Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Командировочные предписания Юлий Гуголев Для небольшой книжки (80 страниц) – диапазон поэтической речи очень широк, от коротких, почти классически философских текстов до минипоэм. В них звучит, характерный для автора проговор с “ненормативной лексикой”, вполне органичной на фоне “ненормативной” реальной жизни. В этих более объемных вещах проговаривается живая речь поэта, не спихивающего ответственность на лирического героя, а принимая близко к сердцу все то, что произошло, но и то, что не произошло, и это-то и страшновато. Гуголеву потребовались долгие годы, чтобы дойти до жизни такой в поэзии, до такого мастерства, точности, абсолютной речевой, звуковой обоснованности каждой поэтической эмоции: “ С годами утверждается харизма…” Книжку эту рекомендуется читать в несколько приемов, с перекурами, и тогда открывается слой за слоем и хочется заглянуть и дальше, если только не страшно. Потому что там не про литературу, а про “жисть”. Юлий Гуголев Командировочные предписания О книге Наше мутное время: грибного появляния назначенных гениев после дождичка eight days a week, сколиозного позиционирования, водопроводного потока профессионально упакованных “текстов” и взаимной раздачи, пахнущих нефтью, литературных премий. На фоне этих декораций стихи Гуголева отличает живое кровообращение, искренняя ежедневная прямая речь остроумного блестящего рассказчика “о времени и о себе”. Стихи его глубоки, самоироничны, смешны и грустны, но при этом легки, не претенциозны, интересны и очень вкусны. Выдержанное мастерство авторского исполнения вынуждает слушателя и читателя усмехаться, смеяться и понимающе кивать, а позже, по дороге домой, грустно сообразить: ага, вот он о чем, Боже куда же все это идет?…Идет это все “в другие области”, о которых Гуголев и сообщает свои впечатления. Для небольшой книжки (80 страниц) – диапазон поэтической речи очень широк, от коротких, почти классически философских текстов до минипоэм. В них звучит, характерный для автора проговор с “ненормативной лексикой”, вполне органичной на фоне “ненормативной” реальной жизни. В этих более объемных вещах проговаривается живая речь поэта, не спихивающего ответственность на лирического героя, а принимая близко к сердцу все то, что произошло, но и то, что не произошло, и это-то и страшновато. Гуголеву потребовались долгие годы, чтобы дойти до жизни такой в поэзии, до такого мастерства, точности, абсолютной речевой, звуковой обоснованности каждой поэтической эмоции: “ С годами утверждается харизма…” “Жива, жива! – пока в запарке Проклевываются стишки, Пока распарывают Парки, Не ими шитые стежки.” Книжку эту рекомендуется читать в несколько приемов, с перекурами, и тогда открывается слой за слоем и хочется заглянуть и дальше, если только не страшно. Потому что там не про литературу, а про “жисть”. Андрей Грицман (Нью-Йорк) ТЕАТР ЮНОГО ЗРИТЕЛЯ Тимуру Юрьевичу Запоеву Время медленных танцев прошло, — утверждает мой старший товарищ,— наступает вселенское зло, и отряды зубастых влагалищ неизбежно берут нас в кольцо. Мы, как Паулюс… Хуже, – как Власов. Нас к барьеру ведут, подлецов, пидарасов, лжецов и ловласов. Под конвоем ужасных химер мы ведомы, как будто ОМОНом. Вот какой подаём мы пример нашим юным друзьям покемонам. Их ведь тьмы! Каково нам вдвоём! И какие-то всё мерзкие рожи! Может, мы это, только моложе. как стоял кое-кто на пруду, своим чувством давясь или тужась, по еблу чуть мне не дал в бреду, ой, вот это действительно ужас. Для того ли всю жизнь я питал все свои белоснежные щёки, чтоб кой-кто неприязнь к ним питал? По еблу… Покемоны, я в шоке! Время медленных танцев – кирдык! Время стансов? Не знаю. Похоже? До чего ж всё-т’ки мерзкие рожи! До чего же багровый кадык! Ну, и сам тогда не багровей. Сам подумай, ну хули так злиться? Время стрессов и – как их? – страстей в этом смысле для нас ещё длится. Ждать всё легче, а жить всё чудней,— не вращать очи черные дико, не считать, что пусть сам не Орфей, так хоть баба твоя – Эвридика. В этой каше, в кольце этих лярв нам и счастья иного не надо. И топор уварился, и лавр. Налетай, угощайся, менада. Но менады уносятся прочь. С нами, чувствуют, каши не сваришь. Я б сейчас и менаду не прочь,— утверждает мой старший товарищ. С кем бы сладиться? Сладиться не с кем. Наступает вселенское зло. О, позволь мне быть столь же вселенским, если только не треснет ебло. Всё милей нам трёхзначные числа. Всех бледней ископаемый мел. Я совсем танцевать разучился? Дъ я вообще никогда не умел. Вот стоим – покемоны точь-в-точь. Если спросит мой старший товарищ: – Ну, а ты чем тут можешь помочь? Посоветуешь что? Позабавишь? — у меня есть отличный совет: – Не терять человеческий облик. Потому, что есть образ! и свет! и конь блед! Кто блед? – Конь блед. А-а, о, бля, как… * * * – Да-а, а вот Генцы мясо едят…— бабушка входит, держа в полотенце сковороду, на которой скворчат сделанные из очисток картофеля драники: их со слезами готовили, их почему-то не кушают Генцы, хоть в них вся польза, а в мясе весь яд. К Генцам у бабушки зависти нет,— пусть их владели всем домом, при этом шили корсеты; генцев корсет шёл и для Малого, и для Большого; пол-Лепешинской и Люба Орлова (это когда уже для Моссовета) Генцами скушивались в обед. Кошка задумалась в рыхлом снегу. Бабушка снова в слезах: – Каково им! Жалко, – я вам передать не могу. Генца Володю особенно жалко. Вот ведь, во всём виновата овчарка: выла в бомбежку, – предательским воем слала условные знаки врагу. Двор «Артистического» кафе. Ящики из-под слоёных пирожных. Папе лет восемь, свинец в рукаве. Если кто первым залез в эти ящики, он же все крошки возьмёт настоящие, он же получит под дых и по роже, вряд ли по яйцам, – по голове. Бабушка плачет о папе навзрыд, переполняя слезами корыто (мыло настругано, пена шипит), что он читал, когда кушал. По-моему, «Лезвие бритвы». – Всё будет по Моэму! — папа клянётся над книгой раскрытой и над тарелкой с клеймом «Общепит». Бабушкин плач обо всём и о всех, но вот чего нам не стоит касаться (я-то коснусь, не взирая, что грех), это что бабушкина кулинария, чем несъедобнее, тем легендарнее: скудные слёзы фальшивого зайца льются сквозь миру невидимый мех. – Кожа – для шейки… Курятину – в плов… Бабушка, с курицы кожу снимая, думает не о количестве ртов, но лишь о том, как обеду свариться бы. Просто у бабушки есть свои принципы, с коими связана сцена немая, перед которой несколько слов: – Жареный лук… Два стакана муки… …перемешать, только не в сковородке… …сделать из кожи куриной чулки… …шейки на ощупь должны быть чуть жидкими… Всё зашивается белыми нитками. Кажутся нитками на подбородке — в коже оставшиеся волоски. – Нет, потроха мы оставим в тазу… – Что, могут выпасть?.. – Бывает… но редко… – Что, вам удобно так? Шить навесу… – Шов должен быть, как в пельмене бороздка… …важно, чтоб не подвела заморозка. Возле подъезда стоит табуретка. – Где табуретка? – Обе внизу. – Если что нужно, свяжитесь со мной. Ой, да ну что вы, нет легче работы. В общем-то хватит и справки одной, это для агента, мы же горючее купим и окорочка на горячее, так что закуски – колбаски, там, шпроты, — то есть как рыбной, так и мясной. – Сам я всё вымою, даже не мой. Кто же сливает из противня жижу! Бабушке я объяснил всё самой, в форме доступной, но чуточку резкой, мол, обойдёмся без кухни еврейской. Вышел на кухню, и что же я вижу… Здесь описание сцены немой. Кожи-то нет на курином бедре. Бабушка, снявши её, хорошенько вытопит всё, что осталось в мездре, медленней соображая от горя. Дедушка нынче свезён в крематорий. Раньше из кожи готовили шейку. Серую шейку на смертном одре. То, что на бабушку стал я орать, в Страшном Суде мне припомнят отдельно. Даже смягчившись, небесная рать будет всю вечность смотреть с укоризной. Бабушка уж не хлопочет над тризной. Бабушка в спальню уходит, как велено,— ляжет в постель, но не скрипнет кровать. Бабушка плачет и обо мне, но дух её прочен, как могендовид. То она всхлипнет, точно во сне, а то, словно суриковская боярыня, вскинет двуперстие, выдохнет яростно: – Каждый из многого приготовит!! — и отворачивается к стене. ТВОРЧЕСКАЯ КОМАНДИРОВКА С ПРОЖИВАНИЕМ В ГОСТИНИЦЕ «МЕДВЕДЬ» 1 Ехали до Ярославля, то ли зимой, то ли летом, сам я дорогой ослаб, бля, только ведь я не об этом. Ждут нас в гостинице «Юность», ждут в «Юбилейной» с «Медведем», там, вероятно, убьют нас, мы всё равно туда едем. Нам проводница сказала голосом нервным, но строгим: «Следуйте в зданье вокзала!» Следуйте!.. А мы не могем!! Полностью, хоть имя дико, всяко – и сидя и лёжа, выпита нами мастика, палинка выпита тоже. Мы тут чуток поболеем в вашем вагоне уютном. Ведь не сбежит «Юбилейная», ведь не спешит наша «Юность». Ладно, Андрюша, ответь им, выйдем мы, раз так охота им, к Фавфаваофам, к медведям,— вот наш гостиничный тотем. 2 Заполночь – по Ярославлю, то ли весна, то ли осень, след свой неверный оставлю, вот, блядь, как ёбнусь щас оземь. Снегом ли, палой листвою,— чем занесён этот дворик? Кто это там эти двое? Что он сказал про топорик? Кто произнёс в ответ «инч, э»? Кем им приходится Света? Что она делает нынче, и что ей будет за это? Как угораздило Свету спутаться… с кем, бишь?.. с Норайром?!! Двое – по нашему следу. Разве свернуть не пора им? Ведь не вполне я – Светлана, ты ж – абсолютно не Норик. Как же, Андрюша, «да ладно»? Что он сказал про топорик? Мама-медведица, где ты? Мы не торопим с ответом. Мы проживём дольше Светы. В сущности, я не об этом. 3 То, с чем угасло сознанье — это что не было лифта; то, как восстал ото сна я, чем-то напомнило Свифта. Словно туманной порою, в повествованьи старинном, пав Человеком Горою, встал я Куинбус Флестрином. Тысячи тайных шнурочков, пригнанных тесно друг к дружке, репу мою как нарочно так притянули к подушке, что, когда сел я с ухмылкой, чтобы спросить «А в щём зело?», наволочка от затылка не отлипала, висела. Тут и Андрюша проспался и пояснил: «В полвторого я тут уже просыпался, как от медвежьего рёва. Что там Везувий и Этна! Глянь, что ты сделал с паркетом. Что, блядь, почти незаметно! Что значит, ты не об этом!» 4 С утра объяснял ей всяко: «Действует тошная сила». Сестра-отвечала-хозяйка: «Ужас, вот прям так бы и убила». Ну, ведь не ужас-ужас! Мы ведь решим в буфете есть ли на свете мужество и сколько его на свете, много ль на свете чести, где затерялся след их? «– Нам два раза по двести. Да, и котлеток, котлеток… Мы тут живём, в „Медведе“. Нас сюда Бог занёс. Выдайте ж нам по котлете, и хоть один чистый поднос». А что, мы уже отвыкли? Мы забурели немножко?! Может, ещё нам вилки? – Извиняюсь, не будет ножика? Будет. Могло быть хуже. Лучше – тоже могло. Не отвечает Андрюша, тычется снег в стекло, лепятся к водке, к котлетам неба обмякшего комья. В сущности, я не об этом. ……………. Да, так о чём я… * * * Говорит Христос: – Пора! Нету худа без добра. Думает Иуда: – И добра без худа… Я ж стою с открытым ртом. ……………. Так вот и живём втроём. MY WAY Синатра говаривал: Sorry for people, who don’t drink, because when they wake up in the morning, they fill as good as they are going to be whole day. Я накануне выпил не потому, что замёрз, а потому, что вторник. А после пошёл скорей к судороге своей. Возможна ли женщине мёртвой хвала? Вполне. А живой, но безрукой? Не знаю, не знаю. А если б была она не женой, а подругой? Вот если б она мне женой не была, вот если б была мне подругой, тогда бы я встал бы я из-за стола с наполненной доверху рюмкой и так бы сказал: все мы знаем, зачем сегодня мы здесь собралися… сегодня мы здесь собралися за тем… Тут слёзы б мои пролилися. Вот так рассуждая, пришёл я домой и встретил у лифта индуса. Откуда он взялся тут, этот индус, доподлинно я показать не берусь, а сам я вообще направляюсь к жене, в силу этого праздную труса. Он кем-то работает в нашей стране, он вечно здоровается со мной. В подъезде темно. В силу этого мне виден едва силуэт его. Индус как индус, симпатичный вполне, играет с сантехником в нарды. Глаза его цвета индийского чая. Ресницы его непомерной длины,— я, в общем, и помню-то и?х лишь,— достойны актрисы Хемы Малини. Я «здрастье» всегда отвечаю. Зачем же я буду надменно смотреть на него, как Драхмендра, когда я могу со словами Синатры к нему обратиться in English: мол, жаль тех, которые вовсе не пьют, поскольку когда они утром встают, им так хорошо и не тошно (вот даже блевать их не тянет), но лучше им быть невозможно, и лучше уже им не станет. Они не завалятся утром домой, цитируя Фрэнка Синатру, они не прочтут укоризны немой во взгляде, сползающем на сторону. Им всем не узнать регулярных ночей и облика дремлющей язвы, которую надо бы под епанчёй — сегодня же – на берег Яузы. А я вместо этого в кухоньку – шасть, как будто всю ночь пробыл здесь я, чтоб в кухоньке, оборотнем кружась, вынашивать планы возмездья. Одежду мы выбросим. Паспорт сожжём. Хоть не обладая сноровкой, мы кожу и мясо, – как доктор, – ножом, а связки, – как Лектор, – ножовкой. Родители хватятся. Тело найдут. «А пятна вот эти откуда?» Вопрос. Подозрения. Следствие. Суд… Да нет, расчленять я не буду. Вот пусть лучше в ванной решит она сесть, и хоть будет жалко её мне, я брошу ей в ванну, включив его в сеть, с поющим Синатрой приёмник. Не слыхивал песен таких наш подъезд, Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/uliy-gugolev/komandirovochnye-predpisaniya/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 70.00 руб.