Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Осколки под стеклом Евгения Мелемина На кону все человечество, останется ли все по-прежнему или Вершители будут строить новую «фашистскую» реальность, избавляясь от «недостойных». На борьбу с силами зла встают юный мальчик Игорь и один из прежних Вершителей Крис. Они уводят нас за собой по ту сторону Великого Древа – в Запределье, в мир мертвых, где все и решится… Евгения Мелемина Осколки под стеклом Глава 1 Отшельник Так было всегда, сколько он себя помнил. Где-то в черноте ночной прихожей звонил телефон. Он поднимался, откидывая одеяло, спотыкался об угол тяжелого трельяжа. Кроме трельяжа, малинового, потрескавшегося, в комнате стоял книжный шкаф, наполненный пыльными книгами, этажерка с фарфоровыми пастушками и собачками, музыкальная шкатулка с лопнувшей пружиной. Низкий письменный столик, накрытый листом формата А3, исписанный ему одному понятными знаками. Вешалка с кривыми лапами, лоскутный коврик и лаковая картина с рассыпанными по черному полю апельсинами. Спать приходилось на раскладушке. Она визжала, стонала, тряслась, но исправно держала его вес. Сначала он натыкался на трельяж, потом ударялся об угол столика, обрушивал вешалку… Тренькала разбуженная музыкальная шкатулка, мяукали фарфоровые кошки. – Хватит вам, – умоляющим шепотом говорил он. – Сейчас… сейчас. Вслепую выбирался в прихожую и снимал трубку с черного, как грач, телефонного аппарата… Зазвонил телефон. Крис проделал свой обычный путь – об трельяж, столик, вешалку. Шкатулка, фарфор… Прихватил со столика заляпанный желтым воском лист и маркер. В прихожей отмахнулся от паутинных занавесей, зажег витую толстую свечу. Густое дрожащее зеркало отразило его сосредоточенный взгляд и сведенные тонкие брови. – Телефон доверия. Криспер Хайне, – сказал он в дышащую трубку и провалился во тьму пола. Разложил на коленях лист, – тот все норовил свернуться. – Неужели… – сказал в трубку грустный голос. Крис подтянул к себе медовую шкуру кенгуру, распластавшуюся под тумбочкой. Холодно, в прихожей ночью всегда такой холод… – Неужели вы существуете? – Я существую, – ответил Криспер, вздрагивая. – Будем говорить? – Будем. – Сколько тебе было лет? – Четырнадцать, – признался голос. Крис вывел на своем листе арабские закорючки, рукой отодвинул подкравшегося полюбопытствовать деревянного негритенка. Негритенок обнажил длинные острые зубы, сплюнул на пол кровью. – Зажги свет… – шепотом попросил его Крис. Свечи загорелись повсюду. Их круглый рождественский свет выманил углы и перекладины старинной прихожей. Обнажились скелеты письменных бюро и гардеробов, показалась сломанная пишущая машинка с выбитыми зубами клавиш. Зеркало заволновалось золотистым и розовым. Трубка в руках Криса молчала, тяжело дыша. – А тебе? – наконец спросил голос. – Мне… – Крис задумчиво покрутил в пальцах маркер. – Около восемнадцати. Негритенок хихикнул. Он нашел увечную машинку и стучал пальцем по единственной уцелевшей букве. Машинка чмокала и стонала. – И что ты там делаешь? – Жду, пока ты мне что-нибудь расскажешь, – сказал Крис, поджимая пальцы босых ног. По полу нестерпимо дуло. – Когда ты меня о чем-нибудь попросишь. – А ты сделаешь? – Сделаю. Если расскажешь. – Я умер, – вдруг твердо и звонко сказал голос. – Мне четырнадцать лет, а я уже умер. Они все так начинали. Каждый из них, убедившись, что телефон доверия не обман, что Криспер Хайне существует и готов помочь, говорили одно и то же: я умер… Гордо или с горечью, плача или смеясь, они говорили одно и то же. – И только потом я понял, что не успел сказать… Они все так говорили. Они, опоздавшие на целую жизнь, вечно забывали сказать самое важное самому важному. – Как тебя занесло под машину? – спросил Крис. В углу негритенок боролся с выпустившей рачьи клешни печатной машинкой. – Я… Крис легонько подул в трубку. – Тише… я твоя служба доверия, оставь ложь для других… тебя потом спросят. – Кто? – вздрогнула трубка. – Будут такие… – Я пошел под нее сам, – сказал звонкий мальчишеский голос. – Сам! Потому что… – трубка захлебнулась. – Потому что… …Ему было четырнадцать. А когда ему было семь, он упал с качелей и разбил себе лоб. С тех пор на нем остался белый треугольничек шрама. Но это все – шрам, цветущая сирень, рассыпанные учебники, – все это будет потом, много-много позже… А пока он плакал, оглушенный болью. Мир тек сквозь детские пальцы, мир цвета крови. Нашелся холодный платочек, смоченный в луже, застиранный, клетчатый… Он нашел своего Брата. Стоял, прижимая платок к голове, еще шмыгал носом, вздрагивающий, испуганный. – Хочешь, буду твоим братом? – сказал владелец платка и восхитился: – у тебя там такая здоровая рана! Разница в четыре года убедила – конечно, он может стать старшим братом. И он им стал. Брат водил по стройкам и посадкам, учил плавить свинец и делать хлопушки из тетрадных листов. Показывал, как выжигать стеклом узоры на деревянных лавочках, играл в футбол, притащил в подарок тощего рыжего котенка. Котенок лакал молоко из жестяной крышечки. Брат засмеялся и, подхватив его под блохастое брюшко, сунул в загорелые детские руки. – Тебе друг. Только помой его. Делал уроки, сидя рядом на разогретой солнцем шиферной крыше, жарил конские каштаны и уверял, что это вкусно. Ловил лягушек мокрой футболкой, возвращался весь в тине, но веселый, утирал лицо перепачканной ладонью. Брат рассказывал о двухголовых металлических воинах, строгал из досок щиты и скреплял их жестяными листами. Водил по полям и заставлял находить север, юг, запад, восток… Грелся на солнышке, вытянувшись всем разморенным теплым телом. Щурился сквозь темные ресницы, улыбался. Любимый Брат. В одну из зим с ним что-то случилось. Неохотно открывал дверь, неохотно отвечал на звонки, а потом вовсе пропал, ушел с катка в разгар игры, ушел, не оборачиваясь. Его красную куртку размыло метелью. Весной у него появился злобный черный зверь – весом в триста килограмм, в сорок литров объемом бака. Его преследовал запах бензина и спиртного. Он больше не улыбался. Цвели лиловые и белые узоры сирени, далекая звонница отбивала медленные мелодичные удары, разносимые ветром. – Помоги мне… Последний раз? – Ему уже было четырнадцать. Протянул Брату истрепанные учебники. Брат поставил мотоцикл на подножку, подошел медленно, с колючей сталью в глазах. – Ты знаешь, что ты с детства ненормальный? – спросил Брат. – Упал с качелей… – Он протянул руку и ткнул пальцем в белый треугольничек шрама. – И стал дебилом. Я с тобой возился, потому что родители попросили… С тобой же больше никто не дружил. Я на тебя столько времени потратил зря… Брат досадливо сплюнул и отвернулся. Крис слушал, прижав трубку к уху плечом. Записывал. Ровным аккуратным почерком, на неизвестном ни одному человеку языке. – Как тебя звали? – спросил он, когда трубка умолкла. – Дима. – Дима-Димка, – повторил Крис и вдруг съежился в худенькое мальчишеское тело, тронул пальцем лоб, отмечая на себе белый треугольный шрам, провел ладонью по лицу, меняя цвет глаз на светлый, серый. – Скажи ему, что он не виноват, – попросила трубка. – Скажи, что я был глупым… Он был прав – меня потом лечили, столько врачей с мамой прошли, со мной не дружили, потому что больной и постоянно ревел. Скажи – он ни при чем! Не… говори ничего от себя! – Не судите… – сказал Крис, поднимаясь. Добавил: – Я знаю. Я твоя служба доверия, Криспер Хайне. – Верю, – всхлипнула трубка и угасла. Крис кинул трубку на металлические рычаги. Протиснулся между тяжелым шифоньером и покосившимся малиновым абажуром. Зеркало мигнуло и посерело, свечи рассыпались в прах, посыпая паутину черным мелким пеплом. На улице его поджидало такси с невыспавшимся и злым водителем. – Все никак не привыкну, – буркнул он. – Усталость, черт бы ее побрал! Все мотаюсь… – Ничего не поделаешь, – сказал Крис, устраиваясь на заднем сиденье. – Тебе платят? Вот и вози. – Платят! – буркнул водитель, выворачивая машину из гулкого городского колодца. Ехали долго. Крис успел задремать, подложив руку под округлый подбородок. – На месте, – сказал водитель и впустил в машину ледяной ночной воздух. Крис вышел из машины и хлопнул дверцей. В небе легонько вьюжило. Подъезд, этаж, квартира… Об этом Крис даже не задумывался. Шел себе и шел, ровным мягким шагом, шел по дорожкам, лестницам, сквозь двери. Миновал последнюю. На стенах смутно виднелись оборванные плакаты с разрисованными матовыми лицами. На полках громоздились журналы вперемежку с книгами – Купер, Лондон, Стругацкие… В углу тихо потрескивал остывающий монитор, а на столе – диски, таблетки, пепельница, скрепки, разбитые рамки, клочки, смятая футболка, кусок провода… Крис снял куртку, аккуратно положил ее на покосившееся старое кресло. Под креслом тускло поблескивали гантели. – Брат, – позвал он. Парень, лежащий на узком диванчике, отнял руку от лица и открыл темные ночные глаза. – Тише, – шепотом сказал Крис, мягко ловя его кисть. – Не надо крестов. – Ты умер, – спокойно сказал Брат, высвобождая руку. – Я тебя видел. Ранка на щеке… Синяя. – Глупость, – сказал Крис и присел рядом. – Я и не так бился. Забыл? И ничего – живой же остался. Парень тоже сел. Закрыл глаза. – Ты не умеешь врать… даже сейчас не научился. Помнишь, про котенка врал? Матери сказал, что нашел его возле мертвой кошки, думал, что она сжалится, а она тебе сказала, что он тогда точно чумкой больной и выкинула. – Но мы его потом вырастили, – напомнил Крис. – На чердаке держали и носили туда молоко тайком. – А он пищал, и соседи все равно нашли. – Пошли на рынок и продали его там за сотню какому-то старичку. – А ты только ему согласился продать, сказал – глаза добрые… Дима-Димка, прости меня… – Я и не обижался, – сказал Крис. – Я к тебе привязался так, что страшно стало… – Все ты правильно сделал, – проговорил Крис, отходя к окну. – Бросил… больного… одного. Мерцающие снежинки легонько терлись о стекло. Позади лились чужие слезы. – Брат, – твердо сказал Крис. – Мне от твоих слез и вины больно. Ты меня держишь. Отпусти. Последняя мысль не умирает. – Лучше бы ты меня проклял. – Не судите… – сказал Крис. – Дима. А ведь это не ты. Крис развернулся, улыбнулся. Тоненький хрупкий мальчишка стоял перед Братом. – Попросили, – одними губами выговорил Крис. – Передай привет, – сказал Брат. – Пусть успокоится. – Не судите… – повторил Крис, садясь в машину. Водитель покосился на него в зеркало заднего вида, завел двигатель. – Чего такой злой? – спросил он. – Разгадал, – задумчиво произнес Крис. – И вроде – слабость человеческая, мякоть, чернота вокруг косточки, но понял… – Погодка-то, – поморщился водитель. – Слякоть. – Потеплело. Молча миновали развязку, поднимая волны грязной воды и крошева, ряды неоживших еще магазинов, желтую станцию метро… – Не сообразил бы, – хлопнул себя по коленям Крис. – Не разобрался бы, кто к нему пришел, спутал бы… И все. Водитель предпочел промолчать. Так было всегда, сколько он себя помнил. Звонил телефон. Где-то в черноте ночной прихожей звонил телефон. По утрам Крис пытался заниматься уборкой. Бродил по квартире с замшевой тряпочкой и стирал пепел с подсвечников, зеркал и картин. Отводил в сторону паутинные занавеси и подвязывал розовыми ленточками от конфетных коробок. Перебирал пуговицы, собранные в банке из-под мармелада. Раскладывал на столе стеклянные бусы и обмахивал метелочкой фарфоровых кошек и пастушек. Старую скрипучую раскладушку сгибал в три четвертины и ставил к стенке. Раскладушка кряхтела, но поддавалась. С нее сыпались пружины. Негритенок спал на диване, залакированный черным густым лаком. Крис проходился метелочкой и по его худой спинке. Менял свечи, собирая огарки в замшевый мешочек. Ставил новые, соблюдая порядок цветов: черную через белую. Венчальные свечи и бумажные венки сгребал в угол. Чище не становилось. Отовсюду сыпались новогодние измятые звезды, старые альбомы, открытки, рваные перчатки, пропахшие духами, фетровые шляпы с голубиными перьями… Крис откладывал тряпочку и метелку. Ничего не поделаешь… Садился у окна, заварив себе в лазурной огромной кружке желтый китайский чай. На подоконнике жил своей жизнью игрушечный деревянный домик, окруженный хрупким заборчиком. За заборчиком зеленели крошечные капустные кочаны, качался подсолнечник. Хозяин домика, солдатик в красно-синей форме царских полков, иногда выходил на крылечко выкурить трубочку и поболтать о том о сем. – Штык, – уважительно говорил он. – В грудак тыкать не резон. Тыкнешь – и застрял в ребрищах. Их у человека цельный частокол. Куда ни тыкни – ребрище! А вытянуть как? Как назад штык-то? Сапогом в пузо и тянешь… Человек костьми смерть свою хватает и ужо не отпускает… – А куда тыкать? – спрашивал Крис, прихлебывая чай и наблюдая за кипучей жизнью школьного двора. Его окна выходили как раз на школьный стадион, и яркие курточки, шапочки и варежки не переводились. – В пузо тоже не резон, – глубокомысленно говорил солдатик. – Умеючи надо. А то с разбегу – и в хребет. Тянешь назад, тянешь… Зазубренный штык – вот это дело. В кишки и с ними наружу обратно, и никаких тебе… фестивалей. Солдатик выговаривал новое слово, качал головой, словно удивляясь собственной грамотности, и заводил новую речь. – Вот ты кто? Немчура? – Норвежец. – Крис протягивал солдатику сигарету. Солдатик тут же молодцевато взрезал белую тонкую бумагу ножичком и пересыпал табак в свой кисет. – Один хрен – вражина, – солдатик задумчиво сплевывал. – Ты это… малинки мне достань. В чаек. – Достану, – обещал Крис и сползал с подоконника. По утрам приходила почта. Старушка, разносившая посылки, сурово поджимала губы в бесцветную нитку. Крис расписывался на бланке своим ровным уверенным почерком. Старушка вздыхала. – Нечистое мое горюшко… Все один, да один… Иди погуляй-то! Погода какая! – Погуляю, – обещал Крис и утаскивал посылку в комнату. На шорох разрываемой обертки просыпался негритенок, подбирался ближе, блестя белками, корчил рожи. Крис аккуратно вытаскивал мелкие частые гвоздики, откладывал крышку в сторону… Оплата была разной. За вызов по делу Димы-Димки расплатились стеклянным графином. Крис повертел в руках тяжеленную пробку, осмотрел графин. Пыльный, пожелтевший, увесистый. Он отлично уместился на одной из этажерок. Крис подышал на стекло, протер тряпочкой, и оно заиграло лиловыми и золотыми бликами. Негритенок в углу сосредоточенно приматывал пробку к ботиночному шнурку. Завязал узелок, повесил пробку на шею и оскалился. Дальше день покатился как обычно. Отзвенел за окном последний школьный звонок, утихли смех и крики. Крис нашел в сундучке под кроватью темную, как рубин, банку с малиновым вареньем и угостил солдатика. Побродил по комнатам, трогая и переставляя разные вещи. В три часа дня в окно стукнул голубь. Крис открыл форточку, впустил его, и голубь взгромоздился на свое обычное место на маленьком постаментике, вытянулся и оброс гипсом. В шесть часов в дверь настойчиво позвонили. Крис отложил в сторону засаленные карты Таро, шикнул, обрывая их веселые сплетни. За дверью стояла зарозовленная морозом девушка с блестящими черными глазами, сияющими из-под пушистой челки. Белая шапочка сидела у девушки на затылке, две толстые косы спускались на дутую серебристую курточку. – Простите! – звонко сказала девушка. – Вы знаете, что в нашем городе скоро выборы на должность мэра? Я провожу опрос по поводу предстоящих выборов. Уделите мне пару минут? Она вдруг погасила улыбку, вглядевшись в лицо Криса, потом озадаченно потерла лоб полосатой перчаткой. – А вы совершеннолетний? А дома взрослые есть? – Совершеннолетний, – сказал Крис. – Только вот в выборах этих ничего не понимаю. – Я тоже, – призналась девушка. – Полтора рубля за анкету… Может, заполнишь? Тут несложно. Галочки поставить… Нравится ли тебе состояние детских площадок в городе… И веришь ли ты в честные действия предвыборной кампании кандидатов. – Я верю в парадокс Кондорсе, – сказал Крис. Девушка озадаченно посмотрела на него, потом в ее глазах отразился короткий проблеск паники. – У тебя там… за спиной… – Давай анкету, – вздохнул Крис, быстро просмотрел листы и поставил галочки везде, где нужно. – Распишись, – почти весело сказала девушка. – И вот здесь… расшифровку подписи и галочку… видишь? Служащий, учащийся или менеджер среднего звена… Крис кивнул. Выходя из подъезда в начавший синеть зимний вечер, девушка с удивлением рассмотрела крупно и бегло выведенное: «Криспер Хайне. Телефон доверия». Вечером Крис разложил раскладушку, застелил ее полосатой простыней, заботливо подобрал свисающие концы. Положил мятую маленькую подушку, улегся и накрылся верблюжьим одеялом. Долго смотрел в темноту немигающими темными глазами. Кошки на полочках выгибали спинки, в окошке деревянного игрушечного домика горел уютный свет лучинки. Негритенок чем-то стучал в коридоре, шипя и взвизгивая. Крис сжал пальцами уголок одеяла и закрыл глаза. А ночью, как обычно, зазвонил телефон. – Здравствуйте, – застенчивым детским голосом сказала трубка. – Привет, – сказал Крис. – Телефон доверия, Криспер Хайне. Трубка засмеялась. – У вас такое смешное имя… Вас так мама назвала? – Пожалуй, – согласился Крис, привычно расстилая на коленях лист бумаги. – А вы мальчик или девочка? У нас одну девочку звали Кристина. А потом пришла еще другая Кристина, и их стало две. – Я… – Крис задумался. – Мальчик. Конечно, мальчик. – А вы дрались в детстве? Негритенок притащил медную масляную лампу, поставил ее у ног Криса и побрел досыпать. – Не экономь! – шепотом прикрикнул на него Крис. – Свет зажги! Негритенок нехотя вернулся, позвякивая пробкой от графина. На его шнурочке прибавилось несколько пуговиц и деревянная пустая катушка. Свечи вспыхнули все разом, покатились по углам радужные шары света. Зеркало поморщилось и мигнуло. – Я дрался в детстве, – тихо засмеялся Крис. – Зачем? – голосок зазвучал строго, потешным подражанием кому-то взрослому. – Хотел быть важнее всех, наверное, – пожал плечами Крис, чуть не выронив трубку. – Вас обижали? – сочувственно спросил голосок. Крис устроился поудобнее, отложил маркер в сторону. Освободившейся рукой покатал по столику стеклянные бусы, рассыпающие золотистые и голубые искорки. – Я был очень плохим ребенком, – объяснил он. – Постоянно пытался заставить других играть по моим правилам. – У вас не было своих игрушек? Мама не покупала? – Такие не купишь… – задумчиво сказал Крис. – Игрушками надо делиться, – наставительно произнес голосок. – Мне так мама говорила… И дрогнул голосок, завсхлипывал, заплакал. – Мама… – Тсс… – Крис даже палец приложил к губам. – Я твоя служба доверия, Криспер Хайне. Рассказывай. Сколько тебе лет? – Шесть… В деревнях с мужиками туго. Разбирать нужно прямо со школьного выпускного. Повеселились, каблучками отстучали свои бойкие семнадцать – и в ночь, в ночь, звездную, деревенскую, под огромное небо, по стогам, по кустам! Шепчи на ушко торопливое «люблю». Распускай косы, белыми ногами обхватывай еще мальчишескую спину! А то как упустишь – сколько потом ждать-то будешь? Мамка ворчит, отец смотрит косо: засиделась девка. Гулянки отбегала, а замуж когда? Чего ждать? А чего ждать, когда нос у тебя пуговкой, волосенки рыженькие, тоненькие, рот жабий, неулыбчивый, а глазки с дождевую капельку? Чего ждать, когда под сшитым мамкой платьем с косыми полосатыми бантиками плоская грудь да цыплячьи ребра? Домой Татьяна вернулась сразу после танцев, рухнула на свою перину под картонными образками и зарыдала-забилась. Так и пошло у нее. Днем ведра, огород, куры, козы, кролики, ночью – слезы. Подурнела еще больше. Выгорела под солнцем. Волосы – мочало, кожа пятнами. Носишко красный. Раз год, два год, пяток лет. Татьяна стоит у прилавка. За ней пышный теплый хлеб на деревянных полках, красные пачки «Примы» да беленькая. Напарница в синем кружевном фартуке всегда на виду – разложит грудь на прилавке, глаза подведет, на голове Париж кудряшками – и хохочет, позвякивая золотыми серьгами. Муж есть, да только мало ей. Татьяна тускло улыбается и неловкими руками отсыпает сероватый рис и громкую гречку в подставленные пакеты. У нее ни мужа, ни надежды. Ползет вечером по улочкам, качая переполненными сумками. Папке пряники – он любит, мамке – коржики и ряженку… Утром завяжет хвостик беспощадной аптечной резинкой, на огород сбегает за огурчиками, в курятник за яйцами. Жует завтрак, глядя в окошко. И в магазин. А годы… И раз, и два, и пяток… Напарница развелась и заново замуж выскочила дважды. У Аньки Хвостихи третий родился – опять мальчик! У Ольги Докторши муж ушел к городской Эльке, одурманенный дорогими духами. Ольга Докторша пригнала мужика обратно, хворостиной через всю деревню. Живут душа в душу. Дашка с сыроварни сделала аборт. Мебель покупают, гараж строят… не до дитенка. Татьяна вечером отсыпает в сумки – отцу прянички, мамке коржики… – Замуж бы тебя, – вздыхает мать, – да только где такого найдешь… Татьяна смотрит в зеркало. Где найдешь-то, уродина? А ведь нашелся. Нашелся, своими ножками в магазин притопал. Под пропотевшей тельняшкой в рыжих волосах грудь, на пальцах синее и неразборчивое. – Поллитру, – сказал хрипло и поднял глаза. Татьяна зарделась. Так на нее мужики еще не смотрели. Жадно, с обхватом, раздевая. – Это ж Гришки брат, – вечером сказала мать. – Ты в десятом училась, а его посадили. Пил сильно, набуянил, подрался, кто-то кому-то по башке, а он сидеть… ну, вспомни! Валерка! Кеминовых сын! Татьяна вспомнила. Ладного, высокого, с прищуром. А на следующий день присмотрелась жалостливо. Ну, пропадает же! Ему бы рубашечку – в магазине видела, серая, в мелкую клетку… Щетину долой, а на руку часы, тяжелые командирские… И был бы все тот же Валерка. – Беленькой? – участливо спросила она. – А я… И, засмущавшись, достала из-под прилавка нарезанное сало, белоснежное, с розовыми прожилками. И черный мягкий хлеб. – Вот… В сентябре играли свадьбу. Полными слез глазами смотрела Татьяна на желтые поля и родные деревенские домишки. Утиралась уголком фаты, прятала счастливое, алое от смущения лицо. Зажили. Теперь Татьяна тащила домой не только прянички и коржики. Беленькую тащила, стыдясь. Без водки Валерка обзывал чумичкой и горевал о своей судьбе: кого в жены взял? В подпитии добрел, чмокал в губы и кричал: – На море тебя, королеву! Отвезу, бля буду, отвезу! А через год Татьяна родила дочку. Беременность еле ноги оттаскала. Огород, скотина, работа. Токсикоз. Кровотечения. Но девочка родилась – тусклый худосочный человечек. Не дышала, не пищала – откачивали. А Татьяна, любовно рассматривая крошечные пальчики и ножки, шептала: – Настя-Настя, будь красавицей… Настя росла тихим стебельком. Не ребенок – трагедия. От солнышка в обморок, от сна на спине – кровь из носа, под кожей на затылке шишка. Шишка блуждала по всему ее тельцу. То в горло уходила, то в ноги. Резать боялись – в девочке и так дух еле держался. – Пьяное зачатие промаха не дает, – грубо сказала Татьяне Ольга Докторша. – Ты о чем думала? Шишка уползла в глубь Насти. Не прощупать, не достать. Притаилась там где-то внутри, спряталась. Врачи покачали головами – резать. Искать. Спасать. И не спасли. Кровь не держалась в детском тельце, не помогли ни гроздья пинцетов и зажимов, ни переливания… Татьяна ледяными руками отгладила парадное белое платьице и зеленые шелковые ленты. Валерка хмуро молчал с похмелья, выпросил денег и пошел поминать. – Настя, значит… – Крис отложил в сторону исписанный только ему одному понятными знаками лист. Лист приютился у детских коленок, тощих, без ямочек. – А что ты хочешь, Настя? – К маме, – выдохнула трубка. – Приведи мне маму. Только хорошо попроси, пожалуйста. – А просить-то и не придется… – ответил Крис. – Только не ругай ее… – Не судите… – Крис поднялся. В глубине зеркала мелькнула маленькая фигурка в белом платьице. Негритенок задул свечи. Такси поджидало внизу. За рулем на этот раз черноглазая серьезная девушка в форменной фуражке, нахлобученной на уши. Покосилась. – Печку включить? – Да зачем… – Зима, – сказала девушка. – А ты весь нараспашку. Крис не ответил, прижался детской любопытной мордашкой к ледяному стеклу. Только на мир смотрел все еще своими глазами – темными, немигающими. Смотрел на уходящий вдаль город, на бока проносящихся мимо машин, на бесконечные дороги и сотни столбов, на указатели и знаки, поля и черные горбушки лесов… И только перед указателем с надписью «Марьяновка» прикрыл усталые веки и распахнул другие глаза – васильковые, чистые. Девушка повела машину дальше, старательно объезжая кочки и ухабы. Погасила фары перед зеленым спящим домиком. Возле дома росли две пушистые елочки и стояла покосившаяся лавка. Девушка закурила. – Иди. В сенях пахло чем-то особенным – чабрецом и шалфеем. Половицы скрипели. Сплетенные из лоскуточков коврики сбились. Тикали тяжелые ходики с разбитым циферблатом, на столе стыла крынка молока, обернутая газетной бумагой. Под образами сидела пышноволосая кукла с разрисованным лицом. Крис остановился перед куклой. Повеяло древним, незабываемым, языческим… Знакомым. А потом отвел рукой шторки, ведущие в спальню, и остановился в дверном проеме. Татьяна проснулась – под бок толкнуло теплое, родное. Сердце зашлось радостью – Настя забирается погреться. Каждую зимнюю ночь она подбирала длинную ночную рубашонку, просовывала полы между ножек, и таким щеночком, с куцым рубашечным хвостиком, забиралась под руку. – Настя, – позвала Татьяна, приподнимаясь. Да вот же она! Стоит в дверях. Только не в ночной рубашке, а в белом отглаженном платьице, перехваченном шелковыми зелеными лентами. Стоит и молчит. Татьяна подняла руку – перекреститься, но вдруг все поняла и уронила руку обратно на ватное одеяло. Настя улыбнулась и исчезла в темноте коридора. Только мелькнуло белое праздничное платье. Когда Татьяна выбралась на кухню, когда отсыпала себе решительно и щедро горсти таблеток – матери-сердечницы, отца-диабетика, снотворное от Ольги Докторши… Когда лила в ковшик водку мужа-Валерки и глотала все это горстями, Криса в доме уже не было. Он подошел к машине, обернулся и посмотрел на зеленый домик. Девушка-водитель выкинула на снег дотлевший окурок и процедила: – Я б ей, суке, устроила свадебные гулянки… – Не судите… – сказал Крис, забрался в машину и сонно запрокинул голову. А потом случилось странное. Телефон зазвонил днем. Крис от неожиданности уронил на пол любимую кружку, желтую, с китайскими нежными цветами. Кружка разбилась вдребезги, на полу образовалось чайное озерцо, в котором плавали узорные ветви. Из коридора выглянул негритенок и застыл в нерешительности, сжимая в черной ручонке незажженную свечу. – Не надо, – сказал Крис. – Или… подожди. Телефон звонил все настойчивее. Трубка трещала и подпрыгивала. – Подожди, – повторил Крис, примериваясь к этой непонятной ему дневной трубке. – Может, и понадобятся… Негритенок его уже не слушал. Он гонял по полу разлитый чай. – Алло, – осторожно сказал Крис трубке. Сквозь трамвайный гул прорезался нетерпеливый голос. – Послушай меня! Это очень важно! Я должен сказать… – Ты ошибся… – сказал Крис, но трубка уже молчала, и далекий трамвайный грохот утих, а в комнате вдруг стало холодно. Так холодно, что зеркало покрылось морозным узором, а негритенок посерел и обмяк. Крис поднял его жесткое тельце и отнес на кровать. Укутал в шерстяной плед, не обращая внимания на облачка пара, в которые превращалось дыхание. И на свои разом посиневшие пальцы внимания тоже не обратил – думал. Обдумывал то, что случилось. Мертвые не звонили днем – это было правило, которое Крис сам же и установил, когда ушел из родного города и создавал свою службу доверия. На подоконнике задвигалась маленькая фигурка. Солдатик с сожалением бродил между аккуратными грядками. – Померзнет к черту капуста… – сказал он и сплюнул, махнув рукой. – Эх… Ты чего сидишь, немчура? Испугался? – Нет, – ответил Крис. – Но я не думаю, что стоит вмешиваться. Если это и ошибка, то… – Крис умолк. В голове все-таки не очень укладывалось. – А капуста моя? – сурово спросил солдатик. – Нехай помирает? Крис посмотрел на подоконник. – Через час все закончится. Правила есть правила. Человек, соприкоснувшийся с Запредельем при жизни, уничтожается констрикторами. Они работают быстро. Солдатик молча смотрел на кочаны. Тогда Крис решился. Протер зеркало рукавом, поставил над владениями солдатика оранжевый абажур с золотыми кистями, надел куртку и вышел. Транспорта на этот раз не было. Крису пришлось самому выбирать маршрут и платить за проезд, используя смешные смятые бумажки, которых в шкафу у него давно набрался целый чемодан. Чемодан был старым, оклеенным изнутри обоями, потертым и рыжим. О нем Крис вспоминал с удовольствием – хорошая полезная вещь. По улицам гулял северный ветер. Резкий, пронизывающий, он забирался даже в подземные переходы и пасовал только перед душным и людным метро. В метро Крис внимательно изучил карту, установил маршрут и даже успел посчитать время. Карта Крису понравилась – разноцветная, с блестящей поверхностью. Может, в награду за какое-нибудь задание ему и достанется такая же, но пока ничего похожего не попадалось. Он с интересом рассматривал людей – их было очень много и все разные, с разными глазами, разного цвета волосами и в разной одежде. Присматривался, неосознанно копируя что-то, что-то перенимая, и из метро вышел уже не самим собой, а подростком в яркой оранжевой куртке, толстом длинном шарфе, трижды обмотанном вокруг шеи, яркой шапочке и непромокаемых зимних кроссовках. Стало теплее и веселее. Северный ветер не пугал и не мешал Крису – он указывал ему дорогу, и Крис шел, поглядывая на свое отражение в витринах многочисленных магазинов. Довольно скоро он заметил и констриктора. Тот шел по другой стороне улицы, засунув руки глубоко в карманы. У него были костистые плечи, черная взъерошенная голова сидела в глубоком капюшоне. Шел он медленно, нога за ногу – видимо, тоже хорошо просчитал время и не нашел причин торопиться. Он не замечал Криса, или просто не обращал на него внимания – в конце концов, кто мог вмешаться в его планы? Крис поглядывал на него и думал о том, что, может, нужно вернуться домой и точка. Какое ему дело до паренька, который фатально ошибся номером? В том, что это была именно ошибка, Крис сомневаться не хотел. Выбрал же – не влезать, не судить. Никогда больше не судить и не заниматься человеческими делами вплотную – плавали, знаем. Людей лучше пускать на самотек – они сами решают, что им нужно, а что нет, сами возьмут в руки оружие, и сами же падут на колени в молитве тогда, когда оружие потеряет силу. Сами закроют глаза, когда не захотят видеть, как кто-то умирает, и сами кинутся на помощь, когда поймут, что равнодушие их не спасет. А если они не смогут что-то сделать сами, то и помогать им бессмысленно, в этом Крис тоже давно убедился. Убедился и первым ушел из умирающего города, горящего на солнце красной и золотой черепицей. В городе тогда еще звенела музыка и шумели прохладные фонтаны, но уже скопилась паутина по углам праздничных зал, а на пирах подавали вино, пахнущее уксусом. Многие делали вид, будто ничего не случилось, и продолжали делить между собой золотые яблоки, а Крис ушел. Ушел, впервые закрыв глаза на перекрестке, где стоял камень, на котором каждый мог увидеть дату своей смерти. С ветвей великолепного и полного жизни древа начали опадать листья. У его подножия сушилась волчья шкура, растянутая на деревянных колышках. Возле шкуры отдыхал, закинув ногу на ногу, давний друг и приятель. Не убирая широкополую шляпу со лба, он спросил: – Уходишь? – Да, – сказал Крис и протянул руку, ловя на ладонь подсыхающий, но еще яркий лист. – Рано, – сказал приятель. – Никто тебя не винит. Крис покачал головой: – А при чем тут вина. Все, что можно считать виной, я оставил здесь, вам. – Ну, – приятель наконец сдвинул свою шляпу и показал удивленные, с лисьим прищуром глаза. – А можно воспользоваться? Крис улыбнулся через плечо: – Да пожалуйста. Вы знаете, к кому за ней обращаться. Наслаждайтесь. Никто так и не воспользовался. А город, прекрасный город, до сих пор приходил к Крису во снах – обветшалый, с зияющими провалами в стенах и битым разноцветным стеклом на улицах. Яблони-уродцы, лишенные плодов, догорали в солнечных лучах. На узкой дороге стоял серый потрепанный грузовичок. Из-за него и вынырнул парень, в котором Крис угадал своего абонента. Парень нерешительно потоптался на обочине и шагнул вперед. Крис заметил – капюшон остановился и сделал характерное движение руками. Парень на мостовой повторил движение и натянул на голову наушники. Под ногами у него поплыло месиво из грязного снега и ледяной крошки, а из-за грузовичка показалась алая «мазда», неуместная на сером полотне, как цветок мака на пустынном пляже. Капюшон скучающе смотрел в сторону. Его дело было сделано. «Мазда» неслась, набирая скорость, и зрачки девушки-водителя расширялись от ужаса, а грязный битый лед предательски выскользнул из-под ног оставшегося беззащитным парня. Кто-то завизжал. Еще секунда – и паническими воплями наполнится вся улица. Крис не стал ждать этой секунды. Ему вдруг стало ясно, что именно этого человека он обязан спасти. Вскидывая руку, Крис подумал – дело не в замерзающей капустке… «Мазда» наткнулась на невидимый барьер, шарахнулась в сторону и мягко прибыла к снежному наносу, впечатавшись в него алым блестящим боком. Девушка в салоне бросила руль и вцепилась руками в волосы. С лица ее медленно сползала молочная белизна. Парень все так же стоял на дороге. Наушники упали ему на шею. Та же молочная белизна держалась на его лице, и Крис отчетливо слышал бешеное биение его сердца, и даже мысль уловил – «мазда» рычала у обочины, а тот все думал: назад или вперед? Куда он должен был бежать – назад или вперед? Потом он все-таки двинулся с места, неуверенно, словно водолаз против сильного течения. Уткнулся лицом в куртку Криса, замерзшими руками сжал яркую ткань. Крис увидел беленький затылок и маленькое колечко в ухе. – Телефон доверия, – машинально сказал Крис, еще ничего не понимая. – Криспер Хайне. Под густой челкой раскрылся утомленный взгляд голубых глаз. – Игорь, – сказал парень. – И я вчера умер. Крис почувствовал – воздух сгустился и затрещал. Обозленный неудачей констриктор на подходе, а совсем рядом, через двойную преграду курток, бьется абсолютно живое сердце человека, который уверен, что он умер. – Я умер и сразу узнал твой номер. Это было действительно так. Крис так и задумывал свой телефон доверия. Погибший человек моментально получает многозначный номер и имеет право обратиться к Крису до того, как за дело возьмутся остальные. – Так, – сказал Крис, сжимая плечи Игоря. Сжал и за мгновение умял его в деревянную ярко раскрашенную фигурку. Фигурку Крис сунул в карман и развернулся к ледяному импульсу констриктора. – И что это было, черт бы тебя… Где он? Крис наклонил голову. На него из-под капюшона уставились цепкие недобрые глаза, прикрытые набухшими красноватыми веками. Тонкие руки с искусанными пальцами медленно терзали старую замасленную колоду карт. На рубашке карт отпечатывались алые плывущие следы – кончики пальцев, разгрызенные до вывернутого наружу мяса, чутко ощупывали колоду. Вокруг колоды вились лиловые тени. На обратной стороне Крис различил хорошо знакомое ему имя – Кайдо. Надо же, он до сих пор пользуется этой колодой… хотя ничего не помнит. С треском перевернулась карта. Кайдо выудил ее, приподнял двумя пальцами и всмотрелся. – Справедливость, значит… – его глаза вспыхнули внимательным огоньком. – Не помню я такого… Зато я хорошо помню вот что, – он вытащил из кармана смятый грязный блокнотик с веселым мышонком на обложке. – Если человек при жизни связывается с Запредельем, то его жизнь передается в руки констриктора. Никто из живущих не должен соприкасаться с нами, иначе ему прямая дорога на ту сторону. Он показал Крису страничку, на которой то же самое было выведено старательным, но неровным почерком. – Это окончательный вариант Законов Запределья. Ему пятьсот лет, и нигде не написано о том, что кто-то имеет право вмешаться. Кайдо говорил, а сам ощупывал Криса взглядом. Несмотря на подсказку, данную ему колодой, он так и не сообразил, кто расстроил его планы. – Надо же, – сказал Крис. – Я не знал. Он уже шагнул в сторону, но остановился и добавил: – Справедливость перевернута. А вдруг узнает? Кайдо опустил глаза, рассматривая карту. За это время Крис успел завернуть за угол и пропасть в холодном подземелье пешеходного перехода. Он устал и хотел вернуться обратно как можно быстрее – до ночи. Иначе некому будет снять трубку, когда зазвонит телефон. Кайдо несколько секунд стоял неподвижно, а потом тоже развернулся и шагнул на дорогу – его словно подхватил ветер и потащил по улицам черным истлевшим листком. Мелькали коробки домов, вытягивались в разноцветные ленты медленные автомобили, небо металось над головой, смахивая на продукт плохой графики – облака делились на квадраты, а снег рассыпался в пиксели. Злость и растерянность изменяли мир по его желанию. Это желание сжимало и коверкало город, задыхаясь от бешенства. Кайдо даже капюшон откинул, обнажив коротко стриженную черноволосую голову и показав высокие острые скулы. По его следам веером разлетались капли крови. Карты в кармане затихли и затаились, опасаясь гнева владельца. Так, минуя кварталы, повороты и перекрестки напрямик, Кайдо добрался до серого панельного дома, похожего на запыленную вафлю. На втором этаже красная, обитая кожей дверь услужливо распахнулась. Тоже боялась. В пустой прихожей, в облупившейся штукатурке и пузырях, Кайдо сбросил куртку с узких худых плеч. Куртка обрушилась на пол, взметнув облачко спор. Зеленоватые глаза ящериц внимательно проследили за ним и закрылись – в комнатах стало тускло, серо. Перешагнув через узкий матрац, застеленный вязаной алой шалью, Кайдо ударил плоской ладонью по дремлющему монитору, и тот завелся, налился светом. – СколНет готов к работе с вами, – прошуршал динамик. – Завались, – огрызнулся Кайдо. – Сколько раз говорил – только по делу! Динамик послушно умолк. Кайдо пошарил под матрасом, выудил пакетик с сухими рыбными пластинками. – Поищи мне Справедливость пятисотлетней давности. Ну, и вообще, что там у нас с древней Справедливостью? – Территориально? Кайдо покусал сушеную рыбку, подумал немного и вздохнул: – Холодный он. Северный ветер. На юге не ищи. – Еще параметры? – Нет больше параметров. Он явно по пути нахватался от людей – черт разберет, что за рожа… Компьютер пискнул, обдумывая. – Двенадцать тысяч ссылок в базе СколНета. Начинать с первой? Кайдо поднял красноватые уставшие глаза. – Ну нет… у меня нет столько времени. Бестолковая ты все-таки штука. – Есть альтернативные предложения, – подсказал динамик. – Базы Запределья. – Давай, – оживился Кайдо. – Давай базу. Монитор налился синим, а потом расчертился на разноцветные схемы-блоки. – Чтобы получить информацию, отправьте смс на номер… – Да пошел ты! – взвыл Кайдо. – На кой тебе деньги, скотина! А ну брысь. Перебравшись в продавленное зеленое кресло, он решительно взялся за мышку и всмотрелся в блоки данных. Имен в них было около двух тысяч. Кайдо вздохнул, поняв, что ночь будет долгой. Бесшумная узкая ящерица услужливо подтащила к нему пакетик с сушеной рыбой. Эшелон власти Кайдо просмотрел без особого внимания. Воротилы Запределья по улицам не шляются и подстав таких не делают. Своих коллег по цеху Кайдо тоже из списка вычеркнул – почти всех он знал в лицо. Передела территорий никогда не было – бессмысленно. Женский пантеон пришлось отследить внимательнее. Черт знает, что может взбрести в голову бабе. Личные счеты, опять же. Вполне себе вариант. Но только из женского пантеона не нашлось ни одной, кто смог бы так легко развернуть на сто восемьдесят направленную констриктором машину. Оставался нижний эшелон, и из тех – мелочи, сбежавшей из города в последнюю очередь и так и оставшихся мелочью и дрянью, – ни у кого силенок бы тоже не хватило. Не та специализация, не те особенности. Ни на кого из них не могла выпасть карта Справедливости. Кайдо догрыз последний рыбий хвостик. Его знобило, соленые мокрые пальцы оставляли на клавиатуре и кнопках мышки влажные красные следы. Пальцы он облизнул, позаботившись о ранах, но потом, забывшись, снова потянул ко рту и опять выкусал мясной комочек. Кровь полилась сильнее. Тогда Кайдо вытер руки о вязаную пыльную шаль и сгорбился в своем кресле, совершенно растерянный. Динамики дипломатично молчали. Ящерицы свисали с потолка сталактитами, изредка вытягивая тонкие медленные лапки. – Слушай, – почти шепотом сказал Кайдо. – Найди-ка мне ближайший ход к Проводнику. – Кельше рядом, – деловито сказал динамик. – Да, – согласился Кайдо. – И побыстрее. Я должен его найти. В комнатах снова было тепло и уютно. Елочные гирлянды тихо рассыпали искры по углам. Кошачьи фигурки выгибали гладкие спинки, от зеркал шел розовый пар. Крис сидел на подоконнике, завернувшись в мягкий плед, и немигающими глазами смотрел на белый прямоугольник двора. Где-то в коридоре шуршали конфетные обертки – негритенок украдкой потрошил коллекцию фантиков. Над домиком солдатика реяли мелкие звезды. Сам он сидел на крылечке и курил трубочку. Глянцевитые капустные кочаны крепко сидели на грядках. На шкафу тихо постукивало – вернувшийся с прогулки голубь клевал разноцветный мелкий бисер, который Крис насыпал в его кормушку. В сиреневой чашке медленно остывал чай. В эту ночь Крис решил не ложиться спать – хотелось побыть в прошлом, а оно приходило только наяву. Всплывали в памяти изрезанные фьордами берега, клочья седой пены, взмывающей к серому низкому небу, подсвеченному фосфорическим желтым. Разноцветные скалы, влажные и морщинистые от старости, тоскливые птичьи вскрики. Солдатику, видимо, тоже было что вспоминать, потому что он то вздыхал, то качал головой, а иногда поглядывал на Криса с удивлением – редко приходилось видеть того прежним, не срисованным с тысяч человеческих признаков и привычек. Крис редко возвращался в прошлое и редко становился собой, но в эту ночь его настроение чувствовала вся квартира – и никто не вмешивался, никто не нарушал покоя. В ладонях Криса лежала, уютно устроившись, деревянная яркая фигурка. Телефон надрывно взвизгнул и затрясся в глубине прихожей. Солдатик предусмотрительно убрал трубочку подальше – над его домиком дождевыми нитями проплыли длинные пряди почти белоснежных волос. Перед Крисом уважительно распахнулись двери, кошки вытянулись в столбики, а негритенок понес следом золотые свечи на круглом серебряном подносе. Все они ждали только одного – прежнего своего хозяина, и сейчас чувствовали своими деревянными, плюшевыми и фарфоровыми сердцами – в Крисе что-то изменилось, сдвинулось, и, может, скоро все станет по-прежнему. Телефонную трубку Крис прижал к уху, согнулся в углу, не отрывая взгляда от деревянной фигурки. – Спасибо, – сказала трубка надсаженным голосом. – Телефон доверия, – откликнулся Крис. – Криспер Хайне. Я тебя слушаю. – Ты знаешь… – сказала трубка и заперхала. – Бочина болит. Ни встать, ни лечь. То спина, то ребра. Думал, помру – отосплюсь, отдохну… – И нет тебе покоя, – подытожил Крис. С такими делами он сталкивался часто. Часто бывало, особенно с теми, кто ушел из жизни больше пятидесяти лет назад, что смерть не приносила им отдыха: то давило в груди, то тянуло в боку, то скрипел позвоночник. То вовсе болело так, словно раздробили на части. На кладбищах Крис часто видел сваленные в мусорную кучу венки, обломки от прогнивших крестов, запыленные букеты и порой вырванные с корнем таблички с забытыми и никому больше ненужными именами. Равнялись холмики, наслаивалась могила на могилу, осыпались кладбищенские холмы, обнажая углы старинных гробов, и их оттаскивали в сторонку, выставляя на солнышко. Люди не могли справиться с наплывом своих мертвых, потому и придумывали правила – в городах неухоженная могила возрастом старше двадцати лет не имела шансов остаться целой, а в селах порастала бурьяном, пропадала в крапиве, оседала и становилась просто кусочком почвы. Крис сомневался в том, что, узнай люди, какие муки это причиняет умершим, что-то изменилось бы. Так устроено человеческое сознание – вовремя забывать о других. – …А я смотрю – мать моя, кипит. Кипит, как в плавильне. Двигатель наш. Справа дыра, и там борщ из гаек. И сам не успел понять, что горю. Так удивился. И думаю напоследок – отосплюсь хоть… отдохну. – Как тебя зовут? – спросил Крис, откладывая в сторону фигурку. – Горшков Александр, – с готовностью ответила трубка. – Пятая гвардейская танковая армия, восемнадцатый корпус. Крис машинально вывел на куске бумаги заключенную в звезду свастику. Получился скорчившийся на пламени свечи паук, раскинувший изломанные конечности. – Я понял, – сказал он трубке. – Привет только от тебя передать некому… – Совсем некому? – со странным волнением спросила трубка. – А Пашка Чижов? Или Сеня? Крис молча покачал головой. Трубка тоже умолкла. Негритенок поправил оплывший на свечах воск, и они угасли. Глава 2 Колесо фортуны Ветер переменился. Теплый, влажный, он тащил с юга морось, слякоть и запах оттаявшей древесной коры. Показались грязевые прорехи, блестящие под светом фонарей, как антрацит. Такси мигало желтым огоньком. – Далеко? – спросил таксист, вытирая лицо меховой вымокшей шапкой. Крис ответил. – Надо же, – уважительно сказал таксист. – Мемориал успею посмотреть? – Успеешь, – ответил Крис. – Там рядом. – Жалко, не лето. – Машина дернулась и поползла. – Летом там красиво. – Что поделаешь. – Крис опустил глаза. В пальцах у него застыла маленькая фигурка. Попробовать разломить – разольется ложечка теплой крови. Вполне себе живой крови. А вот ее владелец считает, что он уже заколочен в деревянный ящик и обернут пленкой, чтобы не подтекала мерзкая жидкость на плечи недобровольных носильщиков. Крис еще раз перебрал в памяти все известные ему своды правил. Получалось, что ошибка произошла не только в его системе, но и в системе этого констриктора, Кайдо, и скорее всего, где-то есть еще проводник, который сейчас сидит, схватившись руками за голову, и не знает, что делать с Игорьком, застрявшим на границе Запределья. Всем прорехам прореха… И все же, как это могло случиться? – …рассматривается вопрос о проведении эвтаназии младенцам-носителям генетических заболеваний, а также страдающим от врожденных заболеваний. Такие меры, считает главный врач страны, будут вскоре признаны гуманными по отношению к родителям и детям и позволят улучшить генофонд. Таксист невозмутимо крутил руль. Его радионовости явно не волновали, зато Крис подался вперед. – Это местное радио? – Да, – равнодушно сказал таксист. – Чего только люди не придумают… Я сколько лет уже в этой шкуре, а до сих пор привыкнуть не могу. – Это на людей не похоже, – ответил Крис. – Это… что-то странное. – Да что, – так же спокойно ответил таксист. – Было же уже. Улучшали породу. До сих пор в костях распутаться не могут – где чей дядюшка, где чья бабушка. Или вот еще, раньше баб жгли на кострах пачками. Красивая – ведьма. Разделась – ведьма, оделась – ведьма. По-моему, тоже странновато. Об улучшении породы Крис предпочел промолчать. Активисты, удравшие из засыпающего вечным сном города, пытались было среди людей навести свои порядки и занять прежние позиции. Активистов пришлось вылавливать и ограничивать, но страшное колесо уже было запущено и прошлось по Европе огнем и мечом. Крис в этих делах не участвовал – он ушел куда раньше, устроился скромно, вершителем себя больше не считал и, пожалуй, исчез из памяти даже тех, кто раньше пил с ним круговую чашу. Инквизиция к деятельности вершителей не относилась. Люди придумали ее сами, и сами же ужасались по сей день. С тех пор прошло много времени. Их сознание изменилось. – Не повставали бы мертвые из могил, – мрачно сказал Крис. – Всех назад не запихнешь. Таксист хмыкнул: – Такой большой, а в сказки веришь. Под машиной серой гладью разлилась лента реки. Загрохотал мост. Крис обернулся. Мегаполис давно пропал, растаял в утренней холодной дымке. В салоне пахло бензином и шерстью. Водитель строго смотрел на дорогу, радио умолкло, и только раз всхлипнуло, когда мимо пронеслась треугольная стела с названием города. Справа от нее в бледных клочьях тумана плавало кладбище, но Крис не остановил машину. Его цель была дальше, в одном из плохо освещенных подвалов, которые подростки именуют теплаками, подвалах с обернутыми в рванину трубами, вентилями, неровными грязными полами и журчанием канализаций. – Здесь, – указал Крис на пятиэтажный желтенький дом, и такси остановилось. От подъезда к магазинчику, озираясь и покачиваясь, бежал серенький мужичок с бряцающей в карманах мелочью. На машину он не обратил никакого внимания, на Криса – тоже, хотя его потертая гимнастерка и тусклые звездочки бросились бы в глаза даже слепому. Следом за Крисом из машины выбрался, сощурившись от неяркого света, Игорек в помятой яркой куртке. – Разомнись, – посоветовал Крис, не оборачиваясь. Игорек зябко передернул плечами, запрокинул голову и сказал тоскливо: – Что же это, а… Таксист опустил стекло и молча сунул ему в ладонь горсть разноцветных леденцов. Игорь взял один, развернул и сунул в рот. – Я с тобой. Крис уже спускался вниз, по пяти узким грязным ступеням, за которыми белым светом оказался вычерчен сплющенный прямоугольник маленькой подвальной двери. – Я с тобой, – с волнением повторил Игорек и скатился по лестнице следом. – Не уходи. Пахло внизу тяжело – мочой, лежалым мусором, мокрой щепой и цементом. За бесшумно открывшейся дверью густо висел влажный жаркий туман. Где-то гудели голоса. Крис пошел вперед, волоча за собой намертво вцепившегося в него Игорька. Узкий, в плетениях труб коридор окончился крошечной комнаткой. На паре грязных матрасов сидели, поджав ноги, девушки-птицы с обведенными по-вороньи глазами и черными прядями волос. Тускло блестели бока бутылок. В углу дотлевал оранжевый огонек. У стены, напротив нахохлившихся и уставших «птиц», каблуками зимних сапог тиранящих ветхие матрасы, в воротнике крепко сбитого пуховика сидела маленькая рыжая голова. У головы были мутные и сонные глаза. На вид голове было лет шестнадцать. Она хрипло тянула воздух. – Эй, друг, – весело сказал Крис, нагибаясь в узком проходе и снова выпрямляясь в комнатке. – Помоги пропажу разыскать. Все ноги исходил, бока болят, спину ломит… Голова дернулась в воротнике и вдруг завозилась-завертелась, и оказалось, что под ней круглое в пуховике тело и нервно дергающиеся ноги в черных пыльных джинсах. – А… – сказала голова. Девушки-птицы снялись парой и ринулись по коридорам, натыкаясь на трубы и надрывно, страшно вереща. – Дай присяду, – попросил Крис. – Устал. Из подвального полумрака выдвинулись его до костей опаленные руки с пальцами-веточками, нащупали тугой ворот, пробежались по ледяному от ужаса лицу. Голова мотнулась в сторону, ноги заскребли по цементному полу, и одетое в пухлую куртку тело повалилось на бок. Раздался сдавленный писк. – Надо же, – сказал Крис, садясь на корточки. Ветхая, защитного цвета ткань лопнула и поползла вверх по его обнажившимся в серо-розовую замшу обожженным ногам. – А я его искал. В углу лежал памятник-пирамидка со свернутой набок звездой на верхушке. – И имя здесь мое… Истошный хриплый вой прокатился по подвалу. – На место верни, друг, – попросил Крис. – А то бока… спина. Сам понимаешь. – Господи, – шепотом сказал Игорек, когда Крис уже поднимался по пяти узким ступенькам обратно к свету. – Это ты? Крис удивленно посмотрел через плечо. – А наказать? – тем же шепотом спросил Игорек. В руках он теребил прозрачный фантик от леденца. – Наказать его надо? – Не суди, – сказал Крис. Такси он отпустил, ни о чем не заботясь. Игорек держался рядом, с любопытством рассматривая кварталы и улицы незнакомого города. Город просыпался – показалось первое скупое солнце, и кое-где уже подсохла земля. Голуби, похожие на газетные клочья, шумно опускались на парки и площади. Здесь их явно любили и подкармливали – птицы подходили к рукам, лишь настороженно косясь. Аллея славы с рядом вырубленных из камня лиц оканчивалась чашей неработающего фонтана. Рядом с фонтаном открылся первый киоск с ягодным лежалым мороженым и сухими, но горячими булочками с вложенной в прорезанную серединку сосиской. Крис порылся по карманам, вынул несколько смятых бумажек и купил одну такую булочку. Потом, посмотрев на Игорька, вторую. Тот взял булочки, поблагодарил и уселся на холодную изогнутую в спинке скамейку. Крис присел рядом, внимательно рассматривая прохожих и постепенно меняя свой облик. Подтянул волосы в короткий хвостик, заострил скулы, поджал губы и вскоре согрелся в короткой кожаной курточке. Зазвенели троллейбусы. Игорек аккуратно сложил на колене салфетку и огляделся в поисках урны. Крис показал рукой, Игорек встал и выбросил салфетку. Не вязалась его внешность с такими поступками, но что поделать – он сам не увязался со всеми правилами установленного распорядка, что уж тут говорить о салфетках… – Ты умер… – подсказал Крис. – Да, – согласился Игорек, и его голубые глаза потемнели. – Точнее, меня убили. Я хотел позвонить тебе и рассказать, как меня убили. В первом классе Игорек сидел за партой, сложив руки перед собой, и с восхищением смотрел на учительницу сквозь стекла круглых очков. Он не бегал на переменах, не вырывал листы из тетради и никогда не забывал ручки и линейки. – Я потом операцию выпросил, – пояснил Игорек. – А тогда не видел ни черта даже в этих очках. Буквы видел. А кого-то подальше – нет. Ну… и пинали меня за это. Ботаник. В девятом классе Игорек вдруг обнаружил, что без очков его лицо приобретает милейший и привлекательный вид. Огромные голубые глаза без защиты толстых линз смотрели на мир с наивным удивлением тургеневской барышни. От очков удалось избавиться посредством лазерной операции, а сэкономленные за лето деньги пустить на покупку оранжевой рубашки и редкого пустынного оттенка камуфляжных штанов. В десятый класс Игорек пришел «новеньким». Старый класс слишком хорошо помнил неуклюжего очкарика, пришлось сменить обстановку. – А я еще и умный, – сказал Игорек, с сожалением глядя на разрисованный рекламой бок киоска. – Я умнее всех их, вместе взятых и в пучок связанных. Не веришь? – Пить хочешь? – догадался Крис. Пришлось прервать разговор и купить умному экс-очкарику бутылку минералки. Одиннадцатый класс не стал для Игорька тяжелой задачей. Все он схватывал на лету, соображал быстро, отличался аккуратностью и старательностью. Оценки держались на стабильно высоком уровне, дома мать обзванивала знакомых, хлопоча за поступление в запредельно дорогой университет, с третьего курса которого можно было легко махнуть на обучение в английский колледж. В телефонной книжке набрались аккуратно пронумерованные женские имена в количестве пятидесяти штук. Игорек так и писал – Аня-1, Аня-2, Света-1, Даша-3. Учиться они ему не мешали, а самооценку, покалеченную в начальной школе, ежедневно водружали на новые высоты. Игорек был счастлив. – Ага, – мрачно сказал он, опуская глаза. – Стоит только подумать, что ты счастлив… …как жизнь начинает тыкать мордой по грязным углам – как нашкодившего котенка. У нее было имя, не поддающееся нумерации. Найти вторую Стеллу Игорек не смог бы при всем желании – не было больше таких. Нежное имя она таскала на лице, как герцогиня – породистую кошку на руках. Немытые тусклые волосы убирала за остроконечные ушки, держала сигарету зубами, носила на шее клетчатый платок, но не переставала быть Стеллой – в выпуклых синих глазах горело по звезде, высокий лоб сиял. Игорек попал в омут. Он выполнял всю известную ему программу – прогулки, романтика, цветы, разговоры, даже стихи. Стелла молчала и только просила купить ей то шаурму, то беляш. Игорек сменил подход – пригласил ее на байкер-съезд, вытащил в поход на зеркальные озера, одарил билетами на концерт раз в десятилетие прикатившей в город группы. На байкер-съезде Стелла доказала, что умеет пить, на озерах и концерте дело обстояло не лучше. Игорек поклялся, что не позвонит этой девке больше ни разу. Позвонил на следующий день и пригласил к себе в гости. Его мама, мудрая великолепная мама, должна была посоветовать, что можно сделать с такой девчонкой. Мудрая мама сказала – где ты ее откопал? И еще – чтобы я больше ее здесь не видела. Игорек ушел в подполье. Стелла проявила сочувствие и познакомила его со своими друзьями. Среди них, обладателей лексикона в двадцать слов, Игорек снова превратился в того самого ботаника-первоклассника. Блестящее знание двух языков и набитый информацией мозг ему ничем помочь не могли. Это была не его среда и не его законы. Он не мог отличиться силой и жесткостью, не понимал половину шуток и откровенно скучал в окружении людей, подолгу решающих, что выгоднее – пять литров пива или две бутылки портвейна. – Может, я и предвзят, – подумав, сказал Игорек. – Может, я слишком много о себе думал. Но мне показалось, что нечего ей с ними делать… это же серость, тупость и рвань. Они никогда меня ни во что не ставили, а я этого не заслуживал и был лучше, умнее, полезнее, чем они, в десять раз. Он так и сказал. Сначала ей, а потом, когда она передала это остальным, оказался вынужден сообщить то же самое под прицелом нескольких пар глаз. Она тоже смотрела на него с презрением и отвращением – глазами-звездами, несколько затуманенными алкоголем. Бить они все умели куда лучше, чем Игорек защищаться. Его быстро опрокинули на землю, и там, стоя на четырех, он получил такой удар в лицо, что ресницы влипли в глаз и кровь закапала так часто и горячо, что казалось – вспороли глотку. Игорек смотрел на расплывающуюся землю, пытаясь заставить легкие дышать, но те словно слиплись, и по рукам поползла морозная мраморная жуть, а колени пропали вовсе. Его били долго – по бокам, спине, ребрам, почкам, локтям, плечам. А потом, подхватив с двух сторон, обмякшего, безвольного, выволокли на рельсы за гаражным кооперативом и оставили, предусмотрительно сняв с него яркую куртку. Игорек помнил, что эти чертовы рельсы превратились для него в неприступные замковые стены. Как ни пытался он выкарабкаться, слабость и тошнота откидывали его назад. – Это было как во сне, – поделился Игорек. – Мне как-то снилось, что я в зыбучих песках… И я так боялся. Не того, что умру, а того, что знаю – умру. – И ты решил, что ты умер? – уточнил Крис. – Нет, я умер – электричка… – сказал Игорек. – А потом встал. Рука у меня оторвалась. Ее я положил рядом с телом и ушел. Я пошел искать телефон, потому что сразу понял, что должен позвонить тебе. – И что ты хотел у меня попросить? Игорек завернул крышечку на бутылке. – Я хотел, чтобы она узнала – ей не удалось от меня избавиться. Я не исчез и в любой момент могу появиться перед ней снова. Я чувствовал, что никогда теперь не исчезну до конца. Крис запрокинул голову и прикрыл глаза. Сквозь ресницы лилось холодное еще, но уже яркое солнце. Странное солнце. Будто неживое. Прощальное. – Пойдем, – попросил Игорь. – Скажем? – Нет, – ответил Крис и выпрямился. – Я с тобой не пойду. Я занимаюсь умершими, Игорь, а ты к ним отношения пока не имеешь. – Странно, – сказал Игорь, глядя перед собой прозрачными голубыми глазами. – Я сейчас так мало ощущаю. Ни удивления, ни страха. Все какое-то прижатое, скомканное. – Запределье рядом. – Крис поднялся, засунул руки в карманы куртки и посмотрел на солнце немигающими темными глазами. – Оно все гасит. – Господи, а… – тоскливо сказал Игорек. Крис против воли улыбнулся. Как люди это называют? Коллективное бессознательное? Чуть что случись – сразу к богам. Не поможет. Раньше надо было думать. И тем, и другим. – Кто такой этот констриктор? – спросил Игорек. Ему, видимо, запомнился ледяной и опасный противник. – Это и есть твоя настоящая смерть, – ответил Крис. – А все, что было «до» – ошибка. Зрачки у Игорька растянулись вширь и снова сузились. – Интересно… а что будет, если я останусь… Крис ничего не сказал. Это были бесполезные метания человека – натура исследователя требовала от Игорька рассмотрения обоих вариантов, но на деле решение уже было принято. – Я хочу назад, – спустя минуту произнес Игорь. – Пусть все вернется назад. – Тогда нам нужно Древо, – сказал Крис. – Оно высохло, но на такие вещи еще годится. Главное – вернуться назад до ночи. Я не могу оставлять свой телефон. Игорек повернул голову. От киоска, разворачивая зеленую липкую бумажку на ягодном мороженом, шагал таксист в мохнатой шапке, сдвинутой на затылок. – Сейчас поедем, – сказал он. – Завтрак. И Игорьку показалось, что мороженое он кусает отверстой волчьей пастью. Древо высилось стеной. Серая пыльная дорога сворачивала, оставляя по правую сторону черную болотистую топь, а слева к ней устремлялась шершавая серая твердь, поросшая желтыми лишайниками. Трещины в коре древа казались выдолбленными экскаваторными ковшами, и само оно походило на поле, много лет назад перетерпевшее танковое сражение и поставленное стоймя. Чтобы увидеть первые ветви Древа, Крису пришлось бы посмотреть на мир своими настоящими глазами, а Игорек их увидеть не мог вовсе, хоть и высунулся зачарованно из раскрытого окна машины. Водитель примолк, с уважением поглядывая по сторонам. Пропал последний лоскуток неба – далеко позади, сбросив звездную пыль. Дорога поднималась вверх все круче и круче, и в конце концов автомобиль поплыл по ней, как монорельс, примагниченный к своим путям. Позади нее заклубился серый с синими проблесками дым. Болото сверху казалось блюдцем, наполненным черничным вареньем. Громада Древа вращалась, словно оставленный на привязи пес. Голова закружилась даже у Криса, и на лице Игорька проступило восхищение, смешанное со смертельной бледностью. Закачались веревочные лестницы. Оборванные в сотнях километрах над землей, они походили на растрепанные косы нищей. Ветвей все еще не было видно, но Крис знал – они рядом, распростертые над миром руки, судорожно сжатые пальцы, суховатые мозолистые локти. Крис ощутил давно забытое волнение – Древо-Древо, что же мы с тобой сделали… Древо молчало. Оно держалось статно, но устало. Его время прошло, знал Крис, но все-таки оно до сих пор было сильнее всех, кто трусливо покинул город – оно было сильнее самого Криса, педантичных проводников, яростных констрикторов, исполнительных водил и телефонистов, жестоких испытателей… Оно не придумывало себе правил, не боялось прошлого и ответственности, не искало оправданий. Исполинское Древо изо всех сил поддерживало жизнь внутри сухого выдолбленного ствола, и жизни этой хватило бы всем и каждому, несмотря на то что само Древо давно уже считалось мертвым. – Здесь, – тихо сказал Крис, завидев первую укрепленную в лишайниках узкую площадку. Таксист послушно нажал на тормоза. – Иди сюда, – Крис протянул руку Игорьку и потянул за собой, зная, что сила Древа лишила его маски и Игорек теперь видит настоящее, истинное его лицо. Дверца открылась и хлопнула, сбитая ветром. Крис взялся пальцами за излом коры, чувствуя тепло и пульсацию, и поволок за собой Игорька, у которого глаза стали, как те самые звезды, о которых он рассказывал днем. Холодный ветер принес запах льда и океана, а потом – особый, лесной запах густого мха. На площадке зажегся синий круглый огонек. Огонек вспыхнул и в зависшей над пропастью машине – водитель закурил. Нахватался, с неудовольствием подумал Крис, только людям может такое в голову взбрести… Он в последний раз подтянул за собой Игорька и вытащил его на площадку, окутанного белым дымом развевающихся длинных волос. – По сторонам не смотри, – сказал Крис, разворачиваясь лицом так, чтобы ветер вновь собрал его волосы в тугой, высоко забранный хвост. – Там нечего уже смотреть… Иди вперед. Первая дверь – твоя. Игорек кивнул и замешкался на секунду – съежился в своей куртке, спрятал руки в карманы. – Спасибо. – Иди. В последний раз мелькнули в полутьме сияющие глаза-звезды Игорька, а потом огонек услужливо повел его в глубину ствола, где, как помнил Крис, царило запустение и беспорядок: лежалая листва, почерневшее золото, битое стекло и дочиста обглоданные кости. Оставшись один, Крис присел на край площадки. Под его ногами расстилался закругленный у боков мир, край которого уже золотило где-то солнце, а середину поливали холодные настойчивые дожди. Подняться повыше – и мир станет таким, каким изображают его на древних картах – блюдом, в котором расставлены кочки лесов и лоскутки полей, камни городов и лужицы морей, синева неба, как узорное покрывало, ляжет рядом, а сбоку подкрадется с красным выпуклым глазом волк… Огонек за спиной погас. Крис поднялся, раскинул руки и шагнул вниз, в пропасть. Рядом мелькнула беззвучная черная тень, вытянувшаяся в гибкое хищное тело. Тень подхватила Криса, оттолкнулась сильными лапами и вдруг обняла его теплым, пропахшим бензином салоном старенького такси. – Домой? – спросил таксист. – Да, – ответил Крис и закрыл глаза. Северный ветер петлял по улицам с наглостью и стремительностью подвыпившего юнкера. Кайдо устал за ним гоняться. Шипя от злости, он кусал то язык – вполне человеческий, но раздвоенный, то пальцы, и без того мятые и обескровленные. Ветер не давался ему в руки – ему, прирожденным умением которого было искать, находить и настигать. СколНет, умнейший поисковик из когда-либо созданных, был бессилен против неведомой перевернутой Справедливости. Память Кайдо не могла предложить разгадки – всем им, когда-то лихо спрыгнувшим на землю с ветвей Древа, долгая однообразная жизнь стерла самые ранние и самые яркие впечатления. Иногда Кайдо казалось, что он так и родился в пыльной квартирке, вылупился из яйца на грязном матрасе, раскидал по углам острую чешую и сразу же кинулся по чьему-то следу. Крис на вопрос о своем появлении на земле ответил бы примерно тем же самым, с небольшими лишь поправками. Разница между ним и Кайдо была – Кайдо не помнил почти ничего, Крис почти ничего не хотел помнить. Лучше всех прошлое помнили таксисты и проводники. Первые по причине профессии, вторые потому, что торчали на самом гребне Запределья и невольно питались его памятью. К таксистам Кайдо обращаться не стал – много чести. В жизни он с этими балбесами не связывался и связываться не собирался. Пришлось топать к гребню Запределья, и топать самым длинным путем – через городские коммуникации, натыкаясь на заржавленные трубы и вентили, среди смрада нечистот и то и дело выплывающих из тьмы остатков древней кладки. В таких местах Кайдо останавливался отдышаться. Старинные стены дышали густым паром, который Кайдо хватал кусками, набивая им жадные легкие. Где-то в глубинах шахт мелькали то беленькие кости, то в плесень разъехавшиеся кожаные диваны, то слипшиеся груды карт, бумаг и журналов. Не было такого места на земле, куда люди не сунули бы свой нос и не оставили бы следов пребывания. Потому проводники и не селились в городах. Люди их интересовали только в одном виде – мертвом. Живые не ценились ни в грош. Кайдо проводников недолюбливал – перед каждым отчитайся, сообщи, что, да как, да почему… Правила в блокнотиках, сургучные печати на коробках с куклами. Почти всех констрикторов эта бюрократия угнетала – не тот характер. И все-таки ходить к ним было необходимо. Никто, кроме проводников, не знал больше, чем все СколНеты, вместе взятые. Кайдо наметил себе цель – узкий разлом в конце коридора, освещенного лампами в утяжке проволочных сетей. Для человека – просто тень, для Кайдо – вход. – Срежу, – вслух сказал Кайдо, хотя и знал, чем дело может кончиться. На всякий случай проверил – вынул из кармана колоду карт и потянул наугад. Глянул лишь мельком: в полумраке тускло светился частокол клинков. Девятка мечей. – Нууу… – протянул Кайдо. – Где наша не пропадала. И ринулся в черный разлом. Его сразу подхватил ледяной плотный поток – словно оказался в многомиллионном косяке рыб, только вместо чешуйчатых телец плыли вытянутые холодные руки, головы, впалые и раздутые животы, сведенные запястья, твердые колени и хилые шеи. Ни воздуха, ни света здесь не было. Поток двигался медленно, влекомый судорожно сокращающимся коридором, свитым из колец гигантской глотки. Кайдо распихал в стороны мокрые затылки и оторванные предплечья, наступил тяжелым ботинком на чью-то выгнутую спину и умудрился подняться над потоком. Это дело такое: чуть помедлил – и хана тебе. Даже ему, видавшему виды, на секунду стало жутко, а в тусклых глазах, собравшихся в лягушечью икру на поверхности потока, ужаса было столько, что он выплескивался наружу, заливая мешанину плоти черной нефтяной пленкой. – Соображают же чего-то… – пробормотал Кайдо, крепко сжимая в кармане свою колоду. – Сопрут еще… В конце тоннеля горел свет. Деловитые сильные руки появлялись и подхватывали то ступню, то ухо. Сноровистые, словно руки хирурга, они бесстрастно разделяли куски тел, раскладывая их по тазам. Руки размером были с человеческие, но чем дальше стремился поток, тем больше они становились, а свет превращался в нестерпимый. Длинные артистичные пальцы помедлили, выбирая, и прихватили Кайдо за спину, сразу же ставшую ватной, неживой. Ватное ощущение покатило по ногам и рукам, а рот стянуло было суровой ниткой – девять мечей, подумал Кайдо, засыпая. Девять мечей… Глава 3 Страшный суд – Это всего лишь ты… Коридора не было. И потока не было. Маленькая комнатка, сложенная из бревнышек неправильным пятиугольником, освещена оказалась тускло, всего лишь парой свечей. С дубового стола свисали хвостики сургучных печатей. Там стояла кружка с чем-то дымным и лежали горстки разноцветных пуговиц, разложенных очень аккуратно и обдуманно. Чугунный заслон накрепко закрывал жерло старинной печи, а под ней валялись безглазые, еще с крепко зашитыми ртами тряпичные куклы. – Попей, – сказал Кельше, кивая на кружку, и Кайдо быстро стащил ее со стола и жадно выглотал горький прозрачный настой. – Ты глаза-то свои где потерял? – спросил он, переводя дыхание. – Чуть матрешку из меня не слепил… – Глаза… – Кельше завел к потолку собственные, матовые, с лунным блеском. Ему-то здесь прятаться ни к чему, мельком подумал Кайдо, разминая задеревеневшую спину. Запределье охраняет. – Вот они, – сказал Кельше и выудил из глубокого кармана кожаного забрызганного кровью фартука две светло-голубые пуговицы. – Ума не приложу, куда он мог деться… – И Кельше осмотрелся так, словно объект поисков должен был находиться прямо за его спиной. – Ты это о ком? – насторожился Кайдо, узнав теплый доверчивый блеск пуговиц в широкой ладони проводника. – Что? Доставка отменилась? Клиент не добрался до места назначения? Так прочисти эту свою трубу, у тебя там сам черт ногу сломит… – Кайдо, – сказал Кельше, вдруг растеряв всю свою медлительность и придурковатость. – У меня есть его глаза и рука, но нет всего остального. Это значит, что Запределье для него не тайна. Это значит, что ты позволил ему уйти. А мальчик то… ни жив ни мертв. И глазками своими на нашу сторонку смотрит. – Я потому и пришел, – хмуро сказал Кайдо и поднялся, отряхиваясь от ниток и лоскутков. – Дай еще попить… в голове до сих пор опилки… Кельше кивнул на кружку, подхватил с пола тощую куклу и уселся с ней за стол, по-паучьи согнув длинные тонкие ноги и руки. На полотняном круглом личике куклы мягкой кисточкой вывел поверх шва вязкий мокрый рот. Полюбовался. Кайдо посмотрел на его творение, вспомнил безглазые головы в ледяном потоке и задумался на несколько секунд. – Я свои обязанности знаю, – начал он. Вынул из кармана блокнотик с Микки-Маусом, потыкал в запись изуродованным пальцем. – Связался с Запредельем при жизни – все. Никто в дверях стоять не позволит. Или туда, или сюда. Все по инструкции. Кельше одобрительно покивал лохматой головой. – По инструкции, – воодушевился Кайдо и затолкал блокнот обратно. – Я его нашел и… – И что? – Кельше перекусил длинную нитку, вытянувшуюся из выпуклого кукольного глаза. – Меня остановили, – нехотя признался Кайдо. – Меня! Слышишь, проводник? Это как… как если бы я сейчас твоей кукле мордаху с рекламной обложки дорисовал. – Искал? – спросил Кельше, инстинктивно прикрывая свое творение ладонью. – Не то слово. – Кайдо поморщился. За печным заслоном что-то хлюпало и скреблось. – СколНет, северный ветер… Ты слушаешь, вообще? – Слушаю, – отозвался Кельше, заплетая кукле соломенные грязноватые косички. – У нас у всех след холодный. Глупой железякой ты был, глупой железякой и остался… – Где искать-то, умный? – мрачно спросил Кайдо. Ввязываться в скандалы с проводником ему не хотелось. – А я не знаю, – медленно ответил Кельше и повернулся к Кайдо, глядя на него круглыми немигающими глазами-пуговицами. – Ищи того, у кого руки под вашу братию подточены. – Как все загадочно, – хмыкнул Кайдо и в следующую же секунду потерял спокойствие. – Ты списочки-то свои разверни, скрепка канцелярская! Глаза ему прилепить некуда! Иди, Кайдо, найди, куда их присобачить, а то непорядок! Глаза тут, а владелец живой бегает! Это твоя головная боль, а не моя! Ты проводник! Ты должен был парня за ручку взять и отвести куда положено! Я у тебя спрашиваю – кто мог мне на глотку наступить; я не за заданиями пришел и не для того, чтобы ребусы разгадывать! – Я свое дело сделал, – спокойно сказал Кельше. – Вот списочек… – и развернул на столе тугой свиток. – Менжик Игорь. Тяжкие телесные повреждения, смерть в результате открытой черепно-мозговой травмы. Кровопотеря. Руку оторвало. Вот она. – Кельше помахал в воздухе пластиковой глянцевой ручонкой. – Я все приготовил и за ним пришел. Кайдо присмотрелся: за спиной Кельше раскачивались гроздья тряпичных кукол, подвешенных на веревках, словно для просушки или смертной казни. – Только он вывернулся, – сказал Кельше, – и перекинуть сюда его должен был ты. Круглые немигающие глаза Кельше уперлись в бледное лицо констриктора. – Запределье может ответить? – спросил Кайдо, задумавшись на секунду. – Может, – равнодушно ответил Кельше. – Ты через Древо пойдешь или через Руины? – Через Древо не пойду – транспорта нет. Я не вершитель, меня Волк не возьмет, – отказался Кайдо. – Через Руины хоть какой-то шанс выжить. Он задумчиво помял в кармане липкую колоду, вынул карту и всмотрелся: Дурак. – Уже лучше, – сказал он. – Если не вернусь – не вспоминай. – Безмозглый, – бесстрастно отозвался Кельше. – Успокоился бы и пошел пацана искать, а не неведомую Справедливость. Запределье тебе ответит, конечно, но… кто знает, что оно за это возьмет? – Мы с ним свои люди – сочтемся, – ответил Кайдо незамысловатой фразой и огляделся. – Дай кого-нибудь для компании… – Это кого? – прищурился Кельше. – Да вот… – Кайдо кивнул на связки тряпичных кукол. – Иди отсюда, – миролюбиво сказал Кельше. – Такие подарки не про твою душу. На моей памяти… – он откинулся назад, на высокую спинку деревянного стула, пошевелил длинными пальцами. – На моей памяти куколку получил только один. И тот – пятьсот лет назад. Не игрушки это. Ответственность нужна. Кайдо пожал плечами, застегнул молнию куртки и шагнул за дверь, сразу же оказавшись на краю алой пропасти, дна которой видно не было, а края расходились вправо и влево к горизонту – в бесконечность. Из-под ботинок посыпался, шурша, красный мелкий песок. В удушливом тумане плыло раскаленное солнце. Кайдо обернулся – домика проводника за спиной уже не оказалось, даже опереться не на что. – Где-то тут должен быть мост, – вслух сказал Кайдо, натянул на голову капюшон и зашагал вдоль расщелины. – Вот сволочь, пожалел игрушку. Мне бы и негритенок безмозглый подошел, в общем-то… или собачка… О том, что Кайдо отправился в Запределье, Крису стало известно почти сразу. Его колода карт, перевязанная обычно конфетной ленточкой, в полном составе высыпала на тугой бок узорчатого дивана и болтала наперебой. Крис сидел напротив, поджав ноги, и задумчиво рассматривал свои припасы масел: запаянные пузырьки с розовым, кипарисовым, жасминовым и сосновым ароматом. Рядом горела свеча. Негритенок скалил зубы, тянул к огню пальцы и гремел бусами из старых пуговиц. Телефон молчал, и в этом была странность – ни одной ночи еще не проходило без звонка, и Крис не хотел ложиться, зная, что звонок обязательно раздастся, подняв его с постели, но шел уже третий час, а в прихожей было тихо. – Юный, глупый, честолюбивый, жестокий, сильный… – шептали карты. – К пропасти, прямиком к пропасти… – Он прошел через врата, через Смерть прошел, но ничему не научился – глупый, юный… – У пропасти, в одиночестве… – Знаю, – сказал Крис, обмакивая в крошечный пузырек тонкую кисточку. – Как думаете, вернется? Карты устроили суету. Стыдливо разворачивались спинами, показывая однообразные казенные рубашки, с треском выгибались. Крис им не мешал. Тонкой влажной кисточкой, пахнущей еловым отваром, он выводил на листе бумаги легкие прозрачные линии – они сразу наливались светом, растопыривали ветви и колючую хвою. Запределье, думал он, опустив голову над рисунком. Запределье – это не друг и не приятель, не сосед и не случайный знакомый. Запределье – это сон всего живого, подкладка, подшитая под одеяло реальности. Никому оно не подчиняется, ни к кому не благоволит. Спит себе, скрытое, спокойное, и гостей давно не принимает. Как собрался договориться с Запредельем Кайдо? Понадеялся на былые связи? Да, все к нему были крепко привязаны, все его знают, а толку? Это не дом и не двор. Не живое, не мертвое. Это за пределом понимания всех – и вершителей в том числе. Чего ждать от Запределья констриктору? Сильному, уникальному, но… глупому. Неужели заела гордость? Неужели готов на все, лишь бы только взять реванш? Он ничему не научился, все такой же… Только внешность изменилась. Крис тронул горькую масляную кисточку языком. Запах хвои усилился. Через Смерть прошел: значит, его пропустил проводник. Проводнику-то что? Констриктором больше, констриктором меньше. Вспомнив о работе, Крис поднял голову и прислушался. Телефон молчал. – Не вернется… – зашептали карты, улучив момент, чтобы поймать внимание Криса. Крис наклонился и подул на затлевший палец неосторожного негритенка, пытающегося спрятать его за спину. – Жаль, – искренне сказал Крис. – Он хороший констриктор. Ему не хотелось говорить о Кайдо большего. Крис жалел свою память. – А если он не вернется, то Мир встанет с ног на голову… Крис поднял глаза. Карты лежали на диване мертвыми молчаливыми прямоугольничками. Они все сказали. Крис поднялся, собрал их и аккуратно перетянул блестящей бумажной ленточкой, отложил в сторону и задумался. Где связь между голубоглазым нелепым мальчишкой, отправившимся назад в свою жизнь, обезумевшим от жажды мести Кайдо, равнодушным проводником и самим Крисом? Где то слабое звено, которое не выдержало тяжести и способно увлечь умную и навсегда упорядоченную систему мира в пропасть? С неприятным чувством вспомнил Крис утреннюю радиопередачу. «…Проведение эвтаназии младенцам-носителям генетических заболеваний, а также страдающим от врожденных заболеваний…». С людьми что-то не так, и эта странность – лишь первый звонок, первый распустившийся в их сознаниях цветочек, обещающий в будущем кроваво-красные ягодки. Непонятно только, считать ли вторым цветочком полусмерть Игорька? Складывая в коробочку пузырьки с маслами, Крис осознал и другое: вот почему он вмешался в работу Кайдо. Не личное это было решение, не прихоть и не глупость, а извечный зов, врожденный зов крови Вершителя… Проще говоря, то, о чем Крис так старался забыть. – Не мое это дело, – сказал Крис фарфоровым кошкам. – Не мне судить, понимаете? Люди должны жить так, как хотят. Инквизиция, война, эвтаназия – разницы нет. Это их выбор. Нельзя мне больше вмешиваться… Кошки смотрели на Криса понимающим и в то же время укоризненным взглядом. – Я очень занят, – сказал Крис. И словно в доказательство в прихожей наконец-то зазвонил телефон. – Я умерла. – Голос в трубке чуть удивленный, хрипловатый. – А линия на руке была такая длинная… – Продолжительность жизни зависит от линии судьбы, – машинально ответил Крис. – Криспер Хайне, телефон доверия. – Я все еще пьяная, – сказал голос. – Наверное, проснусь завтра утром дома. Лимончик, крепкий чай. Башка болеть будет. Крис поправил фитиль свечи. В зеркале напротив ничего не отражалось, кроме белесого медленного тумана. По полу дуло. Паркет в зале поскрипывал под неслышными шагами кого-то невидимого. – А если я не проснусь… – Мне нужно твое имя, – сказал Крис, зубами отщелкивая колпачок маркера. – А если я не проснусь, то превращусь в жалость… В одиннадцать лет она неровным детским почерком написала на листочке свой первый стих. В плохо срифмованных строчках выплеснулось недетское, жуткое – вены проводов, тугие атомные грибы, буксующие в грязи вездеходы и джипы и пойманная живым сердцем пуля. С этим листочком она пошла к матери, стесняясь и волнуясь. Ей казалось, что она совершила открытие – слова, созвучные окончаниями, создали ее собственный, никому ранее неизвестный мир. Мать посмотрела на листок устало, вскользь: – Мрачно как-то… Капусту потушим, или борщ хочешь? Капуста наглым сочным листом затмила только что созданный мир. Она превратила листочек со стихами в глупое развлечение, не стоящее ничьего внимания. Двери захлопнулись, чтобы открыться снова – через два года. К этому времени ее семья уменьшилась – мать развелась с громким скандалом и вышвыриванием вещей в окно, на грязный лед подъездной дорожки. После бурного разрыва и месяца лихорадочной деятельности мать угасла окончательно. И без того неяркая, с рабочими грубыми руками и вечным запахом кухни, она превратилась в ленивую разжиревшую тетку, вечерами просиживающую перед телевизором в надорванном у пояска халате. Исписанные повзрослевшим почерком листочки пришлось прятать. По мнению матери, они мешали заниматься. Это было единственное, в чем еще проявлялось ее внимание – в наспех брошенной фразе о том, что писульки до добра не доведут. В школе ей пришло в голову показать стихи подружке, и та быстренько, в один урок, написала свое – об ангеле, пришедшем за невинной душой и об отказе этой самой души следовать за ним, потому что «поверь, не покинуть мне мамочку!». Подружка показала стихи учительнице литературы и была поставлена в пример всему классу. Листочки с венами-проводами укоризненно таращились из пластикового плена обложек. Они никому не были нужны. Они не были нужны никому вплоть до того момента, пока не выяснилось, что они поются. Поются, льются, обретая характер и смысл во взволнованном голосе. Магнитофонные записи с песнями стопками громоздились в укромном уголке за столом. Шумы и треск старенького микрофона не могли скрыть силы теплого глубокого голоса. Следующим шагом было приобретение гитары. Ее, расстроенную, с нейлоновыми струнами, прятать уже не пришлось – музыку мать одобряла. Просила спеть Высоцкого и что-нибудь русское печальное. В кровь истерзанные струнами пальцы через полгода превратились в пластик. Боль ушла, и о былых мучениях напоминали только темные от крови нейлоновые струны. Невысокую девчонку с яркими печальными глазами и с гитарой в зеленом брезентовом чехле скоро узнал весь двор. Потом – улица. Дальше – больше. Среди тонкошеих и обдуманно накрашенных подруг она со своей гитарой казалась неуклюжей и серенькой. Раньше бы это ее расстроило, а теперь было все равно. Произошло давно ожидаемое чудо – в ее слова, написанные на линованных листочках, вслушивались в глубокой тишине, их просили повторять и обдумывали, опустив глаза. Каждый думал о своем, и бутылка портвейна на сером асфальтовом полотне просто добавляла понимания. Ее волосы пропахли дымом, голова болела все чаще, а голос сел. Мать сначала косилась опасливо, а потом устроила первый скандал – страшный, с битым стеклом, с намотанными на руку волосами и отборным матом. Исправлять уже ничего не хотелось – ей было хорошо и так, среди своих, слушающих ее песни и опускающих глаза, чтобы обдумать и понять. – А потом появился Игорек. Он из разряда… «Не могу покинуть мамочку, о ангел!» – в трубке раздался тихий смех. – Моллюск душевноозабоченный. Ненавижу таких. – Он ничего не говорил о твоих стихах, – задумчиво сказал Крис, глядя в волчий желтый зрачок свечи. Трубка долго молчала, неровно и сухо дыша. – А зачем ему было о них знать? – зло спросила она. – Посмеяться? Оценить? Сказать, что слишком мрачно? Предложить «капустки» из карманов? Что ты хочешь – концерт или байксъезд… – К кому мне пойти? – спросил Крис. – К нему, – через долгую паузу сказала трубка. – Мы поступили с ним плохо. Он же глу-упенький, ма-аленький… как собачка. А мы его ногами. Жалко. – Да, – сказал Крис. – Жалко… Но главное – не добили. Иначе не дозвонилась бы ты до меня. – А была идея, – беззаботно сказала трубка. – На рельсы и до первой электрички. Иначе маме настучал бы… – Что ему сказать? – Скажи… что я прошу прощения. Крис подтянул к себе большой белый лист, набросал несколько значков. Белесый туман в зеркале напротив начал приобретать очертания девичьей фигурки. – И мне станет легче, – выдохнула трубка. – Я ведь собиралась жить дальше… – Как ты умерла? – спросил Крис уже просто ради интереса, а не для того, чтобы заполнить форму. – Мне сделали укол, – оповестила трубка тем же самым удивленным голосом. – Нашли пьяную… сначала в милицию. Потом зачем-то в больницу. И там усыпили. Или… или я еще проснусь? – Нет, Стелла, – сказал Крис. – Не проснешься. Иди, отдыхай. Таким, как ты… у нас мягко стелят. Повесив трубку на рычаг, он поднялся на ноги, стряхнув с себя все признаки перевоплощения. Высокий, помрачневший, долго ходил по квартире из комнаты в комнату, темными страшными глазами глядя в черноту, не освещаемую больше ничем. Утром он решился. Накинул на себя неприметную личину паренька-невидимки – серые глаза, пепельные коротенькие волосы, острые лопатки и лицо без малейшей запоминающейся черты. В таком виде и вышел на улицу, морщась от ожившего яркого солнечного света. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/evgeniya-melemina/oskolki-pod-steklom/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 189.00 руб.