьбы, не знающей сочувствия. * * * Устал я жить как дилетант, я гласу Божескому внемлю и собираюсь свой талант навек зарыть в Святую землю. * * * В неволе все с тобой на «ты», но близких вовсе нет кругом, в неволе нету темноты, но даже свет зажжен врагом. * * * Судьба мне явно что-то роет, сижу на греющемся кратере, мне так не хочется в герои, мне так охота в обыватели! * * * Допрос был пустой, как ни бились... Вернулся на жесткие нары. А нервы сейчас бы сгодились на струны для лучшей гитары. * * * В беде я прелесть новизны нашел, утратив спесь, и, если бы не боль жены, я был бы счастлив здесь. * * * Не тем страшна глухая осень, что выцвел, вянешь и устал, а что уже под сердцем носим растущий холода кристалл. * * * Сколько силы, тюрьма, в твоей хватке! Мне сегодня на волю не хочется, словно ссохлась душа от нехватки темноты, тишины, одиночества. * * * Не требуют от жизни ничего российского Отечества сыны, счастливые незнанием того, чем именно они обделены. * * * Когда судьба, дойдя до перекрестка, колеблется, куда ей повернуть, не бойся неназойливо, но жестко слегка ее коленом подтолкнуть. * * * Разгульно, раздольно, цветисто, стремясь догореть и излиться, эпохи гниют живописно, но гибельно для очевидца. * * * Зачем в герое и в ничтожестве мы ищем сходства и различия? Ища величия в убожестве. Познав убожество величия. * * * В России слезы светятся сквозь смех, Россию Бог безумием карал, России послужили больше всех те, кто ее сильнее презирал. * * * Я стараюсь вставать очень рано и с утра для душевной разминки сыплю соль на душевные раны и творю по надежде поминки. * * * Впервые жизнь явилась мне всей полнотой произведения: у бытия на самом дне — свои высоты и падения. * * * С утра на прогулочном дворике лежит свежевыпавший снег и выглядит странно и горько, как новый в тюрьме человек. * * * Грабительство, пьяная драка, раскража казенного груза... Как ты незатейна, однако, российской преступности Муза! * * * Сижу пока под следственным давлением в одном из многих тысяч отделений; вдыхают прокуроры с вожделением букет моих кошмарных преступлений. * * * В тюрьме я учился по жизням соседним, сполна просветившись догадкою главной, что надо делиться заветным последним — для собственной пользы, неясной, но явной. * * * Жаль мне тех, кто тюрьмы не изведал, кто не знает ее сновидений, кто не слышал неспешной беседы о бескрайностях наших падений. * * * Тюремная келья, монашеский пост, за дверью солдат с автоматом, и с утренних зорь до полуночных звезд — молитва, творимая матом. * * * Вокруг себя едва взгляну, с тоскою думаю холодной: какой кошмар бы ждал страну, где власть и впрямь была народной. * * * В тюрьме я в острых снах переживаю такую беготню по приключениям, как будто бы сгущенно проживаю то время, что убито заключением. * * * Когда уход из жизни близок, хотя не тотчас, не сейчас, душа, предощущая вызов, духовней делается в нас. * * * Не потому ли мне так снятся лихие сны почти все ночи, что Бог позвал меня на танцы, к которым я готов не очень? * * * Всмотревшись пристрастно и пристально, я понял, что надо спешить, что жажда покоя и пристани вот-вот помешает мне жить. * * * У старости есть мания страдать в томительном полночном наваждении, что попусту избыта благодать, полученная свыше при рождении. * * * Не лезь, мой друг, за декорации — зачем ходить потом в обиде, что благороднейшие грации так безобразны в истом виде. * * * Вчера сосед по нарам взрезал вены; он смерти не искал и был в себе, он просто очень жаждал перемены в своей остановившейся судьбе. * * * Я скепсисом съеден и дымом пропитан, забыта весна и растрачено лето, и бочка иллюзий пуста и разбита, а жизнь – наслаждение, полное света. * * * Я что-то говорю своей жене, прищурившись от солнечного глянца, а сын, поймав жука, бежит ко мне. Такие сны в тюрьме под утро снятся. * * * Вот и кости ломит в непогоду, хрипы в легких чаще и угарней; возвращаясь в мертвую природу, мы к живой добрей и благодарней. * * * Все, что пропустил и недоделал, все, чем по-дурацки пренебрег, в памяти всплывает и умело ночью прямо за душу берет. * * * Блажен, кто хлопотлив и озабочен и ночью видит сны, что снова день, и крутится с утра до поздней ночи, ловя свою вертящуюся тень. * * * Где крыша в роли небосвода — свой дух, свой быт, своя зима, своя печаль, своя свобода и даже есть своя тюрьма. * * * Мое безделье будет долгим, еще до края я не дожил, а те, кто жизнь считает долгом, пусть объяснят, кому я должен. * * * Наклонись, философ, ниже, не дрожи, здесь нету бесов, трюмы жизни пахнут жижей от общественных процессов. * * * Курилки, подоконники, подъезды, скамейки у акаций густолистых — все помощи там были безвозмездны, все мысли и советы бескорыстны. Теперь, когда я взвешиваю слово и всякая наивность неуместна, я часто вспоминаю это снова: курилки, подоконники, подъезды. * * * Чуть пожил – и нет меня на свете — как это диковинно, однако; воздух пахнет сыростью, и ветер воет над могилой, как собака. * * * Весной я думаю о смерти. Уже нигде. Уже никто. Как будто был в большом концерте и время брать внизу пальто. * * * По камере то вдоль, то поперек, обдумывая жизнь свою, шагаю и каждый возникающий упрек восторженно и жарко отвергаю. * * * В неволе я от сытости лечился, учился полувзгляды понимать, с достоинством проигрывать учился и выигрыш спокойно принимать. * * * Тюрьмой сегодня пахнет мир земной, тюрьма сочится в души и умы, и каждый, кто смиряется с тюрьмой, становится строителем тюрьмы. * * * Ветреник, бродяга, вертопрах, слушавшийся всех и никого, лишь перед неволей знал я страх, а теперь лишился и его. * * * В тюрьме, где ощутил свою ничтожность, вдруг чувствуешь, смятение тая, бессмысленность, бесцельность, безнадежность и дикое блаженство бытия. * * * Тюрьмою наградила напоследок меня отчизна-мать, спасибо ей, я с радостью и гордостью изведал судьбу ее не худших сыновей. * * * Когда, убогие калеки, мы устаем ловить туман, * * * какое счастье знать, что реки впадут однажды в океан. * * * Здесь ни труда, ни алкоголя, а большинству беда втройне — еще и каторжная доля побыть с собой наедине. * * * Напрасны страх, тоска и ропот, когда судьба влечет во тьму; в беде всегда есть новый опыт, полезный духу и уму. * * * А часто в час беды, потерь и слез, когда несчастья рыщут во дворе, нам кажется, что это не всерьез, что вон уже кричат – конец игре. * * * Всю жизнь я больше созерцал, а утруждался очень мало, светильник мой, хотя мерцал, но сквозь бутыль и вполнакала. * * * Года промчатся быстрой ланью, укроет плоть суглинка пласт, и Бог-отец могучей дланью моей душе по жопе даст. * * * В тюрьму я брошен так давно, что сжился с ней, признаться честно; в подвалах жизни есть вино, какое воле неизвестно. * * * Какое это счастье: на свободе со злобой и обидой через грязь брести домой по мерзкой непогоде и чувствовать, что жизнь не удалась. * * * Глаза упавшего коня, огромный город без движения, помойный чан при свете дня — моей тюрьмы изображение. * * * Стихов довольно толстый томик, отмычку к райским воротам, а также свой могильный холмик меняю здесь на бабу там! * * * В тюрьме вечерами сидишь молчаливо и очень на нары не хочется лезть, а хочется мяса, свободы и пива и изредка – славы, но чаще – поесть. * * * В наш век искусственного меха и нефтью пахнущей икры нет ничего дороже смеха, любви, печали и игры. * * * Тюрьма – не только боль потерь. Источник темных откровений, тюрьма еще окно и дверь в пространство новых измерений. * * * В тюрьму посажен за грехи и сторожимый мразью разной, я душу вкладывал в стихи, а их носил под пяткой грязной. * * * И по сущности равные шельмы, и по глупости полностью схожи те, кто хочет купить подешевле, те, кто хочет продать подороже. * * * Взломщики, бандиты, коммунары, взяточники, воры и партийцы — сотни тел полировали нары, на которых мне сейчас не спится. Тени их проходят предо мною кадрами одной кошмарной серии, и волной уходят за волною жертвы и строители империи. * * * Все дороги России – беспутные, все команды в России – пожарные, все эпохи российские – смутные, все надежды ее – лучезарные. * * * Меня не оставляет ни на час желание кому-то доказать, что беды, удручающие нас, на самом деле тоже благодать. * * * Божий мир так бестрепетно ясен и, однако, так сложен притом, что никак и ничуть не напрасен страх и труд не остаться скотом. * * * На улице сейчас – как на душе: спокойно, ясно, ветрено немного, и жаль слегка, что главная дорога, по-видимому, пройдена уже. * * * Есть еле слышный голос крови, наследства предков тонкий глас, он сводит или прекословит, когда судьба сближает нас. * * * Нет, не судьба творит поэта, он сам судьбу свою творит, судьба – платежная монета за все, что вслух он говорит. * * * Вослед беде идет удача, а вслед удачам – горечь бед; мир создан так, а не иначе, и обижаться смысла нет. * * * Живущий – улыбайся в полный рот и чаще пей взбодряющий напиток; в ком нет веселья – в рай не попадет, поскольку там зануд уже избыток. * * * Последнюю в себе сломив твердыню и смыв с лица души последний грим, я, Господи, смирил свою гордыню, смири теперь свою – поговорим. * * * Я глубже начал видеть пустоту, и чавкающей грязи плодородность, и горечь, что питает красоту, и розовой невинности бесплодность. * * * Искрение, честность, метание, нелепости взрывчатой смелости — в незрелости есть обаяние, которого нету у зрелости. * * * Чем нынче занят? Вновь и снова в ночной тиши и свете дня я ворошу золу былого, чтоб на сейчас найти огня. * * * Как никакой тяжелый час, как никакие зной и холод, насквозь просвечивает нас рентген души – тюремный голод. * * * Нет, не бездельник я, покуда голова работает над пряжею певучей; я в реки воду лью, я в лес ношу дрова, я ветру дую вслед, гоняя тучи. * * * Вот человек. Лицо и плечи. Тверда рука. Разумна речь. Он инженер. Он строил печи, чтобы себе подобных жечь. * * * Не страшно, а жаль мне подонка, пуглив его злобный оскал, похожий на пса и ребенка, он просто мужчиной не стал. * * * У прошлого есть запах, вкус и цвет, стремление учить, влиять и значить, и только одного, к несчастью, нет — возможности себя переиначить. * * * Двуногим овцам нужен сильный пастырь. Чтоб яростен и скор. Жесток и ярок. Но изредка жалел и клеил пластырь на раны от зубов его овчарок. * * * Не спорю, что разум, добро и любовь движение мира ускорили, но сами чернила истории – кровь людей, непричастных к истории. * * * Соблазн тюремных искушений однообразен, прям и прост: избегнуть боли и лишений, но завести собачий хвост. * * * Пока я немного впитал с этих стен, их духом омыт не вполне, еще мне покуда больнее, чем тем, кого унижают при мне. * * * До края дней теперь удержится во мне рожденная тюрьмой беспечность узников и беженцев, уже забывших путь домой. * * * По давней наблюдательности личной забавная печальность мне видна: гавно глядит на мир оптимистичней, чем те, кого воротит от гавна. * * * В столетии ничтожном и великом, дивясь его паденьям и успехам, топчусь между молчанием и криком, мечусь между стенанием и смехом. * * * Течет апрель, водой звеня, мир залит воздухом и светом; мой дом печален без меня, и мне приятно знать об этом. * * * Боюсь, что враг душевной смуты, не мизантроп, но нелюдим, Бог выключается в минуты, когда Он нам необходим. * * * Везде, где наш рассудок судит верно, выходит снисхождение и милость; любая справедливость милосердна, а иначе она не справедливость. * * * Вот небо показалось мне с овчину, и в пятки дух от ужаса сорвался, и стал я пробуждать в себе мужчину, однако он никак не отозвался. * * * Я уношу, помимо прочего, еще одно тюрьмы напутствие: куда трудней, чем одиночество, его немолчное отсутствие. * * * Не во тьме мы оставим детей, когда годы сведут нас на нет; время светится светом людей, много лет как покинувших свет. * * * Неощутим и невесом, тоской бесплотности несомый, в тюрьму слетает частый сон о жизни плотской и весомой. * * * Я рад, что знаю вдохновение, оно не раз во мне жило, оно легко, как дуновение, и, как похмелье, тяжело. * * * Жаждущих уверовать так много, что во храмах тесно стало вновь, там через обряды ищут Бога, как через соитие – любовь. * * * Как мечту, как волю, как оазис — жду каких угодно перемен, столько жизней гасло до меня здесь, что тлетворна память этих стен. * * * Когда с самим собой наедине обкуривал я грязный потолок, то каялся в единственной вине — что жил гораздо медленней, чем мог. * * * Мне наплевать на тьму лишений и что меня пасет свинья, мне жаль той сотни искушений, которым сдаться мог бы я. * * * Волшебный мир, где ты с подругой; женой становится невеста; жена становится супругой, и мир становится на место. * * * Надо жить, и единственно это надо делать в любви и надежде; равнодушно вращает планета кости всех, кто познал это прежде. * * * Фортуна – это женщина, уступка ей легче, чем решительный отказ, а пластика просящего поступка зависит исключительно от нас. * * * Не наблюдал я никогда такой же честности во взорах ни в ком за все мои года, как в нераскаявшихся ворах. * * * Лежу на нарах без движения, на стены сумрачно гляжу; жизнь – это самовыражение, за это здесь я и сижу. * * * Мы постоянно пашем пашни или возводим своды башен, где днем еще позавчерашним мы хоронили близких наших. * * * Горит ночной плафон огнем вокзальным, и я уже настолько здесь давно, что выглядит былое нереальным и кажется прочитанным оно. * * * Сгущается вокруг тугой туман, а я в упор не вижу черных дней — природный оптимизм, как талисман, хранит меня от горя стать умней. * * * Здравствуй, друг, я живу хорошо, здесь дают и обед, и десерт; извини, написал бы еще, но уже я заклеил конверт. * * * За то, что я сидел в тюрьме, потомком буду я замечен, и сладкой чушью обо мне мой образ будет изувечен. * * * Мне жизнь тюрьму, как сон, послала, так молча спит огонь в золе, земля – надевши снежный саван, и семя, спящее в земле. * * * Не сваливай вину свою, старик, о предках и эпохе спор излишен; наследственность и век — лишь черновик, а начисто себя мы сами пишем. * * * Любовная ложь и любезная лесть, хотя мы и знаем им цену, однако же вновь побуждают нас лезть на стену, опасность и сцену. * * * Поскольку предан я мечтам, то я сижу в тюрьме не весь, а часть витает где-то там, и только часть ютится здесь. * * * Любовь, ударившись о быт, скудеет плотью, как старуха, а быт безжизнен и разбит, как плоть, лишившаяся духа. * * * Есть безделья, которые выше трудов, как монеты различной валюты, есть минуты, которые стоят годов, и года, что не стоят минуты. * * * О чем ты молишься, старик? О том, чтоб ночью в полнолуние меня постигло хоть на миг любви забытое безумие. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/igor-guberman/kamernye-gariki/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 119.00 руб.