Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Жозефина и Наполеон. Император «под каблуком» Императрицы

Жозефина и Наполеон. Император «под каблуком» Императрицы
Жозефина и Наполеон. Император «под каблуком» Императрицы Наталья Павловна Павлищева «Армия. Франция. Жозефина», – произнес Наполеон перед смертью. Хотя он был вынужден развестись со своей первой женой по причине ее бездетности, Император любил Императрицу до конца дней и умер с ее именем на устах. Говорят, даже в юности эта невысокая креолка не могла назваться красавицей, но под взглядом ее колдовских глаз с невероятно длинными ресницами, услышав ее волнующий низкий голос, мужчины теряли голову. Говорят, она была «до мозга костей аморальна», – но Жозефина просто спешила жить, позабыв о былых невзгодах, ведь до знакомства с Наполеоном ей пришлось пройти все круги женского ада: неудачное замужество, презрительное невнимание первого супруга, безденежье, даже тюрьму… Говорят, она выходила за генерала Бонапарта, который был младше ее на шесть лет, по расчету – он заплатил ее огромные долги, она ввела его в высший свет, – но стоило его страсти чуть остыть, как горячая кровь Жозефины взяла свое – о сценах ревности, которые она закатывала Императору, судачила вся Франция, а его семейные скандалы прославились не меньше его громких побед. Сам Наполеон однажды обмолвился, что никогда не умел справляться с женщинами, вот ведь и Россия тоже женского рода… Читайте новый роман от автора бестселлеров «Княгиня Ольга», «Нефертити» и «Клеопатра» – поразительную историю первой французской Императрицы, которая держала «под каблуком» самого Бонапарта! Наталья Павлищева Жозефина и Наполеон. Император «под каблуком» Императрицы ДАМСКИЕ ХЛОПОТЫ – Меня вполне можно приглашать на танец «Bal de la Victime», как родственницу гильотированного, – почти горько усмехнулась невысокого роста, очаровательная и очень живая, несмотря на свои отнюдь не юные годы, креолка. – Не забудь сделать соответствующую прическу «? la guillotine». У меня, кстати, есть красная ленточка, – поддержала Жозефину де Богарне ее подруга Тереза Тальен. – Так? – Жозефина подняла волосы с шеи наверх, открывая ее для обозрения. – Да, и ленточку на шею, словно шрам от удара гильотиной. – Фу, гадость! – Жозефина отпустила волосы и вздохнула, видно вспомнив, какими те были раньше. Обе дамы, когда в тюрьме ожидали суда во время Революции – Тереза за то, что просила о помиловании осужденных, что само по себе считалось преступлением, а Жозефина, потому что была бывшей женой слишком рьяного деятеля Революции Богарне, понимая, что их живьем не выпустят, обрезали свои роскошные волосы, чтобы не позволить сделать это палачу. Так что совет поднять волосы наверх и повязать на шею красную ленточку как имитацию следа от гильотины, которой удалось избежать чудом, был черным юмором. Но дамы старались не унывать, хотя обеим во время бурных событий досталось. – Жозефина, давай сходим к Ленорман, может, она нам что-нибудь посоветует? Марию Ленорман, самую знаменитую парижскую гадалку, побаивались все, говорили, что она никогда не ошибалась, но очень часто пророчествовала то, чего слышать вовсе не хотелось. Тереза уже однажды была у Ленорман, еще при жизни королевы Марии-Антуанетты, которой та нагадала гильотину. Времена были сложные, но не до такой же степени, чтобы говорить королеве, что ее казнят! Все сбылось. – А тебе она что нагадала? Тальен рассмеялась: – Мне она нагадала, что через одиннадцать лет в моем салоне будут узурпатор власти с супругой! – Но это же замечательно! Короли с королевами куда попало не ходят, значит, у тебя будет достойный салон! – Вот я и хочу узнать, куда мне направить стопы и к кому лечь в постель, чтобы салон был соответствующий. И в какое королевство отправиться, потому что в Республике короли по салонам не ходят. Эти предположения были тем более смешны, что на улицах Парижа продолжалась революция, всех называли гражданами и о королях можно говорить только шепотом или ругательно. А уж мечтать об их присутствии в салоне вообще не полагалось. Но до сих пор Мария Ленорман не ошибалась. Заметив колебания подруги, Тереза Тальен рассмеялась: – Боишься? – Нет! – Тогда пойдем. Вдруг она и тебе скажет, что тебя ждет корона. – Только бы не гильотина или тюрьма. Едва сумели оттуда выбраться… Салон мадам Ленорман, как всегда, полон. В приемной ждали своей очереди несколько дам и офицеров, но Тереза не собиралась высиживать в очереди, вот еще! Махнув рукой служанке, она прошла сразу в приемную. Никто возражать не стал, решили, что Ленорман сама назначила дамам встречу. В приемной их все равно остановили: у Ленорман шел сеанс. Присев на стулья, подруги огляделись. Ничего особенного, а ведь эту гадалку называли Черной Марией и страшно боялись. Необычной Мария была с самого рождения, она появилась на свет с длинными черными волосами и полным ртом отменных зубов! Будь это не в семье Ленорман, родители, пожалуй, что-нибудь сотворили бы с малышкой, но ребенок поздний и очень желанный, отец твердил, что готов был принять дочь даже с рогами, а не только с зубами. С детства Марию сторонились сверстники, потому что она была хрома и кривобока. Но еще больше потому, что умела видеть сквозь стены и в темноте и предрекала всякие страшные события. Стоило бедняжке просто открыть рот, как вокруг оказывалось пусто, никто не решался оставаться рядом, чтобы не услышать что-то дурное про себя. А зря, потому что многого можно было избежать, если бы прислушивались. Но люди так устроены, что предпочитают борьбе с судьбой побег и попадают в ее сети. Дети сторонились девочки, а она увлеклась картами и гаданиями, то и дело убегая в стоявший неподалеку табор к старой цыганке. Могло ли это нравиться родителям и соседям? Когда стало понятно, что жизнь дома добром не закончится, родители отдали Марию в монастырский приют. Но и там продолжались странности. Девочка вдруг объявила настоятельнице, что та скоро покинет монастырь. – Умру?! – Нет, нет! Свадьба. Это была откровенная глупость, потому Марию подняли на смех. Но прошло не так много времени, у ворот остановилась роскошная карета и… настоятельница покинула обитель, чтобы вернуться в мирскую жизнь и выйти замуж. С тех пор к пророчествам девочки стали прислушиваться. Но жить в монастыре Мария долго не могла, это могло плохо закончиться и для нее, и для самой обители, все же не дело монахини пророчествовать, да еще так! Мария поселилась в Париже в мануфактурной лавке и попыталась зарабатывать с иголкой в руках, но очень быстро слава о том, что девушка предсказывает судьбу, вынудила оставить занятия вышивкой. Мария Ленорман была хрома и кривобока, никаких других странностей во внешности не имелось, но как же ее все боялись! Боялись словно вестника смерти… И все же приходили, чтобы узнать судьбу. Там, в мануфактурной лавке, Тереза, тогда еще Кабаррюс, показала свою ладонь гадалке и получила обещание принять в своем доме узурпатора власти с супругой. Позже Марию привозили для беседы к королеве Марии-Антуанетте, которой Ленорман предсказала гильотину с точностью до месяца… Кто только не перебывал у нее в салоне! Даже руководители революционной Франции не погнушались получить свою порцию обещаний. Максимилиан Робеспьер, Жан-Поль Марат и Луи-Антуан Сен-Жюст поинтересовались, как долго будут править Францией. Раскинув карты, Мария Ленорман некоторое время молчала. Когда начала говорить, голос ее был глух. – Всех троих ждет насильственная смерть. Вы, – ее палец ткнул в Марата, – умрете первым. Вы двое – через год. – Что?! – Как?! Могли ли поверить всесильные вожди революции, что их могут казнить?! – Вас зарежут, а вам отрубят головы. Поверил только Марат, но и он ничего не смог поделать, его действительно зарезала фанатичка, прямо в ванне… Через год Робеспьер и Сен-Жюст были обвинены в государственной измене и казнены на гильотине. Эта казнь выпустила из тюрем многих, в том числе двух дам, ныне сидевших в приемной в ожидании, когда же Мария Ленорман скажет что-то и им. Вообще, Ленорман очень много что и кому предсказала в своей жизни, и, похоже, ни разу не ошиблась. Позже она предсказала поражение Наполеону, когда тот был в расцвете славы, Наполеон проиграл войну в России, хотя такого, казалось, и быть не могло. Предсказала Оноре де Бальзаку смерть после женитьбы на иностранке. Тот действительно умер через несколько месяцев после женитьбы на Эвелине Ганской, причем супруга в смерти мужа не виновата. Предсказала смерть через повешение Сергею Муравьеву-Апостолу и Павлу Пестелю, тогда еще будущим декабристам. Муравьев-Апостол рассмеялся: – В России не вешают дворян, мадам, их расстреливают. – Для вас сделают исключение. Это действительно было исключение – декабристов повесили, причем, даже когда оборвались гнилые веревки (а может, нарочно подсунутые некачественные?), вопреки всем обычаям оставлять жизнь тем, чья казнь не удалась с первой попытки, принесли новые веревки и казнь повторили. Побывал у гадалки и Пушкин (несколько лет изгнанная за пророчества из Франции гадалка жила в Петербурге). Мария Ленорман нагадала совсем юному поэту смерть на 37-м году жизни от белой лошади или белой головы. Дантес был блондином… Когда ее саму спросили, не боится ли говорить страшные вещи страшным людям, Мария усмехнулась: – Мне еще не скоро… Она точно знала день своей смерти и действительно была задушена в своей постели в этот день. Но Судный день для Ленорман пришел еще не скоро… Не стоит думать, что она предрекала только гибель или неприятности, просто такие предсказания лучше запоминаются. Она сказала Бернадотту, мужу младшей сестры Наполеона Каролины, что видит на его голове корону. Предсказание немыслимое, потому что уж Бернадотту стать королем не грозило никак. Но прошло время, и он действительно оказался усыновлен бездетным королем Швеции… Вот к этой женщине и пришли подруги, надеясь услышать хоть что-то хорошее для себя в будущем. Из кабинета вышла заплаканная женщина. У Жозефины оборвалось сердце, может, спокойней не ходить и жить в неведении? Разве не лучше было, когда, не зная своего будущего, бросилась заступаться за мужа? Но Тереза уже тянула ее за руку: – Пойдем, пойдем! Если скажет что-то страшное, просто не поверим. Жозефина подумала, что судьбу недоверие к гадалке не изменит, и, глубоко вздохнув, перешагнула порог кабинета. Мария Ленорман невысокого роста, одно плечо явно выше другого, но она сидела, а потому это было не слишком заметно. Гадалка только подняла на них глаза и жестом подозвала к себе сначала Терезу. Та, улыбаясь, подошла, Жозефина, с трудом сдерживаясь, чтобы не удрать, осталась стоять у двери. – Садитесь в кресло, – сделала ей знак Ленорман. – С вами потом. Она говорила тихо и спокойно, но не подчиниться невозможно. – Дайте вашу руку. Тереза послушно протянула ладонь. Несколько мгновений Ленорман разглядывала ее, а потом усмехнулась: – Я вам уже предсказывала, что в вашем салоне будет происходить. Больше ничего добавить не могу. Много детей… обычное замужество… Когда пришел черед Жозефины, Ленорман жестом приказала Терезе выйти и подвинула чашу с чистой водой. – Дайте руку. Что вы так боитесь? Иголка уколола палец, капля крови капнула в воду, растекаясь по ней причудливыми узорами. Гадалка просто впилась взглядом в эти разводы. Жозефина не могла отвести глаз, ей показалось, что в узоре явно появились… лилии. – На вашей голове корона. Корона Франции. Только Жозефина успела подумать, что это бред, ведь она еще не забыла революционных казней и тюрьмы, как Ленорман сокрушенно покачала головой: – Но вас предаст человек, который будет страстно любить вас и вы будете любить его… Жест Ленорман повелел уходить. Разочарованная гаданием Жозефина отправилась к двери: даже самые сильные гадалки ошибаются, какая корона?! Она радовалась только одному – что не услышала о гибели собственной или детей. Но уже у двери вдруг тихонько спросила: – А кто этот человек? Ленорман что-то пробурчала, женщине показалось «Бонапарт», но она не была уверена и постаралась выбросить гадание из головы. Глупости! Лилии… корона… нет чтобы сказать, что скоро удачно выйдет замуж или что найдет любовника побогаче! Жозефина так задумалась о том, где искать богатого любовника, что не заметила двух офицеров, вошедших к гадалке следом за ними. Да и было бы что замечать, оба откровенно бедны, видно, недавно выбились из обнищавших дворян или мещан в пусть маленькие, но начальники. Тереза тоже даже глазом не повела на этих двоих. А чего на них смотреть, если мундиры потертые, сапоги почти драные, такие ни Жозефину, ни Терезу не интересовали. Ленорман, увидев вошедших офицеров, изумленно протянула: – Как вы все вдруг сразу… – Нам войти по очереди? – Вы подойдите, – палец Ленорман указал на невысокого, худого и бледного полковника, длинные волосы которого заставляли подумать о необходимости посетить парикмахера, а потрепанный мундир – портного. Но, судя по всему, денег у революционного офицера ни на того, ни на другого не было. Тем удивительнее были слова, которые он услышал. – Только что отсюда вышла ваша будущая жена… Если честно, то молодого полковника Бонапарта куда меньше интересовала женитьба, чем предсказание успешной карьеры. Совсем недавно он спорил с сослуживцем де Мази, который сейчас, посмеиваясь, стоял у двери в ожидании своей очереди, доказывая, что любовь ничто и женитьба может подождать до старости. Прежде всего нужно выбиться в люди, чтобы была возможность содержать себя и семью. А еще важнее воинские успехи, он настоящий офицер и готов собственной саблей добиться в жизни многого, своим мужеством, своим талантом пробиться к высотам командования, ведь стал же он в таком молодом возрасте полковником безо всякой поддержки, станет и генералом или вообще маршалом! Он спросил или гадалка сама прочла вопрос в напряженном взгляде? Ленорман поняла, что стоявшего перед ней полковника в потрепанном мундире мало волнует будущая женитьба, снова усмехнулась: – Не только генералом или маршалом, на вашей голове тоже корона. Ему бы спросить, почему тоже, но офицер поинтересовался: – Какая? – Франции… Вот теперь Бонапарт перевел дух. Глупость! Гадалка просто наговаривает что ни попадя, а люди потом выбирают то, что сбывается. Коротко кивнув, молодой полковник вышел прочь. Ленорман чуть улыбнулась, заметив его приятелю: – Когда я пророчествую чью-то гибель, не верят, но хотя бы слушают и запоминают. А говорю про корону, отмахиваются. Он будет императором… Не поверили и вышедшие дамы, во всяком случае, Жозефина. Корона ее интересовала куда меньше, чем отсутствие денег. Двое детей и больше ничего, какие короны?! Правда, они еще немного посмеялись, делая на все лады реверансы и стараясь при этом, чтобы никто не заметил, потому что обращение «Ваше величество» могло снова привести в сырые казематы тюрьмы Ле-Карм, чего совершенно не хотелось. А сама Ленорман, глядя вслед вышедшему офицеру, чуть улыбнулась: – Мы еще встретимся не раз, Ваше величество… Это действительно выглядело странно, потому что обращаться к захудалому полковнику, пусть и молодому, с горящими глазами, «Ваше величество», да еще и во времена расцвета Республики – нелепо. Но только не для Ленорман. И все же гадалка не ошиблась, потому что перед ней только что стоял Наполеон Бонапарт, который после этого достаточно быстро сделал карьеру от полунищего полковника до первого консула Республики, а потом был коронован, став императором Франции. А перед ним пророчествовать и впрямь пришлось его будущей супруге Жозефине де Богарне. Занятые своими мыслями и проблемами, эти люди не обратили внимания друг на друга, Жозефине был ни к чему бедный, бледный молодой полковник, а его, озабоченного военной карьерой, вовсе не заинтересовала пусть и приятная, но старше его самого женщина. Их время встречи и любви еще не пришло, судьба еще не была готова к настоящему взлету Наполеона и к большой любви тоже. Но гадания гаданиями, а думать, где взять деньги на жизнь, необходимо. Терезе проще, она вообще была из несколько иной среды, чем Жозефина. Тереза, урожденная Кабаррюс, совсем юной выдана замуж за престарелого маркиза Фонтене, благодаря чему даже оказалась при дворе. Но надежды красавицы стать королевской фавориткой быстро рухнули, король Людовик XVI мало интересовался не только своей супругой Марией-Антуанеттой, но и всеми остальными женщинами. Просто затевать интриги не столь занятно, и Тереза быстро заскучала. Но тут грянула революция. Фонтене поспешил унести ноги, справедливо не желая быть обобранным или вообще казненным. В какой-то момент Тереза дала себя уговорить покинуть Париж и очутилась вместе с супругом в Бордо, где Фонтене быстро исчез, прихватив с собой все драгоценности. Даже такой красивой молодой женщине, какой была Тереза, нужно на что-то жить, она не могла питаться нектаром с цветков, пить росу и ночевать под кустом. Ни денег, ни родных, никого, кто мог бы помочь. Но Тереза не из тех, кто опускает руки даже в критической ситуации, она написала письмо в Конвент, отказываясь от мужа и своего титула маркизы и призывая поручить ей возглавить свободных женщин Франции. Отказ от супруга приняли, возврат к девичьей фамилии Кабаррюс тоже, а вот с революционными женщинами у Конвента итак был явный перебор. К тому же свободные гражданки едва ли согласились бы быть возглавленными бывшей маркизой, привыкшей к роскоши и ничегонеделанью. Это предложение оставлено без внимания. Остатки денег у несостоявшейся предводительницы прекрасных революционерок заканчивались, когда в Бордо приехал с революционным надзором Жан-Ломбер Тальен. Сначала просто чтобы выжить, а потом и осознав, что на близости к нему можно неплохо заработать, Тереза стала гражданской супругой Тальена. Она успела помочь очень многим избежать гильотины, которую доставил в Бордо Тальен. Конечно, счастливые родственники были весьма благодарны, а если учесть, что в Бордо собрались далеко не бедные беглецы от революции, деньги в кошелек бывшей маркизы, а ныне гражданки Кабаррюс текли рекой. Если Тереза надеялась, что все останется от Парижа в тайне, то была слишком наивной, скорее она просто ни о чем не думала, живя одним днем. А зря, потому что революционные доносчики нашлись и в Бордо тоже. Сначала в Париж вызвали самого Жана-Ломбера, следом за ним и его добровольную помощницу Кабаррюс. Но если Тальена, допросив, все же оставили на свободе (Робеспьер, ненавидевший женщин, особенно женщин, блиставших на балах и в салонах, решил, что это бывшая маркиза сбила с пути праведного, то есть революционного, не слишком стойкого Тальена), то Терезу посадили в тюрьму Ле-Карм на улице Вожирар, спешно оборудованную, вернее, не оборудованную никак вообще, в бывшем монастыре кармелиток. Жозефина Богарне сидела там же просто за то, что была бывшей женой (они развелись раньше) Александра Богарне, обвиненного в предательстве революции и казненного. Сама Жозефина попала в тюрьму, пытаясь заступиться за бывшего супруга, что само по себе уже считалось преступлением. На свое счастье, виконтесса Богарне успела спрятать у друзей своих детей – Эжена и Гортензию, которых иначе ждало «революционное» перевоспитание, то есть обучение мальчика на столяра, а девочки на швею. В обучении не было ничего дурного, но, даже выйдя из тюрьмы, родители обычно не находили своих детей. Однако выйти подругам не грозило, Ле-Карм покидали не так часто, и все больше в нежелательном направлении революционного суда… К чести Тальена, надо сказать, что он не оставил свою возлюбленную в беде, напротив, рискуя собственной жизнью, делал все, чтобы вытащить ее из Ле-Карма. Спасло обеих женщин, как и многих других заключенных, то, что в Конвенте давно имелись недовольные Робеспьером, чего он предпочитал не замечать. Не находилось только решительного человека, чтобы начать, никто не желал рисковать собственной головой, потому что хоть палач гильотины Сансон и был занят настолько, что работал сверхурочно, жалуясь на перегрузку, но с обязанностями справлялся успешно, да и очередь на казнь неудачнику с удовольствием уступили бы. Однажды вечером Тальен получил от своей несчастной Терезы вот такую записку: «Только что от меня ушел полицейский комиссар. Он пришел известить, что завтра я должна буду предстать перед революционным трибуналом, то есть пойти на эшафот. Это мало походит на тот сон, который мне приснился сегодня ночью: Робеспьер будто бы перестал существовать, и двери тюрьмы открылись. Но благодаря исключительной трусости французов во Франции скоро не будет человека, способного осуществить мой сон». Это решило все! На следующий день трибунал состоялся с совсем другими действующими лицами, в качестве обвиняемого присутствовали Робеспьер и Сен-Жюст в том числе. Зря они не поверили Ленорман, гадалка оказалась права. На сей раз палач опустил нож гильотины на шеи вчерашних правителей Франции! Сон Терезы сбылся, двери тюрем открылись, а по Парижу быстро разнеслось известие, что это она вдохновила мужественных людей на новый переворот. Тереза Кабаррюс получила прозвище «богородица Термидора». В числе прочих на свободу вышла и Жозефина. В момент, когда в коридоре возле ее камеры голос надсмотрщика прокричал: «Вдова Богарне, вы свободны!», она рухнула в обморок. Просто только пару дней назад ее должны были перевести в какую-то более строгую тюрьму, откуда вообще не выходили, но Жозефину запиской предупредили, чтобы сказалась больной, пришлось разыграть горячку, перевод отложили. А теперь вот свобода… После нескольких месяцев тюремного заключения безо всякой надежды остаться живой очень хотелось не просто вдохнуть воздух свободы, а вернуться к красивой и обеспеченной жизни. Но если у Терезы, ставшей теперь Тальен, такая возможность была (Тальена, столь много сделавшего для переворота, обеспечили особнячком в Шайо), то у Жозефины – никакой. Выйдя из заключения, она оказалась вынуждена попросту снять небольшую квартирку, на которой пришлось принимать клиентов. Становиться куртизанкой в ее возрасте и без средств очень трудно, все же вдове Богарне было под тридцать, возраст для женщины тех времен весьма взрослый. Она принялась подыскивать очень состоятельного покровителя, за спиной которого можно было бы прожить хотя бы несколько лет спокойно. Таковой нашелся, очарованию креолки поддался Баррас – один из пяти директоров Директории, заменившей революционный Конвент, причем бессменный председатель всех пяти ее составов, то есть в те времена пусть и не единоличный, но правитель Франции. Проблемы обнаружились две. Во-первых, в бурлящем Париже было очень трудно удержаться на плаву долго, и завтра тот же Баррас мог стать никем, а значит, вести себя следовало столь осмотрительно, чтобы не попасть за ним еще в какую-нибудь тюрьму вроде Ле-Карма. Поэтому следовало «ловить момент» и жить, пока судьба снова не подбросила очередную проблему. Во-вторых, совершенно неожиданной помехой для Жозефины стала вчерашняя приятельница по тюрьме Тереза Тальен. Она успела родить супругу-революционеру дочь, названную Термидорой, превратить свой салон в Шайо в блистательный политический клуб, как вдруг осознала, что влипает в очередную проблему. Жан-Ломбер Тальен сделал свое дело и стал Баррасу не нужен. Только совсем наивные люди могли полагать, что именно Тальен был главной движущей силой свержения Робеспьера, в действительности фигурки на шахматной доске двигал Баррас, в результате получивший наибольшие выгоды после переворота. А супруг Терезы просто рисковал своей головой. Но теперь он сделал свое дело и вполне мог исчезнуть. Над Тальеном стали сгущаться тучи; почувствовав это, Тереза решила, что снова расплачиваться за неосторожность мужа не желает, и попросту ушла от него в другой особняк, снятый… Баррасом! Нет, Тальена не казнили, его и еще нескольких слишком рьяных революционеров за их излишнюю активность после переворота отправили на «сухую гильотину» – в рудники Кайенна. Его бывшая супруга осталась хоть и при некоторых средствах, но недостаточных для безбедного существования на долгие годы. Пришлось искать следующего революционного покровителя. Тереза долго не думала: почему бы не сменить неудачника Тальена на Барраса? То есть, стоило Жозефине «окучить» Барраса, чтобы насладиться хотя бы несколькими годами спокойной, обеспеченной жизни, в которой можно было позволить себе многое, как рядом появилась более молодая и более красивая соперница-подруга. Ничего предпринять против Терезы Жозефина не могла. Между ними десять лет разницы, что совсем не в пользу Жозефины, к тому же вся прелесть Жозефины заключалась в умении просто очаровывать общением и голосом, а Тереза Тальен была по-настоящему красива. Стройная, прекрасно сложенная брюнетка с ослепительно-белой кожей и отменным румянцем, к тому же обладавшая знаниями куда большими, чем воспитанная в семье весьма невысокого достатка Жозефина, Тереза еще не забыла умения держать себя подобающе придворной даме, легко вела разговоры на любые темы, не всегда доступные подруге, умела блистать. А еще она быстро стала законодательницей моды в Париже, это оказалось нетрудно с такой финансовой поддержкой и репутацией. Беспокоило ее только то, что и Баррас стал оплачивать счета не слишком охотно. Тереза вздыхала: перевелись мужчины, способные тратить на своих дам состояния! Вокруг остались одни скряги, подобные финансисту Уврару, который хоть и не против сменить Барраса в спальне красотки, но вовсе не намерен оплачивать все ее прихоти. Тереза раздумывала, связываться ли с Увраром или попытаться найти еще кого-то, а пока успешно окучивала Барраса. Ее ничуть не смущало, что это любовник приятельницы, Жозефина слишком «в возрасте», чтобы составить настоящую конкуренцию. Салон прекрасной Терезы Тальен блистал, а счета все же отправлялись к директору Баррасу. Баррас серьезно подумывал о замене обеих любовниц на кого-нибудь менее разорительного, но пока не решался это сделать. Обе женщины не сомневались, что первой отставка будет дана Жозефине, она старше и не так красива. Поэтому Жозефина торопилась подобрать себе кого-то уже не для содержания, а для замужества. Дети подрастали, да и сама она не молодела, пора оседать надежней, достаточно помоталась в революционное время. АТАКА НА ГЕНЕРАЛА Франция устала от собственной революции. Революционный террор под лозунгом «Жалеть людей – вредить народу!» помог выкосить множество лучших людей, приведя к власти безнравственных чудовищ вроде Барраса, воцарившегося в Люксембургском дворце. Народ Франции, своей кровью заплативший за то, чтобы буржуа владели поместьями вчерашних дворян, голодал. Людям хотелось одного: спокойствия. Народ выплеснул свою злость на короля и богатеев, но очень быстро выяснилось, что на их место пришли новые, даже более жадные, стремящиеся урвать свое и поскорее. Быстро прошло время революционеров-бессребреников, их сменили те, кто обожал купаться в золоте, в крайнем случае в позолоте. Баррас предпочитал золото, в Люксембургском дворце его покои были обиты золочеными обоями. Казна Франции, хоть и была нищей благодаря загребущим рукам новых правителей, все же пока не истощилась до конца. От щедрот Барраса перепадало и его любовницам – меньше уже изрядно надоевшей Жозефине де Богарне и побольше красотке Терезе Тальен, «богородице Термидора». Ну как можно не отсыпать золотишка той, что подняла на очередной переворот, если он привел к твоему собственному возвышению? Баррас пока оплачивал счета Терезы, но даже она понимала, что это только пока. Во-первых, ему уже надоели эти две красотки, во-вторых, сам Баррас сидит не вечно. Угадать бы только, кто следующий, чтобы вовремя переметнуться. В тот день Баррас привел в салон Терезы Тальен Наполеона Бонапарта, только что ставшего генералом. Бонапарт был национальным героем, спасителем Франции и свободы просто потому, что… сумел расстрелять оппозицию, пожелавшую сменить Директорию на очередную власть. Баррас тогда сильно перепугался, а на защиту выставил Наполеона с его солдатами и несколькими орудиями. Двадцатишестилетний полковник приказал своим артиллеристам зарядить только первые два заряда боевыми, остальные были холостые. Но задумка Бонапарта сработала: увидев первую кровь и понюхав порох, толпа разбежалась, оставив на земле раненых и убитых. Наполеона объявили спасителем революции (надо было бы Директории) и произвели в генералы. Денег от этого у него прибавилось немного, и главным все равно оставались его воинственный пыл и острая сабля. Чем еще мог похвастать корсиканец, у которого на шее сидела целая семья? Всю жизнь Наполеон будет содержать эту семью, потому что в его родном Аяччо на Корсике никогда не забывали о матери и сестрах с братьями. А тогда ему пришлось унизиться и попросить Терезу Тальен, чтобы помогла получить средства на новую форму, поскольку старая уже имела совершенно неприличный вид, не позволявший ему появляться в приличных салонах. Тереза, видевшая, что Баррас покровительствует молодому полковнику, написала письмо интенданту, входившему в ее кружок, и Бонапарт получил средства на новый мундир и все остальное, хотя таковые выдавались только офицерам действующей армии. Тальен это ничего не стоило, как и самому интенданту: средства брались из казны. Наполеон знал, что Терезе за помощь платят либо деньгами, которых у него заведомо не было, либо услугами другого порядка, но Тальен попросту отказалась становиться любовницей Бонапарта. Содержанке вовсе ни к чему был молодой нищий генерал со столь странной наружностью. Для выкачивания денег у нее были Баррас и финансист Уврар, а для собственного удовольствия молодые люди попривлекательней. Пройдет меньше десяти лет, и Тереза Тальен будет умолять Наполеона, нет, не о любви, а хотя бы просто допустить ее ко двору. Император не позволит, видно, решив, что ему ни к чему иметь рядом постоянное напоминание о полуголодных днях начала своей карьеры. Баррас посоветовал обратить внимание на молодого полковника, пусть и бедно одетого: – Жозефина, в нем что-то есть, за ним будущее. Креолка обиделась, такой совет больше смахивал на попытку отвязаться. Но возразить нечего, пришлось прислушаться… Жозефине шел тридцать третий год – возраст для креолки весьма опасный, когда уроженки юга уже чувствуют приближение старости. Ее никогда нельзя было назвать даже хорошенькой, однако неправильные черты лица и отвратительные, почерневшие зубы (из-за чего Жозефине пришлось научиться приветливо улыбаться, не раскрывая губ) с лихвой компенсировались темно-голубыми глазами с длинными черными ресницами, нежной, словно у персика, кожей, роскошными шелковистыми каштановыми волосами, соблазнительной походкой и певучим с легкой хрипотцой голосом. Стоило зазвучать этому голосу, и окружающие забывали о почерневших зубах гражданки Богарне. Добавьте к этому изумительную стройность Жозефины и ее грациозность, которые только подчеркивали полупрозрачные наряды, введенные в моду ими с Терезой, умение с шиком носить драгоценности и окружать себя красивыми вещами и цветами. Разве могла такая женщина не вскружить голову Наполеону, в общении со светскими красавицами совершенно неопытному? И все же не вскружила, если бы сама не обратила на Бонапарта внимание. Баррас уже несколько устал от этих двух любовниц – Терезы Тальен и Жозефины Богарне, содержать которых весьма накладно. Богарне так быстро делала долги, что могла разорить не только директора, но и всю Францию. То, что ей нужно уже не содержание, а замужество, понимала и сама Жозефина. Тридцать три года – возраст для женщины критический, еще немного, и придется выдавать замуж дочь Гортензию, которой двенадцать (сама Жозефина вышла за Александра Богарне в пятнадцать лет), пора искать не просто благодетеля, а мужа. Это молодая и красивая Тереза могла себе позволить просто рожать детей то от Барраса, то позже от Уврара, креолке Жозефине надо искать пристанище, желательно с деньгами или перспективой. Денежных мешков, согласных взять вдову Богарне замуж, не находилось, и Баррас обратил ее внимание на молодого генерала Бонапарта. Наполеон стал генералом только что, уже сменил мундир и вымыл наконец свои волосы, вечно засыпавшие слоем перхоти воротник мундира. Конечно, он не был столь завидной партией даже для Жозефины, не нужно обладать секретными данными, чтобы понять, что у Наполеона попросту нет денег, но Богарне увидела в нем нечто такое, что подсказало креолке блестящее будущее нищего полковника. И все же Богарне предпочла сначала заручиться поддержкой любовника. – Баррас, но где гарантия, что Бонапарт будет играть хоть какую-то роль, кроме той, что у него есть? Мундир, который ему сшили по просьбе Терезы, скоро придет в негодность, сапоги снова истреплются, и что тогда? Мне идти на панель, чтобы одеть собственного мужа? Баррас усмехнулся: – Жозефина, он будет генералом, а дальше уже не мое дело. – Нет уж, дорогой мой, вы сделаете все, чтобы он занял столь высокое положение, какое только возможно ему обеспечить! Или вам от меня не отделаться. Баррас несколько мгновений молчал, а потом вдруг расхохотался: – Жозефина, Наполеон пока не обратил на вас ни малейшего внимания, он скорее обхаживает Терезу, а вы выторговываете для него должность. А вдруг он предпочтет другую? Богарне улыбнулась своей очаровательной улыбкой, голос ее стал вкрадчивым: – Вы меня плохо знаете, Баррас! Неужели я похожа на ту, что не сможет очаровать провинциала? – Очаровать – это не все, его еще нужно женить, мадам. Предупреждаю: у Бонапарта по-итальянски большая и жадная семья, похоже, они тянут из полковника все, что у того есть. – При мне перестанут. Немного погодя Наполеон, очень кстати проявивший себя при подавлении восстания, названного бунтом, стал генералом. Он, не дрогнув, расстрелял толпу роялистов, и никто не знал, что реальными были только первые два выстрела, остальные холостыми. Хитрость удалась: увидев первых раненых и вдохнув запах крови, толпа в панике разбежалась, а Наполеон стал героем и получил звание генерала. Жозефина фыркнула: – Это его заслуга, а не ваша, Баррас! – Моя заслуга в том, что я доверил Бонапарту командовать орудиями. Богарне хотелось сказать, что сам Баррас при этом здорово перетрусил, потому что мог вместе со всеми оказаться в тюрьме и на эшафоте, не прояви Бонапарт решимость, но благоразумно промолчала: ни к чему ссориться со всесильным любовником, пусть уже и бывшим. К тому же генерал Бонапарт все равно зависел от Барраса. Через пару дней в салоне Терезы Жозефина постаралась оказаться за столом рядом с Бонапартом. Несмотря на успех и повышение по службе, Наполеон оставался провинциалом, причем провинциалом бедным. Это позже Бонапарт станет полным и важным, будет коротко стричься и постоянно держать правую руку за полой мундира, во времена начала своей генеральской карьеры он был двадцатишестилетним совершенно неухоженным молодым человеком, длинные растрепанные волосы которого засыпали перхотью воротник, а руки были красны и покрыты цыпками. Зато глаза горели вдохновением и ожиданием подарков судьбы, а также уверенностью в своих силах. Во взоре молодого генерала была решимость, не позволявшая думать, что это самоуверенность, Жозефина поняла, что он действительно чего-то стоит. Богарне наговорила Бонапарту комплиментов, всячески расхваливая его военные успехи и решительность, чем привела молодого генерала в смущение и трепет. Он весь вечер не отходил от вдовы и просто ел ее взглядом. Однако, как ни поощряла Жозефина смущавшегося героя, дальше дело не пошло, пришлось прибегать к действенным мерам. – Евгений, подойди ко мне. Мальчик послушно двинулся к матери. Некоторое время Жозефина разглядывала сына, словно что-то прикидывая, потом тихонько вздохнула и поинтересовалась: – Ты любил своего отца? Странный вопрос, потому что мальчик его попросту мало знал, но Евгений на всякий случай кивнул: – Да, мама. – Хорошо. Ты помнишь саблю отца, которую у нас забрали два дня назад? Снова кивок. – Ее нужно вернуть. – Но как? – Ты должен попросить об этом генерала Бонапарта. Евгений растерялся: – Но как я могу?.. Генерал, он… Меня не пустят к генералу… – Я помогу тебе попасть к нему на прием. Твое дело попросить вернуть саблю отца, который тоже был генералом Республики и казнен по ложному обвинению. Впрочем, о том, как казнен, лучше не вспоминать. Просто скажешь, что отец тоже был генералом и погиб. – Может, лучше сходить тебе, у тебя так хорошо получается? – почти с мольбой предложил мальчик. – Разве не обязанность сына вернуть оружие отца? – Взгляд мадам Богарне стал весьма строгим. Евгений, покраснев, опустил голову. Генералу Бонапарту доложили, что на прием просится мальчик, сын погибшего генерала. Наполеон удивленно вскинул глаза на офицера: – Пусть войдет. Красивый мальчик, переступивший порог кабинета, явно кого-то напоминал, но Наполеон никак не мог вспомнить, кого именно, понимая, что, вероятно, этим человеком должен быть отец неожиданного визитера. То краснея, то бледнея от волнения, мальчик объяснил, что просит вернуть саблю погибшего отца, так как очень ею дорожит и сын должен беречь отцовское оружие. – Я клянусь не обращать это оружие против Республики! – Кто твой отец? – Александр Богарне. – Ты сын гражданки Жозефины Богарне? – наконец сообразил Бонапарт. Евгений был удивлен, что генерал вспомнил не отца, а мать, но кивнул: – Да, моя мама Жозефина Богарне. Наполеону очень понравилось это простое «мама». Он приказал принести оружие Александра Богарне, а пока приказ выполняли, принялся расспрашивать мальчика о семье. Евгений рассказал, что они живут на улице Шантерен, что у него есть сестра Гортензия, что его мама очень красива и много натерпелась, даже оказалась в тюрьме. – Почему? Конечно, Наполеон прекрасно понимал, что в тюрьме еще совсем недавно мог оказаться кто угодно, он спросил скорее, чтобы поддержать с Евгением разговор, а еще хотелось побольше узнать о так понравившейся ему женщине. Гражданку Жозефину Богарне он уже видел в салоне Терезы Тальен, куда молодого генерала водил с собой всесильный Баррас, возглавлявший Директорию, то есть попросту правивший Францией. Жозефина была не юной девушкой, конечно, вон какой сын, но выглядела прекрасно, к тому же Наполеона больше привлекали женщины старше его самого, это позже он будет предпочитать тех, кто моложе. – Мама пыталась заступиться за отца. – Они дружно жили? – О, нет! Отец вообще не жил с нами давно, а потом они и вовсе разошлись. Но маму все равно арестовали. Возможно, мальчик и рассказал бы всю историю семьи, но в это время принесли саблю, а адъютант сообщил, что генерала с документами ждет господин Баррас. Возвращая сыну отцовское оружие, Бонапарт напутствовал его, чтобы никогда не обращал его против Франции. Евгений со слезами на глазах твердо обещал. Разве могли они тогда подумать, что станут друг дружке родственниками, что это будущий император Франции давал наказ будущему вице-королю Италии, что Евгений (Эжен Богарне), пожалуй, единственный из родственников, кто не доставит Наполеону проблем, а его сестра Гортензия, выйдя замуж за младшего брата самого Бонапарта, будет матерью Наполеона III. Едва ли такие видения мелькнули перед мысленным взором молодого генерала. Отдав саблю отца сыну, он занялся своими делами, которые не терпели отлагательства. Но из головы не выходили красивый белокурый мальчик (Евгений был похож на отца) и его мать – очаровательная креолка Жозефина Богарне. Хорошо бы встретить ее еще раз в салоне у мадам Тальен – тьфу ты! Наполеон мысленно обругал себя, гражданки Тальен. Хотя называть гражданками этих изнеженных, утонченных дам, одетых в полупрозрачные наряды и словно изнемогавших от собственной красоты, как-то не получалось даже мысленно. Гражданки – это там, на улицах, те, кто ходит в грубой одежде, чьи руки красны от холодной воды, а на лицах выражение злобной озабоченности… С трудом заставив себя перестать думать о гражданках в салоне Тальен, Наполеон занялся бумагами, которые нужны Баррасу. Генералам тоже иногда приходилось заниматься бумажной волокитой. Он быстро проглядывал подаваемые адъютантом листы, ставил подпись или отбрасывал в сторону: – Потом посмотрю. И все же одна мысль пробилась сквозь бумажный поток: а его собственные сестры, гражданки или дамы? Со вздохом пришлось констатировать, что скорее первое. Где-то глубоко билась еще одна мысль: увидеть мать этого мальчика… Евгений вышел на улицу и закрутил головой, разыскивая глазами мать. Жозефина замахала ему рукой из экипажа. – Ну, что? – Вот. – Так просто и отдали? Ты самого генерала Бонапарта видел? – Да, он даже беседовал со мной. – О чем? Будь мальчик постарше, он уловил бы слишком явный интерес матери к этому визиту и особенно к сообщению о беседе с генералом. – Он расспрашивал о семье. – Что ты ему рассказал? Пришлось вспоминать, хотя от волнения Евгений не мог припомнить, что именно говорил. – Ты поблагодарил генерала? – Я обещал не использовать оружие против Франции. В голосе звучала законная гордость, казалось, мать должна похвалить за столь патриотичные слова, а она почему-то фыркнула: – Ладно, я сама поблагодарю. На следующий день генерал принимал уже саму гражданку Богарне, которая явилась почти со слезами на глазах благодарить за чуткое отношение к своему сыну. Шаль гражданки была трехцветной, как у истинной патриотки, но генерал этого, кажется, не заметил. И снова все испортили дела, правда, Жозефина успела сообщить свой адрес и сказать, что столь благожелательно отнесшемуся к ее сыну человеку и доблестному генералу там всегда будут рады. – Вы не представляете, с каким восторгом вас слушал бы Евгений! Наполеон обещал непременно навестить. Через два дня он уже входил в дом на улице Шантерен. Хорошенький особняк, который Жозефина Богарне снимала за 4000 франков в год у Жюли Каро, разведенной жены актера Тальма, был отделан ею заново и превращен в уютнейшее гнездышко. Салон вдовы Богарне посещали многие известные люди Парижа. Конечно, у нее не было таких возможностей, как у ее подруги Терезы Тальен, но Бонапарту, не слишком избалованному видом аристократических хозяек роскошных особняков, и салоны Тальен и Богарне казались верхом совершенства. А еще вернее – он ничего не замечал, так как сама хозяйка давно произвела на него сильное впечатление. Наполеону, живущему в скромной квартирке, дом виконтессы Богарне показался шикарным. Небольшое крыльцо, скорее просто ступеньки, вело в вытянутую прихожую, украшенную зеркалами. Справа дверь в будуар, слева – в небольшую рабочую комнату, где на столе лежала открытая книга, на бюро писчий набор, а в кресле, словно только что оставленная хозяйкой, вышивка. Откуда Наполеону знать, что книга открыта на этой странице уже пару месяцев, вышивка успела основательно запылиться, а прибором пользуются только для записочек любовникам. В конце коридора – дверь, ведущая в главный салон, у которого имелись боковые выходы в сад. Наполеон отметил, что лестница из коридора ведет еще наверх, видно, на втором этаже приватные покои. Мелькнула мысль, попадет ли он когда-нибудь туда, но генерал ее безжалостно прогнал. Однако мысли создания упорные, они имеют привычку возвращаться непрошено, потому и эта настырно мелькала снова и снова. Он не замечал ни недостатков в обстановке, ни откровенной потертости некоторых вещей в салоне, ни местами облупившейся позолоты, которую тщательно скрывали, ни того, что обилием цветом старались отвлечь внимание от ветхости некоторых предметов обстановки. Это дамы легко могли сообразить, что большая шаль не зря всегда брошена в кресло, у которого слишком затертая обивка, что роскошный букет роз не зря стоит на столике именно в этом месте, поверхность столика основательно поцарапана, а денег на новый или реставрацию старого у хозяйки просто нет. Откуда он мог знать, что этот мишурный блеск скрывает откровенную нищету, что у хозяйки элегантной гостиной весь запас белья составляет шесть скатертей и столько же салфеток, потому их тщательно стирают и утюжат всякий раз, как пользуются, а если дома нет гостей, то салфетки остаются лежать нетронутыми. Что в будни посуда у вдовы Богарне глиняная, как у всех простолюдинок. Что у этой роскошной дамы всего шесть сорочек… Наполеону все равно, он видел блеск роскоши, для себя недоступной, но и это уходило на задний план перед самой хозяйкой. Жозефина очаровала его совершенно, время, проведенное в ее довольно убогом салоне, показалось Бонапарту волшебным мгновением. Он беседовал с Жозефиной и ее сыном, что-то рассказывал о себе, стараясь не упоминать о проблемах, обещал, что его сабля обязательно добудет ему славу и власть. Эжен смотрел на гостя восхищенными глазами, а хозяйка ласково улыбалась, не разжимая губ. Покидал гостеприимный дом генерал совершенно очарованным. Он вежливо отказался от обеда, который ему так же вежливо предложили, чем основательно облегчил жизнь Жозефине, потому что никакого обеда не было, она сама ломала голову, к кому бы отправиться подкрепиться. На прощание Жозефина напомнила, что часто бывает в салоне гражданки Тальен, а потому надеется увидеть генерала там, но всегда будет рада принять его и в своем доме тоже. При этом виконтесса осторожно дала понять, что следует заранее предупреждать о визите, потому что ее может не оказаться дома. Генерал все понял, обещал непременно быть у Терезы и обязательно уведомить, перед тем как нанесет визит в следующий раз. Побывав на улице Шантерен, генерал приободрился, принимали его ласково, очаровывать Жозефина всегда умела, Наполеон просто ел ее взглядом. Двенадцатилетней дочери виконтессы Бонапарт не понравился сразу. Гортензия справедливо поняла, что генерал намерен жениться на матери, и очень боялась, что та вообще забудет про них с братом. Гортензия была права, именно так и произошло, хотя Наполеон приложил массу усилий, чтобы подружиться с девочкой, и позже даже женил на падчерице своего брата Луи (брак был очень несчастливым). Евгений же (Эжен) принял генерала с восторгом, он мечтал о военной службе, и видеть в доме героя, не испугавшегося толпы, того, кого называли спасителем Отечества, для Эжена было счастьем. Они по-настоящему подружились, и Эжен оказался, пожалуй, единственным, кто в страшный период всеобщего предательства во время падения, а потом нового подъема Наполеона сумел остаться незапятнанным. В доме нашелся всего один его обитатель, который вообще не пожелал принимать Наполеона спокойно, им был Фортюне – хозяйский песик. Левретка, видно почувствовав угрозу своему будущему, категорически не приняла гостя, она лаяла до тех пор, пока ее саму не выдворили наверх в хозяйскую спальню. Наполеон так влюбился, что для него существовала одна Жозефина, он не замечал ни ее возраста, ни того, что все роскошество ее дома и салона блеф, что вдова в страшных долгах, что у нее двое детей… Даже испорченных зубов и толстого слоя пудры на щеках тоже не замечал. Но Жозефина была осторожна, она попросила Барраса: – Не вздумайте сказать генералу о моем настоящем финансовом положении, иначе вы все испортите. Этот кот в дырявых сапогах думает, что я богата. Бонапарт действительно так думал, он считал, что ухаживает за состоятельной светской дамой, виконтессой, у которой блестящий салон, сама вдова Богарне уже казалась Наполеону идеалом женщины, влюбленный генерал не вспоминал о ее несколько подмоченной репутации и вольном поведении. Казалось, еще чуть, и генерал сделает гражданке Богарне предложение. Он влюблен и готов ради Жозефины на все, будет замечательным послушным мужем… Чего еще желать тридцатитрехлетней женщине с двумя детьми и совершенно без денег? Но как раз это и было главным камнем преткновения. Жозефина была готова простить Бонапарту абсолютное неумение ухаживать за женщиной, его излишний пыл, его некрасивость, невысокий рост, даже бедность, но связываться с человеком, будущее которого неопределенно, она не могла. Это рискованно, следующее замужество могло и не состояться, а годы уходили с ужасающей ее скоростью. Любовь любовью, но деньги нужны всегда. Желательно немалые… Однако Баррас, практически сосватав Жозефине Наполеона и по этому поводу окончательно заменив ее на Терезу Тальен, вовсе не торопился поднять Бонапарта повыше. Богарне решила серьезно поговорить с уже бывшим любовником, так поступать с ней нельзя, это равносильно тому, чтобы просто выкинуть ее на улицу. Но Жозефина понимала и то, что просто в лоб требовать чего-то от Барраса нельзя, он легко уйдет от разговора и прекратит все встречи, тогда не только ей, но и Наполеону ничего не видеть от директора. Это слишком опасно, требовался осторожный подход. Немного поразмыслив, Жозефина отправилась к подруге. Тереза в последнее время принимала ее с осторожностью, хотя у Тальен и был Уврар про запас, но лучше иметь двоих, чем одного, к тому же с Увраром еще ничего не решено, финансист оказался твердым орешком, он был не против, чтобы любовница родила ребенка, но не собирался такового воспитывать, твердо заявив, что для незаконнорожденных детей есть семьи в деревне. В общем, финансист был у Терезы Тальен запасным на случай, если у Барраса пройдет к ней любовь или закончатся деньги в казне Франции. Именно поэтому опасавшаяся, что Жозефина попробует вернуть себе Барраса, Тереза поглядывала на подругу с оттенком неприязни. Поэтому же Жозефина поспешила успокоить Тальен: – Дорогая, ты должна мне помочь! Красивая бровь Терезы приподнялась: – В чем? Хочешь вернуться к Баррасу? Боюсь, он двоих не потянет. – Вернуться? О, нет! С Баррасом ты, разве я стала бы претендовать на то, что принадлежит тебе? Едва ли Тереза сразу поверила горячим заверениям подруги, слишком хорошо знала Жозефину. Настороженности во взгляде Тальен не убавилось. Будь этот разговор в салоне, на губах у Терезы играла бы приятная улыбка, а глаза излучали внимание и сочувствие, но они сидели одни, Жозефина знала подругу не хуже, притворяться не имело смысла. – Ты знаешь, что Баррас посоветовал мне окрутить Бонапарта, что я и сделала. Тереза хмыкнула: – О, да, это заметили все. Генерал поедом ест тебя глазами. А делать предложение он что-то не торопится? Тереза не могла отказать себе в удовольствии слегка уколоть подругу, мол, что же генерал не делает предложение, если так влюблен? Но Жозефину такой мелочью не проймешь. – Он-то готов хоть сегодня, я едва сдерживаю, приходится юлить, чтобы только не решился на такой разговор. Вот теперь Тальен уже ничего не понимала. – Жозефина, но ты же решила женить его на себе, чего же ждешь? Он может влюбиться в кого-то другого. Вообще-то это было оскорбительно – предположить, что Наполеон может влюбиться в кого-то другого, когда Жозефина рядом. В другое время Жозефина отбрила бы подругу так, что на этом их приятельские отношения закончились бы, позже она припомнит Терезе столь вольное предположение, но тогда ей была нужна помощь любовницы Барраса, а потому она сделала вид, что просто не заметила вторую фразу. – Женить его на себе… – она чуть было не сказала «нетрудно», но вовремя спохватилась, – я смогу хоть завтра, а дальше что? Она приблизила губы почти к уху приятельницы и что-то горячо зашептала. Сначала Тереза слушала недоверчиво, но потом несколько раз хихикнула и под конец тирады явно согласилась со словами Жозефины. Гражданка Богарне уезжала от подруги вполне довольной. Правда, она несколько заносчиво хмыкнула, но уже в карете, делать этого в доме Терезы было опасно. Тальен поспешно списала ее со счетов, считая, что век Жозефины Богарне клонится к закату? Нет, дорогая, у меня все только начинается и лучше не путаться под ногами. Тальен болела второй день, а потому Баррас был даже доволен, когда Жозефина напросилась на ужин. В конце концов, он не привык проводить вечер и ночь без дамского общества. Жозефина собиралась на встречу как никогда тщательно, ведь от нынешнего вечера многое зависело. Наполеона не было в Париже, он должен вернуться через пару дней, слал нетерпеливые письма, а потому ей следовало поторопиться, едва ли еще выпадет возможность провести время с бывшим любовником. Их встреч Тереза просто не допустит, значит, в этот вечер нужно действительно выжать все, что можно. У нее долгов столько, что если не спасет Баррас, то хоть вешайся. Крутясь перед большущим зеркалом в спальне, она критически разглядывала после ванны свою фигуру. Конечно, тридцать три года – это не пятнадцать, и хотя крепости ее груди могли позавидовать многие молодые девушки, а плоскому животу – подавляющее большинство рожавших женщин, возраст начал сказываться на внешности прекрасной креолки. Она активно поддерживала старания Терезы ввести в моду полупрозрачные платья, потому что таким образом можно отвлечь взоры мужчин от шеи и мелких морщинок, которые предательски появились у глаз. Тальен на десять лет моложе, у нее эти морщинки будут не скоро, противостоять ей нелегко, Жозефина сразу поняла, что Тереза сильней, а потому и бороться за Барраса не стала, чтобы сохранить хоть какую-то возможность общаться с бывшим любовником и иметь от него помощь. Но сколько ни крутись, морщины от этого не уменьшатся, пришлось одеваться и ехать на свидание. Жозефина постаралась, чтобы никто не обратил внимания на ее посещение дома бывшего любовника, не хватало только, чтобы об этом снова стали болтать в Париже. Париж времен революции, а особенно ее конца местами был просто ужасен. Если во времена монархии в нем хватало грязи и убожества, то во время революционных событий и вовсе стало не до порядка. Улицы крайне редко убирались, мостовые разворочены – булыжники очень пригодились в революционной борьбе, но вернуть их на место никому не приходило в голову, а потому ухабы были такими, что ломались колеса карет. Грязища, сонмы крыс, снующих под ногами, крайне редкие фонари, которые просто не в состоянии разогнать темноту, кучи мусора, вонь и смрад… Для бывших революционеров, тех, кто, выйдя из района Рынка или предместий, чудом уцелел в кровавой мясорубке, этот запах привычен, потому волновал мало. Директория и Совет Старейшин отгородились от вони закрытыми окнами и множеством цветочных букетов, а подышать выезжали в загородные особняки, еще вчера принадлежавшие королевской семье или придворным. Состоятельные дамы нередко предпочитали передвигаться по городу в портшезах, чтобы не прикусывать языки, когда карета вдруг заваливалась набок, угодив колесом в очередную яму. Это тоже не слишком удобно, потому что в яму могла угодить и нога носильщика, к тому же качало не меньше: идти в такт, когда темно и неровно – трудно. Но не ходить же пешком… Можно сколько угодно ворчать на бездействие новых властей, не заботившихся об удобствах очаровательных гражданок, однако проделать путь от улицы Шантерен до Люксембургского дворца пришлось, Баррас не собирался посещать бывшую любовницу в ее салоне, хочет поговорить, пусть приходит сама. Слуги прекрасно знали гражданку Богарне, сам хозяин предупредил о ее визите, потому Богарне провели сразу к нему в кабинет. Жозефина усмехнулась: чего Баррас боится больше – Терезу или того, что не устоит, оказавшись с Богарне в спальне? Как бы то ни было, выбирать не приходилось. Сам хозяин дома сидел за бюро, что-то внимательно изучая. Он только приподнял голову, кивнул Жозефине и знаком подозвал к себе. Слуга плотно прикрыл дверь за вошедшей Богарне; когда у хозяина бывали такие дамы, тревожить его по пустякам не стоило. Подойдя ближе, Жозефина заглянула через плечо и тоже принялась изучать лежавший перед Баррасом лист. На нем значилось: ОБЕДЕННОЕ МЕНЮ ДЛЯ СТОЛА ГРАЖДАНИНА ДИРЕКТОРА И ГЕНЕРАЛА БАРРАСА На двенадцать персон. СУП: Луковый суп по рецепту бывших францисканцев. РЕЛЕВЕ: Кусок осетра на вертеле. ШЕСТЬ АНТРЕ: 1 из соте из филе тюрбо под соусом метрдотель. 1 из угря по-татарски. 1 из огурцов, фаршированных мозгами. 1 волован с белым мясом птицы под соусом бешамель. 1 из рыбы сен-пьер с каперсами по старинке. 1 филе куропатки кольцами. ДВА БЛЮДА ЖАРКОГО: 1 из пескаря по-провинциальному. 1 из карпа, припущенного в пряном отваре. ШЕСТЬ АНТРЕМЕ: 1 из взбитых белков. 1 из свекловицы, поджаренной с ветчиной. 1 из желе с мадерой. 1 из пончиков с кремом из цветов померанца. 1 из чечевицы по старинке с соусом по-королевски и соком телятины. 1 из донышек артишоков под соусом равигот. САЛАТ: из тертого сельдерея под соусом ремулад. 24 ДЕСЕРТА. – Ну? Вдова Богарне покрутила носом: – Слишком много рыбы. Терпеть не могу пескарей. – Хорошо, – кивнул Баррас и приписал ниже: «Слишком много рыбы. Уберите пескарей». – Остальное хорошо? – Да. Жозефина вовсе не была расположена вести долгие разговоры о предстоящем обеде, ей нужно перейти к делу, но Баррас снова взялся за перо. На бумаге появились строчки: «Остальное хорошо. Не забудьте положить подушечки на сиденья для гражданок Тальен, Тальма, Богарне, Энгерло и Миранд. Ровно в пять часов». На звон колокольчика появился слуга, готовый принять подписанное меню к исполнению. Тут Жозефина решила показать, что хотя ее и поставили в списке на подушечки третьей, она чего-то стоит. – Мороженое от Велони, другого я не хочу! Баррас с трудом сдержал улыбку, Тереза терпеть не могла именно Велони, заказано в пику ей, но послушно приписал: «Мороженое от Велони»… Скрепив меню подписью, он передал слуге. Этому листку суждено прожить долгую жизнь, он не затерялся и через долгие годы попал на глаза любителю кулинарии гениальному романисту Александру Дюма, а потому оказался не раз приведен в пример меню изысканной французской кухни времен Наполеона. Вполне заслуженно… И все же Жозефину меньше всего сейчас интересовало меню завтрашнего обеда у Барраса и куда больше то, зачем пришла. – Баррас, я хочу с вами поговорить… – Сколько? – Что сколько? – Сколько тебе нужно денег на сей раз? Богарне откровенно обиделась, она, конечно, была на содержании у директора, но не так же откровенно! – Вы считаете, что, кроме просьбы о деньгах, со мной разговаривать не о чем? – Приказать жениться на тебе Наполеону я тоже не могу, уж как-нибудь сама, голубушка. Даже жестокая необходимость не могла заставить Жозефину вытерпеть такое унижение. Она уже поднялась из кресла, чтобы уйти, бросив в лицо Баррасу какое-нибудь оскорбление, ее губы искривились, словно забыв, что чаще всего улыбаются, но тут… Дверь кабинета рывком распахнулась, и в ней появилась Тереза. Протянув почти ласково «О-о-о…», она плотно прикрыла дверь за собой (слуги все равно подслушивают, но все же) и недоуменно приподняла брови: – И о чем же голубки так ласково беседуют? Баррас вздохнул, ему вовсе не хотелось разборок двух любовниц в своем присутствии, в отличие от многих мужчин он не любил таких сцен, хотя они частенько происходили. Директор Баррас вовсе не был таким неуклюжим толстяком, каким его изображали карикатуристы. Да, конечно, у Барраса был нос картошкой, да еще и чуть съехавший набок, также немного кривая улыбка, плотная фигура, но ничего страшного или уродливого. А когда у него не канючили деньги или не наседали уж слишком сильно, Баррас был даже добродушен. Но сейчас его добродушие заметно уменьшилось, и улыбка превратилась в недовольную ухмылку. Не хватает, чтобы эти две фурии вцепились друг дружке в волосы. «Выгоню обеих!» – вдруг решил директор, и это решение внезапно подняло ему настроение. Откинувшись на спинку кресла, в котором сидел, он приготовился наблюдать за перепалкой дам. Будет потом что рассказать следующей любовнице… – Баррас показывал меню на завтрашний день. – И ради этого ты явилась к нему в кабинет? – В голосе Терезы было столько ехидства, что, если бы за него платили, Тальен, несомненно, стала бы весьма состоятельной женщиной. Но Жозефина, похоже, сдаваться не собиралась. – Я пришла поговорить с Баррасом по поводу предстоящего замужества. – Своего или моего? Теперь уже Богарне не удержалась, чтобы не подколоть подругу: – А на тебе кто-то собирается жениться? – Но тут же, видно, решила, что ссориться с Терезой рановато, и добавила: – Своего, конечно. Нашего с Бонапартом. – Ты хочешь, чтобы я благословил тебя на этот брак? Благословляю, дитя мое. Можешь подойти, чтобы получить мой поцелуй. – Голос Барраса тоже стал почти ехидным. На мгновение Жозефина растерялась, но успела взять себя в руки, чтобы Баррас и его любовница этого не заметили. – Ты позволяешь мне выйти замуж за Наполеона? Браво! А как насчет того, чтобы обеспечить этот брак? У Барраса даже дыхание перехватило: – Я должен дать тебе приданое?! – Ты обещал продвинуть Бонапарта, если я очарую его и он решит жениться! – Но он продвинулся, был полковником, теперь генерал, что тебя не устраивает? – А то, что у меня двое детей, а у него толпа родственников на шее и прокормить всех, не говоря уже о покрытии долгов, на генеральскую зарплату невозможно! – Но что я могу сделать? Жозефина сверкнула глазами на подругу, Тереза вдруг тоже вступила в разговор: – Ты не раз говорил, что Директория недовольна Шерером в Италии. Командование итальянской армией вполне подошло бы Бонапарту. – Нет, нет! Вы считаете, что я всемогущ? Я в Директории не один, нас пятеро… Конечно, все недовольны Шерером, но они и Бонапарта не поддержат тоже, слишком молод… двадцать шесть лет… не столь уж много военного опыта… Баррас почти отбивался, потому что на него ополчились уже две дамы. Жозефина и Тереза подошли к любовнику вплотную, и теперь прямо перед его глазами, мешая думать о чем-либо другом, были выставлены груди двух очаровательных женщин, он-то знал, что€ под этими и без того достаточно прозрачными платьями. – Ты хоть предлагал заменить Шерера на Бонапарта? – Нет, это слишком рискованно, можно потерять и собственное положение… – Баррас! Чего же ты боишься? Тереза вдруг уперла руки в бока, словно рыночная торговка. При этом она очень постаралась, чтобы ткань платья облегла грудь как можно эффектней, а чуть выставленная нога и вовсе оказалась почти обтянута тонким муслином. – Что я слышу? Ты боишься потерять свое место? Ха-ха-ха! Если ты столь слаб и ничтожен, что боишься за свое место только из-за простого предложения, то боишься зря! – Это почему? – осторожно поинтересовался Баррас, с усилием заставляя себя отвести взгляд от стройной ножки, показавшейся из-под платья. Тереза едва заметным движением подтянула подол повыше и снова фыркнула: – Потому что у тебя нет никакого положения! Терезу горячо поддержала подруга, она не стала приподнимать платье, но тоже фыркнула, не давая ему времени возмутиться: – Потому что только ничтожный слуга мог бы бояться сделать такое толковое предложение и бояться при этом за свое место! Вообще-то так разговаривать с Баррасом было рискованно, он мог действительно выставить обеих, но женщин, что называется, понесло. Выручил всех троих стук в дверь. Зная, что слуги ни за что не рискнут беспокоить его по пустякам, если в кабинете дамы, тем более такие, Баррас с облегчением крикнул: – Войдите! Словно спасаясь, он почти бросился навстречу вошедшему с письмом на подносе слуге. При этом директор не заметил, как переглянулись между собой дамы, и тем более не увидел их сдержанные полуулыбки, которые обе поспешили спрятать. – Ха, письмо от Шерера. – Ах, вы с ним еще и дружите… Тогда понятно, почему никуда не годного Шерера нельзя заменить на толкового Бонапарта! – В голосе Жозефины задрожали слезы. В другое время эти слезы произвели бы на Барраса должное впечатление, но только не сейчас, он просто бросился изучать письмо Шерера, потому что оно было ответом на его собственное. От того, что в этом ответе, зависело все дальнейшее поведение Барраса, в том числе и разговор с любовницами. – Ах, подлец! Как он смеет! – Кто, Шерер? А чего ты еще от него ожидал? Баррасу поинтересоваться бы, откуда вообще Тереза знает, что€ в письме, но он был слишком захвачен своим возмущением. – Этот мерзавец смеет мне что-то советовать и высмеивать мои советы! Баррас поднял глаза на подруг, которые в ожидании вглядывались в его лицо: – Будь по-вашему! Бонапарт будет командовать итальянской армией! Завтра же! А сейчас отправляйтесь по своим делам, мне нужно кое-что написать. И снова он не обратил внимания, что дамы поспешили прочь с явным облегчением. Уже за дверью Тереза тихонько поинтересовалась у подруги: – Ну, ты довольна? – Я боялась, что ты уже никогда не явишься… – Ты поедешь за своим супругом в Италию? – почти ласково поинтересовалась Тальен. – Вот еще! Глаза Терезы сверкнули бешенством, она вовсе не для того два дня прятала письмо от Шерера и взламывала печать, чтобы подруга оставалась при ее любовнике. Стоило ли подстраивать вот такое, чтобы Жозефина, став генеральшей, оставалась на глазах у Барраса? Но Богарне не смутилась, она наклонилась к подруге и зашептала, блестя глазами: – У меня такой очаровательный молодой любовник в Париже! Ты хочешь, чтобы я бросила его и потащилась за Бонапартом из своего удобного гнездышка в походную палатку? Супруга генерала вовсе не должна следовать за ним во все военные кампании, достаточно того, что я буду ждать его дома… Обе женщины рассмеялись, но от Жозефины не укрылся ревниво-настороженный взгляд Терезы. Она сочла нужным добавить: – Это секрет, умоляю, не вздумай проговориться Наполеону. Как все корсиканцы, он безумно ревнив и бог знает что будет, если догадается. Вот теперь Тереза рассмеялась с удовольствием. Жозефина доверила ей тайну, которой можно шантажировать. В случае если она еще попытается встретиться с Баррасом, подруга легко могла этой тайной воспользоваться. Терезе в голову не пришло, что Бонапарт знал о молодом человеке, но не придавал значения бывшим увлечениям Жозефины, вернее, наивно считал, что все будет позабыто, как только они станут любовниками. Любовниками они стали, Жозефину не очень устраивал Наполеон в постели, но она понимала, что ради столь благого дела, как замужество, можно немного и потерпеть. Лишь бы только обещание Барраса отправить Бонапарта в Италию вместо Шерера не слишком затянулось в исполнении… Наконец сбылась его мечта попасть наверх, в спальню виконтессы Богарне. Нет, вовсе не для того, чтобы посмотреть, как живут виконтессы, Наполеон мечтал увидеть не спальню, а ее хозяйку во всей красе, а потому не обратил особого внимания на обилие зеркал (Жозефина очень любила свои отражения), что стены очаровательной уборной рядом со спальней разрисованы цветами и птицами, что на розовом шелковом покрывале по-хозяйски расположился Фортюне, явно не собираясь уступать место никому. В неверном свете нескольких свечей вовсе не был заметен возраст Жозефины, а ее тело все еще хранило свежесть, несмотря на пережитое и рождение двоих детей. Жозефина очаровательна, к тому же она опытная женщина, каких у Наполеона никогда не было. Могли ли юные прелестницы дать ему то, что дала куртизанка с немалым стажем? Бонапарт потерял голову окончательно. И даже возмущенный наглым вторжением на свою территорию Фортюне не помешал. Собачка не желала мириться с присутствием в постели хозяйки чужаков и попросту цапнула Наполеона за ногу! Он понял, что если хочет и впрямь пребывать под этим одеялом почаще, то должен помириться с вредным песиком. Удалось не скоро, но позже в письмах Наполеон обязательно передавал приветы «вредному Фортюне». – Мадам, вам письмо… Когда не было чужих, слуги называли виконтессу не гражданкой, а мадам. Никто их не заставлял, так проще. Обращение «гражданка, вам письмо» слишком смахивало бы на вызов в суд… Восторженное послание было от Наполеона. «Я проснулся, преисполненный тобой. Твой образ и дивный вчерашний вечер опьянили меня. Дорогая, несравненная Жозефина, какое странное впечатление произвели вы на мое сердце. Если вы сердитесь, если я вас увижу опечаленной или озабоченной, я погибну от горя, спокойствие вашего друга будет навеки нарушено. Но зато как счастлив я буду, когда отдамся глубокому чувству, владеющему мной теперь, и выпью с ваших губ и вашего сердца то пламя, которое меня сжигает… Через три часа я увижу тебя, пока же, mio dolce amore, тысячу поцелуев. Мне же ни одного, – они сжигают мою кровь». Жозефина с досадой швырнула письмо в сторону: – Кретин! Сколько можно обхаживать этого бледно-зеленого генерала?! Он клянется в любви, вздыхает, при любой возможности покрывает ее шею и руки поцелуями… и что? До сих пор в письмах «вы» и только мечты. Виконтесса уже начала подумывать, что зря связалась с корсиканцем, толку от этого романа никакого, любовник ей не нужен, есть куда более страстный и толковый. Карьеру своему избраннику она уже обеспечила, даже Барраса вдвоем с Терезой уломали, Наполеон был назначен вместо Шерера главнокомандующим итальянской армии, но с его стороны пока только вздохи и поцелуи. Подумав о том, что генерал запросто может отбыть в Италию, так и не женившись, Жозефина хрипловато рассмеялась. Там найдет себе молодую дурочку, женится и счастливо привезет ее знакомиться с бывшей возлюбленной. Нет уж, такое развитие событий виконтессу совершенно не устраивало. Она не затем уступила Барраса Терезе без боя и столько времени уламывала директора помочь молодому генералу начать карьеру, чтобы теперь этот генерал достался другой! Что делать ей самой, идти в содержанки к противному Уврару, к которому даже Терезу не загонишь? – Луи, прикажите закладывать карету. Луиза, одеваться. – Какое платье подавать? – Поскромней. Я еду к гражданину Баррасу по делу. Луиза, подумав: «Знаем мы эти дела», тем не менее принесла довольно скромный наряд, бывало, что и виконтесса прикидывалась скромницей. Если нужно для дела, Жозефина умела прятать грудь не только под шифон, но и под плотную ткань. Баррас был неприятно удивлен визитом любовницы, вернее, бывшей любовницы. – Что еще случилось, Жозефина? – Баррас, в вашей армии все генералы такие нерешительные? Директор мгновенно сообразил, что произошло, кабинет огласил его довольный хохот: – Жозефина… гражданка Богарне, неужели вам не удалось добиться взаимности от генерала Бонапарта? – Какую взаимность вы имеете в виду, гражданин Баррас? Тот понял, что Жозефина всерьез, подсел в соседнее кресло, похлопал по руке: – Жозефина, ну, тебя ли учить? Ты что, не смогла затащить его в постель? Он сопротивляется? – Только не то. В постели он мне не нужен вовсе, может не появляться в ней совсем, его даже Фортюне за ногу цапнул! Пару мгновений Баррас смотрел на несчастную женщину, пытаясь сдержаться, а потом расхохотался. Жозефина рассердилась окончательно: – Не вижу ничего смешного! Бонапарту скоро отбывать в Италию, а там кто знает что будет. – Да, ты права… – Баррас мгновенно стал серьезен. – Попробуй сказать, что и ты вынуждена будешь уехать и скитаться, потому что больше нет возможности платить за дом… Он едва успел договорить, Жозефина обрушилась на директора почти со злостью: – Не вздумайте сказать, что я нищая! Я ведь просила. – Хорошо, я попытаюсь подтолкнуть его к решению. Он дарил тебе что-нибудь стоящее? – Да. Жозефина насторожилась: к чему Баррасу знать о подарках? – Я поговорю с генералом, подтолкну его. – Баррас, я умоляю… – Жозефина, я не глуп, чтобы действовать напролом. Достаточно будет просто поинтересоваться, не означают ли его дорогие подарки тебе жениховских намерений. – Благодарю! СЧАСТЛИВЫЙ НЕСЧАСТНЫЙ МУЖ Баррас действительно так и сделал, он в тот же день словно между прочим поинтересовался, с какими намерениями Бонапарт дарит вдове Богарне дорогие вещички, не намерен ли тот… Наполеон откровенно смутился, чем убедил директора, что намерен, только не решается. – О, мой друг, если это так, то поспешите, такая очаровательная женщина не станет ждать вас вечно. Уведут… Бонапарт поспешил, уже через день они с Жозефиной объявили о помолвке и близкой свадьбе. Наполеон и не подозревал, что его попросту женили, он был без памяти влюблен, для Бонапарта существовала только сама Жозефина, и ему все равно, что о ней говорили, что ей больше лет, чем ему, что у нее двое детей и совсем не лестная репутация, все равно, есть ли у нее состояние или одни долги. Наполеон любил и был совершенно счастлив тем, что вдова Богарне согласилась стать его супругой. Отношения у Наполеона с Гортензией все никак не налаживались, девочка относилась к будущему отчиму настороженно, а Эжен компрометировал саму мать. Присутствие рядом рослого почти пятнадцатилетнего сына не позволяло Жозефине делать вид, что ей самой двадцать пять. Возможно, поэтому детей вдруг отправили «продолжать воспитание» – Гортензию в знаменитый пансион мадам Компан, где воспитывались девочки из лучших семей, а Эжена в Сен-Жермен в пансион Мак-Дермотта. Это было куда лучше, чем получать профессию столяра или швеи, во всяком случае, приятней, но дети страдали. Гортензия переживала, что отчим станет сурово обращаться с ней и братом, а Эжену очень не хватало общения с матерью. Юноша писал ей: «Очень прошу тебя приехать навестить меня. Или ты не помнишь, что я не виделся с тобой уже месяц? Надеюсь, погода не помешает тебе, сейчас она прекрасна». Погода не помешала, но мать не приехала. Жозефина была занята – она выходила замуж. 9 марта, спустя четыре месяца после их знакомства, Жозефина и Наполеон сочетались гражданским браком. Кто-то скажет: «Всего через четыре месяца!», но для Жозефины это были долгие четыре месяца, когда она вынуждена была изо всех сил стараться не показать свою нищету и свои долги, а еще жить точно весталка, чтобы никто не мог обвинить в недостойном поведении. Она должна была соответствовать и не разочаровать. Целых четыре месяца! За две недели до того все чуть не развалилось – Наполеон, явившись без предупреждения и потрепав за ушко горничную в знак хорошего расположения, бросился прямиком наверх и замер… там слышались два голоса! У Жозефины был в гостях один из ее прежних любовников. Хорошо, что они еще не успели приступить «к делу», услышав шум, Жозефины выскочила в малый салон. Она, конечно, сумела убедить Наполеона, что просто показывала бывшему приятелю новую отделку спальни, но генерал мало поверил и все же простил неверную У Жозефины было велико желание выставить его вон, потому что закатывать сцены ревности может только тот, кто имеет право, у самого Бонапарта, тогда еще не сделавшего предложение, такого права не было. Красавица сумела намекнуть, что он пока не в статусе жениха, а тем более мужа, на следующий день пожаловалась Баррасу, и генерал наконец осознал, что, кроме клятв любви, женщине нужно нотариальное оформление чувств. Нотариус морщил нос, ведь советовал же Жозефине не связывать себя с этим нищим генералом, когда та интересовалась делами Бонапарта! Обещал подобрать какого-нибудь крепкого поставщика, пусть в возрасте и незнатного, зато с полной кубышкой. А она нашла себе захудалого мальчишку, у которого ни гроша и огромная семейка, явно намеренная тянуть из него денежки… Да и имя-то итальянское: Буонапарте. Тьфу! Кого только французская революция не вынесла на поверхность, словно кипящий бульон пену… Мало того, невеста и свидетели ждали уже больше часа, а генерала все не было! Кто же так ведет себя на собственной свадьбе. Опаздывать может только юная невеста из-за обморока от переживаний или того, что не удается затянуть корсет, а жениху, да еще и в таком вот случае, когда дама откровенно старше…это уже неприлично. Жозефина нервничала, она то садилась и пыталась о чем-то оживленно беседовать с подругой Терезой Тальен, отвечая или смеясь невпопад, то вскакивала, говоря, что ей душно, и подходила к окну. Присутствующие видели, что виконтесса попросту готова расплакаться! Было от чего: разыгрывая целомудренность, она дала отставку всем поклонникам, вернуть которых теперь будет очень нелегко, а Наполеон не пришел. – Баррас, где он? Передумал, но так бы и сказал! Директор набросал злую записку и отправил слугу разыскать незадачливого жениха. Его поведение граничило с неприличием. Какой бы ни была Жозефина, поступать так с женщиной непорядочно для любого мужчины. Если передумал жениться – просто сообщи об этом, но не заставляй ждать себя у нотариуса! Тереза уже сочувствовала подруге, та сидела, кусая губы и раскрывая и захлопывая веер, больше не в силах поддерживать разговор, изображая веселье. Для себя Жозефина решила, что если Наполеон не появится через несколько минут, то больше не появится рядом с ней никогда, такого унижения она не потерпит! Полунищий полковник, все имущество которого состояло из сапог и сабли, посмел смеяться над ней?! Она будет на коленях умолять Барраса вернуть этого мерзавца на место, пусть изнашивает сапоги, купленные с помощью Терезы, где-нибудь подальше от Парижа. Наконец, не выдержав, она встала и подошла к Баррасу: – Баррас, убери его вон из Парижа… Тот чуть улыбнулся: – Конечно, дорогая, но только после того, как вы подпишете договор. И кивнул в окно на Бонапарта, который в это время выскакивал из кареты у дверей мэрии. – Или ты уже передумала? В тот миг Жозефина, охваченная желанием мести, даже пожалела, что не ушла десять минут назад. Наполеон не позволил ей сказать ни слова, бросился к невесте, целуя руки и умоляя простить, так как дела в армии задержали его, он извинялся и перед свидетелями. Тереза с трудом прятала насмешливую улыбку, хорош муж, который начинает с того, что опаздывает на свадьбу на два часа! Напор Бонапарта увлек всех, горящие глаза, пылкие речи, заверения, что если она передумала, то ему незачем жить, мольбы простить… Жозефина поддалась на уговоры. И вот наконец свершилось! У нотариуса Родриге они подписали брачный договор, который сразу можно было признать недействительным, потому что в нем было множество «неточностей», на который «добрый» нотариус попросту закрыл глаза. Например, Жозефина просто сбросила себе четыре года и стала вместо тридцатитрехлетней двадцатидевятилетней! Наполеон пошел навстречу и полтора года себе прибавил. Получилось, что они одногодки. Родриге сделал вид, что верит в молодость виконтессы Богарне, а также в то, что ее супруг, не имея никакого имущества, кроме сабли и мундира, способен обеспечить супруге в случае развода пенсион в 1500 франков ежемесячно. Никакого заклада ценностей в обеспечение такой щедрости, конечно, не было, как и приданого у невесты. Но жених был влюблен без памяти, а невеста делала вид, что отвечает ему взаимностью. Оба страстно желали поскорей закончить бумажную волокиту, Наполеон, потому что переселялся в спальню с зеркалами, хотя там еще предстояло потеснить Фортюне, а Жозефина, потому что получала, наконец, статус замужней дамы и генеральши. Но медовый месяц получился примечательно коротким, походная труба (или приказ Барраса?) звала генерала Бонапарта на границу с Италией, где он был назначен главнокомандующим армии вместо Шерера. Через пару дней после подписания брачного договора и коротенькой церемонии в мэрии счастливый и одновременно несчастный новобрачный отбыл к месту службы. Счастливым Наполеон был потому, что теперь имел полное право потеснить Фортюне на шелковом одеяле в зеркальной спальне, а несчастным, потому что пришлось расставаться со своей любовью. Смягчала горе Бонапарта от расставания с его любовью только надежда, что она будет ждать возлюбленного, а еще уверенность, что совершит множество подвигов, чтобы принести свою славу к ногам обожаемой Жозефины. О, да, он обязательно станет великим и вырвет у нее крик восторга! Теперь смыслом жизни Наполеона стало добиться высших успехов, чтобы любимая жена могла им гордиться. Однако для этого предстояло жить без Жозефины во время похода, что не могло не разрывать сердце несчастного влюбленного. Ежедневно в Париж летят письма, сумасшедшие письма сумасшедшего влюбленного. Генерал Бонапарт уступил место влюбленному Бонапарту, и только страстное желание добыть славу, чтобы возлюбленная могла им гордиться, заставляло Наполеона скакать в сторону своих войск, а не обратно в Париж. «Каждый миг отдаляет меня от тебя, милый друг, и в каждый миг у меня остается все меньше сил выносить разлуку с тобой». «Ах, в письме от 13–16 марта ты обращаешься ко мне на «вы». Сама ты «вы»! Ах, злая, как ты могла написать такое письмо! Как оно холодно! И потом, с 13-го до 16-го прошло четыре дня. Что же ты делала, раз не писала мужу?.. Ах, мой друг, твое «вы» и эти четыре дня заставляют меня сожалеть о своем старомодном неравнодушии. Горе тому, кто окажется этому причиной! Если я найду доказательства, пусть он испытывает те же муки и пытки, что пережил я! В самом аду нет таких мучений! Ни фурии, ни змеи – вы, вы! Ах, что будет через две недели?.. Душа моя в печали, сердце – в неволе, и мое воображение пугает меня… Ты любишь меня меньше… Я не прошу у тебя ни вечной любви, ни верности, но только… правды, безграничной откровенности. День, когда ты мне скажешь «я разлюбила тебя», станет последним днем моей любви или последним днем моей жизни. Если сердце мое столь глупо, что способно любить безответно, я вырву его безжалостно… P.S…Поцелуй своих детей, о которых ты ничего не говоришь! Еще бы! Это удлинило бы твои письма в два раза, и тогда утренние гости не имели бы удовольствия видеть тебя. О, женщина!!!» Он писал сумасшедшие письма, полные любви и отчаяния. Любви, которая пылала в его сердце, и отчаяния оттого, что возлюбленной Жозефины не было рядом. Писал и требовал ответа как можно чаще. Но ежедневно просиживать за столом, выдумывая вздохи восторга, которого просто не было, Жозефина не могла. Она растягивала каждое ответное письмо, как могла, описывала дела всех и каждого знакомого, дел, которых, собственно, тоже не было. До мужа ли ей было, если у нее такой забавный любовник? И в Париже достаточно весело, чтобы не вспоминать влюбленного генерала. Вот вернется, тогда посмотрим. И вообще, дело мужа, тем более генерала, воевать, а жены – развлекаться. Бонапарт, видите, ли желает, чтобы она приехала в Италию! Нет, этот генерал точно безумец! Кому еще могло прийти в голову, чтобы красивая женщина тащилась за тридевять земель к мужу в военный лагерь?! Глупости, Жозефина вовсе не собиралась этого делать. Правда, Наполеон оказался весьма настойчив, пришлось отговариваться то болезнью, то потом… беременностью. Мол, мне кажется, что я ношу твоего ребенка… Прошло время, пришлось сознаться, что только показалось, но недомогание мешает сделать лишний шаг… При этом Жозефина чувствовала себя прекрасно и веселилась вовсю. Труднее стало, когда в Париж приехал с победной реляцией от горячего генерала его адъютант Жюно и брат самого Наполеона Жозеф. Требование у Жюно было такое же: отправиться вместе с ним в Италии, где генерал Бонапарт ждет не дождется свою обожаемую супругу. Жозефина, мысленно обругав этого Жюно дураком, даже вздохнула: вот навязался влюбленный осел на ее голову. Но тут же решила, что Бонапарт не осел, он кот в рваных сапогах. Ей было некогда пререкаться с адъютантом, тем более тот не проявил к ней самой никакого интереса. Разве мог быть интересен красотке тот, кто не интересовался ею самой? Ничего удивительного, каков генерал, таков и адъютант! Жозефина крутилась перед зеркалом, пытаясь разглядеть себя со всех сторон, камеристка с помощью еще одной горничной то и дело перетаскивали и поворачивали большие зеркала на подставках, но было заметно, что стараются зря, мысли гражданки Бонапарт столь далеки от собственного отражения, что она едва ли отличает себя от Луизы. Генеральша действительно была задумчива. Только что принесли записку от Барраса с требованием немедленно приехать в Люксембургский дворец! Что произошло?! Неужели что-то с Наполеоном? О, господи, только бы не изувечившее ранение, терпеть дома влюбленного и ни на что не способного мужа невыносимо! Наполеон и так ежедневно забрасывал письмами с требованием приехать к нему в Италию. Даже своего адъютанта Жюно прислал для сопровождения. Конечно, ей было приятно, когда на устроенном ради чествования в лице Жюно его генерала Бонапарта и ее, как супруги героя, балу в Люксембургском дворце кричали: «Да здравствует генерал Бонапарт! Да здравствует гражданка Бонапарт!» Но при чем здесь Италия, вернее, ее поездка туда? Где это видано, чтобы жены главнокомандующих таскались за ними по полям сражений? Боевому генералу положено сражаться, побеждать и возвращаться на некоторое время к своим семьям. С этим «некоторым временем» Жозефина была вполне согласна, можно и потерпеть, но ездить самой… фи! А если Бонапарта серьезно ранило? Если с ним вообще что-то неприятное? Только не это, иначе к чему и выходить замуж за такого невезунчика? От поездки она отговаривалась, как могла, пришлось даже врать сначала про болезнь, потом вообще прикинуться беременной. Но то ли Жюно получил приказ без супруги генерала обратно не возвращаться, то ли ему самому не слишком хотелось в Италию, он все жил и жил в Париже. Размышляя о том, что произошло с Наполеоном, если Баррас срочно потребовал ее в Люксембургский дворец, Жозефина села в карету. Если вызывает Баррас, стоит поторопиться, тем более что записка была вовсе не фривольная, напротив, весьма сдержанная и даже… злая. Неужели он столь взбешен последним отправленным на оплату счетом? О, при воспоминании о вчерашнем немалом счете за десяток новых нарядов Жозефине стало легче. Конечно, Баррас просто злится из-за трат, но с этим она сумеет справиться. Наполеон и его проблемы здесь ни при чем, слава богу. Сообразив это, Жозефина даже пожалела, что выбрала весьма скромный наряд, можно бы и фривольней, хотя… в этом тоже что-то есть, Баррас не раз видел ее полуобнаженной и даже совсем нагой, пусть посмотрит на скромницу, это может возбудить директора даже сильнее голой груди. А оголиться можно всегда. Но она ошиблась. Баррас не собирался выговаривать из-за огромного счета. Хотя явно был чем-то взбешен. Похлопав своими длинными ресницами, Жозефина изобразила предельное внимание. Она приняла самую грациозную позу, которую могла придумать в данной ситуации, что было не так-то просто. Когда не знаешь, чего ждать, можно запросто ошибиться и произвести не то впечатление. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/natalya-pavlischeva/zhozefina-i-napoleon-imperator-pod-kablukom-imperatricy/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 249.00 руб.