Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Миллиметрин (сборник) Ольга Юрьевна Степнова Сборник рассказов Своими рассказами Ольга Степнова не просто развлекает. В ее произведениях за фасадом иронии и захватывающей интриги скрываются многие социальные проблемы. ОЛЬГА СТЕПНОВА Миллиметрин Сборник рассказов Из цикла «Миллиметрин» Дудка – Продам счастье, – перечитал Алексеев объявление в газете. – Недорого. Счастье – это было то, чего так не хватало Алексееву. – Надо же, ещё и недорого! – недоверчиво покачал он головой и протянул руку к телефону. – Але! Это вы продаёте счастье? – спросил он, когда ему ответил весёлый девичий голос. – Я! – И что, правда – недорого?! – Ей крест! – А если оптом возьму, скидочку сделаете? – На счастье скидочек не бывает, – ответил девичий голос таким тоном, что Алексееву стало стыдно. Ехать пришлось за город. Дом, в котором продавалось счастье, оказался деревенской лачугой. Алексеев даже хотел развернуться и уйти: разве может в такой конуре продаваться счастье?! Но внутренний голос, который просыпался исключительно в минуты сомнений, твёрдо сказал ему: «Попробуй! Чем чёрт не шутит». Калитку открыла веснушчатая, толстая девушка. Без лишних разговоров она протянула Алексееву маленький свёрток и сказала: – Пятьсот рублей. Алексеев отдал деньги и развернул газёту. Внутри оказалась деревянная палочка с дырками. – Что это? – обиженно спросил Алексеев, чувствуя, что его надули. – Дудка, – объяснила девушка. – Я не умею играть на дудке, – нахмурился Алексеев. – А на ней не надо играть. Если чего захотите, в дудку дунете, и всё исполнится. – Врёте! – Ей крест! – А зачем же вы тогда продаёте такую чудесную дудку? – Вы берёте, или нет? – рассердилась девушка. – Беру, – растерялся Алексеев и сунул дудку в карман. Вот дурак, счастье захотел недорого купить!!! Калитка захлопнулась у него перед носом, лязгнув железной щеколдой. Автобуса не было сорок минут. Алексеев выкурил с десяток сигарет, проголодался и очень замёрз. Через каждые пять минут ходили маршрутные такси, но это было непозволительно дорого для Алексеева. Прошло ещё десять минут. Алексеев так разозлился на себя за бесполезную поездку, что в сердцах выбросил свёрток в урну. Ну не дудеть же в дудку, чтобы автобус пришёл! А впрочем… «Чем чёрт не шутит», – сказал внутренний голос, который ничего не говорил просто так. Наплевав на косые взгляды, Алексеев развернул свёрток, достал дудку и дунул в неё изо всех сил. Дудка издала резкий, противный звук. – Хочу, чтобы автобус пришёл, – шепнул Алексеев и тут же увидел на горизонте жёлтый «Икарус». – Совпадение, – развёл Алексеев руками, но на всякий случай сунул дудку в карман. Борисов на работе чуть со смеху не помер. – Что, говоришь, счастье нашёл?! Волшебную дудку купил?! За пятьсот рублей?! Желания, говоришь, исполняет?! А ну-ка, ха-ха-ха, хочу, чтобы пивной дождь пошёл! – Раздув щёки и покраснев от натуги, Борисов начал дуть в дудку, но та не издала ни звука. – Смотри-ка ты, – удивился Алексеев, – хозяина знает! Он отобрал дудку у Борисова и тщательно вытер её носовым платком. – Хочу, чтобы с главной бухгалтерши юбка свалилась! – провозгласил Алексеев и дунул. Дудка отозвалась резким гудком. Главная бухгалтерша была надменной блондинкой тридцати пяти лет с интересными формами. Через пять минут главная ворвалась в кабинет, потрясая над головой бумагами: – Борисов! Алексеев! Что вы в ведомостях, разгильдяи, наворотили?! Почему у меня ни один показатель не сходится?! Чем вы тут занима… Не успела главная договорить темпераментный монолог, как дверь за её спиной на мощных рессорах стала закрываться и, цепанув шлевку, в которой крепился поясок, разорвала юбку на бухгалтерше пополам. Под юбкой оказался сложный корсет с утяжками и накладками, которые прибавляли формам бухгалтерши интересностей… Ойкнув, бухгалтерша умчалась, подхватив юбку и уронив бумаги. – Фантастика! – прошептал потрясённый Борисов. – Но, скорее всего – совпадение. – Не знаю, не знаю, – пробормотал Алексеев, чувствуя, как от счастья сосёт под ложечкой. Ужинал он в ресторане. Сначала в японском, потом в китайском, потом в мексиканском, а потом так вообще – в чешском. Потом его затошнило, и он вернулся домой. На такси, разумеется, потому что с деньгами проблем не было. «И зачем деревенская девка продала эту дудку? – думал Алексеев. – Да ещё так дёшево… А сама-то, сама-то живёт в такой халупе! И ходит в обносках!» Из дома он позвонил Борисову. – Ты это, передай завтра на работе, что я больше там не работаю. – Понятно, – с неприкрытой завистью вздохнул Борисов и повесил трубку. Было только двенадцать часов, полночь. Алексеев решил, что может позволить себе сегодня ещё одно желание. – Хочу Потапову, – сказал он и дунул в дудку. Потапова была двадцатилетней соседкой Алексеева. Он давно и безуспешно её хотел. Со своей проплешинкой и брюшком Алексеев никак не вписывался в идеалы юной красавицы, поэтому без дудки тут было не обойтись. Дудка недовольно крякнула, но через десять минут Потапова стояла у него на пороге в прозрачном халатике и просила соль. Соль тут была не при чём, поэтому Алексеев незамедлительно потащил Потапову в спальню. Она и не думала сопротивляться, бормотала только, что соль ей всё равно нужна, потому что дома у неё прорва голодных гостей. Какая всё это была мелочь и шушера – автобус, рестораны, юбка бухгалтерши, и даже Потапова… Этой мелочью Алексеев был счастлив ровно двадцать четыре часа. От ресторанов его воротило и хотелось кефира, кефира и только кефира – фруктового, с отрубями. Для этого и дудка была не нужна. А Потапова оказалась смешливой дурой с нарощенными ногтями, предпочитающей оральный секс. Не то, чтобы Алексеев был против такого секса, но предаваться исключительно ему, было как-то глупо и некультурно. Часами «Патек Филип», машиной «Майбах», парочкой вилл на Майями, огромным счётом в швейцарском банке, квартирами в Париже, Лондоне и Берлине, домиком в Ницце и личной футбольной командой Алексеев обзавёлся одним свистком. Вторым свистком были улажены вопросы с визами, налоговой и признанием в высшем свете. С женщинами Алексеев решил подождать. А вдруг все они – дуры с нарощенными ногтями, предпочитающие оральный секс?! В принципе, можно было подумать и о мужчинах, но думать о них Алексеев стеснялся, имея даже «Майбах», «Патек Филип» и уважение в высшем свете. Был ли он счастлив?! О, да! Правда, от мысли, что в любой момент он может получить всё, что захочет, начинало сильно тошнить и хотелось в туалет по-маленькому. Хотелось эту дудку чем-нибудь озадачить. Чем-нибудь эдаким. Невыполнимым. Или хотя бы трудновыполнимым. Алексееву казалось, что если дудка исполнит какое-нибудь фантастическое желание, он будет более счастлив. – Хочу на Луну, – сказал он дудке, нажарившись на пляже Ипанема и проиграв в казино Лас-Вегаса миллионное состояние. Дудка издала такой неприличный звук, который издавал Алексеев в детстве после бабушкиного горохового супа. – Делай, что тебе говорят, – вздохнул Алексеев и тотчас же оказался на Луне. И чуть мгновенно не сдох от страха, холода, темноты, одиночества и нехватки кислорода. В лёгких хватило воздуха ровно настолько, чтобы крикнуть: «Домой!» и дунуть в дудку, которая отозвалась радостным свистом. – Ну, ты даёшь, – испуганно выдохнул Алексеев, оказавшись на леопардовой шкуре в своей вилле в Майами. Экзотики расхотелось. Впрочем… – Хочу быть президентом Соединённых Штатов, – попробовал пошутить Алексеев. Дудка сердито свистнула, и наутро Алексеев проснулся в Белом Доме. Всё было бы ничего, но жена осталась от прежнего президента. За три дня Алексеев так устал от президентских хлопот, что свалился с температурой. К тому же, в Белом Доме, как выяснилось, опять же, предпочитали оральный секс. – Вертай всё обратно, – обессилено дунул в дудку Алексеев. С этих пор он стал осторожен в желаниях. Более осмотрителен, что ли. Например, он решил, что с плешью, животиком, короткими ножками и рыжей порослью на груди пора бы расстаться. – Сделай-ка, ты меня самым красивым мужиком в мире, – попросил он дудку и весело дунул в неё. Дудка отозвалась тихим писком. Утром Алексеев без особого интереса рассматривал в зеркале своё отражение. Ему достались тёмные волосы, голубые глаза, безупречные бицепсы, высокий рост, гордая осанка, и взгляд с многозначительной поволокой. Его внешность была безупречна. Был ли он счастлив? О… да. Он был так счастлив, что помереть хотелось. «И чего девка так дёшево продала эту дудку?» – иногда думал он. В его постели побывали все голливудские красотки, но и они предпочитали оральный секс! Тогда Алексеев без стеснения перешёл на красавцев, так как сам стал красавцем хоть куда, но… ему не понравилось. Любовь с мужчинами показалась ему негигиеничной, скучной и очень однообразной, хотя и там присутствовал оральный секс. Алексеев попробовал быть поп-звездой, депутатом государственной Думы, арабским шейхом, нефтяным магнатом и даже лидером международной преступной группировки. Всё это оказалось утомительно и в конечном итоге – скучно. Однажды утром он проснулся на своей вилле с отвратительным ощущением, что он не знает, чего хотеть. – Верни-ка ты меня домой, в хрущобу, что ли, подруга, – обратился Алексеев к дудке. – И сделай опять рыжим, плешивым, толстым и низким. Надоело видеть в зеркале этого знойного пидора. Весело пиликнув, дудка беспрекословно исполнила странное желание. Оказавшись в старой квартире, в своём прежнем облике, Алексеев почувствовал некоторое успокоение. Пару дней дудка пролежала без использования. Пару дней Алексеев думал, чего бы ещё захотеть. Может быть, вечной жизни?! При мысли о многих миллионах лет беспечного существования у Алексеева заныло под ложечкой, и он покрылся холодным потом. Пожалуй, он подождёт с такими глобальными желаниями. Вдруг цивилизация погибнет, планета взорвётся, дудка сгниёт от старости, а он будет скитаться во Вселенной в темноте, страхе и одиночестве? Но чего же тогда просить?! Чего желать? Дудка успела запылиться от невостребованности на прикроватной тумбочке… Может, попросить таланта? Только зачем? С талантом надо работать, а работать Алексееву не хотелось. Здоровья?! Его вроде бы и так хватает. От бесцельного валяния на диване Алексеев начал толстеть, но просить у дудки хорошей фигуры было лень и неинтересно. Алексеев попросил собственный тренажёрный зал и пару дней с ленцой потел там под присмотром личного тренера. – Хочешь дом в Калифорнии и голливудскую жену в жёны? – сонно спросил он тренера, когда тот надоел ему бесконечными придирками. – Хочу, – выпучив глаза, кивнул тренер и тут же испарился по мановению дудки вместе с тренажёрным залом. Жизнь у Алексеева, несмотря на отсутствие проблем, уверенно заходила в тупик. Друзей не было. Любви не хотелось. Всё это он мог получить мгновенно, по одному свистку. И от этого становилось тошно. У него появилась привычка разговаривать с дудкой. – Ну, хоть бы у тебя был лимит на желания! Вспомни, у твоих сородичей были ограниченные возможности! У цветика-семицветика было всего семь лепестков, Хоттабыч с каждым желанием хозяина лишался одного волоса в бороде, и их становилось всё меньше, золотая рыбка вообще была сволочь страшная – она и желания-то не очень охотно выполняла! А ты? Никакого характера. Только свистни! Хоть бы раз что-нибудь не исполнила, или исполнила бы, но не так. Всё интересней бы жить было! Дудка молчала. – Может, загадать, чтобы ты стала моей женой? Молодой и прекрасной? Дудка молчала, а Алексеев подумал вдруг, что она будет несносной женой, к тому же наверняка любящей оральный секс, учитывая её прошлое дудки… Счастлив ли он был? О, да. Счастлив, как только может быть счастлив обладатель чудесной дудки. Но не более. Началась затяжная депрессия. Отменять её свистком не хотелось. Алексеев целыми днями думал, чего бы ещё захотеть, чтобы стать ещё счастливее. Может, попросить что-нибудь для человечества? Отсутствия войн и болезней, например. Чтобы все стали добрыми, красивыми, здоровыми, умными, порядочными, культурными, интеллигентными… Представив беззубый, приторно—прекрасный мир, Алексеев чуть не завыл от тоски. Нет, он начнёт с малого. – Хочу, чтобы Пётр Петрович с первого этажа помолодел и начал ходить, – приказал он дудке и победно дунул. Петру Петровичу было восемьдесят девять лет, он лет десять как был парализован и всё не мог отдать богу душу. Увидев утром соседа, прогуливающегося во дворе с собакой, Алексеев обрадовался. Пётр Петрович выглядел лет на сорок, седина осталась у него только на висках, а ногами он перебирал не хуже своей борзой. – Пётр Петрович, вы счастливы? – спросил Алексеев соседа, но наткнулся на непонимающий, мрачный взгляд. – Застрелиться хочу, – ответил Пётр Петрович. – Почему? Вы так чудесно помолодели, начали ходить… – Да потому что я должен был помереть! – заорал Пётр Петрович. – Я уже дарственную на квартиру дочери написал, а теперь что?!! Теперь ей с детьми и мужем где жить?! – Но это же такое счастье, такая удача вновь обрести здоровье и молодость! – пробормотал Алексеев. – Всё должно идти своим чередом, – хмуро сказал Пётр Петрович, и эта простая мысль поразила Алексеева. – Всё! Человек не может выйти из точки А и придти в точку Б, не протопав собственными ногами каждый сантиметр пути, неважно – усыпаны эти сантиметры розами, или утыканы гвоздями, понимаете, молодой человек? Если бы я, чтобы помолодеть и встать на ноги, боролся, сопротивлялся, делал гимнастику, страдал, делал всё возможное и невозможное, тогда – да, я обрадовался бы полученному результату. А так… словно кто-то взмахнул волшебной палочкой. Это пошло, гадко, а главное – дочке негде жить. Застрелиться хочется. Вечером Алексеев попросил дудку, чтобы Пётр Петрович снова состарился и его разбил паралич. Всё должно идти своим чередом. Из пункта А нельзя попасть в пункт Б, не протопав каждый сантиметр своими ногами. Как просто. Как идиотски всё просто, а главное – дудка для этого не нужна. Утром позвонил Борисов и сказал, что они с отделом собираются в выходной на пикник. Алексееву вдруг так захотелось вместе с отделом в выходной на пикник, так захотелось… как не хотелось «Майбах», «Патек Филип» и уважения в высшем свете. Это было первое желание за последнее время, которое не пришлось вымучивать. И для этого опять-таки не нужна была дудка! Пикник прошёл весело, с дешёвой водкой, с подгоревшими и пересоленными шашлыками, с матерщинными анекдотами и скидыванием последних рублей на канистру пива. Алексеев был счастлив. Дудка лежала у него в кармане, и в ней не было надобности даже для того, чтобы наскрести денег на пиво. Все звали Алексеева обратно в контору, и главная бухгалтерша тоскливо вспоминала, как ловко и всегда вовремя Алексеев сдавал свои отчёты и ведомости. – Борисов, – шепнул пьяненький Алексеев своему другу. – А хочешь, я подарю тебе дудку? – Нет, – замотал отрицательно головой Борисов. – Почему?! – искренне удивился Алексеев. – Она все желания выполняет. Ей крест! – Раз ты её даришь, значит, здесь что-то нечисто. Нет, не хочу! Алексеев удивился такой проницательности Борисова. И как ему самому в голову не пришло, что раз та деревенская девка так дёшево продала такую чудесную дудку, значит, здесь что-то нечисто?!! На работу он вышел с понедельника. Дудка по-прежнему лежала в кармане, но он не дунул в неё даже тогда, когда у него в буфете не хватило десяти копеек на кекс с изюмом. Всё должно идти своим чередом. Даже автобусы. Наутро Алексеев дал объявление в газету. – Продам счастье, – продиктовал он вежливой девушке. И, подумав, добавил: – Недорого! Ода навигации (На трезвую голову не читать) Летела кошка. И думала: – Я ж летать не умею! А началось всё с того, что за ней погналась собака. Шавка была маленькая и злобная, как все маленькие шавки. Большому псу кошка бы морду начистила, а с шавкой связываться не стала. Бежала кошка от шавки, бежала и вдруг… полетела. Летела кошка и думала: – А летать-то круче, чем бегать!.. Бац!!! Врезалась кошка в птичку. – Дура ты! – закричала птичка. – Разве кошки летают?! У вас же навигации никакой! – Сама дура, – огрызнулась кошка, потирая ушибленный лоб. – Летают те, кому летается! И навигация тут не при чём! – Ну, лети, лети, – усмехнулась птичка. – Намучаешься ещё. Летит кошка дальше. Смотрит, самолёт навстречу пилит. – Если я в него врежусь, конец самолёту, – подумала кошка. – Права птичка: навигация в полёте – первое дело! Самолёт принял вправо и облетел кошку. – Повезло самолёту, – подумала кошка. – Повезло кошке, – подумал самолёт и сообщил на землю, что над городом кошки летают. Летит кошка дальше. Смотрит, грозовая туча на неё надвигается. – Надо же, – подумала кошка, – сколько в небе всякой дряни летает! Надо бы навигацией позаниматься… – Ща как жахну! Чтобы кошки не летали! – подумала грозовая туча. И жахнула. Только мимо. – Повезло кошке! – подивилась туча. – Мазила, – подумала кошка. – А ещё грозовая туча! Летит кошка дальше. Жрать хочет, а приземлиться не может. Стемнело уже. Видит кошка – звезда падает. Зацепилась за неё кошка, но звезда мимо земли пролетела. – Что ж ты, сволочь, мимо земли падаешь! – разозлилась на звезду кошка. – Я же с голоду сдохну!! – Куда хочу, туда и падаю, – надменно усмехнулась звезда. – Будут тут за меня всякие голодные кошки цепляться! Да я специально мимо земли пролетела! – Без навигации никуда, – тоскливо подумала кошка, выпустив из когтей вредную звезду. Летит кошка дальше. Жрать хочет. Спать хочет. В туалет хочет, но, как чистоплотная кошка, писать на лету не может себе позволить. Светало уже. А кошка всё приземлиться не может. Смотрит, журавли клином летят. Кошка, не будь дурой, впереди главаря пристроилась. – Куда летим? – спрашивает её главный журавль. – На юг, – вздохнула кошка, припомнив, куда обычно летят журавли. – А мы на север! – удивился главный. – Весна же! И как ты впереди нас оказалась?! – У меня с навигацией плохо, – пожаловалась кошка. – Так чего ж ты летаешь?! – возмутился журавль. – Вали отсюда, а то с курса меня собьёшь! Летит кошка дальше. Плачет. Потому что приземлиться не может. Потому что летать надоело. Потому что курса не знает – куда лететь. И вдруг видит… Кот навстречу летит! Персидский! И тоже плачет. Шерсть развевается, шары по полтиннику. – Давно летаешь?! – крикнула ему кошка. – Вторые сутки, – говорит кот. – От собаки бежал, бежал, и вдруг взлетел… А как приземлиться, не знаю. – А с навигацией у тебя как? – поинтересовалась кошка. – Хреново! Сбил две баллистические ракеты, поцарапал летающую тарелку, протаранил воздушный шар и ещё больше накренил Пизанскую башню. – Вот и у меня неприятности, – вздохнула кошка. – Непорядок это – кошкам летать без знания навигации. – Непорядок, – согласился персидский кот. – Может, вместе полетим? Кошка согласилась, потому что кот был симпатичный. Летят они дальше. Целуются, ведь жрать всё равно нечего. Наконец, кот говорит: – Как бы на орбиту не вылететь, а то вообще приземлиться не сможем! – Эх, жалко, мышки не летают! – вздохнула кошка. – Жалко «Вискас – вкусные подушечки» не летает! – мечтательно поправил её кот. – Твою мать!! – завизжала кошка. – Зато собаки летают!! Прямо на них летела маленькая злая шавка и громко брехала. Судя по тому, что на шее у неё болтался мёртвый десантник-парашютист, с навигацией у шавки было ещё хуже, чем у кошки с котом. – Снижаемся! – заорал кот и стал падать, увлекая за собой кошку. Они приземлились на крышу и проорали там до утра, то ли от любви, то ли от голода. Мораль?!! Чтобы найти своего кота, нужно не бояться взлететь, не имея понятия о навигации… Миллиметрин «Квадратурину» посвящается.[1 - «Квадратурин» – рассказ С. Д. Кржижановского (1926)] Никогда ничего не покупал Сашка у коробейников, а тут поддался минутной слабости, купил у уличного торговца какую-то косметическую дрянь. «Миллиметрин» – было написано на аэрозольном баллончике. «Для увеличения», – приписано внизу мелкими буквами. Вот только – чего, не уточнено. Сашка отдал за аэрозоль аж тысячу семьсот рублей, и теперь клял себя, на чём свет стоит, за бездарно потраченные деньги. Предстояло бог весть на что доживать до зарплаты, а что увеличивать загадочным аэрозолем, было решительно непонятно. Разве что… Сашка трепетно относился к своему организму, поэтому сначала побрызгал аэрозолем персидскому коту то, что хотел увеличить у себя. За ночь ничего удивительного с котом не произошло. Сашка понял, что уличный торговец его надул, чего и следовало ожидать. Сашка выбросил «Миллиметрин» в мусорное ведро, но вдруг вспомнил, что кот давно и безнадёжно кастрирован. Сашке стало безумно жаль тысячи семисот рублей. Он достал баллон из ведра и для чистоты эксперимента щедро обрызгал аэрозолем кактус на подоконнике. На работе он спросил у гламурной Райки, которая читала глянцевые журналы и была в курсе всех парфюмерно-косметических новинок: – Рай, ты не знаешь, для чего используют «Миллиметрин»?! – По-моему, им тараканов травят, – пожала плечами Райка. Признаваться, что это не отрава, а нечто косметическое, купленное на улице у продавца с обветренными щеками, Сашка не стал – постеснялся. Интернет по поводу «Миллиметрина» тоже ничего не сказал. Сашке стало обидно и горько. Он занял у Горкина пятьсот рублей до зарплаты, купил на ужин пакет гречки и ради экономии денег вернулся домой не на маршрутке, а пешком. Дома его поджидал сюрприз. Из маленького пупырышка кактус увеличился до размеров арбуза. – Ух, ты! – только и смог сказать Сашка. – Ух, ты… Он поставил кактус в центр стола и обошёл вокруг него три раза, на каждом круге отчаянно протирая глаза. – Ух! Ты! – прошёл с приплясом последний, четвёртый круг Сашка, и, схватив «Миллиметрин», посмотрел на него другими глазами. «Для увеличения» было написано на баллончике и не указано – чего. – А всего! – радостно заорал Сашка и… со всей дури обрызгал пакет гречки. Через полчаса пакет раздулся до размеров мешка, а гречка стала величиной с черешню. – Кошмар, – ужаснулся Сашка возможностям «Миллиметрина». – И это всего за тысячу семьсот рублей?!! Он проверил аэрозоль на флаконе с мужским парфюмом, на телевизоре, на газете, на носках, на зубной щётке, на куске мыла, на карандаше, на скрепке и на ноже с вилкой, пока, наконец, до него не дошло, что он делает глупости. Баллончик не безразмерен, а у Сашки куча нерешённых проблем… Первым делом Сашка снял джинсы и побрызгал себе то, что накануне брызгал коту. Не то, чтобы у Сашки были проблемы с размерами, но кому не хочется больше?! Результат превзошёл все его ожидания. Плавки стали малы, джинсы тоже, стены стали тесны, и … мир показался крошечным. Сашка бросился к телефону и позвонил Анне. – Анютка, я очень тебя люблю! – признался он в новых масштабах своего существования. – Вот новость-то! – улыбнулась на том конце Анна, не догадываясь о его новых возможностях и запросах. – Мы должны немедленно встретиться, – прошептал Сашка. – Где? В твоей конуре? – усмехнулась Анька. – Давай лучше завтра, на моей даче. Родители уедут на выходные в пансионат. Дача у родителей Анны находилась в элитном посёлке. Дом двести тридцать квадратов и сорок соток земли. Конкурировать с такими хоромами в своей одиннадцатиметровой малосемейке Сашка не мог, но на этот раз он решил довести дело до конца. – Ты должна немедленно приехать ко мне! Иначе многое потеряешь… – Ну, хорошо, – неожиданно согласилась Анна. Через полчаса она была у него. Первым делом Анна заметила кактус. – Ничего себе как подрос! – удивилась она. – Чем удобрял?! Вместо ответа Сашка снял джинсы и показал свою главную гордость. – Ничего себе! – выпучила Анна глаза. – Чем удобрял?!! – «Миллиметрином», – честно признался Сашка и показал Анне баллончик. – «Для увеличения», – прочитала Анна надпись на аэрозоле. – А что им можно увеличивать? Только… это?! – Всё! – выпалил Сашка. – На что ни брызнешь, всё увеличивается! – Ой! – прижала Анна аэрозоль к груди. – А можно… Можно мне немного попользоваться?! – И что тебе увеличить надо? – захохотал Сашка. – У тебя и так всего сполна – и папа, и мама, и деньги, и… – Грудь! – выпалила Анна. – У меня грудь маленькая! – Ну… пожалуй, да… Пожалуй, можно её увеличить, – согласился Сашка и щедро побрызгал Анне содержимое лифчика. Грудь выросла за двадцать минут под бдительным Сашкиным присмотром до полноценного пятого размера. – Есть! – крикнул Сашка. Анна завизжала от восторга и бросилась Сашке на шею. Но до секса дело так и не дошло… Какой секс, если можно всё увеличить?! Всё!!! – Сашка, дай, дай мне ещё немножко «Миллиметрина», я увеличу… – Что? – строго спросил Сашка. – Бриллиант! – Анна показала колечко с крохотным бриллиантиком. – Ладно. Это тебе подарок от меня, – улыбнулся Сашка и щёдро обрызгал камень «Миллиметрином». Бриллиант медленно увеличился до размеров грецкого ореха. – Губы! – крикнула Анька. – Немедленно увеличь мне губы! – Ну, нет, – возмутился Сашка. – Я не люблю губастых девушек. Я их боюсь. – Ладно, – легко согласилась Анна. – Без губ обойдусь. А знаешь, мы с тобой занимаемся ерундой. К нам в руки попала волшебная палочка, а мы… кактусы увеличиваем и свои естественные пропорции нарушаем. – Но ведь хорошо нарушаем! – обиделся Сашка. – Неужели тебе не нравится?! – Это всё ерунда, – отмахнулась Анна. – Нужно увеличивать важные, нужные вещи! Ум, например. Талант! Любовь, наконец! Я хочу, чтобы ты любил меня ещё больше, Сашка! – Она обняла Сашку, прижавшись к нему новой грудью. – Скажи, а что нужно побрызгать, чтобы увеличить любовь? – дрогнувшим голосом спросил Сашка. – Не знаю… Голову, наверное. Или сердце… – А чтобы ум увеличить? – Голову. – А талант? – Опять голову! – Боюсь, башку сильно раздует… Станет голова как воздушный шар, и не факт, что ума прибавится. – Да-а, – задумалась Анна и начала быстро ходить по комнате, размышляя, как бы разумнее и с наибольшей пользой употребить «Миллиметрин». – А давай квартиру твою увеличим! – оживилась она. – Тогда мой папа разрешит мне выйти за тебя замуж. – Анька, ты гений! – обрадовался Сашка. – Конечно, квартиру! Как я сам не догадался! Они крепко обнялись, закрепляя своё единодушное решение пожениться, и приступили к работе. «Миллиметрином» обработали косяки, плинтуса, стены и потолок. Анна показывала, где брызгать, а Сашка, прикусив язык от усердия, брызгал, брызгал и брызгал прозрачную жидкость, позабыв, что баллончик не безразмерен… «Миллиметрина» не хватило на одну стену, кухню и туалет. Одновременно с тем, как Сашка вдруг понял это, стены квартиры зловеще затрещали, задрожали и стали медленно раздвигаться. Дом закачался. Анна пронзительно завизжала – то ли от страха, то ли от восторга. Кот пронзительно заорал, чего с ним не случалось с момента кастрации. Сашка замер с пустым баллоном в руках. Свет внезапно погас, наверное, электропроводка нарушилась… За стеной закричали соседи. Наконец, треск затих, стены перестали дрожать, а дом качаться. В дверь заколотили соседи. – Откройте! Немедленно! – послышался голос старшего по подъезду Гусева – личности резкой и неприятной. Вспыхнул свет, словно и не было никакой аварии. Анна бросилась к Сашке. Они крепко обнялись, ощущая, что новые размеры некоторых частей тела мешают им теснее прижаться друг к другу. – Ох, лучше бы ты губы мне увеличил, – зажмурившись, прошептала Анна. – Да-а… – огляделся Сашка. – Хорошо, что мозг не задело. А то – ум, талант, любовь! Неизвестно ещё, что получилось бы. Ишь, как квартиру-то перекособочило! Кажется, этот дом теперь только под снос. Комната увеличилась до размеров спортзала, но в углу – там, где не хватило «Миллиметрина», – зияла огромная дыра, в которую ветер задувал снег. – Покажите квартиру! – пинал дверь разъярённый Гусев. – У меня комната как пенал стала!!! Меня стенами чуть не раздавило!!! – И меня! И меня! – завопили другие соседи. – Теперь мы никогда не поженимся, – заплакала Анна. – Никогда мой папа не разрешит мне выйти замуж за парня, чьи соседи претендуют на его жилплощадь! Никогда не разрешит! Соседи начали ломать дверь с жуткими выкриками: «Ух! Поддай! Ещё поддай! У-ух!» – Бежим! – закричал Сашка. Он схватил Анну за руку и подтащил к огромной дыре в стене. Прыгать было невысоко – всего второй этаж. Внизу, мягкой периной расстилался высокий сугроб. Входная дверь под напором соседей треснула, дрогнула и поддалась. – А-а! – закричала Анна в прыжке. – А-а! – нагнал её Сашка в полёте. Они упали в сугроб, барахтаясь, выбрались из него, и со всех ног помчались к остановке. – Ну, что я говорил?! – вопил сверху Гусев. – Этот гад за наш счёт расширился!! Перепланировку он сделал, сволочь! Держи его! Держи квартирного вора! Но погоня заглохла на уровне дыры в стене. Прыгать со второго этажа никто не рискнул. – Где ты его покупал? – на бегу крикнула Анна. – Кого? – «Миллиметрин» этот чёртов! – Возле метро! – Едем туда!! Купим его целый ящик и подарим соседям. Пусть расширяются! – Ну, нет! – Сашка резко остановился. – Ну, уж нет! Ум, талант, любовь и квадратные метры я никому не дам увеличивать «Миллиметрином»! – Даже соседям? – остановилась Анна. – В особенности соседям, – покачал головой Сашка. – Видела, какие огромные дыры получаются?! – Так мы много «Миллиметрина» купим! У меня деньги есть. – Всё равно не получится. Всё равно его будет мало, сколько бы ни купили, и всё равно где-нибудь останется дырка! А если кто-нибудь захочет увеличить земной шар?! Нас засосёт чёрная дыра человеческой жадности! Нет уж, больше никакого «Миллиметрина». Лучше я буду бомжом без квартиры, прописки и кактуса. – А знаешь, что? – задумчиво сказала Анна, рассматривая огромный бриллиант на пальце. – Я попробую уговорить папу, чтобы ты временно пожил на нашей даче. Ремонт там сделаешь, печку починишь, крыльцо отремонтируешь, а потом… потом мы всё равно поженимся, потому что от такого умного, талантливого и любящего зятя будет невозможно отказаться. – А соседи? – прошептал Сашка, прижимая Анну к себе. – Они так и останутся жить в тесных пеналах? – Приедет комиссия, признает дом аварийным и всем дадут новые квартиры, – успокоила его Анна. – Мне только нужно забрать кота, – пробормотал безмерно счастливый Сашка. – Кота, кактус и мешок гречки… Золотая рыбка «Солнце, я буду любить тебя вечно. Артур». Я хотела ещё раз перечитать надпись, выгравированную с обратной стороны кольца, но… Кольца на пальце не оказалось. Я поднесла руку к глазам, и зачем-то пересчитала пальцы. Мизинец был на месте, а моя золотая рыбка с чёрными бриллиантами глаз с него бесследно исчезла. Я заревела. Горько, навзрыд. А что ещё я могла сделать?! Чёрт дёрнул меня поехать в этот круиз по Атлантическому океану залечивать душевные раны. Я решила доказать себе, что упиваюсь свободой, что я только рада разрыву, который сама же и организовала, заявив Артуру, что устала от рутинных отношений, всё больше смахивающих на семейные. Глаза у Артура из голубых стали чёрными, он развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что зазвенели китайские колокольчики, украшавшие арку. Честно говоря, я не думала, что так получится. Я просто кокетничала, решив, что он ринется освежать наши отношения, пригласив меня куда-нибудь прокатиться вместе. Например, по Атлантике. На худой конец – вместе на дачу в воскресенье. Но он просто изменил цвет своих глаз и ушёл, а мои дурацкие колокольчики исполнили реквием нашему полуторагодовалому роману. Я рассмеялась тогда, слушая грустный перезвон. А что я ещё могла сделать?! Он ушёл помпезно и пафосно – так же, как и любил меня все эти полтора года. Свечи – непременно ароматические. Цветы – розы, конечно, а что ещё кроме роз?! Музыка – классика! Рестораны – самые дорогие и занудно шикарные. А в подарочек – изысканная золотая рыбка на мизинец, с чёрными бриллиантовыми глазами и надписью, выгравированной изнутри. Солнце! Вечно! Любить! Артур! Каждое по отдельности и все вместе эти слова были глупыми и напыщенными. Даже имя. Я купила круиз сама. Я сгорела от солнца на палубе, до перебоев в сердце наскакалась на дискотеках, перепробовала все самые экзотические коктейли в барах, и даже позволила себе отвратительно-безумную ночь с одним одиноким путешественником. Именно эта ночь меня доконала. От путешественника воняло свежими яблоками, и он оказался любителем жёсткого порно. Утром я решила поплавать в сетке, которую выбрасывают с лайнера в океан для купальщиков. Я подумала, что только солёная мощь океана сможет смыть с меня яблочный аромат и следы сексуальных фантазий загорелого мачо. Когда я вернулась на палубу, мне вдруг очень захотелось перечитать глупую надпись на золотой рыбке, но… Мизинец был на месте, а рыбка уплыла в Атлантический океан. Наверное, я похудела за эту гнусную ночь, наверное, отощал даже мизинец и рыбка моя… Так мне и надо. Жёсткое порно, глянцевый юноша с мышцами, подкормленными анаболиками, гадкая, дорогая кровать в каюте, которая к утру стала скрипучей и запах… В жизни не съем ни одного яблока. Моя рыбка не вынесла этого. Она уплыла в океан. Так мне и надо. «Солнце, я буду любить тебя вечно». Я вытерла слёзы. Никто и никогда не напишет мне больше таких пафосных, глупых, таких замечательных слов. Если бы я не боялась акул, то немедленно утопилась бы. Остаток круиза я безвылазно просидела в каюте. Он позвонил через три месяца. За это время я похудела так, что возвращалась домой не по главной дороге, а дворами, сокращая путь тем, что легко пролезала в узкую щель между железными прутьями высокого забора. Я перестала краситься, мне было плевать, во что я одета. Оказалось, что быть шикарной я хотела только для человека, который звал меня Солнце. Мои глаза из голубых стали серыми, а не запила я только потому, что панически боялась состояния, именуемого похмелье. Он позвонил и буднично произнёс: – Вера, приехал Серёга в отпуск на три дня и как всегда хочет провести с нами вечер. Он не знает, что мы расстались, а я не хочу его расстраивать. Давай, забабахаем ужин, проведём вечерок как прежде. Чего тебе стоит? «Он первый раз не назвал меня Солнце», – подумала я, а вслух сказала: – Я не умею готовить рыбу. Серёга был его другом детства, работал на рыболовецком судне и иногда заваливался к Артуру в гости с какой-нибудь огромной, вонючей рыбиной, которой непременно нужно было восхищаться и как-то её готовить. – А я на что? – усмехнулся Артур и повесил трубку. Поняв, что через тридцать минут я увижу его, я пошла в ванную и сделала себе грим «а ля Вера Холодная». Раз я не Солнце, буду Верой. Холодной. Осётр еле вошёл в мою крошечную кухню. Серёга заливисто хохотал и требовал комплиментов своему нестандартному подарку. Артур вежливо улыбался и прятал от меня глаза. В отчаянье я заявила, что сама справлюсь с этим монстром, схватила нож и замерла над огромной тушей, припоминая, какие действия нужно проделать с рыбой, прежде чем её можно пристроить на гриль. Кажется, главное действие имеет название «потрошить». Я буду потрошить осетра, пока парень по имени Артур режет овощи и открывает бутылку сухого вина. Я буду потрошить его так, как потрошу сейчас свою душу, дав согласие на этот совместный вечер. Гадкие внутренности привлекли моё внимание тем, что в них что-то притягательно и ненатурально блестнуло. Отбросив брезгливость, я ухватила то, что никак не могло быть частью скользких, убогих потрохов. Я ухватила это и вытерла прямо о джинсы. – Вера, зачем ты запихала в рыбу моё кольцо? – недовольно спросил подошедший сзади Артур. На меня смотрела чёрными бриллиантами глаз моя золотая рыбка. «Солнце, я буду любить тебя…» Золото имеет мистическую силу, теперь я это точно знаю. Рыба ушла от меня, когда я совершила невероятную, преступную глупость. И вернулась, когда я искупила вину, исхудав от горя до состояния скелета, истосковавшись до серых глаз, превратившись из Солнца в Веру Холодную. – Не смей называть меня Верой, – сказала я, надела кольцо на палец и скользкими, вонючими руками обняла его за плечи. Артур не отшатнулся. Он посмотрел на меня прежним взглядом и спросил: – Ты в этом уверена, Солнце?.. Я поймала его рот губами, не дав договорить. – Вы извращенцы, друзья! – ввалился на кухню Серёга. Я с трудом оторвалась от забытых губ. – Это ты извращенец. Тащить из Атлантики осетра, только чтобы с нами поужинать! Серёга захохотал ещё громче. – А вы и поверили! Да я купил его в соседнем магазине! Да здравствует гражданский брак! Да здравствует гражданский брак, пацаны! Вот я домой как—то на рогах пришёл. Мы с Васюком до пяти утра отмечали Всемирный день борьбы с засухой и опустыниванием территорий, а потом в шахматы играли. Васюк ладьёй был, я – конём. Я выиграл, потому что ладья – фигура статичная и малоподвижная, её в милицейский «Газик» после двух ходов запихнули, а я зигзагами ускакал. Домой захожу, а Людка моя в коридоре в халате топчется, глаза красные, – видно, что не ложилась. Принюхалась ко мне и грустно так спрашивает: – Тебе борщ погреть? – Какой, – говорю, – Людк, борщ, когда за окном рассвет брезжит и пора кофе в постель тащить? – Ну и тащи, – сказала Людка, пошла в нашу спальню, легла в нашу кровать, под наше пуховое одеяло с красными петухами. А теперь скажите мне, пацаны, если бы у меня в паспорте штамп стоял, что Людка состоит со мной в законнейшем браке, стала бы она мне в пять утра борщ предлагать?! Кофе она мой с удовольствием выпила, потому что кофе я варю хорошо в независимости от времени суток, количества выпитого и праздника, который мы с Васюком отмечали. И только с удовольствием выпив кофе и жарко прижавшись ко мне под одеялом с красными петухами, Людка призналась в том, что вместо кофейных зёрен я смолол сушёную черёмуху, а вместо сахара бросил в чашку лимонную кислоту. А теперь скажите мне, пацаны, если бы Людка была моей законной женой, сказала бы она мне спасибо за такой «кофе»?! Жмурилась бы она от удовольствия, глотая черёмуховый отвар, щедро приправленный кислотой?! … Вот я и говорю, пацаны – да здравствует гражданский брак! Три года в таком браке состою, и счастье стало постоянным спутником моей жизни: квартира прибрана, обед на плите, одежда постирана, кошка накормлена, на окнах рюшечки, на кровати оборочки, тапочки нагреты, носок в носок вложен, чтобы не потерялся. Опять же, вопрос тёщи сам собой отпадает. Согласитесь, пацаны, вопрос тёщи в этом деле – принципиальный? Поехали мы к Людкиной маме на дачу. Мама мне тяпкой на грядку указала и говорит: «Поли, коли приехал. Нам мужская сила нужна!» Пока они с Людкой на крылечке курили, я в пять минут ту грядку обработал. Только, как выяснилось, вместо сорняков всю морковку подчистую выдернул. Думаете, мне мама хоть слово грубое сказала?! Вздохнула только: «Бестолковый ты. Просто диверсант какой—то! Хорошо, что я на соседской грядке тебя сначала проверила. Ладно, давайте баню топить и шашлык жарить». А теперь скажите мне, пацаны, стала бы мне Людкина мама так ласково врать, что я чужую морковку выдернул, если бы Людка была моей законной женой? Не стала бы, пацаны. Она бы хай до небес подняла, что я их с Людкой без морковки оставил, что век ей счастья не видать без каротина. А так она мне рюмочку налила, пока я шашлыки жарил, и баню так растопила, что я чуть сизым дымком через трубу к небу не поднялся. А вечером сама перину мне взбила и снова рюмочку налила, и снова слова грубого не сказала, когда я, прибивая портрет Людкиного папы над кроватью, лицом к стенке его приколотил. Вздохнула только: «Ну чисто диверсант! Хорошо, что я для проверки тебе сначала мужа Людкиного покойного подсунула, а не папочку нашего. А этот нехай так висит, ему так даже лучше». Вот тут я, пацаны, малость взбеленился. Не знал я, пацаны, что у Людки моей муж какой—то там был. Какой такой муж? А я спрашивается – кто? И почему я козла этого на стенку должен вешать, пусть даже и мордой к брусу? Я говорю: – Мама! Какой—такой муж, блин? Почему муж? А я – кто?! А мама мне говорит: – Так Людка—то моя ведь не девочка. Какой—никакой жизнью половой и до тебе жила. И муж у неё был, и не какой—нибудь там гражданский, а настоящий, в загсе фиксированный. Только помер он. Не вынес счастья обладания моей Людкой. – И что, – говорю, – и свадьба была, мама? – И свадьба была, и платье белое, и фата до пола, и кукла на капоте, и крики «Горько!» и море водки и песни до утра и прочие отвратительные, мещанские штучки. – Почему же это, мама, отвратительные, отчего же – мещанские? – спрашиваю. Люська в это время на кровати сидела. Зыркнула она на меня, в подушку уткнулась и заплакала вдруг, затряслась. По мужу своему помершему, по законному, наверное, убиваться стала. Тошно мне, пацаны, стало. Начал я портрет от стены отковыривать, да всё никак не могу – хорошо прибил, надёжно. – Как почему? – возмутилась мама. – Как отчего?! Да знаю я как вы, молодёжь, сейчас к печати в паспорте относитесь. Пережиток всё это! Не говоря уже о белом платье, фате и криках «Горько!». И вообще, чего ты меня мамой—то называешь? Несовременно это и беспонтово. Зови меня Таней. Ну, Тань Иванной в крайнем случае. И чего это ты стойку на слово «муж» сделал? Ты у нас бойфренд, а это в сто раз круче. Правда, Людка?! Смотрю я, а Людка моя рыдает в подушке, ходуном аж вся ходит. Тут у меня, пацаны, ревность взыграла. Я портрет от стены оторвал, Людку от подушки отпихнул, сунул ей фото под самый нос и говорю: – Что, по законному своему плачешь? По нему тоскуешь? Что ж не говорила мне никогда, что ты вдова?! Смотрю, а Людка моя не плачет, а вовсе даже наоборот – хохочет. – Мам, – говорит и за живот от смеха держится, – мам, а он никак приревновал меня к Петьке—покойнику! – Ах, ты…, – заорал я. – Он ещё и Петька?! Уставился я на портрет, а там красавчик такой с белогвардейскими усиками. Гадко мне, пацаны, стало, и нисколько не легче, что Петька этот в покойниках числится. Хрястнул я портрет об пол. Стекло вдребезги, рамка в хлам. Мама посмотрела на останки эти и говорит: – А и правильно, чего покойников на стенку вешать? Давайте папу присобачим, только лицом к народу. – А отчего он помер—то, Петька этот? – вдруг разобрал меня интерес. – Отравился, – хихикнула Людка. – Чем?! – Да вот также к маме приехал, в баньке попарился, шашлычков поел, рюмочку выпил, папин портрет прибил и… Струхнул я, пацаны. Чувствую, плохо мне – голова кружится, тошнит, колени трясутся, а этот гад усатый с пола меня глазами буравит. Ноги подкосились, я на кровать упал. – Меня—то за что? – шепчу. – Я ж вам всего лишь бойфренд, никаких обязательств, одни удовольствия… А Людка с Таней… с Тань Ивановной хохочут: – Да пошутили мы! Вставай, бойфренд «одни удовольствия»!! Вставай! Пошутили мы!! – Как, – говорю, – пошутили? Зачем пошутили? Чувствую, лучше мне стало – ничего не болит, не кружится, не подкашивается. – Так и пошутили. Петька наш алкоголик был. Пил всё, что горело, вот и употребил один раз жидкость для чистки ванн. До больницы довезти не успели. – Ваш Петька?! ВАШ?! – заорал я. Вот не думал я, пацаны, что такой неживой, портретный пацан может вывести меня из себя. – А я—то чей?! – спрашиваю. – Чей я?! Почему не мой портрет на стенку вешаете, а этого белогвардейского алкоголика?!! – А у нас портрета твоего нет, – говорит Тань Ивановна. – Ты же сам говорил: пережитки всё это и условности – фото, рамки, штампы, загсы. А Петька, тот условности уважал и считал, что пережитков не существует. Вот только пил без ума, гад, а так – золотой мужик был. – Подняла мама портрет с пола, к груди прижала и понесла куда—то. Смотрю я на Людку – хороша, зараза. Хороша Маша, да не наша! Потому что нигде, пацаны, не записано, что Людка эта – моя. И фамилия у неё – другая. Дурацкая такая фамилия – Петрова. То ли дело у меня – Пендрюковский. Я Людку за руку взял и к себе притянул. – Людка, – говорю, – хочешь стать Пендрюковской? – Ой, – засмеялась она, – а зачем это? – Нет, ну так хочешь ты или нет? – Даже не знаю. Фамилия какая—то дурацкая! – Это моя фамилия, Людка! – Да?! Хотел я обидеться, но вдруг вспомнил, что фамилию—то мою она и правда не знает. А зачем она ей? Паспорт мой Людка в глаза не видела: она не просила, я не предъявлял. Дома мы с ней по именам общаемся, в койке тоже. Утром ушёл, вечером пришёл. Зачем бойфренду фамилия? – Слушай, – говорит Людка, – а прикольная фамилия! Если честно, я Петровой запарилась быть. Этих Петровых как собак нерезаных, а Пендрюковской я одна буду! – Значит, согласна? – Что?! – Ну… это… пойти… – Куда? – Ну куда бабы ходят? – По—разному бывает. Случается, что и на три буквы женщин посылают. – Тьфу! Не дай бог тебе, Людка… Всех убью! – Да кого убивать—то? За что?!! – Людка! Не путай меня. Я ведь в загс тебя зову. Типа замуж. – Ты?! – Я. – В загс?! – Ну да. Только не смей говорить, что не согласна. Тут мама зашла с веником и каким—то другим портретом в руке. – Мам, – хвастливо говорит Люська, – а Пендрюковский меня замуж позвал! – Кто это? – удивилась мама. – Как кто? Витька! Бойфренд наш! – Ой, какая неудачная фамилия, – покачала головой мама. – Неужели ты готова стать Пендрюковской? – Мам, а я выиграла! – Неужели готова? – Мам, серёжки мои! Тань Ивановна портрет аккуратно на кровать положила, веник в угол поставила, вздохнула тяжело, серьги золотые из ушей вынула и Людке отдала. Чувствую я, пацаны, что они меня за полного идиота держат. При чём тут серёжки? Почему Людка выиграла? Да и фамилия у меня не очень… Стал я к двери отползать. – Ладно, – говорю, – поехал я домой, раз я вам так неприятен. А они в меня с двух сторон как вцепятся, как закричат наперебой: – Стой! Ты нам сильно приятен! Мама Людку оттеснила, на руке у меня повисла. – Поспорили мы, позовёшь ты Людку замуж, или нет! Я серёжки свои поставила на то, что ни в жизнь не позовёшь, а Людка фен свой новый на то, что позовёшь как миленький. Ну что в этом споре плохого? Людка, ты ведь согласна Пендрюковской стать? Согласна ведь?! – А три дня подумать? – заупрямилась Людка. – А чего тут думать—то? – заорала мама. – Ты посмотри какой он бой и обрати внимание, насколько френд! Работящий, не гулящий и пьющий только то, на чём написано, что пить можно! А фамилия—то, фамилия! Фиг с кем спутаешь!! – Ну мама! Ну что ж ты поломаться—то не даёшь? – Ой, доломаешься… Стою я, пацаны, и понимаю, что к самому ответственному в своей жизни шагу, отношения вроде как не имею. Всё вроде как предрешено было, наперёд проспорено, подстроено, и портреты загодя заготовлены. – Людка, – говорю, – считаю до трёх. Если на счёт три ты не согласишься… Догадайтесь с трёх раз, согласилась ли Людка. Согласилась, но три дня думала. И условие поставила – букву «р» из фамилии моей убрать. Лучше не стало, зато короче. Да здравствует, гражданский… Вы не представляете, как погано быть всего лишь бойфрендом, когда твоя женщина пытается присобачить на стенку портрет своего бывшего мужа. Пусть даже и скончавшегося в страшных муках от не по назначению употреблённой жидкости. Очень неприятное чувство. Поэтому я хоть и за гражданский, великий и всемогущий брак, но свадьбу сыграл. С лимузином, белым платьем, фатой, криками «Горько!» и прочими мещанскими радостями. И теперь мой паспорт безнадёжно испорчен печатью. Я три раза на дню в документ заглядываю, проверяю – не поистёрся ли штамп, не поблек ли, и не напутали ли в нём чего. А портретов я своих наделал дюжину. В рамки вставил. На стены навесил, на полках расставил. Чтобы Людка мою физиономию на каждом шагу видела, пока я на работе. А один портрет тёще отдал, чтоб Петьку—покойника не вздумала на стену повесить. Короче, пацаны, да здравствует гражданский брак! Это такой брак, когда гражданин и гражданка живут в любви и согласии долго и счастливо, носят одну фамилию, а в документе у них написано, что они муж и жена. Хорошо бы ещё в паспорт фото супруга клеить, – и наглядно, и красиво. Потому что не знаю как вам, пацаны, а мне со штампом спокойней – и за себя, и за Людку, и за петухов наших на одеяле. Взятка Мамаша попалась на редкость непонятливая! Владлен Петрович Косоротов в сотый раз объяснял ей, что школа эта специализированная, элитная, да и не школа вовсе – гимназия! – и мест тут отродясь не бывает даже в начале учебного года, чего уж говорить о второй четверти… Нет, ну разве что в исключительном случае, учитывая чрезвычайные обстоятельства, в которые попала её девочка, и если мама вникнет и поймёт проблемы гимназии – протекающую крышу, подгнивающий подвал, старый линолеум в коридорах… Тогда, тогда он поговорит в роно и, – может быть! – место для сознательной родительницы выделят в четвёртом «г» или «в» классе. Он в сотый раз повторил эту бодягу. Владлен Петрович весь взмок и устал выражаться иносказательно, но мамаша сидела напротив него, хлопала круглыми бесцветными глазами и твердила, молитвенно сложив руки: – Возьмите мою девочку Олечку, возьмите, возьмите, она умница, отличница, у неё всё-всё получится, и математика, и английский, и французский, и старославянский ваш, будь он неладен! Она слабенькая, я у лейкемии её еле отбила! Ей далеко в школу ездить нельзя – не дай бог на остановке простудится! А до вашей школы три минуты ходьбы от нашего дома, возьмите! Владлен Петрович вздохнул, закатил глаза и снова терпеливо всё повторил: что это элитная гимназия, что мест тут отродясь не бывает даже в начале учебного года, но если вникнуть в проблему и … – Но это же школа! – вскочив, закричала вдруг блёклая мамаша. – Обычная муниципальная школа! Да я сама тут училась! И преподают тут всё те же учителя – Клавдия Максимовна, Ирина Анатольевна, Лидия Анисимовна и старый Алексей Петрович, которому на пенсию пора было, когда я в восьмом классе училась!! Они что за эти годы Оксфорд закончили? А Алексей Петрович что, в Кембридже подучился?! С чего ради образование здесь стало считаться элитным?! Ну ввели вы этот старославянский, будь он неладен, так Олечка его быстро выучит и всех в классе нагонит! Она два года на больничной койке училась, так далеко вперёд по всем предметам ушла! Ну почему я могла учиться по месту жительства, а мой ребёнок, только что оправившийся от тяжёлой болезни, должен ездить в мороз на автобусе с риском простудиться? Только потому, что вы, видите ли, ввели старославянский язык и назвались гимназией?! Поэтому, да?!!! Мамаша плюхнулась тяжело на стул и заморгала вмиг покрасневшими веками. Из бесцветных глаз полились бесцветные слёзы, которые она начала утирать тоненькими, детскими пальчиками. Мамаши не раз плакали в этом кабинете, поэтому Владлен Петрович слезами не впечатлился. Он давно бы послал недогадливую мамашу, но на одном из пальцев, которыми она утирала слёзы, блестело колечко, стоившее, как намётанным глазом определил Владлен Петрович, не одну сотню долларов. А значит… Значит, не всё спустила мамаша на лекарства для девочки Олечки. Владлену Петровичу для счастья не хватало каких-то там тридцати тысяч рублей. Счастье стояло в автосалоне и называлось «Жигули» пятнадцатой модели. Оно было цвета «баклажан». В одной крутой конторе, где работал папа ученика, которому была обещана золотая медаль, Владлену Петровичу пообещали затюнинговать это счастье по последнему слову моды – литые хромированные диски, спойлеры, антикрылья, тонировка. Но не хватало всего каких-то там тридцати тысяч, чтобы забрать «Жигули» из салона!! Поэтому, вместо того, чтобы прогнать мамашу, Владлен Петрович снова набрал воздуха в грудь и снова завёл разговор о прохудившейся крыше. – Сколько? – оборвала его на полуслове мамаша. Она больше не плакала, она разматывала на шее косынку, словно та душила её. Владлен Петрович оценивающим взглядом окинул её. Странная она всё-таки женщина: стоптанные сапоги, поношенное пальто, неухоженные волосы, лицо без косметики и…такое кольцо. Как бы не продешевить? Если б не кольцо, он попросил бы у неё тысяч десять, не больше, но с кольцом… – Я думаю, тысяча долларов помогут решить нашей гимназии проблему с протекающей крышей. – Тысяча?! – ахнула мамаша, прикрыв рот рукой, на которой полыхнула россыпь мелких бриллиантов в обрамлении белого золота. – Ну, если вы не сможете… – Смогу! – выкрикнула она и выбежала из кабинета так стремительно, что Владлен Петрович и рта не успел открыть. Она принесла деньги не следующий день. Тысячные купюры были завёрнуты в ту самую косынку, которая душила её вчера. Мамаша положила свёрток на стол и отдёрнула от него руку, словно он жёг ей пальцы. Кольца на руке не было. – Тут всё до копеечки, – мёртвым голосом сообщила она и пошла к двери. – Приводите завтра свою дочь в четвёртый «г» класс, – сказал ей вслед Владлен Петрович, но мамаша никак не отреагировала. Вышла, тихо закрыв за собой дверь. – Эй, а платок?! – крикнул директор, но дверь так и осталась закрытой. Трогать чужую косынку явно не первой свежести было неприятно, но «Жигули» пятнадцатой модели цвета «баклажан» требовали жертв. Владлен Петрович брезгливо развернул свёрток и пересчитал деньги. Двадцать шесть тысяч пятьсот рублей – тысяча долларов по нынешнему курсу. Косоротов улыбнулся, достал бумажник и добавил к пачке денег своих три тысячи пятьсот рублей. Тридцать тысяч – копейка в копейку. Он любовно погладил пачку. Литые хромированные диски, спойлеры, антикрылья и тонировка теперь ему обеспечены, потому что он сможет, наконец, забрать «Жигули» из салона. И чёрт с ней, с потрёпанной косыночкой, пахнущей чужими духами… Пару раз он видел эту Олечку а коридоре. Худенькая, бледная до прозрачности, с огромными серыми глазами, кажущимися ещё больше на фоне не отросших после химиотерапии волос. Она жалась спиной к подоконнику среди бушующей кричаще-визжащей кутерьмы перемены. – Лысый скелетон! – проорал в её адрес рыжий здоровый парень лет двенадцати. Он пихнул её кособоким рюкзаком в бок и побежал дальше. Косоротов отвёл глаза и постарался побыстрее проскочить бурлящий школьными страстями коридор. Он был сторонник теории, что в этом мире выживает сильнейший. Тот, кто злее, нахрапистее, зубастее и не обременён дурацкими принципами. «Жигули» пятнадцатой модели уже перекочевали в гараж Владлена Петровича, дожидаясь свой порции тюнинга… Да, в этом мире выживает сильнейший. И это единственно верная правда. О том, что какая-то женщина бросилась под трамвай, он узнал из вечерних «Новостей». – Смотри, Владик, смотри! – с набитым ртом закричала Зоя, тыкая пальцем в маленький экран кухонного телевизора. – Смотри, вот дура-то, сама под колёса кинулась! Шизофреничка, наверное!! На ужин была запеченная курица. Зоя с азартом вгрызлась в куриную ножку, косясь на экран одним глазом. На экране растерянный водитель трамвая рассказывал в микрофон о том, что какая-то женщина спокойно шла по пешеходной дорожке, но, заметив приближающийся трамвай, вдруг бросилась под колёса. Затормозить он не успел. Женщина скончалась до приезда «Скорой». Камера деликатно скользнула по земле, выхватив лужу крови, полу поношенного пальто и безжизненную руку с тонкими, детскими пальчиками. Владлен Петрович вскочил. Он узнал эту руку. Он узнал бы её из тысячи рук, а почему – он понятия не имел. – Ты чего? – подняла на него удивлённые глаза жена. – Эта женщина покончила с собой, точно вам говорю! – затараторила в микрофон какая-то тётка в меховом жилете. – Полчаса тут по дорожке ходила, ходила! Как трамвай приближающийся увидит, так бледнеет вся и через пути перебегает! Прямо перед трамваем! Да вы вот у людей поспрашайте, они вам расскажут, что водитель нисколечки не виноват! Она специально под колёса бросилась, а перед этим тренировалась ещё! Я тут в киоске недалеко торгую, так мы с напарницей даже в милицию звонить хотели, да не успели, всё-таки зацепило её… Косоротов вышел в коридор и одел дублёнку. – Ты куда? – выскочила за ним жена, на ходу вытирая жирные губы салфеткой. – Пойду, прогуляюсь. Никогда так не ныло под ложечкой. Никогда жена не казалась такой толстой и глупой. Оно так и не дождалось своего тюнинга, его «баклажановое» счастье. Вот уж не думал Владлен Петрович, что самоубийство какой-то чокнутой мамаши так выбьет его из колеи! Вот уж не думал… Ведь в этом мире выживает сильнейший. «Прогулка» закончилась тем, что он взял в гараже машину, разогнался и со всей дури влупился в кирпичную стену. Нет, не так, чтобы самому пострадать, но пятнадцатой модели несладко пришлось: оптика, бампер, капот – всмятку. Он так и не понял, что на него нашло – то ли с управлением он не справился, то ли специально он это сделал, – не понял! Но когда Косоротов вышел и осмотрел разбитую машину, под ложечкой перестало ныть, а чувство, которое он не смел даже про себя называть «виной» как-то заглохло. Почему-то вид разбитой машины успокоил его. Он бросил ключи на капот и пошёл, куда глаза глядят. Между гаражными рядами задувал злой зимний ветер, и было трудно идти по обледенелой колее. «Возьмите мою девочку, Олечку, возьмите, возьмите, она умненькая, она отличница, у неё всё-всё получится!» Не будь у неё этого возмутительно дорогого кольца на пальце, он попросил бы тысяч десять, не больше, а то и пять. И с чего он вообще взял, что имеет к её самоубийству какое-то отношение? Напилась баба, или в любовных передрягах запуталась, вот и… Только ездить на «Жигулях» он всё равно не сможет, и продать не сможет, несмотря не то, что считает себя злым, напористым и не обременённым дурацкими принципами. Её хоронили в метель. Мёрзлая земля гулко стучала по крышке красного гроба. Косоротов стоял в стороне от группки заплаканных тётушек и курил одну сигарету за другой. Он бросил курить лет пятнадцать назад, но сегодня без сигарет не смог обойтись. «И зачем я сюда припёрся?» – в сотый раз задал он себе вопрос и в сотый раз не нашёл на него ответ. Владлен Петрович глазами поискал Олечку. Она стояла рядом с какой-то женщиной, обнимавшей её за плечи, и почему-то смотрела на небо – такое же белое, как и сугробы. Олечка не плакала, а как будто что-то выискивала глазами в белом безграничном, бездонном пространстве. Наверное, кто-то сказал ей, что мама теперь на небе, догадался Владлен Петрович. «Самоубийство – грех, – подумалось вдруг ему. – Страшный грех! Ведь не зря самоубийц раньше хоронили за воротами кладбищ!» Он прислушался к себе – стало ли ему легче, от того, что мамаша Олечки страшная грешница? Вроде не стало. На могиле поставили деревянный крест, к нему прислонили пластмассовый дешёвый венок. Тётушки, плотной стайкой окружив Олечку, повели её к автобусу. Только одна тётка осталась стоять – та, которая обнимала девочку у могилы. Отбросив сигарету, Косоротов подошёл к ней и молча положил на рыжеватый холмик шесть красных роз, которые всё это время держал за пазухой. – Это взятка её сгубила! – вдруг всхлипнула женщина. Косоротов вздрогнул, словно его ударили по лицу. – К-какая взятка? – еле ворочая языком, зачем-то переспросил он. – Как Олечка заболела, у Анны Андреевны тоже болезнь началась – депрессия. Но она боролась, лечилась, понимала, что ребёнок целиком от неё зависит. Она справилась и со своей болезнью, и с Олечкиной, квартиру продала, угол снимала, но справилась! А тут пришла как-то вся в слезах, говорит – кольцо надо продать, а то Олечке в школу далеко ездить придётся. Она слабенькая, ей на остановках зимой стоять нельзя, а на домашнее обучение у Анны Андреевны денег не хватит. Я ей говорю: иди в прокуратуру жалуйся, а она – не возьмут у меня одной заявление, нужно чтобы все родители под ним подписались. А кто ж подпишется? Все боятся, везде круговая порука… Сдала она кольцо в какой-то ювелирный магазин за полцены, Олечку в школу устроила, а сама как не своя стала. Таблетки свои пила, но не помогало. Пришла ко мне как-то, не в психушку же мне, говорит, ложиться! В ребёнка пальцем тыкать будут, что мать сумасшедшая. В общем, не пошла она к докторам, да и денег у неё уже не было. А то кольцо ей сильно дорого было, она даже когда дочку от лейкемии спасала, не продала его. Всё говорила: единственное, что сможет девчонке в наследство оставить – это кольцо. Я точно не знаю, откуда оно у неё, я ведь соседка просто, не подружка даже, но вроде бы отец Олечкин это кольцо ей подарил. Вот беда так беда!.. Анна Андреевна как кольцо продала, ходила мрачнее тучи и обмолвилась как-то, что дочке, наверное, в интернате лучше будет, чем с ней. Ох, не уберегли мы Анну Андреевну… – А отец-то где? – спросил Косоротов, закуривая. – Да шут его знает, – пожала плечами тётка и медленно пошла к воротам. Косоротов тоже пошёл, но не за ней, а в другую сторону, – туда, где в ограждении были отогнуты два прута, и на остановку можно было попасть по короткой дороге. – Эй, а вы кто Анне-то будете? – крикнула вдруг ему тётка вдогонку. Владлен Петрович не выдержал и побежал к спасительной дырке, высоко задирая ноги и увязая в глубоком снегу. Машину он всё же продал. Прямо так – с помятым капотом, искорёженным бампером, разбитыми фарами. Продал, не торгуясь, первому, кто откликнулся на объявление в газете. Жене он не стал ничего объяснять, хотя она и приставала со слезливыми расспросами. Олечку он в школе больше не видел, её и вправду забрали в интернат. Жизнь потекла привычно и монотонно, наполненная повседневными заботами и делами – та самая жизнь, в которой выживает сильнейший. Только Владлена Петровича стали мучить ужасные головные боли. Голова начинала болеть с утра, болела весь день, а к вечеру ломота в висках становилась невыносимой. Затихала боль только во сне и, то, если жена делала на ночь массаж. «Сходить, что ли, в церковь, покаяться? – тоскливо подумал как-то Косоротов, но тут же спросил себя: – А в чём?! В чём покаяться-то?! Что я такого сделал?! Все брали, берут и брать будут! Потому и несут, потому и дают, что все вокруг знают, что все берут! Приди она в другую школу посреди учебного года, тоже бы намекнули – плати! И заплатила бы, и кольцо продала, и под трамвай точно так же бы бросилась, потому что больная была мамаша! На всю голову больная!» В церковь он всё же сходил. Постоял перед ликом Николая Чудотворца, помолился, как умел. Но головные боли только усилились. Теперь голова болела даже во сне и никакой массаж, никакие таблетки не помогали. Невропатолог ничего толкового не сказал. – Это у вас нервное. Так называемая «боль напряжения», – заявил врач и выписал «Новопассит». Владлен Петрович его даже покупать не стал. «А вдруг у меня рак?!» – подумал он, проснувшись однажды утром, и эта мысль панически испугала его. Впервые в жизни он понял, что тоже может оказаться в рядах не тех, кто «сильнейший». Жена смотрела на него тревожно и жалостливо. Она уже давно не пыталась его ни о чём расспросить. И тогда он решил лечиться сам. Как умел, как понимал, и как чувствовал. Кольцо он нашёл в магазине, который принимал от народа ювелирные изделия на реализацию. Оно стоило вовсе не тридцать тысяч, а все восемьдесят, но у Косоротова были деньги – остались от продажи машины. Владлен Петрович купил кольцо и положил его в чёрную кожаную шкатулку. Шкатулка осталась от дочери и носила название «под золото-бриллианты». Дочь давно выросла, жила в другом городе, а шкатулку оставила у родителей, как «очень маловместительную». Косоротов задействовал все свои связи, чтобы найти, в какой интернат определили Олечку. А ещё он задействовал весь свой авторитет, чтобы добиться – нет, не усыновления, всего лишь опеки над осиротевшим ребёнком. Он ничего не сказал об этом Зое, потому что её мнение всё равно ничего бы не изменило. Холодным, промозглым вечером он приехал на такси в интернат и забрал из казённых стен худющую, бледную девочку с нереально большими глазами. – Пойдёшь ко мне жить? – сурово спросил её Косоротов, обматывая тонкую шейку розовым длинным шарфом, который купил на рынке. – Не знаю, – пожал плечами ребёнок. – Мне и здесь хорошо. – Здесь тебе плохо, – отрезал Владлен Петрович и, зачем-то взяв её на руки, понёс в машину. Голова разрывалась от боли. «А вдруг я умру? – подумал он, усаживая Олечку на заднее сиденье такси. – Вдруг умру, и девчонка опять осиротеет?!» – Нет, ну у тебя кошка, собака, или хомяк на худой конец-то хоть есть?! – звонко спросила Оля, разматывая шарф в жаркой утробе машины. – Нет, – признался растерянно Косоротов. – Нет у меня ни кошки, ни собаки, ни на худой конец хомяка. – Эх, ты! А ещё жить меня к себе зовёшь! Кто ж детей усыновляет, не имея домашних животных? – Я. Я усыновляю. – Ты директор моей бывшей школы? – вдруг спросила она. – Я, – признался Владлен Петрович и потёр виски, морщась от боли. – Мамка о тебе хорошо отзывалась. Говорила, что ты нормальный мужик. Но собаку ты мне всё равно купишь! – Может, для начала хомяком обойдёмся? – простонал Косоротов, сильнее массируя виски. – Балда! – заорала Оля. – Хомяки три года живут! Ты к нему только со всей душой привыкнешь, полюбишь, а он – бряк! – и коньки откинул от старости! Не-ет, давай тогда кошку! – Ну хорошо, кошку, – согласился Владлен Петрович. – С ней хоть гулять не надо. Будешь называть меня папа?! – неожиданно для самого себя спросил он. – Счас! Разбежалась! Какой же ты папа, ты старый уже! Я тебя буду звать деда. – Ну, деда, так деда, – согласился Владлен Петрович. – А ты меня в школу свою возьмёшь? – Да. – Вот здорово! Я там пацану одному накостылять должна, он меня лысой дразнит и портфелем бьёт. А теперь и накостыляю! Ведь директор – мой родной дед! – Нельзя злоупотреблять своими родственными связями, – засмеялся Косоротов. – Можно! Всё можно, иначе в твоей школе не выживешь. Косоротов опять засмеялся. Даже если у него и рак, даже если он и умрёт, Зоя не бросит такую замечательную, смешную девчонку. Вырастит и даст образование. Денег у неё хватит. Дома пахло борщом. Зоя появилась в прихожей в переднике, с заранее приготовленным выражением сострадания на лице. Увидев Косоротова с Олей, она округлила глаза и открыла рот. – Это Оля, – резко сказал Владлен Петрович жене. – Она будет жить с нами. Зоя всплеснула руками, присела, и по-хозяйски стала разматывать на девочке шарф. – Господи, доходяга какая! – прошептала она, когда Оля осталась без шубы, шарфа и шапки. – Сами вы доходяга! – фыркнула девочка. – У меня вес совсем чуть-чуть ниже нормы. Немного налечь на сладкое и всё будет в порядке! – Борщ любишь? – заглянула ей Зоя в глаза. – Терпеть не могу! Я зефир в шоколаде хочу. – Только после борща! – строго сказала Зоя и, взяв за руку, повела Олю на кухню. – А то что? Зубы выпадут? – И зубы тоже… Косоротов разделся, сел на диван и включил телевизор. Голова не болела. Впервые за долгое время. Когда она перестала болеть, он не заметил. «Теперь не умру, – подумал он. – Ни за что не умру. Теперь я сильнейший!» – Зой! – крикнул он в сторону кухни. – Зой, пива дай, устал очень! – Да где я тебе пиво-то на ночь глядя возьму?! – сварливо закричала из кухни Зоя и весело добавила: – Вот охламоны, одному пиво подавай, другой – зефир в шоколаде! Ох, сядете вы на мою шею, ох, сядете!! – А ещё он кошку обещал завести! – тоном ябедницы сообщила Оля. – Кошку? – ахнула Зоя, но тут же облегчённо вздохнула: – Слава богу, что не собаку! Уши Валентина была красавицей. Высокая, стройная, но не худая, с тонкими, благородными чертами лица, с рыжими кудрявыми волосами, нежнейшей розовой кожей, огромными зелёными глазами и длинными ресницами. Ресницы порхали как бабочки – вверх—вниз, вверх—вниз. У неё была тонкая талия и умопомрачительно красивая грудь: такая, какая надо – ни больше, ни меньше; довольно широкие плечи, стройная, сильная, выразительная спина и шея… Не шея, а длинная дорога к счастью – в какую сторону не пойдёшь. На шее, ближе к ключице, сидела родинка, – маленькая и шоколадная, будто с кисточки у художника капнула краска, и он не стал её оттирать, поняв всю красоту и правильность случайного замысла. Больше всего Свету хотелось прижаться губами к этой родинке, но не страстно, а нежно, – чуть—чуть прикоснуться, чтобы почувствовать теплоту кожи и трепетный пульс. Говорят, у рыжих особенно тонкая и нежная кожа. Свет был влюблён в Валентину. В самом возвышенном и чистом смысле этого слова. Он хотел бы носить шлейф её платья, целовать ей руки, припав на одно колено, и читать стихи, тем более, что он сам их писал. Но Валентина носила джинсы, руки Свету никогда не протягивала, а на любые стихи, которые звучали в пределах её слышимости, морщила изящный, породистый нос. И вообще, она Света не замечала. Может, потому что училась на третьем курсе университета, а он только на втором, а может, потому что длинный Свет с тёмной шапкой кудрявых волос и утончёнными чертами лица не вписывался в её брутальный идеал брутального мужчины. Да и училась она на биофаке, а Свет Фролов на филологическом. Возможностей увидеть её у Света было немного – в буфете, в гардеробной, в коридорах, да и ещё в спортзале, когда график занятий вторых и третьих курсов пересекался. Вот если бы они жили в одном общежитии! Но Валентина была «домашней», не приезжей, Свет тоже проживал с родителями в большой, но уже тесной для влюблённого Света квартире. Поверенным в сердечных делах Света был его друг и сокурсник Андрей Пивоваров. Он сочувствовал Свету, давал ему дружеские советы и даже учил, как нужно действовать, чтобы привлечь внимание признанной красавицы университета. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/olga-stepnova/millimetrin/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 «Квадратурин» – рассказ С. Д. Кржижановского (1926)
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 49.90 руб.