Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Булгаков на Патриарших Борис Сергеевич Мягков Литература с географией Книга Бориса Мягкова (1938–2003), одного из первых исследователей творческого наследия Михаила Афанасьевича Булгакова (1891–1940), посвящена адресам, связанным с биографией знаменитого писателя и его литературными героями. Написанная с элементами литературного детектива, она представляет собой своеобразный путеводитель не только по таинственным улицам и переулкам булгаковской Москвы, но и по страницам его произведений. Борис Мягков Булгаков на Патриарших «Сегодня вечером на Патриарших будет интересная история…» Вместо предисловия «…Я – историк, – подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу: – Сегодня вечером на Патриарших будет интересная история!» Вы, дорогие читатели, узнали фразу «иностранца» Воланда, который «в час жаркого весеннего заката на Патриарших прудах» начал «беседу» с маститым литератором Михаилом Александровичем Берлиозом и молодым популярным поэтом Иваном Николаевичем Бездомным. «Предмет ученой беседы» до сих пор волнует не только специалистов – археологов, лингвистов и филологов, изучающих найденные тексты «Евангелия от Иуды», могилу царя Ирода, многочисленные редакции «закатного романа» Михаила Афанасьевича Булгакова, но и всех читателей, влюбленных творчество «мистического писателя». Он родился в Киеве – древней столице русского государства. Дружная семья профессора Киевской духовной академии Афанасия Ивановича и Варвары Михайловны Булгаковых растила семерых детей: Михаил, Вера, Надежда, Варвара, Николай, Иван и Елена. В 1907 скоропостижно умер 49-летний отец. Пятнадцатилетний Михаил, талантливый импровизатор, артистически и музыкально одаренный юноша, мечтавший о сценическом будущем, после окончания Первой гимназии поступил на медицинский факультет Киевского университета. В апреле 1913 года он обвенчался с Татьяной Николаевной Лаппа. Вместе они скитались по военным дорогам Юго-Западного фронта, потом они оказались в Никольской больнице Сычевского уезда и в Вязьме Смоленской губернии, где Михаил Булгаков служил земским врачом. Они пережили 10 переворотов в Киеве в доме № 13 на Андреевском спуске. Он был мобилизован в армию Деникина и воевал в Чечне. Первая публикация была в газете «Грозный» под заголовком «Грядущие перспективы». Автор в ноябре 1919 года не просто выражал надежду на победу «белых», но напоминал об историческом возмездии: о расплате «за безумие февральских, мартовских, октябрьских дней». Он хотел уйти с «белой гвардией», но заболел тифом и остался во Владикавказе с «красной» властью. Контуженный в сражениях, ослабевший после болезни, под угрозой расстрела ЧК, Булгаков начинает писать пьесы для местного театра. Он отсылал их на конкурсы в Москву, где в аппарате Наркомпроса работала его сестра Надежда Земская, с которой переписывался постоянно. Булгакову удалось получить за пьесу «Сыновья муллы» достаточный гонорар, чтобы вырваться из осажденного бандами Владикавказа и через Баку, Тбилиси, Сухуми, Батум (Батуми) и Одессу вернуться в Киев, а потом в Москву, куда уже приехала его верная Тася. «Как часто в горестной разлуке в моей кочующей судьбе, Москва, я думал о тебе!» Так писал Пушкин, родившийся и женившийся в Москве. Но тридцатилетний Михаил Булгаков, уставший от «необыкновенных приключений доктора» и оставивший «диплом с отличием», выбрал в сентябре 1921 Москву «навсегда», чтобы «писать». Он бросил вызов Судьбе, принимая нищету, голод, унижение, безработицу, но уже в ноябре отвечал в Киев своей матери Варваре Михайловне: «В числе погибших быть не желаю». Булгаков стал публиковаться в советской газетной и журнальной прессе и в берлинском издании «Накануне». Его «квартирный вопрос» решился лишь через 12,5 лет. За это время многое изменилось в России, в Москве и в судьбе писателя. «Блестящий диагност» доктор Михаил Булгаков стал сатирическим и «мистическим писателем», свидетелем и очевидцем чудовищных превращений, описанных им в сотнях фельетонов и рассказов, повестей и пьес. Он изучил Москву так, что мог быть гидом. Он видел ее «в небоскребах», замечая всех: от гениальных профессоров и изобретателей до «Аннушки-чумы» и Клима Чугункина. Булгаков не льстит Москве, но внимательно наблюдает и помогает, как больному, перенесшему тяжелые операции на собственном мозге. По всей Москве остались до сих пор «булгаковские адреса»: «Гудок», «МХАТ», Большой театр, друзья, родные, писатели. И теперь в той самой «нехорошей квартире» уже существует мемориальный музей, а на месте домкома в доме № 10 по Большой Садовой открыт «Булгаковский дом». Проводятся презентации книг, посвященных изучению творчества Михаила Булгакова, открываются выставки известных и новых художников, увлеченных художественным миром писателя, создаются экранизации произведений. Экскурсии по «Булгаковской Москве» давно стали приметой культурной жизни столицы. Но среди тех, самых первых, прочитавших «Мастера и Маргариту» и отправившихся на поиски «подвала мастера», «особняка Маргариты», Варьете, клиники Стравинского, Дома Грибоедова, – был московский инженер-химик Борис Сергеевич Мягков (1938–2003). Краевед и библиограф, собиратель и хранитель, экскурсовод и лектор – подвижник, объехавший всю Россию по местам жизни Михаила Булгакова. Он стал истинным создателем и рыцарем «Булгаковской Москвы»: сотни лекций, публикаций, чертежи, карты, схемы, рукописи и фотографии. Он общался с известными булгаковедами и с юными читателями, с любителями и со специалистами. Он сам переписал 7 редакций «Мастера и Маргариты» и составил «Родословия Михаила Афанасиевича». Самое главное, что он, читатель, попавший «в таинственную сеть арбатских переулков», полюбил тайну творчества, которая привела его в «Булгаковскую Москву». Но, оказалось, что «в таинственную сеть» (вспомните Пушкина «Сказку о рыбаке и рыбке» – тот «невод, заброшенный в море») попалась «золотая рыбка» художника Виктора Васильевича Прокофьева (1934–2006), который создал изумительные – совсем как живые! – образы персонажей закатного романа Булгакова «Мастер и Маргарита». И каждая глава книги, написанная Борисом Мягковым, вдохновленная романом Михаила Булгакова, – получила свое уникальное «звучание» в графических композициях художника. Мы увидим и Воланда, облаченного в хламиду и взирающего на «Москву 20-х годов», и Левия Матвея, несущего тело Иешуа на фоне московской фантасмагории «Дьяволиады», «Роковых яиц» и «Собачьего сердца». В полете Маргариты мы почувствуем тоску любви и отчаяния «Зойкиной квартиры», в а тайны «Тайного друга» и «Театрального романа» пронзительно отзовутся в лике писателя и его обугленной рукописи. Сумятица и неразбериха «арестов» в «нехорошей квартире» перекинется, как пламя пожара, на безумную погоню «за шайкой» поэта Ивана Бездомного. И веселье «сеанса магии» в Варьете обернется ужасом видения Геллы, который прервёт спасительный крик петуха. И странные ассоциации возникнут у нас, когда в «клинике профессора Стравинского» очутится сам Иешуе, не желающий признаваться в том, что он великий врач. И вальс Штрауса охватил нас ужасом и восторгом при виде гостя на балу Сатаны… И сейчас, погружаясь в гениальный текст произведений Михаила Булгакова, знайте, что Москва стала огромной сценой, где до сих пор происходят самые невероятные и реальные события. Спешите читать и видеть театр «Булгаковской Москвы»! Он открыт для всех!     Ирина Торпенко К читателю …Люди выбирают разные пути. Один, спотыкаясь, карабкается по дороге тщеславия, другой ползет по тропе унизительной лести, иные пробираются по дороге лицемерия и обмана. Иду ли я по одной из этих дорог? Нет! Я иду по крутой дороге рыцарства и презираю земные блага, но не честь!     Михаил Булгаков, «Дон Кихот» (пьеса по Сервантесу), действие 3, картина 6 Мне кажется, что, читая Булгакова, я понял значение его трагического и иронического искусства, родившегося из острого ощущения самых фантастических сторон русской жизни, полного изобретательности, беспощадности и благородного риска.     Вениамин Каверин Достоверность – одна из характерных черт М. Булгакова как писателя. Например, уже после его смерти посещавшие Киев находили «Дом Турбиных» на Андреевском спуске. Это был дом, в котором раньше жила семья Булгаковых, и он описан в «Белой гвардии» с педантичной точностью. В романе «Мастер и Маргарита» жанровые и бытовые подробности московской жизни воспроизведены с абсолютной точностью, достоверностью, именно на ее почве разрастались фантастические происшествия, порожденные Воландом и его свитой…     Сергей Ермолинский Булгаков… Михаил Афанасьевич Булгаков. Писатель, драматург, человек… Если при упоминании этого имени на обложке или в начале книги у читателя не дрогнет сердце, не отзовется струной что-то внутри, то он может спокойно отложить в сторону эту книгу. Ведь она рассчитана в первую очередь на человека, пусть для начала немного, но подготовленного к встрече с этим выдающимся русским писателем, тем читателем, кто знает произведения Михаила Афанасьевича Булгакова, его прозу и пьесы, его литературных персонажей. Знающего и воспринимающего это положительно, одобрительно, а может, и восторженно, но в любом случае – с интересом или любопытством. Взявший в руки эту книгу с намерением ее прочитать, пусть не рассчитывает на легкий труд. Ему придется воскресить в памяти, возможно, забытые булгаковские страницы и даже заранее их перечитать. А если мой читатель еще не знаком с творчеством Булгакова, то тоже не трагедия. Тогда ему можно и позавидовать: он впервые для себя познакомится с героями повестей, рассказов и очерков писателя, героями «Театрального романа», «Мастера и Маргариты»… О чем эта книга? О творчестве Булгакова? О путешествии по стране его литературных героев? Об исследованиях биографических и исторических прототипов произведений? И да, и нет. Скорее всего, сплав многих признаков: ведь нам предстоит пройти по «стране» Михаила Булгакова, где без гида будет трудно. И, как знать, может, эта книга станет путеводной нитью для любознательного читателя, одной из дорог к зданию Большой Литературы. Следует заметить, что «география» его творчества не отличается особой обширностью, и «карта» ее не испещрена многочисленными надписями и знаками. Но едва ли следует специально доказывать, что практически все произведения этого мастера автобиографичны и исторически достоверны. Ведь это имя – Михаил Булгаков – только в конце 60-х годов стало признанным и заслужило всемирную славу. А был период, когда он был лишен того, что по праву ему, как художнику, принадлежало. В большей степени он был лишен в своей жизни главного – живого и непосредственного общения с читателем, с широким зрителем. Причин такого явления было много, но главная из них та, что в условиях прошлой деформации нашего общества Булгаков не умел лукавить, приспосабливаться ни в жизни, ни в литературе. Он был на редкость цельным человеком, с большим даром предвидения и – увы, вызывал, как правило, неадекватную реакцию: каждую новую его вещь встречали подозрительно и часто видели в ней то, чего там вовсе не было. Писатель стал объектом огульной ругани и травли. Булгаков в течение всей своей жизни последовательно отстаивал принципы русской классической литературы, следуя заветам Пушкина, Гоголя, Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Достоевского, Толстого – любимых и почитаемых им писателей. Он полагал, что современная литература не может успешно развиваться без усвоения всего лучшего, что было накоплено за многие годы великой русской литературой. Булгаков писал лишь о том, что его волновало, что хорошо знал, глубоко и всесторонне изучил. Конъюнктурные моменты творчества были ему глубоко чужды. Он имел свою точку зрения на происходящие в стране процессы, которая часто не совпадала с официальной. Писатель и гражданин был убежден, что ведущую роль в развитии страны должна играть интеллигенция, и был ревностным приверженцем «излюбленной и Великой Эволюции». Он был классическим представителем той части интеллигенции, которая, не покинув страну в трудные годы, стремилась сохранить свои «родовые признаки» и в новых условиях. Булгаков прекрасно понимал, что его творческие и жизненные установки, реализованные в художественных произведениях, встретят жестокий отпор. А это предвещало и являло существование в условиях почти враждебного окружения. «Я хотел служить народу… за что меня жали… я никому не делал зла…» – сказал Булгаков незадолго до смерти. А через пять дней после его кончины (10 марта 1940 года) руководитель писательского союза А. А. Фадеев так написал его вдове Елене Сергеевне: «…мне сразу стало ясно, что передо мной человек поразительного таланта, внутренне честный и принципиальный и очень умный, с ним, даже с тяжело больным, было интересно разговаривать, как редко бывает с кем. И люди политики, и люди литературы знают, что он человек, не обременивший себя ни в творчестве, ни в жизни политической ложью, что его путь был искренен, органичен, а если в начале своего пути (а иногда и потом) он не видел так, как оно было на самом деле, то в этом нет ничего удивительного. Хуже было бы, если бы он фальшивил»[1 - Булгаков М. Письма. Жизнеописание в документах. М.: Современник, 1989. С. 501.]. «Рукописи не горят», – заявляет герой «Мастера и Маргариты». Судьба произведений Булгакова подтвердила это неожиданное предсказание. И если при жизни писателя вряд ли кому бы в голову пришло назвать его «классиком», то на глазах нашего, особенно молодого поколения, выросла и укоренилась во времени слава Михаила Булгакова. Он дорог людям как писатель и интересен как человек, воплотивший в своей судьбе достоинство и мужество художника. Жизнь прозаика и драматурга в разных географических точках страны и события этой жизни в полной мере отразились и в его творчестве. Киев – это «Белая гвардия», «Дни Турбиных», рассказы, очерк «Киев-город»; врачебная деятельность на Смоленщине – «Записки юного врача»; Владикавказ – «Записки на манжетах», фельетоны, пьеса «Сыновья муллы»; наконец, Москва, вдохновившая на создание целого цикла очерков, рассказов, повестей, пьес («Зойкина квартира», «Багровый остров», «Блаженство», «Иван Васильевич») и романов («Записки покойника», «Мастер и Маргарита»). Нельзя сказать, что метод историко-топографического отражения жизни в творчестве был впервые применен именно Булгаковым. Этому предшествовал богатый литературный опыт, использующий важнейшую закономерность – пространственную определенность художественного вымысла. Причем вымысел этот может быть самый фантастический, самый невероятный, но, как правило, действия происходят как бы на реальной «сцене», на реальных своего рода «подмостках», то есть любая настоящая литература имеет свою «сцену», свой, пусть минимальный порой, топографический фон. Как в «волшебном фонаре», на него проецируют, на нем возникают образы. Творчество – это «волшебный фонарь», и образы, порождаемые воображением художника, писателя, так же точно проецируются на «экране» конкретных мест, конкретных адресов. Тому множество примеров, позволяющих по-настоящему понять почти «священный культ точности» в мировой литературной классике, включая русскую классику. Чем талантливее писатель, тем он более точно относится к фактам, в том числе географического и топографического порядка, иной раз, правда, сознательно «зашифровывая» тот или иной адрес. Топографическая конкретность, пространственная точность – обязательное условие реалистической литературы, одна из ее граней. Нельзя описывать кого-то и что-то, неведомо где живущего и неведомо где происходящее, то есть без представления, где разворачивается действие тех или иных литературных произведений. Это характерно для каждой книги, для каждого автора. Истоком литературной топографии следует, видимо, считать классическую «Бедную Лизу» Карамзина, а перспектива ее бесконечна. Мир книги, мир автора-писателя реален и в то же время не материален. Герои, которые обитают вокруг нас, живут, пока мы думаем о них, вспоминаем о них, переживаем события книги вместе с ними. Ведь глубокое, а не поверхностное чтение – это процесс сопереживания, когда мы делаем в общем то же, что делал автор: представляем себе героев в той среде, где они обитают по воле автора. Так формируется мир поэтической географии, постепенно вырабатываются определенные методы исследования, закономерности соотношений географического и поэтического материалов. При этом биография автора, интересная биография интересного автора – это есть еще и творчество. И биография, как питающий фундамент, – первый его этап. Можно многое расшифровать в литературе, если исследователь достаточно хорошо знает биографию писателя, ибо писатель, творец, в большинстве случаев ведет своих героев по собственной судьбе. «Писатели часто высматривают, выбирают место действия своих произведений, словно любящие, заботливые родители, ищущие жилище для выношенных, но еще не рожденных детей, – пишет один из основоположников московской литературной топографии журналист А. А. Шамаро. – Вслед за карамзинской Лизой – другой классический пример – Достоевский. Долгими часами бродил он по петербургским кварталам, примыкавшим к изломанной полосе бывшего Екатерининского канала, подсчитывал даже число шагов по тротуарам и число ступеней на лестницах в облюбованных им домах»[2 - Шамаро А. Действие происходит в Москве. М.: Московский рабочий, 1979. С. 8–9.]. И уже потом исследователи, литературоведы-топографы обнаруживали на страницах «Бедных людей», «Преступления и наказания», «Идиота» результаты его прогулок, как находили топографические детали книг писателя уже на современных улицах и в переулках. «А жители таких улиц и переулков и не подозревали, что писатели, проходя под окнами их домов, действовали как настоящие экспроприаторы: не спрашивая ни у кого разрешения, просто „захватывали“ эти дома для своих героев»[3 - Шамаро А. Действие происходит в Москве. М.: Московский рабочий, 1979. С. 9.]. К таким писателям принадлежит и Михаил Булгаков. Он разделял эти традиции «священного литературного культа», и почти во всех своих произведениях, не исключая и пьесы, так изображал события, что можно было узнать, догадаться, определить литературную топографию описываемого. Особой заботой автора являлась точность в колорите времени и места. Рассказывая о героях и событиях, Булгаков поселял персонажи в тех местах, которые прекрасно знал, где жил и работал сам, его родственники, его друзья, а бывало, и враги. Эти места «прописки» либо всегда точно узнаваемы в фактических адресах, либо слегка зашифрованы или неуловимо изменены, перенесены, слиты друг с другом в причудливых сочетаниях. Мы сделаем попытку побывать в самом большом районе этой «булгаковской страны», используя знание биографии писателя, его творчества и читательское воображение. Нам предстоит провести время, – не выезжая из Москвы, – в главном городе булгаковской литературной топографии. Булгаковская Москва… Ее описание, по выражению писателя, критика и литературоведа В. Я. Лакшина, впервые применившего это словосочетание, «в точности и колорите места было особой заботой автора»[4 - Новый мир. 1968, № 6. С. 287.]. И это не случайно. К тому времени у Булгакова сложился уже в этом достаточный опыт. Его семь рассказов цикла «Записки юного врача» переносят нас в дореволюционное провинциальное захолустье, в село Никольское на Смоленщине и Вязьму. Здесь в 1916–1918 годах работал земским врачом сам автор. Рассказы «В ночь на 3-е число», «Я убил», роман «Белая гвардия» автобиографически отражают «смутное время» в Киеве, где он жил в 1918–1919 годах. Наброски «Дань восхищения» и «Необыкновенные приключения доктора», рассказы «Налет», «Красная корона», «Китайская история», пьеса «Сыновья муллы» рассказывают о революционных событиях и Гражданской войне на Украине и Северном Кавказе: будущий романист и здесь был в гуще событий. В конце 1919 года судьба привела его во Владикавказ, где он «бросил звание лекаря с отличием и писал». Фельетоны Булгакова на местном материале (например «Неделя просвещения») «шли во многих кавказских газетах», а в рассказе «Богема» и повести «Записки на манжетах» в персонажах легко узнаваемы реальные люди и места тогдашнего Владикавказа, а потом и Москвы. Вся последующая жизнь и творчество Булгакова были связаны с Москвой, куда он приехал осенью 1921 года, приехал, «чтобы остаться в ней навсегда», тогда еще 30-летний начинающий писатель и драматург. С тех пор практически всегда (исключая названные ранее произведения, а также прозу, пьесы, сценарии и либретто на историческом материале) он избирает местом действия своих творений разных жанров нашу столицу, его перо, можно сказать, было навсегда отдано любимому городу. И подобно А. С. Грибоедову, отразившему в бессмертной комедии «Горе от ума», как в капле воды, весь мир «грибоедовской Москвы», Булгаков, продолжатель этих традиций, в своих московских произведениях создал свою Москву – неповторимую булгаковскую… Не будет ошибкой сказать, что широкий читатель и в нашей стране, и за ее пределами связывает имя Булгакова в большинстве случаев с его знаменитым и последним в жизни романом «Мастер и Маргарита», который он написал более полувека назад. Впервые роман опубликован в журнальном варианте только в 1966–1967 годах. С тех пор, и особенно с 1973 года, когда увидел свет полный текст этого произведения, не утихают споры вокруг него и в научных изданиях и журналах, и в читательской аудитории. Приходилось слышать даже такие запальчивые суждения, что человечество разделилось на читавших главную книгу писателя (то есть «Мастера и Маргариту») и на не читавших ее. Не обошла своим вниманием «закатный» (выражение самого Булгакова) роман и литературная критика: счет исследованиям, статьям, обзорам, эссе идет уже на десятки. Однако, несмотря на обилие опубликованного материала, исследователи в основном обходили вопрос о литературно-топографических и историко-биографических «прообразах» произведения. Достаточно подробно, пожалуй, говорилось только о персонажах так называемых «древних глав», новозаветных героях романа в романе: Понтии Пилате, Иешуа Га-Ноцри и других. Подробно анализированы демонологические персонажи. Наиболее интересовали исследователей, естественно, его главные герои – Мастер и Маргарита. Имена же других московских персонажей поэтому волей-неволей оставались в тени, хотя их значение для понимания романа достаточно велико. И если не всегда пути второстепенных лиц романа пересекаются с дорогами главных его обитателей, все равно интерес вызывают комические и трагические повороты в их судьбе. Интересно узнать, что хотел сказать этим автор, были ли, и какие именно, прообразы у того или иного человека, да и не только у него. Ведь у Булгакова герои живут, чувствуют, любят, переживают, страдают, умирают не в безвоздушном, вымышленном пространстве, а в конкретной, как бы реальной обстановке. В книге рассказывается только об основных московских адресах писателя и его героев. В путешествии по булгаковским местам нам помогут работы В. Я. Лакшина[5 - Лакшин В. О прозе Михаила Булгакова и о нем самом // Булгаков М. Избранная проза. М.: Советский писатель, 1966. С. 3—44; То же, доп. // Лакшин В. Вторая встреча. Воспоминания и портреты. – М.: Советский писатель, 1984. С. 257–353; Он же. Булгакиада. М.: Правда, 1987 (Библиотека «Огонек». № 35). С. 3–4; Он же. Судьба Булгакова: легенда и быль // Воспоминания о Михаиле Булгакове. М.: Советский писатель, 1988. С. 7–37; Он же. Булгакиада // Лакшин В. Открытая дверь. Воспоминания и портреты. М.: Московский рабочий, 1989. С 409–446.], Л. Е. Белозерской[6 - Белозерская-Булгакова Л. «О, мед воспоминаний». Анн Арбор (США): Ардис, 1979; Она же. Воспоминания. М.: Художественная литература, 1990. С. 87—191.], А. М. Смелянского[7 - Смелянский А. Михаил Булгаков в Художественном театре. М.: Искусство, 1989.], М. О. Чудаковой[8 - Чудакова М. Архив М. А. Булгакова // Записки Отдела рукописей ГБЛ СССР. Вып. 37. М.: Книга, 1976. С. 25—151; Она же. Жизнеописание Михаила Булгакова. М.: Книга, 1988.], Л. М. Яновской[9 - Яновская Л. Творческий путь Михаила Булгакова. М.: Советский писатель, 1983.] и других исследователей. Московская топография писателя не могла быть также составлена без трудов краеведов А. А. Шамаро[10 - Шамаро А. Действие происходит в Москве. – М.: Московский рабочий, 1979; То же. 2-е изд. – М.: Московский рабочий, 1988; Он же. Экскурсии и путешествия на основе произведений художественной литературы: Методические рекомендации. М.: Турист, 1978.], С. К. Романюка[11 - Романюк С. Из истории московских переулков: Путеводитель. М.: Московский рабочий, 1988.], Ю. А. Федосюка[12 - Федосюк Ю. Москва в кольце Садовых: Путеводитель. М.: Московский рабочий, 1983.], Ф. Л. Курлата[13 - Курлат Ф. Москва. От центра до окраин: Путеводитель. М.: Московский рабочий, 1989.], без московских энциклопедий, путеводителей и справочников разных лет, газетно-журнальной периодики. Особую благодарность автор выражает работникам московских музеев, библиотек и архивохранилищ, группе частных лиц, помогавших в издании этой книги. В первую очередь признательность автора – ушедшим из жизни близким друзьям писателя: Н. А. Ляминой-Ушаковой, М. А. Чемишкиан, С. А. Ермолинскому. Выражаю благодарность А. А. Клименко, 3. С. Красовской, В. А. Резвину, Л. А. Шилову, Т. И. Крешковой, М. С. Бархатовой, Н. А. Краснушкиной, О. А. Каменцевой. В. А. Молодцову, И. Л. и А. Н. Житницким, М. В. Владимирскому, В. И. Рокотянскому, В. А. Осипову, М. В. Цареву, А. А. Курушину, Н. Г. Романовой, А. А. Задикяну, а также коллегам-булгаковедам за практическую помощь и замечания к публикациям глав этой книги в виде статей в периодике и в процессе работы над рукописью.     1988–1993 Глава первая Москва 20-х годов: от «Записок на манжетах» до «Столицы в блокноте» Наш рассказ о Булгакове, его героях и их «адресах» лучше всего начать со слов самого писателя, с его автобиографии, написанной в октябре 1924 года: «Родился в г. Киеве в 1891 году. Учился в Киеве и в 1916 году окончил университет по медицинскому факультету, получив звание лекаря с отличием. Судьба сложилась так, что ни званием, ни отличием не пришлось пользоваться долго. Как-то ночью в 1919 году, глухой осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечечки, вставленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ. В городе, в который затащил меня поезд, отнес рассказ в редакцию газеты. Там его напечатали. Потом напечатали несколько фельетонов. В начале 1920 года я бросил звание с отличием и писал. Жил в далекой провинции и поставил на местной сцене три пьесы. Впоследствии в Москве в 1923 году, перечитав их, торопливо уничтожил. Надеюсь, что нигде ни одного экземпляра их не осталось. В конце 1921 года приехал без денег, без вещей в Москву, чтобы остаться в ней навсегда. В Москве долго мучился; чтобы поддерживать существование, служил репортером и фельетонистом в газетах и возненавидел эти звания, лишенные отличий. Заодно возненавидел редакторов, ненавижу их сейчас и буду ненавидеть до конца жизни. В берлинской газете „Накануне“ в течение двух лет писал большие сатирические и юмористические фельетоны. Не при свете свечки, а при тусклой электрической лампе сочинил книгу „Записки на манжетах“. Эту книгу у меня купило берлинское издательство „Накануне“, обещав выпустить в мае 1923 года. И не выпустило вовсе. Вначале меня это очень волновало, а потом я стал равнодушен. Напечатал ряд рассказов в журналах в Москве и Ленинграде. Год писал роман „Белая гвардия“. Роман этот я люблю больше всех других моих вещей»[14 - Булгаков М. Письма. Жизнеописание в документах. М.: Современник, 1989. С. 94–95.]. Москва этого времени, да и позже, в творчестве Булгакова практически насквозь автобиографична, где герой-рассказчик – то сам автор, то его тень или отражение в обычном, а подчас и кривом зеркале. И бывает трудно отличить, где кончаются жизненные реалии писателя и начинается его фантазия, выдумка, сатира, гротеск. В прозе Булгакова есть несколько описаний въезда в Москву, куда он явился как провинциал, но вскоре стал заправским москвичом. Вот фрагмент из рассказа «Воспоминание…», где его герой сообщает: «Был конец 1921 года. И я приехал в Москву. Самый переезд не составил для меня особенных затруднений, потому что мой багаж был совершенно компактен. Все мое имущество помещалось в ручном чемоданчике…»[15 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 707.] А это из «Записок на манжетах» («московская» часть): «Бездонная тьма. Лязг. Грохот. Еще катят колеса, но вот тише, тише. И стали. Конец. Самый настоящий, всем концам конец. Больше ехать некуда. Это – Москва. М-о-с-к-в-а… Качаясь, в искрах и зигзагах, на огни. От них дробятся лучи. На них ползет невидимая серая змея. Стеклянный купол. Долгий, долгий звук. В глазах ослепляющий свет. Билет. Калитка. Взрыв голосов… Опять тьма. Опять луч. Тьма. Москва! Москва»[16 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 682–683.]. В очерке «Бенефис лорда Керзона» Булгаков уже декларировал: «…Москва, город громадный, город единственный, государство, в нем только и можно жить»[17 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 420.], а в очерке «Сорок сороков» вспоминал снова: «Панорама первая была в густой тьме, потому что въехал я в Москву ночью. Это было в конце сентября 1921 года. По гроб моей жизни не забуду ослепительного фонаря на Брянском вокзале и двух фонарей на Дорогомиловском мосту, указывающих путь в родную столицу. Ибо, что бы ни происходило, что бы вы ни говорили, Москва – мать, Москва – родной город»[18 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 413–414.]. «Не из прекрасного далека я изучал Москву 1921–1924 годов, – писал, наконец, Булгаков в автобиографическом рассказе „Трактат о жилище“. – О, нет, я жил в ней, я истоптал ее вдоль и поперек. Я поднимался во все почти шестые этажи, в каких только помещались учреждения, а так как не было положительно ни одного 6-го этажа, в котором бы не было учреждения, то этажи знакомы мне все решительно… Где я только не был! На Мясницкой сотни раз, на Варварке – в Деловом Дворе, на Старой площади – в Центросоюзе, заезжал в Сокольники, швыряло меня и на Девичье Поле… Я писал торгово-промышленную хронику в газетку, а по ночам сочинял веселые фельетоны… а однажды… сочинил ослепительный проект световой торговой рекламы… Рассказываю я все это с единственной целью, чтобы поверили мне, что Москву 20-х годов я знаю досконально. Я обшарил ее вдоль и поперек. И намерен описать ее. Но, описывая ее, я желаю, чтобы мне верили. Если я говорю, что это так, значит, оно действительно так. На будущее время, когда в Москву начнут приезжать знатные иностранцы, у меня есть в запасе должность гида»[19 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 159–161.]. Приехав и оставшись жить в Москве, Булгаков сразу и навсегда полюбил этот город. Он остался верен этой любви до конца, а описания Москвы, сделанные им, позволяют считать его одним из самых московских литераторов. Уже в первых своих московских очерках писатель обращал внимание на застройку и архитектуру города, на восстановление и ремонт жилищ после многих лет разрухи. В очерке «Столица в блокноте» есть главка, так и названная «Бог Ремонт», где он полушутливо пишет: «…мой любимый бог – бог Ремонт, вселившийся в Москву в 1922 году, в переднике, вымазан известкой… он и меня зацепил кистью, и до сих пор я храню след его божественного прикосновения… бог неугомонный, прекрасный – штукатур, маляр и каменщик – орудует… Московская эпиталама: – „Пою тебе, о бог Ремонта!“»[20 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 386–388.] Очерк «Золотистый город» посвящен Первой сельскохозяйственной выставке 1923 года, где красочные павильоны были выстроены по проектам знаменитых архитекторов: Щусева, Мельникова, Жолтовского. А очерк «Москва 20-х годов» кончается восклицанием автора: «Москву надо отстраивать. Москва! Я вижу тебя в небоскребах!»[21 - Москва, 1981, № 9. С. 185.], где он предвосхищает современное высотное строительство. Мы еще вернемся к этим очеркам подробнее. Свои же «небоскребы» Михаил Булгаков «возвел» уже в 1924 году на страницах фантастической повести «Луч жизни» («Роковые яйца»), где сообщал, что «…в 1926 году… соединенная американо-русская компания выстроила, начав с угла Газетного переулка и Тверской, в центре Москвы, пятнадцать пятнадцатиэтажных домов, а на окраинах триста рабочих коттеджей, каждый на восемь квартир, раз и навсегда прикончив тот страшный и смешной жилищный кризис, который так терзал москвичей в годы 1919–1925»[22 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 384.]. Сейчас нам кажется наивной эта булгаковская мечта, но он в нее безусловно верил и в своих последующих произведениях неоднократно так или иначе возвращался к теме застройки своего города, своей Москвы. Какой же показалась будущему писателю и его герою столица осенью 1921 года? Точнее – в конце сентября. Ответом на это может служить продолжение уже знакомых нам «московских» глав «Записок на манжетах»: «Поехали, поехали по изодранной мостовой. Все тьма. Где это? Какое место? Все равно. Безразлично. Вся Москва черна, черна, черна. Дома молчат. Сухо и холодно глядят. О-хо-хо. Церковь проплыла. Вид у нее неясный, растерянный. Ухнула во тьму… На мосту две лампы дробят мрак. С моста опять бултыхнули во тьму. Потом фонарь. Серый забор. На нем афиша. Огромные яркие буквы. Слово. Батюшки! Что ж за слово-то? Дювлам. Что ж значит-то? Значит-то что ж? Двенадцатилетний юбилей Владимира Маяковского. Воз остановился. Снимали вещи. Присел на тумбочку и, как зачарованный, уставился на слово. Ах, слово хорошо! А я, жалкий провинциал, хихикал в горах на завподиска![23 - Заведующий подотделом искусств.] Куда ж, к черту. Ан Москва не так страшна, как ее малютки. Мучительное желание представить себе юбиляра. Никогда его не видел, но знаю… знаю. Он лет сорока, очень маленького роста, лысенький, в очках, очень подвижной. Коротенькие подвернутые брючки. Служит. Не курит. У него большая квартира с портьерами, уплотненная присяжным поверенным, который теперь не присяжный поверенный, а комендант казенного здания. Живет в кабинете с нетопящимся камином. Любит сливочное масло, смешные стихи и порядок в кабинете. Любимый автор – Конан-Дойл. Любимая опера – „Евгений Онегин“. Сам готовит себе на примусе котлеты. Терпеть не может поверенного-коменданта и мечтает, что выселит его рано или поздно, женится и славно заживет в пяти комнатах»[24 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 683–684.]. Такой кривозеркальный по отношению к В. Маяковскому выпад Булгакова с прямо противоположной портретной характеристикой не случаен. Он приехал уже заряженный, если не негативным, то весьма скептическим отношением к творчеству поэта. Тому причина – владикавказские пролеткультовцы и футуристы, вульгаризаторски отрицавшие Пушкина и противопоставлявшие ему Маяковского. И Булгаков запомнил небезопасные для него «оргвыводы» по поводу выступления в защиту Пушкина. А вечер Маяковского под таким оригинальным названием действительно был в Политехническом музее 19 сентября 1921 года. Рассказчик «Записок на манжетах» видел где-то на Арбате уже устаревшую афишу[25 - Катанян В. Маяковский: Литературная хроника. М.: Советский писатель, 1956. С. 151; В. В. Маяковский. Описание документальных материалов: Сборник. Вып. 11. М.: Книга, 1965. С. 271. (Позже, когда Булгаков увидел Маяковского, как говорится, «в деле», отношение, похоже, изменилось.) О взаимоотношениях Булгакова и Маяковского см.: Петровский М. Два мастера. // Литературное обозрение, 1987, № 6. С. 30–37.]. Причем мемуаристы отмечают, что клеилась она в течение недели буква за буквой, которые печатались на отдельных листах. Представим себе Москву, какой ее увидел тридцатилетний Булгаков. Революция и Гражданская война неузнаваемо изменили Россию, раскачали и перевернули ее. И прежде всего – город «сорока сороков». Степенный, вальяжный и хлебосольный когда-то, по-азиатски путаный город за какие-то два-три года стал совершенно иным – деловым, жестким, стянутым в пружину. Исчезла лощеная праздношатающаяся публика с бульваров и Кузнецкого, закрылись железными ставнями и мешками с песком зеркальные витрины братьев Елисеевых, Мюра и Мерилиза, опустели «Яр» и «Эрмитаж». Но на время. До первых ростков пробуждающегося нэпа, которые тут же заметит и опишет Булгаков. Пока же он, вместе со своим героем, вышедшим из поезда на площадь Брянского (теперь Киевский) вокзала, решает вполне насущные проблемы – как устроиться в незнакомом (или почти незнакомом) городе, не затеряться в нем, попросту не умереть с голоду… И герой «Записок на манжетах» и сам автор разрешили для себя жилищный вопрос. С помощью Н. К. Крупской Булгакову удалось получить комнату в доме, которым заправляло жилтоварищество. А до этого он некоторое время не мог найти постоянного жилья. Ночевал у киевского друга – врача Н. Л. Гладыревского в Тихомировском студенческом общежитии на Малой Пироговской улице, 18, у родственников – на улице Пречистенке, 24, и в особнячке детского сада печатников «Золотая рыбка» в Старопименовском (бывшем Воротниковском) переулке, 1. Первое, достаточно постоянное московское жилище появилось у него в доме 10 по Большой Садовой улице. Многокомнатная беспокойная квартира 50, о которой, как и о самом доме, речь еще впереди. Итак, осень 1921 года. Крыша над головой нашлась, с работой вроде бы повезло. Но с какой? Профессия врача была оставлена навсегда вместе со службой в белой армии, манила литература, появилось уже испытанное на юге России страстное желание писать, печататься, рассказывать о прошедших бурных событиях, которых он был участником и свидетелем. Но где, как? Булгаков был одним из первых так называемых «южных провинциалов», приехавших «завоевывать» столицу. Пройдет всего немного времени, и здесь появятся И. Бабель, Ю. Олеша, И. Ильф, Е. Петров, К. Паустовский, В. Катаев и другие – все те, кто образовал новое поколение художественной интеллигенции советской России, заменившее ушедшее. Мы уже знаем из начала «московской» части «Записок на манжетах», как их герой (читай – сам Булгаков) приехал в Москву. Далее рассказывается, как он устраивается на службу. «В сущности говоря, я не знаю, почему я пересек всю Москву и направился именно в это колоссальное здание. Та бумажка, которую я бережно вывез из горного царства, могла иметь касательство ко всем шестиэтажным зданиям, а вернее, не имела никакого касательства ни к одному из них… И я легонько стукнул в дверь… Да я не туда попал! Лито? Плетеный дачный стул. Пустой деревянный стол. Раскрытый шкаф. Маленький столик кверху ножками в углу. И два человека. Один – высокий, очень молодой, в пенсне. Бросились в глаза его обмотки. Они были белые. В руках он держал потрескавшийся портфель и мешок. Другой – седоватый старик с живыми, чуть смеющимися глазами, был в папахе, солдатской шинели. На ней не было места без дыры, и карманы висели клочьями. Обмотки серые, и лакированные бальные туфли с бантами. – Нет ли спичечки? Я машинально чиркнул спичкой, а затем под ласково-вопросительным взглядом старика достал из кармана заветную бумажку. Старик наклонился над ней, а я в это время мучительно думал о том, кто бы он мог быть. Больше всего он походил на обритого Эмиля Золя. Молодой, перегнувшись через плечо старому, тоже читал. Кончили и посмотрели на меня как-то растерянно и с уважением… Историку литературы не забыть: В конце 21-го года литературой в Республике занимались три человека: старик (драмы; он, конечно, оказался не Эмиль Золя, а незнакомый мне), молодой (помощник старика, тоже незнакомый – стихи) и я (ничего не писал). Историку же: в Лито не было ни стульев, ни столов, ни чернил, ни лампочек, ни книг, ни писателей, ни читателей. Коротко: ничего не было…»[26 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 685–688.]. Лито, куда устраивается и где делает первые успехи герой Булгакова вместе со своим автором, – не вымышленное учреждение. Из биографии писателя известно, что первым местом работы в Москве был Литературный отдел (сокращенно – искомое Лито) Главполитпросвета при Наркомпросе, которым руководила Н. К. Крупская[27 - Янгиров Р. М. А. Булгаков – секретарь Лито Главполитпросвета // М. А. Булгаков – драматург и художественная культура его времени. М.: СТД РСФСР, 1988. С. 225–245.]. Помещалось оно, как и весь Главполитпросвет и большая часть Наркомпроса, в громадном доме на Сретенском бульваре под № 6. Там и сейчас высится длиной в целый квартал пятиэтажное оригинальное здание, состоящее из двух разных по размеру и замкнутых по периметру корпусов. С остальных трех сторон – переулков Фролова, Юшкова (бывшего Боброва), Милютинского переулка (ранее улицы Мархлевского) оно не менее привлекательно. Этот комплекс был построен в 1899–1902 годах для общества «Россия» – одной из крупнейших страховых компаний, которая часть своих миллионных доходов вкладывала в строительство и эксплуатацию многоквартирных, хорошо оборудованных домов. Автор проекта – архитектор Н. П. Проскурин придал зданию черты позднего итальянского ренессанса. Прекрасная решетка между корпусами сделана по рисунку О. Дессина. Знаменитый французский архитектор Ле Корбюзье считал этот дом самым красивым в Москве. В 1909 году в доме бывал И. Е. Репин, писавший портрет жившего здесь доктора П. А. Левина. Но после революции дом был национализирован, большинство состоятельных квартирантов уехало, остальные были уплотнены, и в доме наряду с квартирами для рабочих с окраин и из подвалов появились многочисленные учреждения. После переезда Советского правительства в Москву в здании со стороны Боброва переулка находилось Главное управление Красной Армии. В правом со стороны бульвара корпусе с 1920 по 1925 год помещался Наркомпрос, во главе которого стоял А. В. Луначарский. Кабинет его был на втором этаже. При Наркомпросе здесь находился и Главполитпросвет. Вот сюда в его Литературный отдел (Лито) и пришел осенью 1921 года Булгаков с удостоверением Владикавказского подотдела искусств. К тому времени многокомнатные квартиры дома уже были вполне приспособлены под длинные учрежденческие коридоры – соединены между собой. И герою «Записок на манжетах» это здание было положительно страшно. Все было пронизано продольными ходами, как муравейник, так что его все можно было пройти из конца в конец, не выходя на улицу. Где же в доме находилось само Лито? Почтовый его адрес значился так: «Сретенский бульвар, 6, Юшков переулок, 6-й подъезд, квартира 65». В «Записках на манжетах» указано два адреса. Первый, куда пришел рассказчик: «Дом 4, 6-й подъезд, 3-й этаж, квартира 50, комната 7», и второй, после переезда Лито, – уже во «2-м подъезде, 1-м этаже, квартире 23, комнате 40». И хотя при поисках пропавшего учреждения герой сталкивается с форменной чертовщиной (попавшей потом в повесть «Дьяволиада»), видно, что адрес фактического Лито лишь прозрачно зашифрован автором – 6-й подъезд и 50-я квартира (как и 65-я) и сейчас выходят в Юшков переулок. Но уже без литературно-просветительных организаций. Там всюду и достаточно плотно живут москвичи. Все же числовые совпадения здесь у Булгакова не случайны, и набор цифр, составляющий этот подробный (даже нарочито подробный) адрес, не произволен. Номера этого дома со стороны Фролова и Юшкова переулков одинаковы: № 1. По переулку Милютинскому он значится под № 22. Но если считать по Сретенскому бульвару нумерацию частей дома раздельно, то больший по размеру корпус (с центральной перемычкой и двумя внутренними дворами) можно обозначить под № 4. В этом корпусе и находилось Лито, в 65-й квартире 6-го подъезда, и, как и в повести, на 3-м этаже, а реальная квартира 50, состоящая из 10 комнат, находится в 5-м подъезде на 2-м этаже. Но эта квартира – естественно, «младшая сестра» одноименной (точнее – «однономерной») квартиры дома 302-бис на Садовой. В этом контексте рискнем предложить следующее числовое совпадение вымышленного и реального. Если сложить числа номеров дома, подъезда, этажа и квартиры в повести и в их реальных топографических прототипах, то получится по странному (а, может, и не случайному) совпадению одно и то же число. То есть: 4 + 6 + 3 + 50 = 6 + 5 + 2 + 50 = 63! Что же представляло из себя Лито в булгаковской повести и в действительности? О впечатлениях от поиска этого учреждения в «этом колоссальном здании» мы уже немного знаем, как и о его первых, видимо, тоже новообращенных сотрудниках. Герою повести пришлось писать заявление, бегать куда-то наверх, где некто и поставил заветные слова: «Назн. секр.». История Лито началась с 12 ноября 1920 года, когда по декрету Совнаркома для объединения всей политико-просветительной и агитационной работы страны при Народном Комиссариате по просвещению был учрежден Главный Политико-Просветительный Комитет Республики. В его структуру среди прочих входил Художественный отдел (Худо) с подчиненными ему Театральным отделом (Тео), Отделом изобразительных искусств (Изо), Музыкальным отделом (Музо), Фотокинематографическим отделом (Фото-кино) и наконец, Литературным отделом (Лито). Но и это еще не все, и поэтому можно понять эти и последующие (выросшие почти до размеров трагедии) затруднения героя повести в поисках «своего» Лито. Ведь в структуру Наркомпроса входили помимо Главполитпросвета еще и Главпрофобр, Главсоцвос (фамилия персонажа в повести «Дьяволиада» – Ян Соцвосский) и Академический центр со своими аналогичными главполитпросветовскими подразделениями. Чем занимался Булгаков в Лито, кроме работы секретаря? Обработкой присылаемых рукописей, составлением поэтических сборников русских поэтов, сочинением лозунгов для агитпоезда Главполитпросвета в помощь голодающим Поволжья. В это время им были написаны литературные фельетоны «Муза мести», «Евгений Онегин», «Театральный Октябрь». Время шло, но судьба Лито складывалась так, что дни его были сочтены: «…Как капитан с корабля, я сошел последним. Дела – Некрасова, „Воскресшего Алкоголика“, „Голодные сборники“, стихи, инструкции уездным Лито приказал подшить и сдать. Потушил лампу собственноручно и вышел. И немедленно с неба повалил снег. Затем дождь. Затем не снег и не дождь, а так что-то лепило в лицо со всех сторон. В дни сокращений и такой погоды Москва ужасна. Да-с, это было сокращение. В других квартирах страшного здания тоже кого-то высадили»[28 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 699–700.]. Так 1 декабря 1921 года Булгаков остался без работы. Но не надолго. И, как мы знаем из его автобиографических очерков и писем, в дальнейшем заведовал отделом хроники в «Торгово-промышленном вестнике», играл в бродячем коллективе актеров, вел конферанс в маленьком театре на окраине, работал заведующим издательской частью в Научно-техническом комитете при Военно-воздушной академии имени Н. Е. Жуковского и, наконец, поступил на службу в газеты, сначала в «Рабочий», потом в «Гудок», стал активно печататься в берлинской газете «Накануне», в московских небольших журналах. Был уже январь 1922 года, и у Булгакова появился его первый московский очерк «Торговый ренессанс», где описан просыпающийся от долгой спячки – разрухи – город под «живым дождем НЭПО»: «Для того, кто видел Москву всего каких-нибудь полгода назад, теперь она неузнаваема, настолько резко успела изменить ее новая экономическая политика (НЭПО, по сокращению, уже получившему право гражданства у москвичей)… До поздней ночи движется, покупает, продает, толчется в магазинах московский люд. Но и поздним вечером, когда стрелки на освещенных уличных часах неуклонно ползут к полуночи, когда уже закрыты все магазины, все еще живет неугомонная Тверская… ест и пьет за столиками народ, живущий в невиданном еще никогда торгово-красном Китай-городе»[29 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 377. 379–380.]. Аналогичную картину видит Булгаков, проезжая на трамвае маршрута «А» (очерк «Москва красно-каменная»): «Жужжит „Аннушка“, звонит, трещит, качается. По Кремлевской набережной летит к Храму Христа… Несется трамвай среди говора, гомона, гудков. В центр. Летит мимо московской улицы. Вывеска на вывеске. В аршин. В сажень. Свежая краска бьет в глаза. И чего, чего на них нет. Все есть, кроме твердых знаков и ятей. Цупвоз. Цустран. Моссельпром. Отгадывание мыслей. Мосдревотдел. Виноторг. Старо-Рыковский трактир. Воскрес трактир, но твердый знак потерял. Трактир „Спорт“. Театр трудящихся. Правильно. Кто трудится, тому надо отдохнуть в театре. Производитель „сандаль“. Вероятно, сандалий. Обувь женская, детская и „мальчиковая“. Врывсельпромгвну. Униторг. Мосторг и Главлесторг. Центробумтрест… До поздней ночи улица шумит. И мальчишки – красные купцы – торгуют. К двум ползут стрелки на огненных круглых часах, а Тверская все дышит, ворочается, выкрикивает. Взвизгивают скрипки в кафе „Куку“. Но все тише, реже. Гаснут окна в переулках… Спит Москва после пестрого будня перед красным праздником. В десять по Тверской прокатывается оглушительный марш. Мимо ослепших витрин, мимо стен, покрытых вылинявшими пятнами красных флагов, в новых гимнастерках с красными, синими, оранжевыми клапанами на груди, с красными шевронами, в шлемах один к одному, под лязг тарелок, под рев труб рота за ротой идет красная пехота. С двухцветными эскадронными значками – разномастная кавалерия на рысях. Броневики лезут. Вечером на бульварах толчея. Александр Сергеевич Пушкин, наклонив голову, внимательно смотрит на гудящий у его ног Тверской бульвар. О чем он думает, никому не известно… Ночью транспаранты горят. Звезды… …И опять засыпает Москва. На огненных часах три. В тишине по всей Москве каждую четверть часа разносится таинственный нежный перезвон со старой башни, у подножия которой, не угасая всю ночь, горит лампа и стоит бессонный часовой»[30 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 382–386.]. Такие строки булгаковских репортажей вряд ли требуют особых комментариев. Места известны, хотя от некоторых не осталось до нашего времени и следа. И только на старых фотографиях, в мемуарах и на ленте кинохроники можно теперь увидеть зарисовки писателя. Такие, например, как в другом его очерке – «Столица в блокноте», где сами названия главок говорят о многоплановости увиденного Булгаковым. «Бог Ремонт» – о восстановлении жилищного фонда, «Триллионер» – о сверхбогачах, нуворишах тогдашней Москвы, «Во что обходится курение» – о борьбе с курильщиками в общественных местах, «Красная палочка» – о милицейском регулировании уличного движения и наведении порядка в городе… И заканчивается очерк так: «Нет пагубнее заблуждения, как представить себе загадочную великую Москву 1923 года отпечатанной в одну краску… Москва – котел: в нем варят новую жизнь. Это очень трудно. Самим приходится вариться. Среди дунек и неграмотных рождается новый, пронизывающий все углы бытия, организационный скелет… В порядке дайте нам точку опоры, и мы сдвинем шар земной»[31 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 399–400.]. Такой «точкой опоры» в наведении порядка Булгаков считал в первую очередь глубокий профессионализм в деле. Кто-то должен резать кроликов, проводить операции, кто-то петь в Большом театре «Аиду». Мысль о порядке в обществе, о нормализации жизни проходит у писателя через многие московские очерки, рассказы, фельетоны. Старая жизнь кончилась безвозвратно, нужно строить жизнь новую. И вести беспощадную борьбу с преступностью, спекуляцией, мошенничеством, бесхозяйственностью, равнодушием, хулиганством. Об этом очерки «Комаровское дело» (суд над убийцей-извозчиком) и «Под стеклянным небом» (спекулянты в торговых рядах), фельетоны «Похождения Чичикова», «Три вида свинства», «Бурнаковский племянник», «Четыре портрета», «Спиритический сеанс», «Самогонное озеро». Полушутливые бытовые сатирические зарисовки: «Шансон д'Эте», «Псалом», «День нашей жизни», «Площадь на колесах», «Чаша жизни», «Воспаление мозгов», «Обмен веществ», «Путевые заметки», «Угрызаемый хвост», «Бубновая история», «Таракан» и другие. Не как зритель, а как непосредственный участник событий – Булгаков в манифестациях и праздниках молодой советской власти: очерки «Бенефис лорда Керзона», «Присяга на площади Революции», «В театре Зимина», «Ноября 7-го дня», «Трудовой праздник на заводе „Динамо“», «Рабочий город – сад», «Знаменосцы грядущих боев», «На Красной площади». В репортаже «Бенефис лорда Керзона» показана впечатляющая и гневная демонстрация – сопротивление угрозам английского империализма: «В два часа дня Тверскую уже нельзя было пересечь. Непрерывным потоком, сколько хватал глаз, катилась медленно людская лента, а над ней шел лес плакатов и знамен. Масса старых знакомых, октябрьских и майских, но среди них мельком новые, с изумительной быстротой изготовленные, с надписями, весьма многозначительными. Проплыл черный траурный плакат: „Убийство Воровского – смертный час европейской буржуазии“. Потом красный: „Не шутите с огнем, господин Керзон. Порох держим сухим“… Мальчуган на грузовике трубил в огромную картонную трубу. Публика с тротуаров задирала головы. Над Москвой медленно плыл на восток желтый воздушный шар. На нем была отчетливо видна часть знакомой надписи: „…всех стран соеди…“ Из корзины пилоты выбрасывали листы летучек, и они, ныряя и чернея на голубом фоне, тихо падали в Москву»[32 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 421, 423.]. И в эти же годы начинающий журналист и драматург живо интересуется историей Москвы и Подмосковья, пишет серию художественных рассказов или маленьких повестей. Среди них два: «№ 13 – Дом Эльпит-Рабкоммуна» и «Ханский огонь», объединенные одной мыслью – борьбы старого, отживающего мира с родившимся новым, борьбы непростой и порой трагической. Эти рассказы продолжают в идейном плане его новеллы – очерки о Гражданской войне, такие, как «Грядущие перспективы», «Дань восхищения», «Красная корона», «Налет», «Необыкновенные приключения доктора». Рассказ о доме Эльпит носит автобиографический характер. Уже известный нам дом на Большой Садовой улице, ставший первым московским жилищем Булгакова, – «герой» произведения, где его бывший владелец, табачный фабрикант Илья Давыдович Пигит превратился в Адольфа Иосифовича Эльпита, его управляющий караим Сакизчи в Бориса Самойловича Христи, «гениальнейшего из московских управляющих, матово-черного дельца в фуражке с лакированным козырьком…» Впрочем, предоставим слово самому автору. «Так было. Каждый вечер мышасто-серая пятиэтажная громада загоралась ста семьюдесятью окнами на асфальтированный двор с каменной девушкой у фонтана. И зеленоликая, немая, обнаженная, с кувшином на плече, все лето гляделась томно в кругло-бездонное зеркало. Зимой же снежный венец ложился на взбитые каменные волосы. На гигантском гладком полукруге у подъездов ежевечерне клокотали и содрогались машины, на кончиках оглоблей лихачей сияли фонарики-сударики. Ах, до чего был известный дом. Шикарный дом Эльпит… Большое было время… И ничего не стало. Страшно жить, когда падают царства. И самая память стала угасать. Да было ли это, господа?.. Генерал от кавалерии!.. Слово какое! Да… А вещи остались. Вывезти никому не дали. Эльпит сам ушел, в чем был. Вот тогда у ворот, рядом с фонарем (огненный „№ 13“), прилипла белая таблица и странная надпись на ней: „Рабкоммуна“. Во всех 75 квартирах оказался невиданный люд. Пианино умолкли, но граммофоны были живы и часто пели зловещими голосами. Поперек гостиных протянулись веревки, а на них сырое белье. Примусы шипели по-змеиному, и днем, и ночью плыл по лестницам щиплющий чад. Из всех кронштейнов лампы исчезли, и наступал ежевечерно мрак… Но было чудо: Эльпит-Рабкоммуну топили. Дело в том, что в полуподвальной квартире, в двух комнатах, остался… Христи. Да-с, Христи был человек. Мучил он правление до тех пор, пока не выделило из своей среды Нилушкина Егора, с титулом „санитарный наблюдающий“. Нилушкин Егор два раза в неделю обходил все 75 квартир. Грохотал кулаками в запертые двери, а в незапертые входил без церемонии, хоть будь тут голые бабы, подлезал под сырыми подштанниками и кричал сипло и страшно: – Которые тут гадют, всех в двадцать четыре часа! И с уличенных брал дань»[33 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 127–130.]. И этот дом сгорел. Не помогли старания Христи и предупреждения Егора Нилушкина, в котором узнают домкомовца Никитушкина, личность скорее комическую, чем грозную. Егор погибает во время грандиозного пожара, который случился в эльпитовском доме. Виновница – некая Пыляева Аннушка, бич дома из комнаты 5 квартиры 50, то есть реальная соседка автора. Эта «Аннушка с Садовой» вопреки строжайшим запретам Христи топила буржуйку выломанным паркетом, тяга шла в обитую войлоком вентиляцию, а рядом в студии были бидоны с бензином… И пошло-поехало. «Родословная» Аннушки восходит к реальной женщине из 34-й квартиры, вечно разбивавшей посуду по причине своего кривоглазия. В рассказе «Самогонное озеро» Аннушка живет в квартире (или коридоре, как иногда называет ее автор) 50, она же возникает уже в 48-й квартире (этажом ниже) в «Мастере и Маргарите» и где-то мимоходом в «Театральном романе». А в этом рассказе она едва спасается от устроенного ею пожара. Так сгорел дотла знаменитый дом Эльпита, но в реальности дом на Большой Садовой цел и невредим. Аналогичную судьбу уготовил Булгаков другому дому, даже целой «усадьбе-музею „Ханская ставка“», описанному в следующем рассказе – «Ханский огонь», «где-то под Москвой, куда можно добраться дачным поездом». Даются и другие ориентиры: деревня Орешнево, красноармейские лагеря невдалеке и роскошный дворец чуть ли не растреллиевской постройки, где находятся портреты бывших владельцев усадьбы князей Тугай-Бег-Ордынских, портреты лиц царской фамилии. Все это рассматривают приехавшие из Москвы: «Вечерний свет, смягченный тонкими белыми шторами, сочился наверху через большие стекла за колоннами. На верхней площадке экскурсанты, повернувшись, увидали пройденный провал лестницы и балюстраду с белыми статуями и белые простенки с черными полотнами портретов и резную люстру, грозящую с тонкой нити сорваться в провал. Высоко, улетая куда-то, вились и розовели амуры… Пошли дальше. Свет последней зари падал сквозь сетку плюща, затянувшего стеклянную дверь на террасу с белыми вазами. Шесть белых колонн с резными листьями наверху поддерживали хоры, на которых когда-то блестели трубы музыкантов. Колонны возносились радостно и целомудренно, золоченые легонькие стулья чинно стояли под стенами. Темные гроздья кенкетов глядели со стен и точно вчера потушенные были в них обгоревшие белые свечи. Амуры вились и заплетались в гирляндах, танцевала обнаженная женщина в нежных облаках. Под ногами разбегался скользкий шашечный паркет… Шли через курительные, затканные сплошь текинскими коврами, с кальянами, с тахтами, с коллекциями чубуков на стройках, через малые гостиные с бледно-зелеными гобеленами с карсельскими старыми лампами. Шли через боскетную, где до сих пор не зачахли пальмовые ветви, через игральную зеленую, где в стеклянных шкафах золотился и голубел фаянс и сакс»[34 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 311–315.]. Исследователи творчества Булгакова однозначно определили адрес этой усадьбы – подмосковный дом-дворец князей Юсуповых Архангельское, расположенный к западу от столицы, в нескольких километрах от станций Павшино и Красногорска Рижского направления железной дороги. Но писатель обобщил многие детали в описании усадьбы и связанных с ней событий, превратил в символ красивого, но мертвого музейного быта. Здесь проглядываются черты шереметевских дворцов – усадеб в Останкине, Кускове, дома в селе Высоком на Смоленщине, что попал в повесть «Роковые яйца», помещичьей усадьбы в Муравишниках. Главный же «прототип» – музей-усадьба Архангельское, памятник русской культуры конца XVIII – начала XIX века, в который вложено много труда крепостных умельцев. Ансамбль усадьбы составляют дворец, два флигеля, театр и парк. Усадьба известна с XVI века, но начинает усиленно обстраиваться и украшаться с начала XVIII века, сначала князем Д. М. Голицыным, а затем князем Н. Б. Юсуповым, ведущим свое происхождение от ордынских ханов (отсюда и фраза в рассказе: «Отливая глянцем, чернея трещинами, выписанный старательной кистью живописца XVIII века по неверным преданиям и легендам, сидел в тьме гаснущего от времени полотна раскосый, черный и хищный, в мурмолке с цветными камнями, с самоцветной рукоятью сабли родоначальник-повелитель Малой Орды, Хан Тугай»[35 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 323.]). Усадьба строилась около 40 лет, создана по проекту французского архитектора де Герна. Проект, воплощаясь в жизнь, корректировался и дополнялся русскими крепостными мастерами. Здесь работали знаменитые архитекторы Е. Д. Тюрин, С. П. Мельников, О. И. Бове, И. Д. Жуков, итальянский декоратор П. Г. Гонзаго. Дворец построен в классическом стиле. В усадьбе собраны картины знаменитых художников, скульптура, хрусталь, мебель и другие художественные произведения. Усадебная библиотека насчитывала около 30 тысяч книг. Все архитектурные сооружения искусно вписаны в окружающий ландшафт. Парк состоит из двух частей – регулярного и пейзажного, террасами спускающегося к Москве-реке и украшенного скульптурой. Пышность и красота юсуповской усадьбы постоянно привлекали внимание современников. Здесь бывали А. С. Пушкин, А. И. Герцен, Н. П. Огарев и многие другие видные деятели русской культуры[36 - Все Подмосковье: Географический словарь Московской области. М.: Мысль, 1967. С. 14.]. Бывал здесь и Булгаков. Герой же его рассказа, последний князь династии Антон Тугай, вернувшись тайно из-за границы за какими-то важными семейными документами, решает отомстить национализировавшим его имение новым хозяевам. И это ему удается: «…Князь медленно отступал из комнаты в комнату, и сероватые дымы лезли за ним, бальными огнями горел зал. На занавесках изнутри играли и ходуном ходили огненные тени. В розовом шатре князь развинтил горелку лампы и вылил керосин в постель; пятно разошлось и закапало на ковер. Горелку Тугай швырнул на пятно. Сперва ничего не произошло: огонек сморщился и исчез, но потом он вдруг выскочил и, дыхнув, ударил вверх, так что Тугай еле отскочил. Полог занялся через минуту, и разом, ликующе, до последней пылинки, осветился шатер. – Теперь надежно, – сказал Тугай и заторопился. Он прошел боскетную, биллиардную, прошел в черный коридор, гремя по винтовой лестнице, спустился в мрачный нижний этаж, тенью вынырнул из освещенной луной двери на восточную террасу, открыл ее и вышел в парк. Чтобы не слышать первого вопля Ионы из караулки, воя Цезаря, втянул голову в плечи и не забытыми тайными тропами нырнул во тьму…»[37 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 325.] Так кончается этот рассказ. Но следует отметить, что перу Булгакова принадлежат и строки другого характера. Он с удовольствием пишет о новом строительстве в Москве, вспоминает лихую годину разрухи после Гражданской войны, воссоздает живые картины нэпа в очерке «Сорок сороков», оглядывая город с высоты нирнзеевского дома: «На самую высшую точку в центре Москвы я поднялся в серый апрельский день. Это была высшая точка – верхняя платформа на плоской крыше дома бывшего Нирнзее, а ныне Дома Советов в Гнездниковском переулке. Москва лежала, до самых краев видная, внизу. Не то дым, не то туман стлался над ней, но сквозь дымку глядели бесчисленные кровли, фабричные трубы и маковки сорока сороков. Апрельский ветер дул на платформе крыши, на ней было пусто, как пусто на душе. Но все же это был уже теплый ветер. И казалось, что он задувает снизу, что тепло подымается от чрева Москвы. Оно еще не ворчало, как ворчит грозно и радостно чрево живых больших городов, но снизу, сквозь тонкую завесу тумана, подымался все же какой-то звук. Он был неясен, слаб, но всеобъемлющ. От центра до бульварных колец, от бульварных колец далеко, до самых краев, до сизой дымки, скрывающей подмосковные пространства… В июльский душный вечер я вновь поднялся на кровлю того же девятиэтажного нирнзеевского дома. Цепями огней светились бульварные кольца, и радиусы огней уходили к краям Москвы. Пыль не достигала сюда, но звук достиг. Теперь это был явственный звук: Москва ворчала, гудела внутри. Огни, казалось, трепетали, то желтые, то белые огни в черно-синей ночи. Скрежет шел от трамваев, они звякали внизу, и глухо, вперебой, с бульвара неслись звуки оркестров… На Тверской звенели трамваи, и мостовая была извороченной грудой кубиков. Горели жаровни. Москву чинили и днем и ночью… К Воробьевым горам уже провели ветку, возят доски, там скрипят тачки – готовят Всероссийскую выставку. И, сидя у себя в пятом этаже, в комнате, заваленной букинистскими книгами, я мечтаю, как влезу на Воробьевы горы, откуда глядел Наполеон, и посмотрю, как горят сорок сороков на семи холмах, как дышит, блестит Москва. Москва – мать»[38 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 415–417,420.]. Открытие выставки, упомянутой в очерке, было не за горами. 19 августа 1923 года на месте большого пустыря у Крымского вала на территории Голицынского сада у Москвы-реки была открыта Всероссийская сельскохозяйственная и кустарно-промышленная выставка. На благоустроенной и озелененной территории соорудили 225 зданий. Выставку посетило около полутора миллионов человек. Среди них был и московский корреспондент газеты «Накануне» Михаил Булгаков, написавший по заказу этой газеты цикл очерков о выставке под общим названием «Золотистый город». Открывается он картиной приезда москвичей к территории экспозиции и продолжается ее осмотром. «Августовский вечер ясен. В пыльной дымке по Садовому кольцу летят громыхающие ящики трамвая „Б“ с красным аншлагом: „На выставку“. Полным-полно. Обгоняют грузовики и легкие машины, поднимая облако пыли и бензинового дыму… Каменный мост[39 - Так называет автор старый Крымский мост, с решетчатыми фермами, построенный в 1873 году.] в ущелье-улице показывается острыми красными пятнами флагов. По мосту, по пешеходным дорожкам льется струя людей, и навстречу, гудя, вылезает облупленный автобус. С моста разворачивается городок. С первого же взгляда в заходящем солнце на берегу Москвы-реки он легок, воздушен, стремителен и золотист… И всюду дальше дерево, дерево, дерево. Свежее, оструганное, распиленное, золотое, сложившееся в причудливые башни, павильоны, фигуры, вышки. Чешуя Москвы-реки делит два мира. На том берегу низенькие, одноэтажные красные, серенькие домики, привычный уют и уклад, а на этом – разметавшийся, острокрыший, островерхий, колючий город-павильон»[40 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 446.]. Сооружение и открытие этой выставки подвело итог двухлетнему опыту новой экономической политики и одновременно было своего рода первым смотром советской архитектуры в Москве. Впервые был создан – не только на бумаге, но и в натуре – крупный, хоть и недолговечный ансамбль, где архитекторы, придерживавшиеся различных творческих направлений, вступили как бы в соревнование. Главным архитектором выставки был А. Щусев, генеральный план и отдельные павильоны разработаны И. Жолтовским. Деревянные кариатиды для входного портика главного павильона-шестигранника выполнил С. Коненков. Были на выставке и стилизации в национальных стилях – русском (А. Щусев), среднеазиатском (Ф. Шехтель). Художница А. Экстер вместе с архитектором Б. Гладковым и скульптором В. Мухиной создала павильон газет «Известия» и «Красная Нива» в оригинальных конструкциях по типу знаменитой татлинской башни дома III Интернационала. Эту же спиральную форму напоминал и павильон «Махорка» (архитектор К. Мельников). Как видим, к созданию выставочных павильонов были привлечены лучшие архитектурно-художественные силы Москвы, но перед Булгаковым не стояла задача – описать эти малые и большие архитектурные шедевры, а лишь живо осветить увиденное глазами обыкновенного, но очень наблюдательного и дотошного москвича. Вот таким увиден главный павильон выставки в разделе очерка под названием «Цветник – Ленин». «Тень легла на Москву. Белые шары горят, в высоте арка оделась огнями. Главное здание – причудливая смесь дерева и стекла. В полумраке – внутренний цветник. У входа – гигантские резные деревянные торсы. А на огромной площади утонула трибуна в гуще тысячной толпы. Слов не слышно, но видна женская фигура. Несомненно, деревенская баба в белом платочке. Последние ее слова покрывает не крик, а грохот толпы, и отзывается на него издалека затерявшийся под краем подковы – главного павильона – оркестр. С трибуны исчезает белый платок, вместо него черный мужской силуэт. – Доро-гой! Ильич!! Опять грохот. Затем буйный марш, и рядами толпа валит между огромным цветником и зданием открытого театра к Нескучному на концерт. В рядах плывут клинобородый мужик, армейцы в шлемах, пионеры в красных галстуках, с голыми коленями, женщины в платочках, сельские бородатые захолустные фигуры и московские рабочие в картузах… К центру цветника непрерывное паломничество отдельных фигур. Там знаменитый на всю Москву цветочный портрет Ленина. Вертикально поставленный, чуть наклонный двускатный щит, обложенный землей, и на одном скате с изумительной точностью выращен из разноцветных цветов и трав громадный Ленин, до пояса. На противоположном скате отрывок его речи. Три электросолнца бьют сквозь легкие трельяжи, решетки и мачты открытого театра. Все дерево, все воздушное, сквозное, просторное. На громадной сцене медный оркестр льет вальс, и черным черны скамьи от народу»[41 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 448–449.]. С Лениным связаны страницы рассказов Булгакова «Китайская история» и «Воспоминание…». И вскоре воочию ему пришлось встретиться с ним, но, увы, лежащим в гробу. В морозные дни и ночи скорбного января 1924 года Булгаков стоял, замерзая, в траурной очереди. Впечатления этих событий вылились в очерк «Часы жизни и смерти», опубликованный в «Гудке». «В Доме союзов, в Колонном зале – гроб с телом Ильича. Круглые сутки – день и ночь – на площади огромные толпы людей, которые, строясь в ряды, бесконечными лентами, теряющимися в соседних улицах и переулках, вливаются в Колонный зал. Это рабочая Москва идет поклониться праху великого Ильича. Лежит в гробу на красном постаменте человек. Он желт восковой желтизной, а бугры лба его лысой головы круты. Он молчит, но лицо его мудро, важно и спокойно, он мертвый. Серый пиджак на нем, на сером красное пятно – орден Знамени. Знамена на стенах белого зала в шашку – черные, красные, черные, красные. Гигантский орден – сияющая розетка в кустах огня, а в сердце ее лежит на постаменте обреченный смертью на вечное молчание человек. Как словом своим на слова и дела подвинул он бессчетные шлемы караулов, так теперь убил своим молчанием караул и реку идущих на последнее прощание людей. Молчит караул, приставив винтовки к ноге, и молча течет река. Все ясно. К этому гробу будут ходить четыре дня по лютому морозу в Москве, а потом в течение веков по дальним караванным дорогам желтых пустынь земного шара, там, где некогда, еще при рождении человечества, над его колыбелью ходила бессменная звезда»[42 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 460–462.]. В том же 1924 году появился уже известный нам рассказ-исповедь «Воспоминание…», о том, как решался для Булгакова жилищный вопрос осенью 1921 года. «У многих, очень многих, есть воспоминания, связанные с Владимиром Ильичем, и у меня есть одно. Оно чрезвычайно прочно, и расстаться с ним я не могу. Да и как расстанешься, если каждый вечер, лишь только серые гармонии труб нальются теплом и приятная волна потечет по комнате, мне вспоминается и желтый лист моего знаменитого заявления, и вытертая кацавейка Надежды Константиновны… Как расстанешься, если каждый вечер, лишь только нальются нити лампы в пятьдесят свечей, и в зеленой тени абажура я могу писать и читать в тепле, не помышляя о том, что на дворе ветерок при восемнадцати градусах мороза…»[43 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев, Днипро, 1989. С. 707.] Что же вспоминает вместе с автором булгаковский герой? Историю вселения в некий дом (мы уже знаем, что дом этот на Большой Садовой, 10), где домовое управление (та самая «рабкоммуна») не хотело его прописать. Тогда он решает писать письмо главному человеку страны. «Ночью я зажег толстую венчальную свечу с золотой спиралью. Электричество было сломано уже неделю, и мой друг освещался свечами, при свете которых его тетка вручила свое сердце и руку его дяде. Свеча плакала восковыми слезами. Я разложил большой чистый лист бумаги и начал писать на нем нечто, начинавшееся словами: „Председателю Совнаркома Владимиру Ильичу Ленину“… Я живу. Все в той же комнате с закопченным потолком. У меня есть книги, и от лампы на столе лежит круг. 22 января он налился красным светом, и тотчас вышло в свете передо мной лицо из сонного видения – лицо с бородкой клинышком и крутые бугры лба, а за ним в тоске и отчаяньи седоватые волосы, вытертый мех на кацавейке и слово красными чернилами – „Ульянова“…»[44 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев, Днипро, 1989. С. 709–710, 712.]. Квартира эта и ее беспокойные обитатели долго еще вдохновляли перо Булгакова. И, как мы знаем, попала и в «Самогонное озеро», и в «Три вида свинства», и в «Дом Эльпит…», и в «Мастера и Маргариту». В своего рода итоговом для того периода очерке «Москва 20-х годов» он снова вспоминает уже тогда покинутую им «нехорошую квартиру». «Клянусь всем, что у кого есть святого, каждый раз, как я сажусь писать о Москве, проклятый образ Василия Ивановича стоит передо мною в углу. Кошмар в пиджаке и полосатых подштанниках заслонил мне солнце! Я упираюсь лбом в каменную стену, и Василий Иванович надо мной, как крышка гроба… И вот, третий год я живу в квартире с Василием Ивановичем и сколько еще проживу – неизвестно. Возможно, и до конца моей жизни… Отчего же происходит такая странная и неприятная жизнь? Происходит она только от одного – от тесноты. Факт: в Москве тесно. Что же делать? Сделать можно только одно: применить мой проект, и этот проект я изложу… Москву надо отстраивать. Когда в Москве на окнах появятся белые билетики со словами: „Сдаеца“, – все придет в норму. Жизнь перестанет казаться какой-то колдовской маетой у одних на сундуке в передней, у других в 6 комнатах в обществе неожиданных племянниц. Экстаз! Москва! Я вижу тебя в небоскребах!»[45 - Москва, 1981. № 9, С. 182–185.] На этой высокой ноте и закончим первую «московскую» главу, чтобы перейти к следующим страницам. Глава вторая «Дьяволиада» «Роковых яиц» и «Собачьего сердца» Сатирических повестей в литературном наследии писателя три, и создавались они с 1923 по 1925 год, образовав своего рода трилогию в жанре фантастики, гротеска, сатиры, цирковой буффонады. Сюжетным выдумкам и неожиданным поворотам действия нет числа. Смешные шаржевые зарисовки, пародийные карикатуры всегда узнаваемы, места событий хотя и фантастичны, но указаны Булгаковым с учетом конкретной и знакомой ему московской топографии. Источником и фоном для фантастических, но с большой дозой реализма, действий в этих повестях послужили факты тогдашнего московского быта периода нэпа. Если в уже известных нам очерках журналиста газеты «Накануне» события текущей жизни отражались практически зеркально, то повести гиперболически увеличивали то, что подмечал наблюдательный глаз газетчика. Действие повести «Дьяволиада» происходит в точных временных рамках начиная с 20 сентября 1921 года[46 - Дату автор заметки «Происшествие 20-го числа…» М. Шатин (Литературная Россия, 1987, 20 ноября. С. 24) считает днем приезда Булгакова в столицу. Однако это противоречит сведениям, которые сообщала сестра писателя Н. А. Земская своему мужу А. М. Земскому из Киева в Москву (письмо от 18 сентября 1921 г.): «…вчера приехал Миша… едет в Москву… Он выедет отсюда около среды, 26/IX» (Булгаков М. Письма. Жизнеописание в документах. М.: Современник, 1989. С. 53.) Если принять эту дату за фактическую, то Булгаков должен был приехать в Москву в ночь с 27 на 28 сентября 1921 года.] и продолжается несколько дней, в нескольких, по большей части вымышленных, хотя и достаточно похожих московских учреждениях. Произведение носит подзаголовок: «Повесть о том, как близнецы погубили делопроизводителя» и направлено против неразберихи и бюрократизма, чрезмерного количества ненужных людей во вновь образованных учреждениях и конторах. Актуальность темы бесспорна и сегодня. Сюжет ее вкратце таков. Служащий «Главной Центральной Базы спичечных материалов» (Главцентрбазспимата) Варфоломей Петрович Коротков из-за допущенной ошибки в документе увольняется с работы и пытается восстановить справедливость в различных бюрократических инстанциях. На беду у него вдобавок выкрадывают все документы и его принимают за похожего на него человека со сходной фамилией Колобков. Во всех своих неудачах он винит, и небезосновательно, братьев-близнецов Кальсонеров (одного бритого, другого с ассирийской бородой) и сходит с ума. Погоня героя повести за этими близнецами по улицам Москвы, лестницам и коридорам громадных учреждений приводит его на крышу высокого здания, откуда он бросается в ущелье узкого переулка навстречу смерти[47 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 334–380. Действие порой разительно напоминает сценарий немого кино в жанре трюковой комедии с погонями и драками, каких было немало тогда в прокате. Недаром последняя глава так и называется – «Парфорсное кино…», то есть по аналогии, например, с парфорсной охотой – преследованием зверя с применением специально дрессированных парфорсных собак. Сама парфорсная охота – это охота, при которой гончие собаки загоняют зверя до изнеможения по пересеченной местности с препятствиями, что произошло, в общем, и со злосчастным героем «Дьяволиады».]. Рассмотрим несколько адресов повести, вооружившись московскими справочниками начала 20-х годов. Существовала ли на самом деле база Спимата, где работал герой? Нет, буквально такой (Главцентрбазспимата) не было, но были похожие спичечные конторы – «Спичечный синдикат» (Арбат, 42) и звучащее почти по-булгаковски «Бюро регулирования спичечной промышленности» (Мясницкая, 6, квартира 1). Тем не менее ориентир в «Дьяволиаде» дан – «спиматовцы» служили в помещении бывшего ресторана «Альпийская роза». Такой ресторан действительно был в дореволюционное время, и здание его прекрасно сохранилось до наших дней. Теперь это известный Дом учителя на Пушечной улице (бывш. до 1922 года Софийка), 4. Огромные окна и внешний вид его с улицы поражают вызывающей роскошью своего оформления. Новый фасад был сделан в 1921 году при перестройке ресторана (автор – инженер П. П. Висневский). В послереволюционные годы здесь находились различные учреждения, а в октябре 1935 года открылся Городской учительский дом. До начала 30-х годов по узкой Пушечной ходил трамвай, почти не оставлявший места для других видов транспорта, кроме разве что извозчиков и мотоциклетов. И именно на трамвае Короткое преследовал по улицам Москвы ускользающих Кальсонеров, добирался на службу. Трамвай и трамвайные страсти Булгаков подметил с самого начала своей московской жизни и использовал позже в начальных главах «Мастера и Маргариты». Построенные на рубеже столетий и в начале века Московские городские железные дороги (так называли трамваи) имели более 30 маршрутов и особенно густую сеть в центре. Нас интересует путь взволнованного Короткова из Спимата на Пушечной до серого здания Центроснаба, узнаваемого на нынешней Славянской площади (до 1924 года Варварская, позднее площадь Ногина) в больших серых корпусах – в прошлом Деловом дворе, построенном в 1913 году архитектором И. С. Кузнецовым для учреждений, контор и гостиницы. Правда, одна надпись в «центроснабовском» коридоре нас может направить в соседний, выходящий на Москворецкую набережную дом. Золотая по зеленому с твердым знаком надпись «Дортуар пепиньерок»[48 - Пепиньерка (фр.) – девушка, окончившая среднее закрытое учебное заведение (женский пансион) и оставленная при нем для практики; «дортуар пепиньерок» – спальня воспитанниц женского пансиона.] заставляет вспомнить, что в нынешней Военной академии был когда-то Воспитательный дом (учрежденный в 1760-х годах в качестве приюта для незаконнорожденных и сирот), позже пансион благородных девиц. Уже в советское время здесь – знаменитый Дворец Труда с множеством контор, редакцией газет и журналов. Одно время там находилась редакция «Гудка», где работал Булгаков вместе с блестящей плеядой сотрудников «Четвертой полосы» – В. Катаевым, Ю. Олешей, И. Ильфом, Е. Петровым. Последние обессмертили это здание в романе «Двенадцать стульев». Итак, «…Коротков вихрем сбежал с лестницы… и выбежал на улицу. Короткову повезло. Трамвай в ту же минуту поравнялся с „Альпийской розой“. Удачно прыгнув, Коротков понесся вперед… Минут пять Короткова молотило и мяло на площадке, наконец, у серого здания Центроснаба… Коротков на ходу вырвался из трамвая… поспешил в вестибюль»[49 - Булгаков М. Избранные произведения в 2. т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 354.]. По Пушечной улице ходил тогда трамвай только одного маршрута № 27 (позже – № 15), шедший далее через Лубянку и Варварку в Китайский проезд. Еще одно обстоятельство приводит Короткова в поисках некоего «Бюро претензий» в девятиэтажное (называемое также и десятиэтажным) зеленое здание. Туда он стремится из Спимата на трамвае и доезжает довольно быстро, и тоже за пять минут. Приключения в этом здании сходны с поисками переехавшего Лито в «Записках на манжетах». «Бюро претензий» находится на 8-м этаже, в 9-м коридоре, 41-й квартире, комнате 302. (Как не вспомнить тут знаменитый номер 302-бис из «Мастера и Маргариты»!) Вполне возможно, что это тот же дом на Сретенском бульваре, 6, расположенный сравнительно близко от Пушечной улицы, с приметами первого московского девятиэтажного небоскреба в Большом Гнездниковском переулке, 10. Об этом доме следует поговорить особо. Построенный в 1913-м по проекту архитектора Э. К. Нирнзее (он был его первым владельцем, и поэтому дом получил это имя), он занимает все пространство переулка. Его фасад облицован серо-зеленым глазурованным кирпичом с плиткой, украшен длинными эркерами. Москвичи назвали этот дом домом дешевых квартир для холостяков: разветвленная сеть продолжительных коридоров, с дверями по сторонам, многочисленные лестницы, новинки тех лет – три вместительных лифта. На крыше этого дома размещался ресторан с видовой площадкой. Он так и назывался – «Крыша». Здесь были кинематограф, бильярдные, зимний каток, кабаре. О литературной, театральной истории дома Нирнзее рассказано в статье В. Бессонова «А внизу шумела Москва…»[50 - Бессонов В. А внизу шумела Москва… // Неделя, 1987, № 44. С. 11 (О доме Нирнзее см. также: Бессонов В., Янгиров Р. Крыша. // Куранты. Историко-краеведческий альманах. Вып. II. М.: Московский рабочий, 1987. С 274; Гущина Е. Мифы старого дома // Московский комсомолец, 1989, 2 августа. С. 4).]. Этот московский адрес связан с именем Горького и Маяковского, В. Катаева, И. Ильфа, Е. Петрова, Ю. Трифонова. Так же и с Булгаковым. Каким же образом? Он, пожалуй, второй после дома на Большой Садовой московский дом, так отразившийся в творчестве писателя. Помните «седоватого старика», заведующего Лито? Его прототип – писатель А. П. Готфрид жил в этом доме в комнате 527 и проводил у себя заседания подведомственного отдела. На одном из них 8 октября 1921 года присутствовал и Булгаков. Возможно, это было его первое знакомство с домом Нирнзее. Позже ему доводилось приходить сюда чаще. Весной 1922 года на первом этаже дома разместилась редакция газеты «Накануне», активным автором которой, как мы уже знаем, был Булгаков. Здесь же находилась одно время и редакция журнала «Россия», где И. Лежневым публиковались две первые части булгаковской «Белой гвардии». Эту редакцию он описал позже в повести «Тайному Другу», и так, в «Дьяволиаде»: «…Он миновал три двери, увидел на четвертой черную цифру „40“ и вошел в необъятный двухсветный зал с колоннами. В углу лежали катушки рулонной бумаги, и весь пол был усеян исписанными бумажными обрывками…»[51 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 365.] Там героя повести встречают редактор Ян Собесский и машинистка Персимфанс. Тезка и почти однофамилец польского короля и полководца Яна Собеского (1624–1696) хочет заменить фамилию на Соцвосский. Эти фамилии, видимо, произведены от сокращений тех лет: собес – социальное обеспечение, и соцвос – социалистическое воспитание. По предположению литературоведа В. Сахарова, прообразом этого булгаковского героя послужил бывший польский граф Август Потоцкий, большевик и политкаторжанин, руководящий работник редакции «Гудка»[52 - Булгаков М. Записки на манжетах. М.: Художественная литература, 1988. С. 203.]. С этим человеком и другими героями мы еще встретимся в повести «Тайному Другу». А имя машинистки Персимфанс – много прозаичней – так назывался Первый симфонический ансамбль, игравший без дирижера. Уже известный нам очерк «Сорок сороков», появившийся в апреле 1923 года в газете «Накануне», написан как репортаж с нирнзеевской крыши. Дом в Большом Гнездниковском переулке связан не только с началом литературной судьбы писателя. Он памятен Булгакову еще и тем, что в феврале 1929 года у художника Моисеенко он познакомился с Еленой Сергеевной Шиловской, ставшей прообразом Маргариты в «закатном» романе. Об этом разговор впереди. Не лирическим и мирным выглядит этот переулок, когда туда бежит преследуемый «парфорсной охотой» обезумевший герой «Дьяволиады». «Рычащий, как кузнечный мех, Коротков стремился к гиганту – одиннадцатиэтажному зданию, выходящему боком на улицу и фасадом в тесный переулок… Коротков завернул за угол, пролетел несколько саженей и вбежал в зеркальное пространство вестибюля… вонзился в коробку лифта… Лифт мягко и тошно шел вверх… через минуту лифт плавно остановился… Коротков выпрыгнул, осмотрелся и прислушался… сразу открылось худосочное солнце над самой головой, бледненькое небо, ветерок и промерзший асфальт… Коротков подскочил к парапету, влез на него и глянул вниз. Сердце его замерло. Открылись перед ним кровли домов, казавшихся приплюснутыми и маленькими, площадь, по которой ползали трамваи и жучки-народ… Цепляясь и балансируя, Коротков забрался на столб парапета, покачнулся на нем, вытянулся во весь рост… С пронзительным победным криком он подпрыгнул и взлетел вверх. Вмиг перерезало ему дыхание. Неясно, очень неясно он видел, как серое с черными дырами, как от взрыва, взлетело мимо него вверх. Затем очень ясно увидел, что серое упало вниз, а сам он поднялся вверх к узкой щели переулка, которая оказалась над ним. Затем кровяное солнце со звоном лопнуло у него в голове, и больше он ровно ничего не видел»[1 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 377–380. Отметим в этой финальной трагической сцене повести одну из почти типичных закономерностей у Булгакова – добавлять по этажу-другому к реально существующим описываемым зданиям. Так, шестиэтажный, а не пятиэтажный у него дом на Садовой в «Мастере и Маргарите» и дом в «Записках на манжетах». Здесь в «Дьяволиаде» тоже не девяти-, а одиннадцатиэтажный. Что ж, это право художественного вымысла писателя. Дом Нирнзее, строго говоря, разноэтажный. Основной его объем действительно девятиэтажный, видный с переулка, но посередине он имеет еще узенькую надстройку – один, десятый этаж. Над обоими этажами помещалась «обитаемая» крыша, которая над полосой десятого этажа могла бы считаться и одиннадцатым уровнем вертикального разреза дома. И были две площадки ресторана «Крыша» – одна над другой. В том же очерке «Сорок сороков» автор пишет: «Я спустился с верхней площадки на нижнюю, потом в стеклянную дверь и по бесконечным широким нирнзеевским лестницам ушел вниз». Это и сегодня может сделать каждый.]. Так кончается повесть «Дьяволиада». Написанную через год повесть «Роковые яйца» можно считать настоящей научной фантастикой, где даже действие сдвинуто на несколько лет вперед: события происходят летом 1928 года. Как и в предыдущей повести, здесь также указаны точные даты, адреса, фамилии, хотя случается уже совсем почти неправдоподобная история. Но автор приводит настолько убедительные аргументы, оперирует такой массой деталей и живых примет времени, что этой истории поверили американские газеты и напечатали своего рода репортаж о страшных событиях в далекой России, как о реально происшедшем. Это очень позабавило бывшего там тогда В. Маяковского[53 - «…Американская пресса лжет, не считаясь с фактами, просто в погоне за сенсацией и рекламой. Так, например, в один прекрасный день в одной из газет появилось сообщение под сенсационным заголовком „Змеиные яйца в Москве“, которое оказалось изложением одного из рассказов Булгакова». (Маяковский В. Беседа с сотрудником газеты «Заря Востока»: литературная и культурная жизнь Америки // Маяковский В. Поли. собр. соч. в 13 т. Т. 13. М.: Художественная литература, 1961. С. 229. Этим «рассказом» были «Роковые яйца», возможно, в сокращенном виде, публиковавшиеся под названием «Луч жизни», причем вымышленные события повести были представлены как подлинные. Тема «Змеиные яйца в Москве» значится во многих афишах вечеров Маяковского, посвященных его поездке в Америку.]. Позволим себе и здесь изложить фабулу повести. Гениальный ученый-биолог профессор Персиков открывает ускоряющий развитие всего живого магический и таинственный красный луч – «луч жизни». Он хочет продолжить свои исследования, но невежественный, хоть и начальственный, Рокк овладевает этим изобретением и вызывает к жизни чудовищное количество змей и крокодилов, уничтоживших все вокруг себя (здесь действие происходит на знакомой Булгакову Смоленщине и в Шереметеве-Высоком) и идущих походом на Москву. В столице паника, эвакуация, организовывается оборона, но происходят и беспорядки, во время которых толпа обезумевших обывателей убивает профессора и громит его лабораторию. Кажется, победа гадов неминуема, но внезапные холода в августе («морозный бог на машине») их уничтожает, и вскоре все приходит в норму. В «Роковых яйцах» профессор Персиков открывает собой целую галерею булгаковских подвижников-творцов, чьи великие достижения либо не находят признания у современников, либо утверждаются ценой больших страданий и жертв. Таков и профессор Преображенский в «Собачьем сердце», академик Ефросимов в пьесе «Адам и Ева», инженер Рейн в пьесе «Блаженство». И наконец, в «Мастере и Маргарите» тема творца находит свое завершение в образе главного героя, а третий булгаковский профессор, психиатр Стравинский, играет уже вспомогательную роль. Что же вдохновляло писателя, каковы прототипы главных героев, топографические адреса? Во-первых, фантастические сюжеты романов Г. Уэллса. Упоминаемый в тексте повести роман английского писателя «Пища богов» – один из источников ее фабулы. Правда, у Уэллса речь идет о чудесной пище, ускоряющей рост живых организмов и развитие интеллектуальных способностей у людей-гигантов. Причем рост физических и духовных возможностей человечества приводит в романе к более совершенному миропорядку и столкновению мира будущего – мира людей-гигантов с миром прошлого – миром людей-пигмеев. В повести отразился и другой роман английского фантаста – «Борьба миров», особенно в сцене гибели гигантских пресмыкающихся от небывало ранних августовских морозов (у Уэллса марсиане гибнут от земных микробов). Обнаруживаются и более неожиданные источники. Как отмечают литературоведы Вл. Купченко и 3. Давыдов, М. А. Волошин из Крыма прислал Булгакову вырезку из одной феодосийской газеты 1921 года, где, говорилось «о появлении в районе горы Кара-Даг огромного гада, на поимку которого была отправлена рота красноармейцев»[2 - Например, книга В. В. Шкловского «Сентиментальное путешествие», вышедшая в 1923 и 1924 годах в Берлине, Москве и Ленинграде. У Шкловского описываются, в частности, слухи, распространившиеся в Киеве в дни петлюровщины среди части русской буржуазии и интеллигенции, бежавшей на Украину от советской власти и возлагавшей все надежды на Антанту: «Рассказывали, что у французов есть фиолетовый луч, которым они могут ослепить всех большевиков, и журналист Борис Мирский написал об этом луче фельетон „Больная красавица“. Красавица – старый мир, который нужно лечить фиолетовым лучом. И никогда раньше так не боялись большевиков, как в то время. Рассказывали, что англичане… высадили в Баку стада обезьян, обученных всем правилам военного строя. Рассказывали, что этих обезьян нельзя распропагандировать, что идут они в атаку без страха, что они победят большевиков». (Шкловский В. Сентиментальное путешествие. Л.: Атеней, 1924. С. 35.) Эти бредни, порождаемые смертельным страхом перед приходом красных, Булгаков спародировал, превратив ослепляющий фиолетовый луч в красный луч жизни, а вместо похода диковинных обезьян на большевиков дал яркую картину похода на Москву гигантских пресмыкающихся, вылупившихся из яиц, также присланных из-за границы. Меры же по закрытию границ для защиты от «куриного мора» напоминают политику «санитарного кордона», проводившуюся буржуазными государствами против Советской России.Есть еще один (а может, найдутся аналогичные другие), современный Булгакову «московский» источник фантастического сюжета: опыты профессора Гурвича. О них, возможно, писали и раньше в газете и научной прессе, но вот какую заметку опубликовали в Ленинграде в год выхода повести. «Открытие луча жизни. Опыты профессора Гурвича. Московским биологом профессором А. Г. Гурвичем сделано изумительное открытие, одно из необычайных открытий нашего века, обещающее, может быть, передачу в руки людей власти над самым непокорным и сокровенным явлением природы – жизнью. Профессор Гурвич уже несколько лет работает над явлением размножения клеток животных и растений. Размножаются клетки, как известно, делением. Клетки луковицы, лежащей под микроскопом, стали необыкновенно сильно и быстро делиться. Профессор Гурвич предположил, что исходят какие-то особые, неизвестные лучи, действующие на расстоянии на живые клетки и сообщающие этим клеткам громадный толчок к размножению. Это предположение полностью оправдалось на опыте. Новые загадочные лучи, названные профессором Гурвичем „лучами жизни“, по своей природе оказались схожими со световыми, с рентгеновскими, с электромагнитными лучами. Невозможно предсказать сейчас же перспективы этого удивительного открытия» (Новая вечерняя газета, 1925, 17 октября). Действительно, верны ли прогнозы анонимного автора этой заметки – предсказать оказалось невозможным ни «сейчас же», ни теперь. Что стало с открытием профессора Гурвича, неизвестно, во всяком случае, за прошедшие годы ничего похожего в современной биологии не наблюдалось. А сенсационный характер подачи материала, терминология («луч жизни») совпадает практически полностью со стилем булгаковского Альфреда Вронского.]. Есть еще и ряд других предположений. В своем герое писатель объединил черты ряда известных и менее известных ученых. В первую очередь это великие естествоиспытатели И. П. Павлов и К. А. Тимирязев[54 - По воспоминаниям В. П. Катаева («Трава забвения»), на вопрос Булгакова В. Маяковскому, как назвать профессора будущей повести, тот посоветовал – Тимерзяев (Новый мир, 1967, № 3. С. 109.) А к И. П. Павлову Персиков может быть еще ближе. Ученик великого ученого Сергей Степанович Чахотин (1883–1974) изобрел микроманипулятор, который давал направленный луч в яйцеклетку (Огонек, 1974, № 8. С. 10).], не оставившие молодую Советскую республику в трудные послереволюционные годы, несмотря на все приглашения западных научных кругов. Так же поступил и профессор Персиков. Одним из возможных и наиболее реальных прототипов мог быть видный московский биолог и врач-патологоанатом А. И. Абрикосов (1875–1955). И не только по аналогии «фруктового» происхождения фамилий, но и из-за того, что булгаковский герой работал там же, где и его прототип, – в клинике 1-го МГУ, в здании на улице Герцена – в нынешнем Зоологическом музее. И еще одна примета. Персиков живет где-то на Пречистенке, возможно, в тех же местах, где жили родственники и знакомые Булгакова (об этом немного позже). Абрикосов одно время жил практически рядом – Остоженка, 7, квартира 25, – и вполне мог совершать такие же прогулки, как и профессор Персиков: по Моховой и Волхонке, мимо храма Христа Спасителя, посещать ресторан «Альказар» на той же Остоженке[55 - Примечательно, что уже в наши дни выявилось еще одно адресное совпадение. Напротив дома, где жил Булгаков в 1927–1934 годах на Большой Пироговской, 35а, находится Абрикосовский переулок, названный в честь ученого, и там установлен его бюст.]. В своих мемуарах Л. Е. Белозерская пишет, что при создании образа главного героя Булгаков «отталкивался от образа живого человека, родственника моего Евгения Никитовича Тарновского. Он тоже был профессором, но в области, далекой от зоологии: статистик-криминалист. Что касается общей эрудиции, то она была необыкновенна…»[56 - Белозерская Л. О мед воспоминаний. Анн Арбор (США): Ардис, 1979. С. 22.]. А прототипом Рокка, противоположности Персикова, мемуаристка считает Александра Семеновича Гейдыша, зятя Тарновского, бывшего и журналистом, и мелиоратором, и музыкантом, совсем как булгаковский герой, «взявший» у него полностью имя и отчество. Есть и еще кандидаты на роль прототипа Персикова. Так, М. Чудакова находит сходство биографических черт зоолога Алексея Николаевича Северцова, преподававшего в МГУ, с героем повести. В ученике Северцова, Борисе Степановиче Матвееве, видит ассистента Персикова Петра Степановича Иванова и т. д.[57 - Чудакова М. Жизнеописание Михаила Булгакова. М.: Книга, 1988. С. 308–310.]. Если А. Н. Северцов жил в профессорских квартирах здания того же Зоологического музея, то Булгаков, как мы уже знаем, помещает своего героя на любимую им Пречистенку в пятикомнатную квартиру, вместе с экономкой, сухонькой старушкой Марьей Степановной. И не случайно. Пречистенка была для писателя особенным местом. Не только потому, что это первая улица в Москве, которую он узнал, приезжая к своему дяде Николаю Михайловичу Покровскому в дом 24, не только потому, что жил там в Чистом переулке в 1924–1926 годах, но главным образом потому, что атмосфера жизни «пречистенцев» была ему чрезвычайно близка по духу и дала многих близких друзей практически на всю жизнь. Кроме семей искусствоведов и художников Ляминых, Топлениновых, Морицев, Шапошниковых можно упомянуть филолога Б. И. Ярхо (ставшего прототипом Феей из ранних редакций «Мастера и Маргариты»), писателей С. С. Заяицкого, В. И. Долгорукого, А. Н. Тихонова, поэта С. В. Шервинского, композитора С. Н. Василенко, историка С. К. Шамбинаго, врача А. А. Арендта (потомка лейб-медика Арендта, бывшего при Пушкине во время его смертельной болезни; А. Арендт пытался спасти Булгакова в последние дни жизни писателя), искусствоведа А. Г. Габричевского, философа Г. Г. Шпета[58 - Отметим несколько адресов этих булгаковских знакомых, живших в этих пречистенских, остоженских, арбатских переулках: В. Д. и С. В. Шервинских (Померанцев переулок, 8, квартира 1; рядом, во 2-й квартире, жил В. Э. Мориц); Б. В. Шапошникова (Пречистенка, 32, квартира 2). Н. Лямина (Савельевский переулок, 12, квартира 66), Топлениновых (Мансуровский переулок, 9, квартира 2).]. Драматург С. А. Ермолинский, живший со своей женой М. А. Чемишкиан в Мансуровском переулке, дом 9 у братьев Топлениновых, тоже принадлежал к кругу пречистенских друзей Булгакова. Он вспоминал позже так об этом времени: «На бывшей Пречистенке, в ее кривых и тесных переулках, застроенных уютными особнячками, жила особая прослойка московской интеллигенции… Здесь исстари селилась московская профессура, имена ее до сих пор составляют гордость русской общественной мысли. В двадцатые годы эти традиции как бы сохранялись, но они теряли живые корни, продолжая существовать искусственно, оранжерейно. Советские „пречистенцы“ жили келейной жизнью, они писали литературоведческие комментарии, выступали с небольшими, сугубо академическими статьями и публикациями в журналах и бюллетенях. Жили они в тесном кругу, общаясь только друг с другом… в их комнатах громоздилось красное дерево, старые книги, бронза, картины. Они были не только островитянами в мутном потоке нэпа, но в равной степени и отделены от всякой новой, формирующей культуры»[59 - Ермолинский С. Драматические сочинения. М.: Искусство, 1982. С. 607–608. Добавим, что в Москве Пречистенка и прилегающие переулки издавна составляли район, занятый усадьбами служилого боярства, здесь находились дворцовые слободы и дворы опричников, а к 20-м годам прошлого века улица сделалась своего рода московским Сен-Жерменским предместьем, дворянской улицей, на которой жило немало людей, принадлежащих к образованной части тогдашнего общества.]. Такого пречистенца изобразил Булгаков, перенеся его в свою фантастическую Москву лета 1928 года. Мы уже знаем, как разрешилась его жилищная проблема, а вот несколько зарисовок, так сказать, культурной жизни: «На Театральной площади вертелись белые фонари автобусов, зеленые огни трамваев; над бывшим Мюр и Мерилизом, над десятым надстроенным на него этажом, прыгала электрическая разноцветная женщина, выбрасывая по буквам разноцветные слова „Рабочий кредит“. В сквере против Большого театра, где бил ночью разноцветный фонтан, толклась и гудела толпа. А над Большим театром гигантский рупор завывал… В Петровских линиях зеленым и оранжевыми фонарями сиял знаменитый на весь мир ресторан „Ампир“, и в нем на столиках, у переносных телефонов, лежали картонные вывески, залитые пятнами ликеров: „По распоряжению – омлета нет. Получены свежие устрицы“. В Эрмитаже, где бусинками горели китайские фонарики в неживой, задушенной зелени, на убивающей глаза своим пронзительным светом эстраде куплетисты Шраме и Карманчиков пели куплеты, сочиненные поэтами Ардо и Аргуевым… Театр имени покойного Всеволода Мейерхольда, погибшего, как известно, в 1927 году, при постановке пушкинского „Бориса Годунова“, когда обрушились трапеции с голыми боярами, выбросил движущуюся, разных цветов, электрическую вывеску, возвещавшую пьесу писателя Эрендорга „Курий дох“ в постановке ученика Мейерхольда, заслуженного режиссера республики Кухтермана. Рядом, в Аквариуме, переливаясь рекламными огнями и блестя полуобнаженным женским телом, в зелени эстрады, под гром аплодисментов, шло обозрение писателя Ленивцева „Курицыны дети“. А по Тверской, с фонариками по бокам морд, шли вереницею цирковые ослики, несли на себе сияющие плакаты. В театре Корш возобновляется „Шантеклэр“ Ростана»[60 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 411–413.]. Как позже в «Театральном романе» и «Мастере и Маргарите», здесь Булгаков сатирической кистью прошелся по своим современникам – писателям, журналистам, театральным деятелям. О В. Э. Мейерхольде достаточно резко написано уже в очерке «Столица в блокноте» («Биомеханическая глава»), здесь применен и «черный юмор». Бойкий репортер Альфред Бронский, видимо, списан с Александра Давыдовича Брянского (Саши Красного), коллеги Булгакова по работе в Лито и «Гудке». В начальнике Вронского, заведующем журнальной литературной частью Валентине Петровиче, любителе выражений «пара минуточек», «за кур», узнается бывший одессит В. П. Катаев. В писателе Эрендорге – И. Г. Эренбург, в журналисте Колечкине – М. Е. Кольцов, в Ленивцеве – Н. Я. Агнивцев, в поэтах Ардо и Аргуеве – современники Булгакова А. М. Арго и Н. А. Адуев. Есть прототипы у куплетистов Шрамса и Карманчикова, режиссера Кухтермана. То же и с топографией. Ресторан «Альказар», кроме Остоженки, был некогда и на Большой Садовой, а «Ампир» – нынешний «Будапешт». Театр В. Э. Мейерхольда (ГОСТИМ) был на Большой Садовой, 20, на месте нынешнего Концертного зала имени П. И. Чайковского. Сад «Аквариум» (Большая Садовая, 16) ведет свою под таким именем родословную с 1893 года, когда антрепренер Шарль Омон арендует старый увеселительный сад «Чикаго», реконструирует его и дает это название, аналогичное популярному саду Петербурга. В 1920–1930-е годы в «Аквариуме» функционировали театр, кинотеатр, ресторан. Был и летний, увитый зеленью театр, который и имел в виду автор повести. Театр этот не дожил до наших дней и в 1960-х годах сгорел. В 1959 году на месте старого «зимнего» театра было построено новое здание (проект Н. С. Жирова) – нынешний Театр имени Моссовета, а бывший сад «Аквариум» служит ему летом зеленым фойе и местом отдыха москвичей и гостей столицы. Здание бывшего театра Ф. Корша в теперешнем Петровском переулке (бывшей улице Москвина), выстроенное в 1885 году по проекту М. Чичагова, занимает одна из трупп разделившегося Художественного театра. Зооинститут, где работал Персиков, ничуть в действительности не пострадал со времени его постройки в начале века. Его адрес: улица Большая Никитская (бывшая – Герцена), 6 (архитектор К. М. Быковский, 1902). В одном из последних эпизодов повести вверх по Тверской улице шла «…многотысячная, стрекочущая копытами по торцам змея Конной армии… По рядам разливалось глухое и щиплющее сердце пение: …Ни туз, ни дама, ни валет, Побьем мы гадов без сомненья, Четыре с боку – ваших нет… …впереди шеренг на лошади… едет ставший легендарным десять лет назад, постаревший и поседевший командир конной громады»[61 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 447–448.]. В этом «командире конной громады» узнается действительно С. М. Буденный (1883–1973), командир Первой Конной армии. А конники поют популярную песню тех лет, на мотив «Интернационала», где первая строчка куплета была опущена Булгаковым: «Никто не даст нам избавленья…» Отметим еще несколько упоминавшихся названий. Газетный переулок – ранее улица Огарева, где, начиная от угла, вверх по Тверской действительно, как и предсказывал Булгаков, высятся многоэтажные дома. Храм Христа Спасителя – пятиглавый собор, увенчанный «золотым шлемом» – колоссальным позолоченным куполом. Построен в 1838–1883 годах в память победы над Наполеоном в Отечественной войне 1812 года по проекту архитектора К. А. Тона. В 1931 году взорван. На его месте был плавательный бассейн «Москва». Но, восстановленный, Храм Христа Спасителя представляет мощный ансамбль, включающий даже мост, перекинутый к «Дому на набережной», создавая у нынешнего поколения впечатление о том, что прошлое «быльем поросло»… Мюр и Мерилиз – торговая фирма, которой до революции принадлежал построенный в 1908 году (архитектор Р. И. Клейн) на углу Петровки, напротив Большого театра, крупнейший универсальный магазин (теперь старое здание ЦУМа). Зал ЦЕКУБУ на Пречистенке – Центральная комиссия по улучшению быта ученых занимала с 1922 года особняк под № 16 (современный Дом ученых). Не только Москва показана в булгаковской повести. Мы уже обращали внимание читателя на смоленские адреса. Но вот действие происходит в «уездном заштатном городке бывшем Троицке, а ныне Стекловске Костромской губернии». Где это? Увы, никакого Троицка в Костромской губернии не было[62 - Но, видимо, не вымышлена «Карлорадековская улица» – по имени К. Б. Радека (1885–1939): известного журналиста, члена ЦК ВКП(б), впоследствии репрессированного. Сама же Костромская губерния в повесть попала неожиданно, с другой стороны. На границе Костромской губернии было село Аниково (теперь в Вологодской области). И не исключено, что в «Роковых яйцах» отразилась работа Аниковской генетической станции Наркомзема РСФСР, директором которой был известный биолог-естествоиспытатель Н. К. Кольцов, руководитель Института экспериментальной биологии. Так, начиная с 1921 года на станции исследовались породы кур с целью получения высокой яйценоскости и выносливости: результатам работы была посвящена книга «Генетика домашней курицы» под редакцией Н. Кольцова (1926). Возможно, злоключения кур попадьи Дроздовой и сцены «куриного мора в республике» были реакцией Булгакова на работы Н. Кольцова, как и замечание о «бывшей курице» в пьесе «Зойкина квартира». (Цит. по: Вопросы литературы, 1989, № 4. С. 173.)]. Наиболее «подходящий» Троицк был, видимо, взят из Пензенской губернии, а стал Стекловском, возможно, в честь главного редактора «Красной Нивы» и «Известий» в те годы М. Ю. Стеклова (1873–1941), тем более что впечатляющая сцена в повести происходит в ночной типографии этой газеты: «Не спал лишь громадный серый корпус на Тверской улице во дворе, где страшно гудели, потрясая все здание, ротационные машины „Известий“… Все здание тряслось и гудело от ротационных колес, и создавалось такое впечатление, что серый неприглядный корпус полыхает электрическим пожаром. Занявшийся день не остановил его. Напротив, только усилил, хоть и электричество погасло. Мотоциклетки одна за другой вкатывались в асфальтовый двор, вперемежку с автомобилями. Вся Москва встала, и белые листы газеты одели ее, как птицы. Листы сыпались и шуршали у всех в руках, и у газетчиков к одиннадцати часам дня не хватило номеров, несмотря на то, что „Известия“ выходили в этом месяце с тиражом в полтора миллиона экземпляров»[63 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 422–444. Автор дает волю фантазии и описывает хорошо знакомую ему по «Гудку» атмосферу газетной типографской горячки. Безусловно реальны персонажи и из самой газеты «Известия», и из редакции и типографии железнодорожной газеты: выпускающий Иван Вонифатьевич, метранпаж, «механический толстяк» репортер Степанов – чугунная нога, Альфред Бронский (Алонзо). Здание «Известий» с типографией унаследовало старый корпус газеты «Русское слово», построенный в 1904–1907 годах архитектором А. Эрихсоном. Современный вид получило в конце 1927 года (архитектор Г. Б. Бархин).]. «Роковые яйца» явились одним из первых произведений советской фантастики, оказавших несомненное влияние на современников – А. Белого с его романом «Московский чудак» (1926)[64 - В «Московском чудаке» один из главных героев – профессор Коробкин, бескорыстный подвижник науки, – делает открытие, на основании которого могут быть созданы мощные лучи, применимые в военных целях. Очень вероятно, что в образе Коробкина и его открытии отразился и булгаковский Персиков с его «лучом жизни».], а также А. Н. Толстого («Гиперболоид инженера Гарина», 1927), где тоже применяются некие лучи в военных целях. Позже это А. Беляев и Г. Адамов – писатели-фантасты предвоенных лет, Николай Шпанов и братья Стругацкие – наши современники. Такое же влияние могла бы, видимо, оказать и третья фантастическая повесть «Собачье сердце», написанная в 1925 году, если бы была опубликована в то время. Начинается она весьма необычно: «У-у-у-у-у-у-гу-гу-гу-уу! О, гляньте, гляньте на меня, я погибаю! Вьюга в подворотне поет мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал! Негодяй в грязном колпаке – повар столовой нормального питания служащих Центрального Совета Народного Хозяйства – плеснул кипятком и обварил мне левый бок. Какая гадина, а еще пролетарий! Господи боже мой, как больно! До костей проело кипяточком. И теперь я вою, вою, вою, да разве воем поможешь? Чем я ему помешал? Чем? Неужели я обожру Совет Народного Хозяйства, если в помойке пороюсь? Жадная тварь. Вы гляньте когда-нибудь на его рожу. Ведь он поперек себя шире. Вор с медной мордой. Ах, люди, люди!»[3 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев.: Днипро, 1989. С. 454. Повесть написана в январе – марте 1925 года для публикации в альманахе «Недра», но не была разрешена к печати. Первоначальное ее название – «Собачье счастье. Чудовищная история», впоследствии переименованное. Санкт-Петербургский исследователь М. Золотоносов так объясняет причину возникновения окончательного названия. «15 декабря 1922 года в „Накануне“ (где, как мы знаем, сотрудничал и которую постоянно читал Булгаков. – Б. М.) была напечатана статья И. Василевского (Не – Буквы) „На пожарище“, где шла речь о судьбе дворянской культуры в России. Там автор писал: „Я помню, как меня поразил маленький штришок, касающийся биографии сиятельного князя Меншикова. В свое время не только мальчишкой, но уже и на возрасте он, как известно, бегал по улицам с лотком, продавал пироги с луком, перцем и собачьим сердцем. Вознесенный Петром Великим на верхние ступени… как скоро забыл он свое демократическое происхождение“».«Выражение „собачье сердце“, – отмечает далее М. Золотоносов, – в этом контексте есть знак превращения в „новую аристократию“ человека с низким („собачьим“. – Б. М.) происхождением, а приведенная И. Василевским фраза („пироги с луком, перцем и собачьим сердцем“) своим источником имеет не биографию Меншикова, а балаганный фольклор, зафиксированный в книге, вышедшей в том же году: Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 68. Там балаганный „дед“, издевался над господами, выступал от имени плебея повара и говорил, показывая толпе зевак исписанный каракулями лист:Это у бар зовется „меню“,Так я это прозвище не переменю.Первое: суп-сантеНа холодной воде,Крупинка за крупинкойГоняются с дубинкой.На второе: пирог —Начинка из лягушачьих ног,С луком, с перцемДа с собачьим сердцем.Неизвестно, правда, читал ли Булгаков эту книгу или знал текст как балаганную прибаутку, но вряд ли случайно Клим Чугункин играл в трактире на балалайке, а Шариков больше всего любил цирк» (Вопросы литературы, 1988, № 4. С. 174–275). Добавим, как, возможно, и не случайно повесть начинается рассказом пса о поваре-«пролетарии» Власе и гастрономических (для собак) извращениях.] Это воет и жалуется на свою действительно собачью жизнь пес, которого вскоре назовут Шариком, и потом он превратится в Полиграфа Шарикова. Как и в «Роковых яйцах», главная движущая сила здесь тоже «булгаковский профессор», живущий на любимой автором Пречистенке. Но, в отличие от первых двух повестей, действие третьей происходит на довольно ограниченном пространстве, в квартире профессора Филиппа Филипповича Преображенского. Сравнительно мало и действующих лиц – ассистент профессора доктор Борменталь, подопытное существо Шариков, прислуга профессора Зина и Дарья, домком во главе со Швондером и еще несколько вспомогательных персонажей. О чем же эта повесть? Попробуем вкратце изложить ее сюжет. «Светило мировой науки» профессор Преображенский, работающий над проблемой продления жизни людей, и, судя по предварительным результатам, довольно успешно, находит зимним метельным вечером на Пречистенке больного пса. Профессор приводит его в свою квартиру в Обуховом (ныне – Чистом) переулке, лечит и выхаживает его. Выздоровевший смышленый пес Шарик (так назвал его ученый, и от его имени ведется рассказ в первых главах повести) становится объектом сложной и уникальной («впервые в Европе!») операции по пересадке мозговых придатков гипофиза и яичников человека в собачий организм. Ответственная и на грани гибели собаки операция (автор, как врач, описал ее со многими специфическими деталями) кончается успешно, и органы человека-«донора», убитого в драке трактирного балалаечника, пьяницы и хулигана Клима Чугункина, вживляются в тело пса Шарика. И оперированный пес постепенно чудесным образом превращается в человека. Но в какого?! Из симпатичного, доброго, хоть и с характером, чуть ли не грамотного, прямо-таки интеллигентного пса получилось – по неучтенным профессором законам природы – человекоподобное существо с отвратительными повадками, привычками и наклонностями прежнего убитого человека. Тем не менее оно успешно овладевает человеческими навыками, учится грамоте, осваивается в современной ему людской обстановке того времени, впоследствии поступает на работу. Помня о своем собачьем прошлом, он называет себя Полиграфом Полиграфовичем Шариковым. Как подопытное существо, Шариков живет в квартире профессора Преображенского вместе с окружающими ученого ассистентом доктором Борменталем, горничной Зиной, кухаркой Дарьей. Причем все дурные качества его человеческого предшественника проявляются в нем в полной мере: прекрасное собачье сердце превращается в дурное человечье. Шариков грубит, хамит, ведет себя оскорбительно-вызывающе, пьянствует, ворует, хулиганит, пытается изнасиловать девушку и, в конце концов пишет на своего создателя клеветнический донос. Действует он вкупе с ненавидящим профессора домкомом во главе с его председателем, неким Швондером. Работает Шариков в тресте, уничтожающем кошек. Действие повести достигает кульминации, когда ученый и его ассистент принимают единственно правильное решение: вновь обратить Полиграфа Шарикова в собаку. Они производят обратную операцию, и вот перед изумленной милицией и Швондером, пришедшими в квартиру профессора с обыском и арестом, предстает еще говорящая полусобака, потерявшая все человеческие черты. Финал эпически спокоен: как и до эксперимента ученого, Шарик, хоть и с исполосованной головой, лежит на полу в кабинете и влюбленно смотрит на свое божество – профессора Преображенского. Таково краткое содержание довольно большой по объему повести. И, как практически все у Булгакова, ее сюжет, тема опираются на реально происходившие факты, а персонажи и место действия имеют четкую биографическую и литературно-топографическую основу. В начале 1920-х годов идея омоложения человека путем пересадки различных органов от обезьяны и других животных широко обсуждалась и в нашей стране, и в Европе. Лекции и диспуты, многочисленные статьи в массовой и ведомственной печати, книги; демонстрировался даже научно-популярный фильм под названием: «Омоложение. Победа человека над природой. По опытам австрийского физиолога, профессора Э. Штейнаха, продемонстрированным на животных и людях»[65 - Реклама призывала: «Кино-театр „Колосс“. Только одну неделю у нас монопольно демонстрируются мировые фильмы! Омоложение по научно разработанным данным и опытам профессора Э. Штейнаха в 6-ти частях» (Жизнь искусства. 1923, № 47. С. 34).]. Про это все безусловно знал автор повести, и полотнище с надписью: «Возможно ли омоложение?» вряд ли было его большим преувеличением[4 - Впоследствии к первой отечественной публикации повести М. Чудакова (Знамя, 1987, № 6. С. 136) указывает ряд других, современных Булгакову источников этой темы: сборник статей «Омоложение» под редакцией профессора Н. К. Кольцова (1924), статьи А. М. Василевского, профессора Щипачева, И. Полтавского. В Институте экспериментальной биологии, директором которого являлся Н. Кольцов, проводились работы по пересадке половых желез у животных и людей, операции омоложения старой собаки и людей (Вопросы литературы, 1989, № 4. С. 171). К этому можно добавить, видимо, одну из первых публикаций подобного рода, которую мог прочитать писатель в знакомой ему «Рабочей газете» (за 4 октября 1922 года, с. 2). В статье А. Дворецкого «Борьба со старостью и омоложение организма» рассказывалось об операциях Э. Штейнаха на людях: «В течение ряда лет 70-летний старик страдал головокружением, одышкой, сердечными припадками, общей легкой утомляемостью, восемь лет половое влечение совершенно отсутствовало. Проходит несколько месяцев после операции (она состоит в перевязке и перерезке семяпровода в брюшной полости при самом выходе из семенника), и в старческом состоянии наступает резкое улучшение. Старик снова посвежел и стал подвижен, одышка почти прекратилась, он мог ходить пешком часами, обмороки исчезли. Появился сильнейший аппетит, настроение стало жизнерадостным, возобновились нормальные половые сношения. Старик находился в состоянии длительного омоложения». Все это, возможно, нашло отражение при описании в повести приема профессором любвеобильного старичка с зелеными волосами.Эта же газета через год продолжала тему, где уже фигурирует прямой прототип Ф. Ф. Преображенского и его ассистента доктора Борменталя. Рассказывая о последователях Штейнаха и Воронова в России, автор статьи «Омоложение» пишет: «Ревностными работниками по омоложению являются у нас профессор Воскресенский и доктор Успенский. Они производят свои работы и над людьми: ими за полтора года омоложено 10 рабочих, 5 врачей, 2 священника, более 15 человек советских служащих». (Рабочая газета, 1923, 29 декабря. С. 6). Была и соответствующая реклама, и не только в Москве: «Омоложение лица и фигуры. Уничтожение морщин, ожирения и т. п. Новый метод, прием с 12 до 5 вечера». (Программы Петроградских театров / Приложение к «Жизни искусства», 1924, № 5. С. 7).]. Биографическим прототипом Филиппа Филипповича большинство исследователей считают дядю писателя по матери Николая Михайловича Покровского (1878–1942). Он и его брат, Михаил Михайлович, были врачами. Их адреса значатся в дореволюционных и начала 20-х годов московских адресно-справочных книгах: «Покровский Н. М. – женские болезни – Обухов переулок, 1, квартира 12» и «Покровский М. М. – венерические болезни – Пречистенка, 24, квартира 12». А по существу их адрес был один, – в угловом доме постройки 1904 года домовладельца-архитектора С. М. Калугина (в повести – Калабухина) в бельэтаже второго подъезда. Замена фамилии Покровского на Преображенского весьма прозрачна, и, кроме того, в соседнем, Мертвом переулке (он упомянут в повести), жил уже подлинный В. И. Преображенский и тоже врач-венеролог (дом 7, квартира 1). Следует отметить, что дядю Булгаков уже выводил в своих произведениях. В «Москве 20-х годов» читаем, как боролись с уплотнением знакомые рассказчика: «Николай Иванович отыгрался на двух племянницах. Написал в провинцию, и прибыли две племянницы. Одна из них ввинтилась в какой-то вуз, доказав по всем швам пролетарское происхождение, а другая поступила в студию. Умен ли Николай Иванович, повесивший себе на шею двух племянниц в столь трудное время? Не умен-с, а гениален. Шесть комнат остались у Николая Ивановича. Приходили и с портфелями и без портфелей и ушли ни с чем. Квартира битком набита племянницами. В каждой комнате стояла кровать, а в гостиной – две»[66 - Москва, 1981, № 9. С. 184–185.]. Николай Иванович – это реальный Николай Михайлович, живший вдвоем с братом, а также экономкой-горничной и кухаркой в шести комнатах 12-й квартиры (в повести она заменена пятью). Племянницы его – это дочери сестры Александры и брата Митрофана – приехали в 1920 году. Одна из больших комнат квартиры при этом была перегорожена, и стало семь комнат, расположение которых нашло точное отражение в описании квартиры Филиппа Филипповича. Все сохранилось практически в неприкосновенности до наших дней, и сегодня в этой квартире можно найти кабинет и спальню профессора, столовую, смотровую, комнату Дарьи и Зины. Даже мелкие детали интерьера, связанного со скандальным эпизодом Шарикова в ванной (погоня за котом, порча замка и крана), остались целы. Племянницы Александра Андреевна и Оксана Митрофановна дожили до наших дней. Последняя и в конце 70-х годов жила в этой квартире нынешнего Чистого переулка. Невестка Александры Андреевны – Мария Степановна Ткаченко-Бархатова жила там до недавнего времени. Из их рассказа и по фотографиям тех лет воссоздается облик самого Николая Михайловича. Представительный, внушительный и уверенный вид, громкий голос, пушистые усы и остроконечная бородка, – словом, очень похож на него герой повести, которого автор сравнивает с французскими королями и рыцарями. И все-таки профессор Преображенский, как и все у Булгакова, не буквальная копия своего реального прототипа. Фигура эта собирательная. Никогда, конечно, ни Николай Михайлович, ни его брат не проводили таких фантастических операций и не занимались практикой по омоложению, хотя этот вопрос, видимо, не раз обсуждался в их гостеприимном доме, и возможно, в присутствии Булгакова. В образ «колдуна с Пречистенки» могли войти черты и других врачей, соседей и, разумеется, самих братьев Покровских. Профессору Преображенскому было во лет, в то же время (1925) Н. М. Покровскому было 47 лет и выглядел он, естественно, моложе. А описание сделанной Шарику операции, конечно, вобрало в себя опыт дяди и племянника и поражает несведущего в хирургии читателя[67 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 491–493.]. Квартира 12 дома 1 по Чистому переулку пережила критический момент. Ведь дом предполагалось занять учреждением, и жильцы переселялись из него в новые квартиры. Тогда дом хотели подвергнуть капитальной реконструкции со снятием старых перекрытий и перепланировкой. А это значит, что квартира профессора Преображенского перестала бы существовать. Но время прошумело, дом остался и сейчас же там, как нам кажется, еще одно место для музея литературных героев этой повести. Так что спешите, поклонники булгаковского таланта, пройтись по Пречистенке вместе с теми энтузиастами-экскурсоводами, которые знают прошлое, овеянное жизнью Михаила Булгакова. Не только квартиру своего дяди описал Булгаков топографически точно. Сама Пречистенка на страницах книги показана очень колоритно. И если сегодня проследить путь Шарика от метельной подворотни на Пречистенке до двери в бельэтажной квартире, куда привел его «собачий благодетель», можно найти практически все приметы повести. С жалобного обиженного воя больной собаки, как мы уже знаем, начинается первая глава. Повар «столовой нормального питания» обварил ему бок кипятком, и в морозной метели никто не может помочь: ни другая собака (он – «холостой бродячий пес»), ни «машинисточка девятого разряда», спешившая в кружевном бельишке и в «любовниковских чулках» со службы из казенного здания. Однако счастливая случайность спасет пса от верной гибели: из кооперативного магазина напротив через улицу выходит человек, и в руках у него сверток с купленной «краковской» колбасой. Собака учуивает ее через метель, выползает на запах, получает от «господина в шубе» (профессор Преображенский) кусок «краковской» и следует за ним по Пречистенке в Обухов переулок. Откуда и каким путем? Направление движения явно от центра, от Пречистенских ворот: по пути их следования находится и Мертвый переулок, где пес поцеловал профессора в ботик и напугал какую-то даму, и здание пожарной части (оно существует до сих пор: Пречистенка, 22, угол с Чистым переулком, напротив дома 1), где пожарники играли на валторне[68 - Издавна на Пречистенке в доме 22 помещалось пожарное депо. Возведенный еще в конце XVIII века зодчим М. Казаковым для родственников полководца генерала А. П. Ермолова, дом был в 1830-х годах куплен казной и перестроен в Пречистенскую пожарную часть. Ныне здесь в значительно расширенном здании на правой стороне Чистого переулка городское Управление пожарной охраны.]. Эти реальные ориентиры позволяют с достаточной точностью определить место завязки повести. Здание с воротами, под которыми лежал больной Шарик, легко узнаем в уже упомянутом нами бывшем доме ЦЕКУБУ (Центральный комитет улучшения быта ученых – ныне Дом ученых – Пречистенка, 16). Старинный экзотической архитектуры особняк фабрикантов Коншиных (построен в екатерининское время, но современный вид приобрел в 1910 году, архитектор А. О. Гунст) до сих пор сохранил фигурные ворота с сидящими на них львами[69 - Эти львы, думается, лишнее свидетельство тому, что именно здесь лежал бедный Шарик. В следующих главах повести так сказано об уже поправившемся псе: «Шарик лежал на плите (на кухне. – Б. М.), как лев на воротах».], и путь Шарика прослеживается с точностью до метра. Магазин, где купил краковскую профессор, как и в повести, находился до недавнего времени напротив ворот Дома ученых, под названием «Продукты». Теперь его уже нет на Пречистенке, 9 (угол со Всеволожским переулком). Вернемся на страницы повести: ученый и его новый друг пес Шарик подошли к подъезду в Обуховском переулке, где их (к немалому удивлению пса) уважительно встречает швейцар Федор, который еще не раз появится в профессорской квартире. А в вестибюле парадного сохранилось до сих пор много деталей интерьера, некоторые из которых воссоздают описанную Булгаковым обстановку. На первом этаже лестницы слева можно увидеть узкие ступеньки в подвал, в швейцарскую, рядом с ней легко представить себе калошную стойку, ту самую, из которой исчезли калоши после революции. При входе на верхний этаж нам нужно будет также сделать два поворота по лестнице, на нас повеет (при зимнем путешествии) теплом от радиатора батарей (пусть и новой, современной конструкции). Но вазонов с цветами, как и Преображенский, мы не увидим: остались лишь придверные выступы-основания. Дверь в квартиру 12, как и в повести, стеклянная, с сохранившимися хрустально-гранеными фасетками толстого зеркального стекла. Кажется, позвонишь, дверь «вспыхнет неожиданным и радостным светом», откроется, и перед нами появится горничная Зина… В самой семикомнатной квартире, как уже отмечалось, сохранилось все так же, как было и в бытность братьев Покровских, и в бытность профессора Преображенского. При известной степени воображения можно «увидеть» слева громадное зеркало, в котором в свете «опалового тюльпана» – люстры изумленно отразился вошедший Шарик, а справа вешалку; с которой пьяные собутыльники будущего Полиграфа Шарикова украли малахитовую пепельницу, палку-трость и бобровую шапку профессора. Сразу за вешалкой – дверь комнату Зины, впереди – в приемную, где пациентов Филиппа Филипповича встречал его ассистент, доктор Иван Арнольдович Борменталь[70 - Ни людская память, ни архивы не сохранили имени человека, который мог бы быть прообразом И. А. Борменталя. С похожей фамилией был в действительности специалист по женским болезням и акушерству доктор А. Г. Боргест, живший в Трехпрудном переулке, а также врач А. Блюменталь, который, по данным М. Чудаковой, был в 20-е годы ассистентом Н. М. Покровского.], «тяпнутый» за ногу Шариком во время первого знакомства… Пройдя приемную, окажемся в кабинете профессора. Конечно, сейчас это уже покинутая жильцами комната. В квартире сохранились лишь медицинские столики, когда-то используемые для инструментов братьями Покровскими. Из кабинета (дверь налево) попадаем в узкий коридорчик, из которого четыре двери (двери старинные, филенчатые, сложной ручной столярной работы, с медными ручками) ведут в спальню, столовую, смотровую и операционную. Здесь проходили многие события в профессорской квартире. Застольные и кабинетные беседы ученого, его ассистента и выращенного им человека с собачьим сердцем. Знаменитые операции. Усмирение пьяного Полиграфа и борьба со сделанным им маленьким наводнением. Стены эти, может, и помнят визиты Швондера и других «жилтоварищей», изумление милиции и обморок следователя при виде полу-Шарикова – полу-Шарика… Но самым любимым местом пса и выращенного из него хулигана Полиграфа была, конечно же, кухня, царство кухарки Дарьи Петровны[71 - Прототипом Дарьи Петровны и Зины, помогавшим, как упомянуто в повести, иногда ученым мужам в работе, могла быть жившая в квартире Н. М. Покровского акушерка и экономка Мария Силовна, ставшая в 1930-х годах его женой.]. И это понятно. Великолепное описание «колдовства» кухарки при приготовлении пищи заставляет констатировать, что автор хорошо знал и этот, казалось бы, далекий от него предмет. На кухне, конечно, не осталось ни следа от старой печи и полатей, где любил прохлаждаться Шариков, но дверь черного хода по-прежнему служит исправно и заставляет вспомнить и такой эпизод повести, когда местные обыватели и корреспонденты, прослышав про таинственные опыты профессора с омоложением, лезли к нему в квартиру и этим способом. «Калабуховский дом», созданный фантазией Булгакова хоть и на реальной основе, заселен и другими персонажами, так или иначе соприкасающимися с Преображенским. В третью квартиру бывшего «буржуя» Шаблина вселили четырех «жилтоварищей»: Швондера, Вяземскую, Пеструхина и Жаровкина. Где-то рядом «живут и жили» бывший сахарозаводчик Полозов и некая мадам Полосухер, чью кошку убил Шариков. В воспоминаниях-снах Шарика присутствует «необъятный, залитый солнцем московский двор, вольные псы-побродяги», и позднее, когда по уличным вывескам «учился» грамоте, были такие места. В одном из подобных мест, которых в 20-е годы было достаточно и в районе Преображенской заставы[72 - Хочется предположить, что и фамилия ученого определена автором отчасти в связи с этим топографическим названием: Преображенский преобразует живые существа для научного эксперимента. Впрочем, были и реальные врачи с такой фамилией. Кроме уже упоминавшегося венеролога В. И. Преображенского из Мертвого переулка давал объявления о своей работе другой: «Д-р Преображенский. Специально мочеполовые. Тверская. Леонтьевский пер., д. 22. Прием от 5 до 8». Видимо, назначение времени было характерно для частных врачей. И это отразилось в повести: объявление, которое для Шарикова написал Борменталь, гласило: «Игра на музыкальных инструментах от 5 часов дня до 7 часов утра воспрещается»; 5 часов – начало приема. (Цит. по: Вопросы литературы, 1989, № 4. С. 171).] (на пути к рынку, в начале Большой Черкизовской улицы), был убит Клим. В повести эта пивная называлась «Стоп-сигнал», и это название не вымышленное. Строки повести, описывающие первые шаги молодого Шарика по городу в поисках пропитания, переносят нас в Москву начала 20-х годов, сохранившую в нэпманских магазинах многое из дореволюционной торговли. В частности, трест «Главрыба» («Абырвалг») находился на Рождественском бульваре, 12; ресторан «Бар» в Неглинном проезде, 2; вместо электротехнических магазинов братьев Голубизнер на Мясницкой сегодня магазины «Электротовары». Бывал Шарик и в Сокольниках, и в других местах Москвы, которые были достаточно исхожены автором повести. Нет, не мог ужиться такой гнусный субъект, как Шариков, имя которого теперь стало нарицательным, в одной квартире с профессором Преображенским, не был он и по-настоящему человеком. «…Он говорил? Это еще не значит быть человеком», – уверенно заявляет ученый, «предъявляя» властям возвращающегося снова в собачий облик Шарикова. Поэтому с удовольствием воспринимает читатель прежнюю дооперационную идиллическую сцену: Шарик лежит на ковре в кабинете профессора. Горячий поклонник, как и сам автор, Большого театра и особенно его оперы «Аида», Филипп Филиппович Преображенский напевает вполголоса знаменитую арию верховного жреца Рамфиса: «К берегам священным Нила…» Этими словами кончается булгаковская фантастико-сатирическая повесть, а нас ждет следующая глава… Глава третья Где была «Зойкина квартира»? Первая московская комедия Михаила Булгакова – «Зойкина квартира» – была завершена в конце 1925 года. Сам автор определил ее жанр как трагический фарс, называли ее и трагической буффонадой, и трагикомедией, и сатирической мелодрамой, и комитрагедией. Несколько раз переработанный первый ее вариант в трех действиях и семи картинах был принят к постановке Московским театром имени Евг. Вахтангова. Премьера состоялась 28 октября 1926 года вскоре после «Дней Турбиных» во МХАТе. Пьеса шла с большим успехом до весны 1929 года. Были ее постановки и в других городах страны. Нет нужды пересказывать содержание этой пьесы, тем более что ее «окончательный текст», третий вариант 1935 года был опубликован в альманахе «Современная драматургия» и перепечатывался позже, а комментарий В. В. Гудковой ясно показывает, чем отличались эти оба варианта. О том, как родился замысел «Зойкиной квартиры», косвенно свидетельствует «Театральный роман»… «Из-под полу по вечерам доносился вальс, один и тот же… мне казалось, что внизу притон курильщиков опиума, и даже складывалось нечто, что я развязно мысленно называл – „третьим действием“. Именно – сизый дым, женщина с асимметричным лицом, какой-то фрачник, отравленный дымом, и подкрадывающийся к нему с финским отточенным ножом человек с лимонным лицом и раскосыми глазами. Удар ножом, поток крови…» – так рассказывает Максудов об убийстве Гуся Херувимом в третьем действии пьесы[73 - Современная драматургия, 1982, № 2. С. 192–194. Кроме публикации пьесы в этом альманахе (С. 171–192) укажем еще две: Булгаков М. Пьесы. М.: Советский писатель, 1988. С. 333–378; Булгаков М. Пьесы 1920-х годов. Л.: Искусство, 1989. С. 161–248.]. Есть и еще одно свидетельство, Л. Е. Белозерской (с 1924 по 1932 год – жена драматурга). «Однажды… появились двое, – пишет она в своей книге „О, мед воспоминаний“, – оба оказались из Вахтанговского театра. Помоложе – актер Василий Васильевич Куза, постарше – режиссер Алексей Дмитриевич Попов. Они предложили Михаилу Афанасьевичу написать комедию для театра. Позже, просматривая как-то отдел происшествий в вечерней „Красной газете“ (тогда существовал таковой), Булгаков натолкнулся на заметку о том, как милиция раскрыла карточный притон, действующий под видом пошивочной мастерской в квартире некой Зои Буяльской. Так возникла отправная идея комедии „Зойкина квартира“. Все остальное – интрига, типы, ситуация – чистая фантазия автора»[74 - Белозерская Л. О мед воспоминаний. Анн Арбор (США), Ардис, 1979. С. 29.]. Этот рассказ подтверждает Павел Антокольский, заведующий тогда литературной частью Театра имени Евг. Вахтангова. А в телефильме «Михаил Булгаков» (1977) так воспроизводятся слова драматурга: «Вы думаете, что я написал „Зойкину квартиру“. Это Куза обмакнул меня в чернильницу и мною написал „Зойкину квартиру“!..» Тема пьесы не была новой ни в литературе, ни в театре того времени. Еще в первой половине 20-х годов появилось немало произведений разных жанров, в которых сатирически изображался мир новых буржуа – нэпманов, стремящихся в сложной исторической обстановке отвоевать себе место под солнцем. Отзывался на злобу дня и тогда гудковский журналист. Его рассказы, очерки и фельетоны не проходили мимо нэпманской мелкобуржуазной, а подчас и контрреволюционной психологии и обывательского образа жизни. Рассказы и фельетоны, такие, как «Чаша жизни», «Четыре портрета», «Белобрысова книжка», «Обмен веществ», «№ 13 – Дом Эльпит-Рабкоммуна», «Спиритический сеанс», «Похождения Чичикова», «Триллионер» (из «Столицы в блокноте»), уличные зарисовки очерков «Сорок сороков», «Москва краснокаменная», «Золотистый город», «Под стеклянным небом» и другие подготовили многие темы и мотивы «Зойкиной квартиры». Московская театральная линия сатирической мелодрамы началась в 1924 году постановкой пьесы Бориса Ромашова «Воздушный пирог», затем была продолжена в 1925 году – «Мандатом» Н. Эрдмана, а в 1926 году вышли на суд зрителей пьесы А. Файко «Евграф – искатель приключений» и того же Б. Ромашова «Конец Криворыльска». Все пьесы были поставлены до «Зойкиной квартиры», но Булгаков, будучи знакомым со столичным театральным миром, знал их до выхода. В этих пьесах можно найти своих Хлестаковых, Чичиковых, Расплюевых, современных жуликов и нэпманов, стремящихся любым путем собрать состояние, жить в разгульной роскоши или убежать за границу. Критика тех лет отмечала сходство Бориса Семеновича Гуся, одного из героев «Зойкиной квартиры», с финансовым авантюристом Семеном Раком из «Воздушного пирога», а Аметистова – с Севастьяновым из «Конца Криворыльска». Сегодняшние исследователи сравнивают Аметистова и с диккенсовским Джинглем, и с Остапом Бендером. Думается, что эти параллели можно продолжить, вспоминая героев – плутов из произведений классической литературы: это – Панург Ф. Рабле, это герои комедий Шекспира, Мольера, Лопе де Вега, Кальдерона, Бомарше: Фигаро, Труффальдино… Фигура эта аналогична и персонажам других произведений Булгакова. Кое в чем он схож с Шервинским из «Дней Турбиных»: такой же краснобай и лжец. В «Блаженстве» и «Иване Васильевиче» он трансформировался в Юрия и Жоржа Милославских, а в «Мастере и Маргарите» даже в кота Бегемота из дьявольской свиты Воланда. А Зоя Денисовна Пельц? Были у нее прототипы, кроме Зои Буяльской? И сама Буяльская, кто она такая? Ряд исследователей пытались, просматривая «Вечернюю Красную газету» и вечерние выпуски «Красной газеты», выходившие в Ленинграде, отыскать в номерах за 1924–1925 годы заметку, о которой упоминает Л. Е. Белозерская. Увы, обо многих страшных событиях рассказывалось в этой газете в отделе происшествий и уголовной хроники, о теневой стороне жизни в северной столице. Были там похожие случаи, разоблачения, суды, но точно Зою Буяльскую найти не удалось. Зато привлек внимание громкий процесс, освещаемый печатью целую неделю. В начале октября 1924 года читатели вечернего выпуска «Красной газеты» могли прочитать репортаж о суде над группой лиц во главе с Аделью Адольфовной Тростянской, организовавшей притон и дом свиданий под видом пошивочной мастерской и массажно-маникюрного кабинета. Дело было поставлено широко. 27-летняя бывшая баронесса Тростянская для привлечения новых посетителей салона публиковала в газете объявления о массаже и уроках французского языка для взрослых. Хозяйка салона, ее компаньонки (Кукушкина, Селяминова-Урванцева, Брувер, Генчке) и компаньоны (Гурвич и именовавшийся в процессе как «главный развратник» Борис Борисович Сечинский) получили по заслугам[75 - Красная газета. Вечерний выпуск, 1924, 1 октября. С. 3. В этой же газете приблизительно в то же время много писалось о других подобных злачных местах. Так, были известны аналогичные притоны артистки Александры Миляевой (баронессы фон Кюгель), Дорофеи Лафлер. 29 июля этого же года в газете писалось о «притоне разврата» некой Королевой (по улице Войтика, 25). Она сняла большую квартиру, поселила четырех женщин и пригласила заведовать делами своего знакомого Смирнова, который следил за порядком и обыгрывал подвыпивших гостей: чем не Аметистов с его «шмендефером» – железкой. А 19 августа газета поведала о притоне супругов Лещилкиных на улице Толмачева, 11. Они занимались сводничеством, а для отвода глаз висела вывеска «Портниха Эмма». Серия подобных примеров попала на страницы булгаковской пьесы.]. Значит, дела уголовных элементов Булгаков перенес в свою явно московскую пьесу (на титульных листах так и написано: «Действие происходит в городе Москве в 20-х годах XX столетия») с берегов Невы? Отчасти возможно, что новые газетные поиски приведут к нахождению именно Зои Буяльской, но сейчас ясно, что это могло быть взято драматургом из московских событий «Вечерней Москвы», так как московская «Вечерка» перепечатывала происшествия и из «Вечерней Красной газеты». Пока же московские поиски привели к следующим результатам. Была в Москве содержательница притона по имени Зоя, ее поймали с поличным, разоблачили, судили. По иронии судьбы к ней домой во время ее ареста зашли за контрабандным вином (она занималась и подпольной торговлей) известные поэты-имажинисты Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф и были арестованы и посажены в тюрьму вместе с другими «зойкиными» гостями. Этот случай вылился в мемуарной книге А. Мариенгофа «Роман без вранья» в трагикомический эпизод, связанный с С. Есениным весной 1921 года: «На Никитском бульваре в красном каменном доме на седьмом этаже у Зои Петровны Шатовой найдешь не только что николаевскую белую головку, „Перцовку“ и „Зубровку“ Петра Смирнова, но и старое бургундское и черный английский ром. Легко взбегаем на нескончаемую лестницу. Звоним условленные три звонка. Открывается дверь. Смотрю: Есенин пятится… В коридоре сидят с винтовками красноармейцы. Агенты проводят обыск»[76 - Мариенгоф А. Роман без вранья. Л.: Прибой, 1927. С. 105.]. История с Зоей Шатовой попала в московскую печать. В это время Булгаков находился во Владикавказе, но, возможно, он читал центральные газеты или позже, листая их подшивки в Румянцевском музее, мог наткнуться на эту заметку? Предположим, что так, но на этом Зойкина история не кончается. Много позже, через несколько дней после снятия с репертуара пьесы, в «Огоньке» появилась большая с фотографиями статья следователя ВЧК Самсонова под названием «Роман без вранья» + «Зойкина квартира». И хотя весь критический запал ее был обрушен на роман А. Мариенгофа (имя же Булгакова не упоминалось, и не было даже намека на существование пьесы под таким названием, прошедшей тогда по многим театрам страны), интересен с исторической точки зрения этот рассказ как бы прототипа булгаковского «товарища Пеструхина». «Зойкина квартира, – пишет Самсонов, – существовала в действительности. У Никитских ворот, в большом красного кирпича доме на седьмом этаже посещали квартиру небезызвестной по тому времени содержательницы популярного среди преступного мира, литературной богемы, спекулянтов, растратчиков, контрреволюционеров специального салона для интимных встреч Зои Шатовой. Квартиру Зои Петровны Шатовой мог посетить не всякий. Она не для всех была открыта и доступна. Свои попадали в Зойкину квартиру (так, без кавычек, у Самсонова. – Б. М.) конспиративно, по рекомендации, паролям, условным звонкам. Для пьяных оргий, недвусмысленных и преступных встреч Зойкина квартира у Никитских ворот была удобна: на самом верхнем этаже большого дома, на отдельной лестничной площадке, тремя стенами выходила во двор, так что шум был не слышен соседям. Враждебные советской власти элементы собирались сюда как в свою штабквартиру, в свое информационное бюро»[77 - Огонек, 1929, № 10. С. 5.]. Что и говорить, красочное и топографически точное описание. Следуя ему, придем на нынешний Никитский бульвар к дому 15. Эта краснокирпичная громада и сейчас велика даже по нынешним московским масштабам. Подъезд первый, этаж, правда, шестой с половиной, и единственная на последней лестничной площадке квартира 18. Сейчас эта старая московская коммунальная квартира с шестью комнатами едва ли помнит о своем печальном прошлом. Стены ее действительно выходят выступом во двор, как и все под ней расположенные квартиры подъезда этого старого доходного дома, построенного в 1911 году главным инженером Московского университета А. С. Гребенщиковым. Но все-таки «адрес» Зойкиной (Зои Пельц) квартиры у Булгакова другой, и в другом, хоть и недалеком от Никитского бульвара районе Москвы. Поиску его поможет внимательное прочтение первой редакции пьесы и свидетельство еще одного мемуариста, видного ученого В. А. Левшина, в 20-е годы студийца Камерного театра и соседа драматурга по первому его московскому жилищу на Большой Садовой, в доме 10. Он усматривает прототип главной героини пьесы в жене жившего здесь и имевшего свою мастерскую театрального художника Г. Б. Якулова Наталье Юльевне Шифф, женщине странной, броской внешности. «Есть в ней что-то от героинь тулуз-лотрековских портретов, – вспоминает Левшин, – великолепные золотистые волосы, редкой красоты фигура и горбоносое, асимметричное, в общем далеко не миловидное лицо. Некрасивая красавица… О ней говорили по-разному. Некоторые восхищались ее элегантностью и широтой. Других шокировала свобода нравов, которая царила в ее доме: студия Якулова пользовалась скандальной известностью. Здесь, если верить слухам, собирались не только люди богемы, но и личности сомнительные, темные дельцы, каких немало расплодилось в эпоху нэпа. И доля правды в этих обывательских пересудах, очевидно, была»[78 - Воспоминания о Михаиле Булгакове. М.: Советский писатель, 1988. С. 171.]. В пользу этого прототипа говорит не только сходство иноязычных фамилий (Шифф-Пельц) и асимметричность лица (из истории постановки известно, что Булгаков настаивал на том, чтобы у Зойки было асимметричное лицо; и исполнительница роли знаменитая Ц. Л. Мансурова играла ее с разными бровями: левая выше правой), но и то, что Зойкина квартира скорее всего помещена автором именно в доме 10 по Большой Садовой улице. Черты ее есть и в якуловской квартире-мастерской, и в левшинской квартире 34 пятого этажа правого крыла дома, где писатель жил в 1924 году вместе с самим Левшиным. Действительно, в ремарках пьесы постоянно упоминается двор громадного дома, играющий, как страшная музыкальная табакерка, пылающий майский закат в окнах (этот закат отражается в окнах знаменитой квартиры номер 50, расположенной через двор зеркально по отношению к 34-й квартире; позже в пьесе сказано, что эти напротив лежащие окна зажигаются одно за другим), гудение трамвая. Наконец, прямо говорится, что эта квартира на Садовой, и там слышна отдаленная музыка из «Аквариума» (имеется в виду летний сад, расположенный вблизи этого дома на Большой Садовой, 16, где давались концерты на открытой эстраде), и что она расположена на пятом этаже и шестикомнатная, что соответствует прекрасно сохранившейся до наших дней 34-й квартире. Об этом знаменитом доме на Большой Садовой улице, во двор и шестое парадное которого (где наверху «нехорошая квартира 50») теперь приходят и приезжают москвичи и гости столицы со всего мира, мы уже знаем из первой главы. Вновь мы вернемся к его топографии при рассказе о романе «Мастер и Маргарита». Конечно, образ Зойки Пельц достаточно собирателен и в какой-то степени, к сожалению, был типичен для того времени. Так же собирательны фигуры бывшего графа Обольянинова, нэпмана Гуся, гостей Зои, работниц и заказчиц ее пошивочной мастерской, хотя в каждый персонаж драматург вложил свою индивидуальную «изюминку», свое собственное отношение. Более того, ряд образов у него переходит каждый раз в несколько измененном виде из произведения в произведение. Взять хотя бы преддомкома Аллилую-Портупею, наиболее ненавистный Булгакову тип хозяина «квартирного вопроса». Черты его можно узнать и в «барашковой шапке» рассказа «Воспоминание», и в Егоре Нилушкине из «Дома Эльпит», и в «красном как флаг» (от самогона) председателе правления из «Самогонного озера», и в Бунше Корецком из «Блаженства» и «Ивана Васильевича», и конечно же в незабвенном Никаноре Ивановиче Босом, пострадавшем в романе «Мастер и Маргарита». Бойкая «племянница Манюшка» взята прямо из жизни. Девушка-прислуга с таким именем была у знакомых драматурга супругов Коморских, живших неподалеку, в Малом Козихинском переулке, 12. Жена адвоката В. Е. Коморского Зинаида Николаевна была симпатична Булгакову, о ней и о ее Манюшке рассказано в очерке «Москва 20-х годов», а сама квартира Коморских попала в «Театральный роман». Вообще, наличие в доме прислуги, домработницы символизировало для писателя образ обеспеченной благополучной семьи, добропорядочного дома. Были домработницы и в семье самого Булгакова в последнее десятилетие его московской жизни. Реальные лица: Анюта в «Белой гвардии», Ксюшка в «Спиритическом сеансе» (она же горничная в «Записках на манжетах»). А Бетси в «Багровом острове» и Наташа в «Мастере и Маргарите» продолжают эту галерею. Парочка гостей: адвокат Роббер и ростовский Иван Васильевич – тоже из жизни. И у В. Е. Коморского, и у их общего с Булгаковым знакомого, тоже адвоката, Давида Кисельгофа вполне могли быть такие коллеги. Еще раньше писатель заклеймил такого «бывшего присяжного поверенного» в остросатирическом фельетоне «Четыре портрета». А вечно пьяный гость Иван Васильевич из Ростова далеко не безобидная фигура. Возможно, автор встречал таких типов на дорогах Гражданской войны, в том числе и в Ростове, куда его заносила нелегкая судьба. Особый разговор – о «булгаковских китайцах». Ведь китайская прачечная выделена как своего рода филиал, темные кулисы квартиры Зои Пельц. Умея наблюдать и примечать более других, Булгаков приметил опасное и коварное явление 20-х годов, дно дна, подполье «Зойкиных квартир»: китайские прачечные, где тихие и льстивые раскосые мужчины идеально стирали и крахмалили белье. Это были китайцы, принесенные в крупные русские города несколькими волнами миграции (после боксерского восстания в Китае 1900 года, после русско-японской войны, после 1917 года и незаметно обосновавшиеся по подвалам, откуда валили на улицы клубы пара. Несколько десятков таких прачечных были официально зарегистрированы и в Москве. Все бы ничего, тем более что с этой стороной службы быта тогда было туговато, да вот беда: быстро почуяв конъюнктуру и спрос, «шафранные жители поднебесной империи» начали подпольно торговать контрабандным рисовым спиртом (были у них специальные спиртоносы-ходоки, отсюда, видимо, и русское прозвище всех китайцев – ходя), опиумом, кокаином, морфием. Во время революции и Гражданской войны эта деятельность несколько приутихла, но при нэпе она расцвела пышным и ядовитым цветом. Именно поэтому было принято решение выселить всех китайцев, и в конце 1920-х – начале 1930-х годов они отправились стирать белье к себе на родину. Одну из таких полупрачечных, полуопийнокурильных притонов описал Булгаков в своей комедии. Писатель не впервые изображал китайцев. В уже известном нам рассказе 1923 года «Китайская история» главными персонажами оказываются два китайца: старый и молодой. Молодой китаец Сен-Зин-По, хотя и курит опиум, показывает себя храбрым пулеметчиком Красной Армии на фронтах Гражданской войны и геройски погибает. В «Зойкиной квартире» другие китайцы. Автор пьесы, видимо, достаточно много наблюдал их быт, слушал их «русскую» речь: старожилы-москвичи вспоминают, как комически она звучала и как точно перенес ее драматург в текст пьесы[79 - Вспоминают не только москвичи. В той же «Красной газете. Вечерний выпуск» за 8 октября 1925 года была напечатана, например, заметка С. Томского, где тоже говорится о китайцах: «Китаец радостно улыбается и говорит: „Ходи Китай лохо. Ходи России каросо. Ходя любит совьет. Ходя русский баба дженилься. Каросий баба. Карасивий! Дзирний!“» Так же примерно говорят «по-русски» и булгаковские китайцы, и брачные намерения у них похожие.]. Старый вахтанговец И. М. Толчанов рассказывал нам, как мастерски передавал Булгаков речь «своих» китайцев при чтении в театре пьесы, где Толчанов тогда играл роль Газолина. Имя Херувима – Сен-Зин-По точно перенесено из «Китайской истории». Ган-Дза-Лин (так правильно зовут Газолина) обязан своим происхождением, видимо, китайскому генералу Чжан Цзолину, о котором много писали тогдашние газеты. Где же могла быть эта китайская прачечная? По приметам, разбросанным в пьесе, видно, что она находилась где-то на Садовой, и не рядом с квартирой Зои: та посылает за китайцем Манюшку на извозчике. Ближайшая прачечная оказалась почти напротив дома Коморских, где часто бывал Булгаков. Ее адрес: Малый Козихинский переулок, 7 (дом на углу с Большим Козихинским переулком – бывшей улицей Остужева не сохранился), и название – «Шанхайская» – хранят старые московские справочники. В булгаковской пьесе слова «Шанхай», «шанхайская» повторяются довольно часто: сами китайцы оттуда родом, туда убегает (или пытается убежать) Херувим с Манюшкой. А одна из старожилов этого переулка, архитектор С. 3. Долинская хранит до сих пор вещи с вышитыми на них красными иероглифами-метками этой прачечной. Несмотря на все теневые перипетии, на злую трагикомическую, скандальную ситуацию в булгаковской пьесе присутствует столь нежная материя, как настоящая и неподдельная любовь. Но не такая высокая и романтическая, как в будущем романе о Мастере и Маргарите, а приземленная, бытовая, изломанная, несчастная, показанная в контексте пьесы гротескно и сатирически. Любовь к Обольянинову в конечном счете движет Зойкой, которая хочет увезти его в Париж. По-своему любят Манюшку оба китайца. Гусь любит Аллу, из-за нее он бросил семью и жестоко страдает перед своей гибелью. Алла, чтобы встретиться с любимым человеком в Париже, идет на сатанинский соблазн Зойки. Реплика Аллы: «Знаете, кто вы, Зойка? Вы – черт!», которой очень дорожил Булгаков и которую театр выкинул, соотносит ее с сюжетом сцены разговора Маргариты и Азазелло в «закатном» романе. Как демон Азазелло возможной встречей с Мастером интригует несчастную Маргариту, так Зойка соблазняет влюбленную Аллу парижскими Большими бульварами, даря ей своего рода бесовский знак – сиреневое платье от Пакена. А бал у Зойки с оглушительным фокстротом и не менее оглушительным скандалом и убийством в его финале не проецируется ли на будущий бал Сатаны, тоже завершившийся смертью гостя? Арестом Зойки и ее клиентов заканчивается пьеса. Порок наказан, несмотря на то, что некоторые герои временно ускользнули от правосудия. Зойкина квартира в финале спектакля исчезает, как сон. Но с ее исчезновением в конце пьесы отрицательные явления, наблюдаемые драматургом в жизни, все равно оставались. Вот о них-то, и в частности в области искусства и театральной политики, была следующая булгаковская комедия. Вторая комедия Булгакова «Багровый остров (Генеральная репетиция пьесы гражданина Жюля Верна в театре Геннадия Панфиловича. С музыкой, извержением вулкана и английскими матросами. В 4-х действиях с прологом и эпилогом)»[80 - Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 291–374.] оказалась несравненно более значительной. Написанная в 1927 году одновременно с первой редакцией «Бега», она была поставлена режиссерами А. Таировым и Л. Лукьяновым в Камерном театре в конце 1928 года и шла всего три месяца, потом была снята с репертуара одновременно с двумя другими пьесами драматурга: «Днями Турбиных» и «Зойкиной квартирой». Сам автор назвал «Багровый остров» драматическим памфлетом, современный исследователь называет ее «сатировой комедией» и «комедией-пародией». В центре этой пьесы две взаимосвязанные проблемы: разоблачение халтурного, псевдореволюционного искусства и борьба против чиновнических методов руководства художественным творчеством. Сложное и оригинальное построение «Багрового острова» продиктовано идейным замыслом драматурга. Комедия написана в стиле своеобразной театральной игры, капустника, с использованием условного приема «театра в театре». Действие ее развивается стремительно. В одном из московских театров срочно репетируется остросовременная «до мозга костей идеологическая пьеса» Василия Артуровича Дымогацкого (псевдоним Жюль Берн) «Багровый остров», события в которой происходят на острове, населенном «красными туземцами, кои живут под властью белых арапов». На острове царствует тиран Сизи-Бузи, опирающийся на гвардию и на проходимца и демагога Кири-Куки. Во время извержения вулкана Сизи-Бузи погибает, повелителем острова становится Кири-Куки. Однако «красные туземцы» поднимают бунт, Кири-Куки бежит в Европу с остатками «белых арапов» и находит поддержку у лорда Гленарвана (у европейцев имена и костюмы персонажей романов Жюля Верна), который снаряжает корабль (это, конечно же, яхта «Дункан») для подавления восстания. В первом варианте пьесы Дымогацкого европейцы ретируются, испугавшись отравленных чумой стрел туземцев. По вынужденному второму варианту (с «международной революцией»), «английские матросы» поднимают восстание, сбрасывают в море своих угнетателей и возвращаются на остров, чтобы передать победившим «красным туземцам» свой братский пролетарский привет. В прологе и эпилоге комедии изображены картины закулисной жизни театра и трагикомическая борьба за разрешение пьесы Дымогацкого. Итак, Булгаков написал пародию. Пародию на кого? В первую очередь, конечно, это остроумная и злая пародия на современную ему драматургическую стряпню с революционным сюжетом или подделкой под него. В жизни писатель встречался многократно с таким явлением, знал театральный быт и закулисную кухню театра, да и сам, пожалуй, будучи начинающим драматургом, приложил руку к подобным литературным поделкам. Его первые владикавказские пьесы «Самооборона», «Братья Турбины» были написаны по горячим следам Гражданской войны на Северном Кавказе. Да и «Парижские коммунары» рассказывали о революционных событиях во Франции. Все три пьесы Булгаков даже посылал в Москву на конкурс в ТЭО Наркомпроса, но они были отвергнуты, и он их впоследствии уничтожил. А в уже знакомой нам автобиографической прозе – «Записки на манжетах» и «Богема» – он рассказал с большой иронией об этих первых опытах. Причем местных жителей там он шутливо называет туземцами. Не борьба ли революционно настроенных ингушей, осетин, чеченцев и других народностей острова-города среди гор и долин – Владикавказа – против белогвардейцев генерала Эрдели («белых арапов») и отражение этой борьбы в собственных первых пьесах была спародирована драматургом через семь лет? Очень возможно. Это подтверждается и ироничным рассказом самого Булгакова о сочинении им пьесы «Сыновья муллы» (о борьбе ингушей с самодержавием) в соавторстве с юристом кумыком Туаджином Пейзулаевым («Записки на манжетах»): «Помощник присяжного поверенного, из туземцев, научил меня. Он пришел ко мне, когда я молча сидел, положив голову на руки, и сказал: – У меня тоже нет денег. Выход один – пьесу нужно написать. Из туземной жизни. Революционную. Продадим ее… Через семь дней трехактная пьеса была готова. Когда я прочитал ее у себя в нетопленой комнате, ночью, я не стыжусь признаться, заплакал! В смысле бездарности – это было нечто совершенно особенное, потрясающее! Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективного творчества… Писали же втроем: я, помощник поверенного и голодуха. В 21-м году, в его начале…»[81 - Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 679–680.] Красноречивые признания. Как соотносятся они с горькими словами Дымогацкого, когда у него зарезали первый вариант пьесы: «Так, стало быть, опять чердак! Сухая каша на примусе… рваная простыня… Ночью звезды глядят в окно треснувшее, и не на что вставить новое!.. Полгода, полгода я горел и холодел, встречал рассвет на Плющихе с пером в руках, с пустым желудком… в редакции бегал, пороги обивал, отчеты о пожарах писал…»[82 - Булгаков М. Чаша жизни. М. Советская Россия, 1989. С. 368.] В этом страстном и горьком монологе присутствует и сам Булгаков, отчаянно боровшийся с безденежьем в начале своей московской карьеры. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/boris-myagkov/bulgakov-na-patriarshih/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Булгаков М. Письма. Жизнеописание в документах. М.: Современник, 1989. С. 501. 2 Шамаро А. Действие происходит в Москве. М.: Московский рабочий, 1979. С. 8–9. 3 Шамаро А. Действие происходит в Москве. М.: Московский рабочий, 1979. С. 9. 4 Новый мир. 1968, № 6. С. 287. 5 Лакшин В. О прозе Михаила Булгакова и о нем самом // Булгаков М. Избранная проза. М.: Советский писатель, 1966. С. 3—44; То же, доп. // Лакшин В. Вторая встреча. Воспоминания и портреты. – М.: Советский писатель, 1984. С. 257–353; Он же. Булгакиада. М.: Правда, 1987 (Библиотека «Огонек». № 35). С. 3–4; Он же. Судьба Булгакова: легенда и быль // Воспоминания о Михаиле Булгакове. М.: Советский писатель, 1988. С. 7–37; Он же. Булгакиада // Лакшин В. Открытая дверь. Воспоминания и портреты. М.: Московский рабочий, 1989. С 409–446. 6 Белозерская-Булгакова Л. «О, мед воспоминаний». Анн Арбор (США): Ардис, 1979; Она же. Воспоминания. М.: Художественная литература, 1990. С. 87—191. 7 Смелянский А. Михаил Булгаков в Художественном театре. М.: Искусство, 1989. 8 Чудакова М. Архив М. А. Булгакова // Записки Отдела рукописей ГБЛ СССР. Вып. 37. М.: Книга, 1976. С. 25—151; Она же. Жизнеописание Михаила Булгакова. М.: Книга, 1988. 9 Яновская Л. Творческий путь Михаила Булгакова. М.: Советский писатель, 1983. 10 Шамаро А. Действие происходит в Москве. – М.: Московский рабочий, 1979; То же. 2-е изд. – М.: Московский рабочий, 1988; Он же. Экскурсии и путешествия на основе произведений художественной литературы: Методические рекомендации. М.: Турист, 1978. 11 Романюк С. Из истории московских переулков: Путеводитель. М.: Московский рабочий, 1988. 12 Федосюк Ю. Москва в кольце Садовых: Путеводитель. М.: Московский рабочий, 1983. 13 Курлат Ф. Москва. От центра до окраин: Путеводитель. М.: Московский рабочий, 1989. 14 Булгаков М. Письма. Жизнеописание в документах. М.: Современник, 1989. С. 94–95. 15 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 707. 16 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 682–683. 17 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 420. 18 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 413–414. 19 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 159–161. 20 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 386–388. 21 Москва, 1981, № 9. С. 185. 22 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 384. 23 Заведующий подотделом искусств. 24 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 683–684. 25 Катанян В. Маяковский: Литературная хроника. М.: Советский писатель, 1956. С. 151; В. В. Маяковский. Описание документальных материалов: Сборник. Вып. 11. М.: Книга, 1965. С. 271. (Позже, когда Булгаков увидел Маяковского, как говорится, «в деле», отношение, похоже, изменилось.) О взаимоотношениях Булгакова и Маяковского см.: Петровский М. Два мастера. // Литературное обозрение, 1987, № 6. С. 30–37. 26 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 685–688. 27 Янгиров Р. М. А. Булгаков – секретарь Лито Главполитпросвета // М. А. Булгаков – драматург и художественная культура его времени. М.: СТД РСФСР, 1988. С. 225–245. 28 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 699–700. 29 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 377. 379–380. 30 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 382–386. 31 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 399–400. 32 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 421, 423. 33 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 127–130. 34 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 311–315. 35 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 323. 36 Все Подмосковье: Географический словарь Московской области. М.: Мысль, 1967. С. 14. 37 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 325. 38 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 415–417,420. 39 Так называет автор старый Крымский мост, с решетчатыми фермами, построенный в 1873 году. 40 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 446. 41 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 448–449. 42 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 460–462. 43 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев, Днипро, 1989. С. 707. 44 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев, Днипро, 1989. С. 709–710, 712. 45 Москва, 1981. № 9, С. 182–185. 46 Дату автор заметки «Происшествие 20-го числа…» М. Шатин (Литературная Россия, 1987, 20 ноября. С. 24) считает днем приезда Булгакова в столицу. Однако это противоречит сведениям, которые сообщала сестра писателя Н. А. Земская своему мужу А. М. Земскому из Киева в Москву (письмо от 18 сентября 1921 г.): «…вчера приехал Миша… едет в Москву… Он выедет отсюда около среды, 26/IX» (Булгаков М. Письма. Жизнеописание в документах. М.: Современник, 1989. С. 53.) Если принять эту дату за фактическую, то Булгаков должен был приехать в Москву в ночь с 27 на 28 сентября 1921 года. 47 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 334–380. Действие порой разительно напоминает сценарий немого кино в жанре трюковой комедии с погонями и драками, каких было немало тогда в прокате. Недаром последняя глава так и называется – «Парфорсное кино…», то есть по аналогии, например, с парфорсной охотой – преследованием зверя с применением специально дрессированных парфорсных собак. Сама парфорсная охота – это охота, при которой гончие собаки загоняют зверя до изнеможения по пересеченной местности с препятствиями, что произошло, в общем, и со злосчастным героем «Дьяволиады». 48 Пепиньерка (фр.) – девушка, окончившая среднее закрытое учебное заведение (женский пансион) и оставленная при нем для практики; «дортуар пепиньерок» – спальня воспитанниц женского пансиона. 49 Булгаков М. Избранные произведения в 2. т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 354. 50 Бессонов В. А внизу шумела Москва… // Неделя, 1987, № 44. С. 11 (О доме Нирнзее см. также: Бессонов В., Янгиров Р. Крыша. // Куранты. Историко-краеведческий альманах. Вып. II. М.: Московский рабочий, 1987. С 274; Гущина Е. Мифы старого дома // Московский комсомолец, 1989, 2 августа. С. 4). 51 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 365. 52 Булгаков М. Записки на манжетах. М.: Художественная литература, 1988. С. 203. 53 «…Американская пресса лжет, не считаясь с фактами, просто в погоне за сенсацией и рекламой. Так, например, в один прекрасный день в одной из газет появилось сообщение под сенсационным заголовком „Змеиные яйца в Москве“, которое оказалось изложением одного из рассказов Булгакова». (Маяковский В. Беседа с сотрудником газеты «Заря Востока»: литературная и культурная жизнь Америки // Маяковский В. Поли. собр. соч. в 13 т. Т. 13. М.: Художественная литература, 1961. С. 229. Этим «рассказом» были «Роковые яйца», возможно, в сокращенном виде, публиковавшиеся под названием «Луч жизни», причем вымышленные события повести были представлены как подлинные. Тема «Змеиные яйца в Москве» значится во многих афишах вечеров Маяковского, посвященных его поездке в Америку. 54 По воспоминаниям В. П. Катаева («Трава забвения»), на вопрос Булгакова В. Маяковскому, как назвать профессора будущей повести, тот посоветовал – Тимерзяев (Новый мир, 1967, № 3. С. 109.) А к И. П. Павлову Персиков может быть еще ближе. Ученик великого ученого Сергей Степанович Чахотин (1883–1974) изобрел микроманипулятор, который давал направленный луч в яйцеклетку (Огонек, 1974, № 8. С. 10). 55 Примечательно, что уже в наши дни выявилось еще одно адресное совпадение. Напротив дома, где жил Булгаков в 1927–1934 годах на Большой Пироговской, 35а, находится Абрикосовский переулок, названный в честь ученого, и там установлен его бюст. 56 Белозерская Л. О мед воспоминаний. Анн Арбор (США): Ардис, 1979. С. 22. 57 Чудакова М. Жизнеописание Михаила Булгакова. М.: Книга, 1988. С. 308–310. 58 Отметим несколько адресов этих булгаковских знакомых, живших в этих пречистенских, остоженских, арбатских переулках: В. Д. и С. В. Шервинских (Померанцев переулок, 8, квартира 1; рядом, во 2-й квартире, жил В. Э. Мориц); Б. В. Шапошникова (Пречистенка, 32, квартира 2). Н. Лямина (Савельевский переулок, 12, квартира 66), Топлениновых (Мансуровский переулок, 9, квартира 2). 59 Ермолинский С. Драматические сочинения. М.: Искусство, 1982. С. 607–608. Добавим, что в Москве Пречистенка и прилегающие переулки издавна составляли район, занятый усадьбами служилого боярства, здесь находились дворцовые слободы и дворы опричников, а к 20-м годам прошлого века улица сделалась своего рода московским Сен-Жерменским предместьем, дворянской улицей, на которой жило немало людей, принадлежащих к образованной части тогдашнего общества. 60 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 411–413. 61 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 447–448. 62 Но, видимо, не вымышлена «Карлорадековская улица» – по имени К. Б. Радека (1885–1939): известного журналиста, члена ЦК ВКП(б), впоследствии репрессированного. Сама же Костромская губерния в повесть попала неожиданно, с другой стороны. На границе Костромской губернии было село Аниково (теперь в Вологодской области). И не исключено, что в «Роковых яйцах» отразилась работа Аниковской генетической станции Наркомзема РСФСР, директором которой был известный биолог-естествоиспытатель Н. К. Кольцов, руководитель Института экспериментальной биологии. Так, начиная с 1921 года на станции исследовались породы кур с целью получения высокой яйценоскости и выносливости: результатам работы была посвящена книга «Генетика домашней курицы» под редакцией Н. Кольцова (1926). Возможно, злоключения кур попадьи Дроздовой и сцены «куриного мора в республике» были реакцией Булгакова на работы Н. Кольцова, как и замечание о «бывшей курице» в пьесе «Зойкина квартира». (Цит. по: Вопросы литературы, 1989, № 4. С. 173.) 63 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 422–444. Автор дает волю фантазии и описывает хорошо знакомую ему по «Гудку» атмосферу газетной типографской горячки. Безусловно реальны персонажи и из самой газеты «Известия», и из редакции и типографии железнодорожной газеты: выпускающий Иван Вонифатьевич, метранпаж, «механический толстяк» репортер Степанов – чугунная нога, Альфред Бронский (Алонзо). Здание «Известий» с типографией унаследовало старый корпус газеты «Русское слово», построенный в 1904–1907 годах архитектором А. Эрихсоном. Современный вид получило в конце 1927 года (архитектор Г. Б. Бархин). 64 В «Московском чудаке» один из главных героев – профессор Коробкин, бескорыстный подвижник науки, – делает открытие, на основании которого могут быть созданы мощные лучи, применимые в военных целях. Очень вероятно, что в образе Коробкина и его открытии отразился и булгаковский Персиков с его «лучом жизни». 65 Реклама призывала: «Кино-театр „Колосс“. Только одну неделю у нас монопольно демонстрируются мировые фильмы! Омоложение по научно разработанным данным и опытам профессора Э. Штейнаха в 6-ти частях» (Жизнь искусства. 1923, № 47. С. 34). 66 Москва, 1981, № 9. С. 184–185. 67 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 491–493. 68 Издавна на Пречистенке в доме 22 помещалось пожарное депо. Возведенный еще в конце XVIII века зодчим М. Казаковым для родственников полководца генерала А. П. Ермолова, дом был в 1830-х годах куплен казной и перестроен в Пречистенскую пожарную часть. Ныне здесь в значительно расширенном здании на правой стороне Чистого переулка городское Управление пожарной охраны. 69 Эти львы, думается, лишнее свидетельство тому, что именно здесь лежал бедный Шарик. В следующих главах повести так сказано об уже поправившемся псе: «Шарик лежал на плите (на кухне. – Б. М.), как лев на воротах». 70 Ни людская память, ни архивы не сохранили имени человека, который мог бы быть прообразом И. А. Борменталя. С похожей фамилией был в действительности специалист по женским болезням и акушерству доктор А. Г. Боргест, живший в Трехпрудном переулке, а также врач А. Блюменталь, который, по данным М. Чудаковой, был в 20-е годы ассистентом Н. М. Покровского. 71 Прототипом Дарьи Петровны и Зины, помогавшим, как упомянуто в повести, иногда ученым мужам в работе, могла быть жившая в квартире Н. М. Покровского акушерка и экономка Мария Силовна, ставшая в 1930-х годах его женой. 72 Хочется предположить, что и фамилия ученого определена автором отчасти в связи с этим топографическим названием: Преображенский преобразует живые существа для научного эксперимента. Впрочем, были и реальные врачи с такой фамилией. Кроме уже упоминавшегося венеролога В. И. Преображенского из Мертвого переулка давал объявления о своей работе другой: «Д-р Преображенский. Специально мочеполовые. Тверская. Леонтьевский пер., д. 22. Прием от 5 до 8». Видимо, назначение времени было характерно для частных врачей. И это отразилось в повести: объявление, которое для Шарикова написал Борменталь, гласило: «Игра на музыкальных инструментах от 5 часов дня до 7 часов утра воспрещается»; 5 часов – начало приема. (Цит. по: Вопросы литературы, 1989, № 4. С. 171). 73 Современная драматургия, 1982, № 2. С. 192–194. Кроме публикации пьесы в этом альманахе (С. 171–192) укажем еще две: Булгаков М. Пьесы. М.: Советский писатель, 1988. С. 333–378; Булгаков М. Пьесы 1920-х годов. Л.: Искусство, 1989. С. 161–248. 74 Белозерская Л. О мед воспоминаний. Анн Арбор (США), Ардис, 1979. С. 29. 75 Красная газета. Вечерний выпуск, 1924, 1 октября. С. 3. В этой же газете приблизительно в то же время много писалось о других подобных злачных местах. Так, были известны аналогичные притоны артистки Александры Миляевой (баронессы фон Кюгель), Дорофеи Лафлер. 29 июля этого же года в газете писалось о «притоне разврата» некой Королевой (по улице Войтика, 25). Она сняла большую квартиру, поселила четырех женщин и пригласила заведовать делами своего знакомого Смирнова, который следил за порядком и обыгрывал подвыпивших гостей: чем не Аметистов с его «шмендефером» – железкой. А 19 августа газета поведала о притоне супругов Лещилкиных на улице Толмачева, 11. Они занимались сводничеством, а для отвода глаз висела вывеска «Портниха Эмма». Серия подобных примеров попала на страницы булгаковской пьесы. 76 Мариенгоф А. Роман без вранья. Л.: Прибой, 1927. С. 105. 77 Огонек, 1929, № 10. С. 5. 78 Воспоминания о Михаиле Булгакове. М.: Советский писатель, 1988. С. 171. 79 Вспоминают не только москвичи. В той же «Красной газете. Вечерний выпуск» за 8 октября 1925 года была напечатана, например, заметка С. Томского, где тоже говорится о китайцах: «Китаец радостно улыбается и говорит: „Ходи Китай лохо. Ходи России каросо. Ходя любит совьет. Ходя русский баба дженилься. Каросий баба. Карасивий! Дзирний!“» Так же примерно говорят «по-русски» и булгаковские китайцы, и брачные намерения у них похожие. 80 Булгаков М. Чаша жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 291–374. 81 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 679–680. 82 Булгаков М. Чаша жизни. М. Советская Россия, 1989. С. 368. 1 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев: Днипро, 1989. С. 377–380. Отметим в этой финальной трагической сцене повести одну из почти типичных закономерностей у Булгакова – добавлять по этажу-другому к реально существующим описываемым зданиям. Так, шестиэтажный, а не пятиэтажный у него дом на Садовой в «Мастере и Маргарите» и дом в «Записках на манжетах». Здесь в «Дьяволиаде» тоже не девяти-, а одиннадцатиэтажный. Что ж, это право художественного вымысла писателя. Дом Нирнзее, строго говоря, разноэтажный. Основной его объем действительно девятиэтажный, видный с переулка, но посередине он имеет еще узенькую надстройку – один, десятый этаж. Над обоими этажами помещалась «обитаемая» крыша, которая над полосой десятого этажа могла бы считаться и одиннадцатым уровнем вертикального разреза дома. И были две площадки ресторана «Крыша» – одна над другой. В том же очерке «Сорок сороков» автор пишет: «Я спустился с верхней площадки на нижнюю, потом в стеклянную дверь и по бесконечным широким нирнзеевским лестницам ушел вниз». Это и сегодня может сделать каждый. 2 Например, книга В. В. Шкловского «Сентиментальное путешествие», вышедшая в 1923 и 1924 годах в Берлине, Москве и Ленинграде. У Шкловского описываются, в частности, слухи, распространившиеся в Киеве в дни петлюровщины среди части русской буржуазии и интеллигенции, бежавшей на Украину от советской власти и возлагавшей все надежды на Антанту: «Рассказывали, что у французов есть фиолетовый луч, которым они могут ослепить всех большевиков, и журналист Борис Мирский написал об этом луче фельетон „Больная красавица“. Красавица – старый мир, который нужно лечить фиолетовым лучом. И никогда раньше так не боялись большевиков, как в то время. Рассказывали, что англичане… высадили в Баку стада обезьян, обученных всем правилам военного строя. Рассказывали, что этих обезьян нельзя распропагандировать, что идут они в атаку без страха, что они победят большевиков». (Шкловский В. Сентиментальное путешествие. Л.: Атеней, 1924. С. 35.) Эти бредни, порождаемые смертельным страхом перед приходом красных, Булгаков спародировал, превратив ослепляющий фиолетовый луч в красный луч жизни, а вместо похода диковинных обезьян на большевиков дал яркую картину похода на Москву гигантских пресмыкающихся, вылупившихся из яиц, также присланных из-за границы. Меры же по закрытию границ для защиты от «куриного мора» напоминают политику «санитарного кордона», проводившуюся буржуазными государствами против Советской России. Есть еще один (а может, найдутся аналогичные другие), современный Булгакову «московский» источник фантастического сюжета: опыты профессора Гурвича. О них, возможно, писали и раньше в газете и научной прессе, но вот какую заметку опубликовали в Ленинграде в год выхода повести. «Открытие луча жизни. Опыты профессора Гурвича. Московским биологом профессором А. Г. Гурвичем сделано изумительное открытие, одно из необычайных открытий нашего века, обещающее, может быть, передачу в руки людей власти над самым непокорным и сокровенным явлением природы – жизнью. Профессор Гурвич уже несколько лет работает над явлением размножения клеток животных и растений. Размножаются клетки, как известно, делением. Клетки луковицы, лежащей под микроскопом, стали необыкновенно сильно и быстро делиться. Профессор Гурвич предположил, что исходят какие-то особые, неизвестные лучи, действующие на расстоянии на живые клетки и сообщающие этим клеткам громадный толчок к размножению. Это предположение полностью оправдалось на опыте. Новые загадочные лучи, названные профессором Гурвичем „лучами жизни“, по своей природе оказались схожими со световыми, с рентгеновскими, с электромагнитными лучами. Невозможно предсказать сейчас же перспективы этого удивительного открытия» (Новая вечерняя газета, 1925, 17 октября). Действительно, верны ли прогнозы анонимного автора этой заметки – предсказать оказалось невозможным ни «сейчас же», ни теперь. Что стало с открытием профессора Гурвича, неизвестно, во всяком случае, за прошедшие годы ничего похожего в современной биологии не наблюдалось. А сенсационный характер подачи материала, терминология («луч жизни») совпадает практически полностью со стилем булгаковского Альфреда Вронского. 3 Булгаков М. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. Киев.: Днипро, 1989. С. 454. Повесть написана в январе – марте 1925 года для публикации в альманахе «Недра», но не была разрешена к печати. Первоначальное ее название – «Собачье счастье. Чудовищная история», впоследствии переименованное. Санкт-Петербургский исследователь М. Золотоносов так объясняет причину возникновения окончательного названия. «15 декабря 1922 года в „Накануне“ (где, как мы знаем, сотрудничал и которую постоянно читал Булгаков. – Б. М.) была напечатана статья И. Василевского (Не – Буквы) „На пожарище“, где шла речь о судьбе дворянской культуры в России. Там автор писал: „Я помню, как меня поразил маленький штришок, касающийся биографии сиятельного князя Меншикова. В свое время не только мальчишкой, но уже и на возрасте он, как известно, бегал по улицам с лотком, продавал пироги с луком, перцем и собачьим сердцем. Вознесенный Петром Великим на верхние ступени… как скоро забыл он свое демократическое происхождение“». «Выражение „собачье сердце“, – отмечает далее М. Золотоносов, – в этом контексте есть знак превращения в „новую аристократию“ человека с низким („собачьим“. – Б. М.) происхождением, а приведенная И. Василевским фраза („пироги с луком, перцем и собачьим сердцем“) своим источником имеет не биографию Меншикова, а балаганный фольклор, зафиксированный в книге, вышедшей в том же году: Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 68. Там балаганный „дед“, издевался над господами, выступал от имени плебея повара и говорил, показывая толпе зевак исписанный каракулями лист: Это у бар зовется „меню“, Так я это прозвище не переменю. Первое: суп-санте На холодной воде, Крупинка за крупинкой Гоняются с дубинкой. На второе: пирог — Начинка из лягушачьих ног, С луком, с перцем Да с собачьим сердцем. Неизвестно, правда, читал ли Булгаков эту книгу или знал текст как балаганную прибаутку, но вряд ли случайно Клим Чугункин играл в трактире на балалайке, а Шариков больше всего любил цирк» (Вопросы литературы, 1988, № 4. С. 174–275). Добавим, как, возможно, и не случайно повесть начинается рассказом пса о поваре-«пролетарии» Власе и гастрономических (для собак) извращениях. 4 Впоследствии к первой отечественной публикации повести М. Чудакова (Знамя, 1987, № 6. С. 136) указывает ряд других, современных Булгакову источников этой темы: сборник статей «Омоложение» под редакцией профессора Н. К. Кольцова (1924), статьи А. М. Василевского, профессора Щипачева, И. Полтавского. В Институте экспериментальной биологии, директором которого являлся Н. Кольцов, проводились работы по пересадке половых желез у животных и людей, операции омоложения старой собаки и людей (Вопросы литературы, 1989, № 4. С. 171). К этому можно добавить, видимо, одну из первых публикаций подобного рода, которую мог прочитать писатель в знакомой ему «Рабочей газете» (за 4 октября 1922 года, с. 2). В статье А. Дворецкого «Борьба со старостью и омоложение организма» рассказывалось об операциях Э. Штейнаха на людях: «В течение ряда лет 70-летний старик страдал головокружением, одышкой, сердечными припадками, общей легкой утомляемостью, восемь лет половое влечение совершенно отсутствовало. Проходит несколько месяцев после операции (она состоит в перевязке и перерезке семяпровода в брюшной полости при самом выходе из семенника), и в старческом состоянии наступает резкое улучшение. Старик снова посвежел и стал подвижен, одышка почти прекратилась, он мог ходить пешком часами, обмороки исчезли. Появился сильнейший аппетит, настроение стало жизнерадостным, возобновились нормальные половые сношения. Старик находился в состоянии длительного омоложения». Все это, возможно, нашло отражение при описании в повести приема профессором любвеобильного старичка с зелеными волосами. Эта же газета через год продолжала тему, где уже фигурирует прямой прототип Ф. Ф. Преображенского и его ассистента доктора Борменталя. Рассказывая о последователях Штейнаха и Воронова в России, автор статьи «Омоложение» пишет: «Ревностными работниками по омоложению являются у нас профессор Воскресенский и доктор Успенский. Они производят свои работы и над людьми: ими за полтора года омоложено 10 рабочих, 5 врачей, 2 священника, более 15 человек советских служащих». (Рабочая газета, 1923, 29 декабря. С. 6). Была и соответствующая реклама, и не только в Москве: «Омоложение лица и фигуры. Уничтожение морщин, ожирения и т. п. Новый метод, прием с 12 до 5 вечера». (Программы Петроградских театров / Приложение к «Жизни искусства», 1924, № 5. С. 7).