Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Секретная агентура

Секретная агентура
Секретная агентура Эдуард Федорович Макаревич Щит и меч Агентура – самая большая ценность любой спецслужбы. Это не только сеть шпионов, «добытчиков» информации, а и «собрание» людей, способных изменить мировоззрение граждан и политическую ситуацию. О некоторых агентах, оставивших след в этом мире, с которыми имела дело советская спецслужба, называвшаяся с момента своего рождения в декабре 1917 года Всероссийской чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией и саботажем – ВЧК, рассказывается в этой книге. 20-е годы для ВЧК-ОГПУ отмечены судьбами Сергея Мельгунова, Александра Якушева, Николая Гумилева… 30-е годы – время НКВД, время агентов террора. А следом Отечественная война, что породила свой тип агентуры, действующей под маской соглашателей, предателей, или немецких офицеров. И свой тип судьбы, как у Николая Кузнецова и Николая Хохлова. Натиск Красной Армии в Европе на исходе второй мировой войны подвиг лидеров Запада запустить механизм «холодной» войны с Советским Союзом. Недолог был в историческом времени путь от октября 1917 года к «молекулярной» революции, повлиявшей на мировоззрение граждан СССР. Здесь свои герои – от отшельников-эмигрантов из НТС, блиставших именами Андрея Власова, Владимира Поремского, Георгия Околовича, до диссидентов-интеллектуалов, – с которыми боролось КГБ. Обо всем этом рассказывается в книге, отличающейся множеством архивных документов и свидетельств очевидцев тех времен. Эдуард Федорович Макаревич Секретная агентура Введение Агент в понимании публики – шпион, тот, кто что-то «вынюхивает» и что-то сообщает. Шпионит, одним словом. Что тут сказать? Кто «вынюхивает» и сообщает, скорее доносчик. Есть такое неприятное слово в русском языке. Но, замечу, доносчик и агент – разные понятия. Что есть агент? Под этим словом может подразумеваться как простой курьер, передающий послания, так и человек, составляющий эти послания; может даже подразумеваться советник или исполнитель. Агент – это и тот, кто охотится за информацией, и тот, кто действует в интересах кого-либо, тот, кто уполномочен выполнять поручения особого рода. Не зря в историческое сознание въелось: агент Кремля, агент КГБ, агент ЦРУ, агент Антанты, агент «Искры» – газеты, с которой началась партия большевиков. Агенты разные бывают. В военной разведке – добытчики военной и научно-технической информации. В политической разведке – политические агенты, добывающие политическую и ту же научно-техническую информацию. В политическом сыске – агенты, несущие информацию о настроениях в социальных группах и политических партиях, прежде всего экстремистских. Но и в политической разведке, и в политическом сыске есть высший класс агентурного дела, когда агент превращается в агента влияния, агента политических изменений, в политического агента. Такой агент, я бы сказал, – это человек, облеченный миссией, то есть несущий какую-то идею, руководствующийся ею и при этом нацеленный на выполнение определенной задачи. Выполняющий ее не всегда путем убийств и взломов, а посредством убеждения, переубеждения противника. Извечный вопрос: чем отличается шпион от разведчика? Вопрос, забавлявший многих юмористов и сатириков: у «них» – шпионы, у «нас» – разведчики. Без ложной патетики, вполне профессионально просветил общественность на сей счет первый директор ЦРУ Аллен Даллес. Шпион тот, кто взломал сейф и добыл документ, а разведчик тот, кто вошел в доверие к владельцу этого документа и убедил его показать ему этот документ, а то и сделать копию. То есть дело в методах, в технологии – от грубых, бесцеремонных до тонких, «бархатных». Так и политический агент: убеждением подвигает оппонента к нужным политическим шагам. Политический агент – прежде всего человек действующий. Правда, не всегда супермен. Иногда и отступник, но тогда и реальность не меняется из-за его рефлексирующего сознания и неустойчивой психики. Но это уже падший агент. Дельных агентов всегда не хватает. За них идет борьба, и цена их в отдельных случаях становится безмерной. А за каждым агентом стоит его пастырь. Пастырь здесь не то же, что пастух, а наставник. Учитель, руководитель, шеф, советчик, иногда друг. Реальные дела подсказывают, что цена и судьба агента часто зависят от личности пастыря. Они, конечно, связаны, но агент на острие дела. Сложное понятие – агент. Информатор в большинстве случаев – начальная ступень. Николай Кузнецов начинал в роли информатора о настроениях ссыльных, а стал выдающимся разведчиком времен Великой Отечественной войны. Но информаторы – массовая база агентурной работы. Вспомним историю – Павла Елисеевича Щеголева, русского историка начала прошлого века, исследователя российского политического сыска: «Кажется, не осталось общественного слоя, общественной группы, которая не имела бы счастья в первые дни революции открывать в своих рядах презренных сочленов и товарищей, работавших в охранных отделениях: журналисты, священники, чиновники, члены Думы, члены партий, члены Советов Рабочих и Солдатских Депутатов, почтальоны, офицеры, учителя, врачи, студенты и т. д.». «И так далее» – воистину диапазон агентурного наблюдения был необозрим. А вот и образец документа, регламентирующего агентурную работу. Какой психологизм, какая любовь к делу светится в строках «Инструкции по организации и ведению внутреннего наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях», разработанной в Департаменте полиции и утвержденной министром внутренних дел Петром Аркадьевичем Столыпиным в 1907 году: «Залог успеха в приобретении агентур заключается в настойчивости, терпении, сдержанности, также осторожности, мягкости, осмотрительности, спокойной решительности, убедительности, проникновенности, вдумчивости, в умении определить характер собеседника и подметить слабые и чувствительные его стороны, в умении расположить к себе человека и подчинить его своему влиянию, в отсутствии нервозности, часто ведущей к форсированию. Изложенные качества каждый занимающийся розыском офицер и чиновник должны воспитывать и развивать в себе исподволь, пользуясь каждым удобным случаем». Этот текст из 1907 года. Но во все времена спецслужбы из разных стран роднило, объединяло именно такое отношение к воспитанию агентов. Плод деятельности агента – агентурное сообщение. Но в чем тогда разница между доносительством и агентурной деятельностью? Вот С.Королев в своей книге «Донос в России» утверждает и не без оснований, что в течение столетий донос не считался на Руси чем-то зазорным; скорее доносительство можно рассматривать как норму взаимоотношений индивида и государства, норму не политическую и не социальную, а как некое общепринятое правило поведения в рамках достаточно жесткой технологии власти». Скорее это и имел в виду Петр I, когда создавал институт фискалов для борьбы с должностными злоупотреблениями, что, конечно, оживило доносительство среди простых людей. А Сталин ввел за недоносительство уголовное наказание (статья 5812 в Уголовном кодексе РСФСР), чем придал политический статус такой форме отношений человека с властью. Тем не менее эта форма больше находилась в нравственной сфере. И гражданин, в меру остроты своих интересов, страха, своего понимания морали, своего понимания отношений с властью, с господствующей идеологией, решал вопрос о доносительстве. Иное дело агент, человек, добровольно или в силу обстоятельств, но осознанно связавший себя со спецслужбами, взявший обязательство информировать органы безопасности об определенных процессах в той или иной среде. Эта деятельность проходит под руководством оперативного работника и имеет точную нацеленность на определенные явления, связанные с технологией власти. А технология власти «работает» на социальный контроль масс. Для этого власть соответствующим образом организует свое пространство, «формирует» его, рассекает на «квадраты» и «сектора», – по выражению С.Королева. В этом и заключается технология контроля. Исторических примеров много. Один такой находим в документах Великой Отечественной войны – в донесениях руководителей групп по спецработе в Москве, относящихся к 1941–1942 годам. Эти группы фиксировали разговоры в очередях у магазинов, на фабриках и заводах, в трамваях и банях, то есть в тех же «квадратах» и «секторах». Люди из группы «Леонтия» (псевдоним) 14 декабря 1941 года слушали разговоры у магазина № 3, в магазине на Б.Серпуховской улице; в магазине № 8 завода СВАРЗ в Сокольниках. Сотрудники группы «Климента» 24 декабря 1941 года запоминали разговоры в цехах одного из московских заводов, на почте № 24, в очереди за хлебом у магазина № 20. А группа «Клавдия» в своем донесении отметила политически сомнительные высказывания в одной из бригад фабрики «Мосбелье» № 14 и в рабочей раздевалке. Та же группа «Клавдия» 24 апреля 1942 года фиксировала разговоры в очередях у продмага № 6, керосиновой лавки, у магазинов № 1, 14, 10, 63, 201, у мучного склада и в других точках города. Во всех очередях стояли в основном женщины, мужчины встречались редко. И какой же вывод делает исследователь? Вполне адекватный: власть путем выборочного, но, несмотря на экстремальные обстоятельства, систематического контроля всех сколько-нибудь важных мест скоплений людей обеспечивает тотальный контроль пространства и стремится создать абсолютно полное представление об информации, циркулирующей в этом пространстве – это пространство становится для власти абсолютно прозрачным. Заметим, что в данном случае речь о тоталитарном обществе. В либеральном обществе «квадраты» и «сектора» контроля исследуются чаще всего социологическими службами, но и спецслужбы тоже не спят. Во Франции в наши дни полицейская разведслужба RG постоянно информирует высшую власть о настроениях общественности. Ее агенты и осведомители действуют во всех департаментах и выясняют отношение французов к правительственным решениям. Предмет особого интереса – ситуация в экстремистских организациях, сектах, во взрывоопасных местах проживания иностранных рабочих. Собирать информацию, выяснять намерения, мнения, настроения, осведомлять – начальная школа агента. Но предотвратить преступление противников режима или организации, погрузить ее в дрязги, склоки и интриги, развалить изнутри, а то и подтолкнуть на конфликт с законом и создать основания для ареста ее активистов – это уже сверхзадача для спецслужбы, требующая агентов высшего класса. Снова в историю. Начальник Московского охранного отделения Сергей Зубатов продвигал агентов в высшие сферы революционных партий и движений, чтобы потом, пользуясь полученной от них информацией, всех партийных вождей накрыть скопом. А начальник Петербургского охранного отделения в 1905–1911 годах Александр Герасимов, ярый оппонент Зубатова, делал все, чтобы те революционные партии, где в руководящих центрах «сидит» агентура, не накрывать, а контролировать. Герасимов стремился создать такую систему политического сыска, чтобы все центры всех революционных организаций находились как бы под стеклянным колпаком, чтобы каждый шаг партийных организаций был известен полиции, «которая решает, что одно проявление их деятельности, с ее точки зрения менее опасное, она допустит; другое, более вредное, пресечет в корне; одному из членов организации дозволит писать прокламации и выступать с речами на митингах, так как он менее талантлив и его выступления производят меньше впечатления, а другого, более даровитого, посадит в тюрьму». У Герасимова это хорошо получилось с партией социалистов-революционеров (эсеров), когда самый ценный агент Азеф стал руководителем боевой организации партии. В 1917 году, после Февральской революции, даже остатки разгромленных архивов охранки позволили увидеть масштабы дел агентуры. На герасимовский «колпак» работало около 6,5 тысячи агентов, сотрудников охранных отделений и жандармских управлений. И среди них видные партийные лидеры и функционеры. Самые выдающиеся: у большевиков – Р.Малиновский (автор 88 агентурных сообщений), у эсеров – Е. Азеф. Но и «колпак» не мог остановить революционное брожение. Масштабам агентуры противостоял масштаб революционных партий, их выступлений, их влияния. Энергия партийных активистов трудно контролировалась. Сами чины полиции признавали это. Они ничего не могли поделать с рабочей интеллигенцией, значение которой в революции, по их мнению, было громадно. В аналитической записке Департамента полиции читаем, что эта интеллигенция представляла «новый вид революционных вожаков» и состояла из «распропагандированных сознательных рабочих, получивших революционную подготовку в подпольных организациях и усовершенствовавшихся в тюрьмах и ссылках». Цвет этой интеллигенции сосредоточен в профсоюзах, где ответственные должности занимают рабочие с «солидным революционным прошлым… разбирающиеся в политических и социальных вопросах…». Грянула революция октября 1917 года. А в декабре родилась ВЧК, Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, которую возглавил бывший политзаключенный Феликс Эдмундович Дзержинский. Буквально в несколько месяцев ВЧК обросла агентурой и творчески препарировала некоторые технологии царской «охранки». Наряду с советской агентурой была, естественно, и агентура антисоветская. Здесь заметная фигура сразу после революции Сергей Мельгунов, профессор, историк, социалист. Он потом напишет книгу «Красный террор в России». От него идейные волны бежали в советские 60-е – 70-е годы, заряжая энергетикой Александра Солженицына, книги которого одно время печатались на Западе при поддержке американского Центрального разведывательного управления. Влияние Мельгунова задело и менее заметных борцов. Они были в рядах эмиграции и предателей, нашедших себя там, на Западе. Самые заметные, обретшие известность – генерал Власов, действовавший под крылом вермахта, а потом СС, потомки белой эмиграции – теоретик «молекулярной» революции в СССР, глава Народно-трудового союза Владимир Поремский и организатор агентурной сети в Советском Союзе Георгий Околович – второй человек в этом союзе. Обратимся к докладу председателя КГБ СССР Ю.Андропова под названием «О некоторых результатах превентивно-профилактической работы органов государственной безопасности», относящемуся к октябрю 1975 года. За период с 1967 по 1974 год по 70-й статье Уголовного кодекса (антисоветская пропаганда и агитация) были осуждены 729 человек, а 69 984 человека получили предупреждение и отошли от антисоветской деятельности. Знакомый с докладом исследователь-советолог не преминул подчеркнуть, что с 1971 по 1974 год только благодаря профилактике 1839 антисоветских групп ликвидировались уже в тот момент, когда только начинали формироваться. На антисоветские группы, на этого постоянного врага, воздействовали не только профилактическими приемами. Против них, как говорилось в том же докладе КГБ, применялись «нелегальная агентура и другие методы, не связанные с судебным преследованием» – «лишение советского гражданства» или «компрометация авторитетных членов» подобных групп. Поэтому, как отмечал Ю. Андропов, уже на стадии формирования многие националистические, ревизионистские и иные объединения «были успешно разбиты». Благодаря профилактике, агентурным и иным методам к 1985 году КГБ практически парализовало и разгромило антисоветские, диссидентствующие группы по всей стране. Питер Рэддэвей, советолог из США, пожалуй, наиболее основательный исследователь деятельности КГБ, вполне обоснованно утверждает, что советское руководство никогда не относилось легкомысленно к проблеме диссидентства. Но при этом П. Рэддэвей не отметил принципиальный момент: советское руководство свело всю борьбу с диссидентством к репрессивным или превентивно-профилактическим мерам, а политические – игнорировало. А ведь КГБ не раз обращался в ЦК КПСС с предложениями политически определиться с диссидентами, и особо с наиболее яркими персонами. И с националистическими группами и организациями, как с постоянным врагом, в СССР велась беспощадная борьба агентурными методами. Активность этих организаций и групп к середине 80-х годов тоже сошла на нет, но национальные проблемы, питавшие националистов, ждали политических решений, а не сыскных. А правящая коммунистическая партия по-прежнему полагалась только на органы безопасности. Эта ситуация в полной мере дала себя знать кровавыми событиями в период политической перестройки в стране в конце 80-х – начале 90-х годов. Могут ли органы политического сыска, опираясь на агентуру, сами остановить смену общественно-политического строя в стране, и наряду с этим смену власти? История почти не знает таких случаев. И дело здесь в том, что органы сыска – это всегда инструмент власти. Действуя в отрыве от власти, даже суперпрофессионально, они терпят крах. И власть в критические моменты терпит крах, если у нее нет прочных, доверительных отношений со службами сыска. М.Горбачев так и не мог за все годы перестройки сделать КГБ своим инструментом, тонкая трещина между ним и Комитетом государственной безопасности в отношении методов преобразований к концу его властвования превратилась в пропасть, в которую его и увлек ГКЧП (Государственный комитет по чрезвычайному положению). Есть случай и в более давней российской истории. Временное правительство Керенского пало в том числе и потому, что оно, по сути, разогнало профессиональные органы политического сыска. А породив новую контрразведку (так и не вставшую на ноги), посматривало на нее брезгливо, совершенно не представляя ее инструментом своей власти. Зато Ленин и ВЧК действовали в единой связке, и это единство помогло выстоять власти большевиков в Гражданскую войну. Агенты могут быть инструментом укрепления власти, если спецслужба доверяет им вести сыск во власти, пресекая тенденции разложения ее, или тенденции перерождения своих лидеров, смены ими идеологических ориентиров. А главным доверителем здесь выступает либо вождь (в тоталитарных обществах), либо закон и традиции (в либеральных обществах). Более 15 лет прошло со дня кончины Советского Союза и его последней спецслужбы КГБ. И в июле 2007 года Федеральная служба безопасности новой России устами начальника Управления регистрации и архивных фондов ФСБ В. Христофорова сделала заявление: «У нас хранится информация об использовавшихся при проведении негласных оперативно-розыскных мероприятий силах, средствах, источниках, методах, планах и результатах деятельности, о лицах, внедрявшихся в организованные преступные группы, о штатных негласных сотрудниках органов безопасности, о лицах, оказывавших содействие органам безопасности на конфиденциальной основе, а также об организации и тактике проведения оперативно-розыскных мероприятий». И дальше в этом заявлении говорится, что все сведения, касающиеся штатных негласных сотрудников органов безопасности и лиц, оказывавших им содействие на конфиденциальной основе, составляют государственную тайну и не подлежат рассекречиванию никогда. Никогда! Что бы ни говорили противники этого решения, оно подтверждает важнейший принцип взаимоотношений спецслужб с агентурой: своих агентов не сдаем нигде, никому и никогда. Сила спецслужб – в верности своей агентуре. На том они стояли и будут стоять, если хотят быть успешными… Эта книга об известных и неизвестных политических агентах периода существования органов безопасности Советской России и Советского Союза – ВЧК – ОГПУ – НКВД– МГБ – КГБ, – и о людях, руководивших ими. Рассказано в этой книге и об агентах, действующих с той, противостоящей стороны, и о сломавшихся агентах тоже. Кто-то действительно стал последним бастионом государства, теперь уже не существующего, кто-то уклонился от этой миссии. Познакомимся с ними, и тогда история того времени станет прозрачнее и понятнее. Часть I Как рождалась политическая агентура Александр Пушкин – партнер третьего отделения Архивные источники и мемуары свидетельствуют, что в эпоху Николая I русские писатели и поэты активно сотрудничали с Третьим отделением личной канцелярии императора, отделением, занимавшимся политической безопасностью государства. Гений русской литературы Александр Сергеевич Пушкин 11 лет был в тесных контактах с Третьим отделением. Одно время Николай Васильевич Гоголь работал на низшей должности в Третьем отделении. Поддержку от Третьего отделения получали баснописец Иван Крылов, историк Николай Карамзин. Лестную оценку Третьего отделения получил роман Ивана Сергеевича Тургенева «Отцы и дети». Федор Михайлович Достоевский под влиянием бесед в Третьем отделении стал противником революции и превратился в убежденного монархиста. О Третьем отделении и графе Бенкендорфе замолвим слово Почему русские писатели и поэты сотрудничали с Третьим отделением? Что оно из себя представляло в тот период? Третье отделение было создано императором Николаем I в июле 1826 года, после восстания декабристов 14 декабря 1825 года. Слабая, толком не организованная, неэффективная система органов безопасности при Александре I не сумела предотвратить создание тайных обществ и восстание декабристов. Николай I задумал новую службу как часть своей императорской канцелярии и поместил ее среди таких отделов-экспедиций канцелярии, как кадровый, подготовки законов и управления губерниями. Канцелярия императора была над всеми государственными ведомствами. Вот в какой статус было возведено Третье отделение – орган безопасности Российской империи. На Третье отделение Николай I поставил армейского генерала Александра Христофоровича Бенкендорфа. Он – из обрусевших немцев, сын рижского губернатора, мать – баронесса Шиллинг, подруга детства императрицы Марии Федоровны. В 15 лет был зачислен в лейб-гвардии Семеновский полк, а в 29 лет получил генеральский чин за атаку под Велижем в июле 1812 года. Но самая громкая операция Бенкендорфа – рейд с казачьим отрядом по французским тылам через всю Белоруссию до ставки генерала Витгенштейна, чей корпус прикрывал петербургское направление. Портрет Бенкендорфа в военной галерее Зимнего дворца в ряду героев Отечественной войны 1812 года. После освобождения Москвы от французов в 1812 году царь назначил Бенкендорфа временным военным комендантом Москвы, и он руководил работой по выявлению пособников оккупантов из числа москвичей. Бенкендорф принимал участие в подавлении бунта декабристов. Был он тогда в должности губернатора Васильевского острова, и действовал довольно решительно. Впрочем, как и в военных операциях. Он преследовал последние части бегущих мятежников, и в методах не стеснялся. А ведь после Отечественной войны, в 1816 году, он вступил в масонскую ложу «Соединенные друзья». Его братьями по ложе были Грибоедов, Чаадаев, будущий декабрист Пестель. Но уже в 1818 году он покидает масонскую ложу, а Пестель еще раньше. Бенкендорф считал, что высшая идея служения престолу не стала главной для братьев, для «вольных каменщиков». Пестель тоже был разочарован – российские масоны стояли далеко от жизни и не стремились к политическим изменениям в стране. Пушкин в этом же году пишет одно из самых радикальных своих стихотворений «К Чаадаеву». Товарищ, верь: взойдет она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена! Это все было в эпоху Александра I. Выйдя из масонов, будущие декабристы создали тайный «Союз благоденствия». А Бенкендорф информировал об этом союзе императора. В 1921 году Бенкендорф составил обстоятельную записку о тайных обществах и тоже направил ее Александру I. Она была оставлена без последствий, а спустя четыре года громыхнуло восстание на Сенатской площади. Потом Бенкендорф работал в следственной комиссии по делу декабристов, которую возглавил сам Николай I. И мягкостью там Бенкендорф не отличался, хотя и убеждал нового императора быть похитрее и поспокойнее. Но казнью пятерых декабристов руководил лично. Понравился он Николаю, боевой генерал, верный монархии. «Молод и хитер» – говорили о нем в свете; «апатичный и вялый» – высказывались некоторые современники. Но был он решителен, упрям и честолюбив. Статный, представительный – высокий лоб, прямой нос, тонкие губы, голубые глаза. Эффектная личность. Удивительно, но уже вечером 14 декабря, когда еще кровь на Сенатской площади не успела замерзнуть после подавления восстания, Бенкендорф осмыслил проект, который подал спустя несколько дней Николаю I. Проект назывался «О высшей полиции». И когда Николай ознакомился с ним, он понял, насколько Бенкендорф близок к его идее создания Третьего отделения. И когда надо было решать вопрос о начальнике его, Николай остановил выбор на Бенкендорфе. Он утвердил его в должности главы Третьего отделения своим Указом 26 июля 1826 года. А месяцем раньше утвердил его шефом отдельного Корпуса жандармов и начальником своей охраны. А перед этим напутствовал. Бенкендорф попросил инструкций. И как гласит легенда, царь протянул ему белоснежный платок и сказал: «Вот тебе инструкция. Чем больше утрешь слез этим платком, тем лучше». И Бенкендорф начал выстраивать организацию и работу Третьего отделения – политической полиции России. Главная задача – безопасность престола и спокойствие государства. Было создано 9 экспедиций (отделов). – Борьба с тайными политическими обществами и революционерами. – Борьба с религиозными сектами и церковными раскольниками. – Пресечение коррупции, взяточничества и должностных преступлений. – Изучение общественного мнения по политическим и идеологическим вопросам, изучение слухов. – Цензура печати и театральных постановок. – Крестьянские дела, подавление крестьянских волнений. – Контрразведка, работа по иностранцам. – Разведка. – Расследование важных уголовных и криминальных дел. Бенкендорф определил и основные методы работы Третьего отделения, сейчас бы сказали – технологии. Во-первых, центральный аппарат политической полиции в России ничто без местных органов. Этими органами стали жандармские отделения. Раньше жандармы наблюдали за порядком в армии, по сути, они были военной полицией. Бенкендорф приспособил их к делам государственной безопасности. Создал жандармские округа и штабы, восемь округов нарезал по территории России, в каждом 11 губерний. Задачи жандармам определил – наблюдать за настроениями, проводить обыски, аресты, следствия. Во-вторых, была выстроена система отношений губернаторов и жандармских отделений, губернаторов и Третьего отделения. Бенкендорф настоял на том, чтобы губернаторы не лезли в деятельность жандармских отделений и не пытались ими управлять. Он добился того, что распоряжения Третьего отделения обязательны для всех государственных учреждений, что сотрудничество с Третьим отделением для министров и губернаторов – их служебный долг. В-третьих, велось наблюдение за министерствами и ведомствами, чтобы пресечь злоупотребления, коррупцию, обуздать бюрократию. Самой заметной здесь была антикоррупционная кампания в 1827–1830 годах среди генералов и губернаторов. Николай I, знакомясь с ее результатами, сказал брату Михаилу: «Похоже в этой империи только мы с тобой не воры». Третье отделение регулярно составляло ежегодные отчеты для императора, в том числе по крестьянскому вопросу. Бенкендорф докладывал: «Крепостное состояние есть пороховой погреб под государством», – и говорил о необходимости крестьянской реформы. И Николай начал эту реформу. Но сопротивление бюрократии было столь оголтелым, что дело ограничилось лишь реформой управления казенной деревней. И Третье отделение хотя и продолжало борьбу, но сломать хребет бюрократии так и не смогло. В-четвертых, в Третьем отделении придавали огромное значение знанию общественного мнения. Что думало и говорило высшее сословие, интеллектуальная Россия? А интеллектуальная публика ничто без общения, без трибуны, без споров. Поэтому ставилась задача – осваивать пространство общения, к которому относили салоны в богатых домах, университеты и толстые журналы. Салоны нередко становились прибежищем интеллектуалов, именно там впервые осознали себя «западники» и «славянофилы», оттуда появился властитель дум Петр Чаадаев. Университеты в свою очередь рождали кружки, где изучали Гегеля, Шеллинга, французских социалистов и критиковали порядки в николаевский России. Толстые журналы тоже требовали надзора, ибо разносили идеи и знания по городам империи. В-пятых, в Третьем отделении считали, что с наиболее активной, энергетической частью интеллектуального сословия, с радикалами и либералами, нужно уметь работать. Пресекать деятельность радикалов, революционеров, и вести полемику, «разводить», привлекать к сотрудничеству либералов. В-шестых, принципиально важны тесные, дружеские, доверительные отношения главы Третьего отделения с императором. Это своего рода продолжение статуса службы политической охраны государства. Эти методы и приемы определили стиль Третьего отделения, который перешагнул века и в той или иной форме нашел себя и в деятельности Особого отдела департамента полиции в начале ХХ века, а потом и в советских службах безопасности. При Бенкендорфе в Третьем отделении работало 72 человека, 30 агентов работали в Петербурге и Москве – ключевых городах для интеллектуальной и политической элиты. Сохранившиеся в архиве Третьего отделения многочисленные просьбы и жалобы свидетельствуют, что значительная часть населения позитивно оценивала его деятельность и надеялась найти там помощь и защиту, сталкиваясь с нарушением закона и несправедливостью. Но чиновники и армейские генералы не любили Третье отделение. А за что было любить, если оно занималось проверкой их на благонадежность и антикоррупционность. У Бенкендорфа были достойные соратники. Прежде всего – это Максимилиан Яковлевич фон Фок и Леонтий Васильевич Дубельт, оба из обрусевших немцев. Фон Фок – управляющий делами (по сути, начальник штаба). В его ведении аналитическая работа, работа с ключевыми агентами. Монархист по убеждению, он считал, что государственное устройство нужно совершенствовать, а для этого знать надо общественное мнение, чтобы противостоять злу. Дубельт мыслил несколько иначе – государственное устройство идеально, а критическое общественное мнение – покушение на него. Александр Иванович Герцен сказал о нем: «Дубельт умнее всего Третьего отделения». Именно Дубельт переубедил Достоевского, под его влиянием Достоевский стал православным монархистом и противником революционных идей. Дубельт убеждал, но там, где не помогало, говорил: «Сгноить». Это он так о Белинском и Герцене. Третье отделение и литераторы – путь к взаимопониманию Писатели и поэты были самой яркой, активной, творческой частью интеллектуального сословия. Они и их произведения формировали мировоззрение, взгляды, настроения, общественные ожидания, отношение к власти. О некоторых из них можно сказать, что они были властители дум. И это прекрасно понимал и Николай I и Бенкендорф. В отношениях с писателями и поэтами все чаще находил себя принцип убеждения, сотрудничества, а не принцип оголтелой критики и репрессий. У Николая и Бенкендорфа совпадали взгляды на роль литературы и искусства. Все произведения они мерили политико-иделогическим критерием. Насколько произведение проникнуто державным, монархическим духом, патриотизмом, представляет самодержавие как высшую ценность? Литераторы, создававшие такие произведения, поощрялись, получали должности, хорошо поддерживающие их материальное положение. Поддержку получали Пушкин, Гоголь, Крылов, Карамзин, Жуковский, Булгарин, Греч. Фаддей Булгарин первым начал сотрудничать с Третьим отделением и скоро стал его агентом, проводником идей Третьего отделения в писательской среде. Булгарин – фигура авантюрного начала. Офицер, умудрившийся повоевать в русской армии против Наполеона и против русских у Наполеона как гражданин Польши, которая тогда была в союзе с Францией. Когда Наполеон капитулировал, а с независимостью у Польши ничего не вышло, Булгарин объявился в Петербурге и занялся писательским делом. Но еще лучше ему удавались писательские проекты. В 1825 году он на пару с литератором Николаем Гречем выпускает в России первую частную газету с правом на политические новости – «Северная пчела», издает русский театральный альманах «Русская Талия». А до этого, еще в 1822 году, начал выходить его журнал «Северный архив», журнал истории, статистики и путешествий, один из лучших журналов тогда в России. Многие русские писатели и литераторы говорили тогда «спасибо» Булгарину за помощь в продвижении их творений. Грибоедову он помог опубликовать части «Горе от ума». С Пушкиным сложилось сотрудничество, все 20-е годы печатал его сочинения в своих изданиях. Пушкин же относил его к «малому числу тех литераторов, коих порицания или похвала могут быть и должны быть уважаемы». Третье отделение всерьез заинтересовалось Булгариным, его возможностями влиять на писательскую среду и привлекло к сотрудничеству. Чему он и не сопротивлялся, а охотно отдался новой деятельности. Первый шаг к сотрудничеству, выработанный службой Бенкендорфа, – это предложение подготовить аналитическую записку по определенной проблеме. Так Третье отделение привлекало лучшие умы для анализа ситуации и разработки предложений в целях улучшения управления монархией. Многие литераторы тогда писали аналитические записки по просьбе Третьего отделения. Но Булгарин был первым. И свою первую записку по своей инициативе он написал императору еще в мае 1826 года – «О цензуре в России и о книгопечатании вообще». И там у него занятная мысль: «… Как общее мнение уничтожить невозможно, то гораздо лучше, чтобы правительство взяло на себя обязанность напутствовать его и управлять оным посредством книгопечатания, нежели предоставлять его на волю людей злонамеренных». Среди тем других записок или писем фон Фоку стоит назвать такие: о влиянии на крестьян злонамеренных людей, о влиянии иностранных держав на политический образ мысли в России, о Царскосельском лицее и о духе оного, о государственном контроле, о положении евреев в Белоруссии. Особенно Булгарин сблизился с управляющим делами Третьего отделения фон Фоком. Посещал ежедневно, бывал у него дома. Он стал своего рода советником у него. Аналитические записки, обзоры, анализ ситуаций и настроений среди интеллектуалов, записки по определенным персонам Булгарин теперь готовил по поручению фон Фока. В 1831 году фон Фок писал Пушкину, что Булгарин и Греч – единственные литераторы, с которыми он обменивается литературными мнениями. В конце 1829 года Николай Васильевич Гоголь оказался в сложной ситуации, испытывал немалые финансовые затруднения. И выход был один – пойти на службу. В поисках ее он обратился за содействием к Булгарину. Тот сразу попросил за него фон Фока, который весьма серьезно отнесся к этому и нашел место Гоголю в канцелярии Третьего отделения. А в 1845 году Николай повелел выдавать Гоголю денежное пособие – ему было назначено по 1000 рублей в год на три года. Служба в Третьем отделении не унижала. Там служили также такие литераторы 30—40-х годов как В.Враский, П.Каменский, добросовестно исполняли цензорские обязанности С. Аксаков, О.Сенковский, С.Глинка. Известна эпиграмма Пушкина на Булгарина: Не то беда, Авдей Флюгарин, Что родом ты не русский барин, Что на Парнасе ты цыган, Что в свете ты Видок Фиглярин: Беда, что скучен твой роман. Но Пушкин иронизирует скорее не над личностью Булгарина, а над его литературными способностями, считая слабым его роман «Иван Выжигин». Но вот Лермонтов действительно ненавидел Булгарина, как и режим, сложившийся в России, иначе бы из-под его пера не вышли эти строки: Россию продает Фаддей Не в первый раз, как вам известно, Пожалуй, он продаст жену, детей, И мир земной, и рай небесный, Он совесть продал бы за сходную цену, Да жаль, заложена в казну. Пушкин и Третье отделение Интересна история сотрудничества Пушкина с Третьим отделением. Поэт при Александре I был в больших неладах с властью. Причиной тому, конечно, были его сочинения. Одно стихотворение «К Чаадаеву» чего стоит. В 1820 году под видом служебного перемещения (Пушкин служил по линии департамента иностранных дел) его сослали на юг. Кавказ, Крым, Кишинев, Одесса на четыре года стали местом служебной деятельности. А в 1824 году его вообще уволили со службы и выслали в село Михайловское под полицейский надзор, где он и пребывал до 1826 года. Но когда императором России стал Николай I, он почти сразу вернул Пушкина из ссылки. В сентябре 1826 года состоялась его встреча с поэтом. Беседуя, Николай произнес ключевую фразу: «Я буду вашим цензором». Кто из монархов мог поставить себя рядом с Николаем I в деле общения с поэтической звездой? Все дальнейшие обращения Пушкина к императору, все вопросы, связанные с изданием его произведений, решение возникающих проблем шли через Бенкендорфа. За 11 лет, с 1826 года и до своей гибели в январе 1837 года, Пушкин написал Бенкендорфу 58 писем, в среднем одно письмо – каждые два месяца. А кроме писем Пушкин почти еженедельно наведывался в Третье отделение – беседовал с Бенкендорфом, общался с его людьми. А вечерами он часто бывал у Бенкендорфа дома, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Такова была интенсивность контактов за 11 лет. И тому, и другому эти встречи были интересны. Пушкин царя чтил и верил самодержцу. Свидетель Н.Гоголь: «Только по смерти Пушкина обнаружились его истинные отношения к Государю и тайны двух лучших сочинений («Герой» и «КН»)… Пушкин высоко слишком ценил всякое стремление воздвигнуть падшего. Вот отчего так гордо затрепетало его сердце, когда услышал он о приезде Государя в Москву во время ужасов холеры, – черта, которую едва ли показал кто-либо из венценосцев, и которая вызвала у него эти замечательные стихи». В 1834 году Бенкендорф и государь прочитают перлюстрированное письмо Пушкина жене: «Видел я трех царей; первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут». Узнав, что его частное письмо стало известным, гневается Пушкин, но царя не топчет. «Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться – и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть самодержавным». Некоторые особенности натуры поэта – общительность, непосредственность, понимание характеров – позволяли надеяться, что его удастся привлечь к сотрудничеству с Третьим отделением. И оно фактически началось. Пушкина попросили подготовить записку «О народном воспитании», то есть по сути о воспитании патриотизма (характеристика проблемы, высказываемые идеи, позиция лиц, озабоченных просвещением и воспитанием). Это было в 1828 году. И он написал хорошую записку. Пушкин отметил роль престола в воспитании, роль патриотизма, пагубное западное влияние, отметил рукописи, ходящие по рукам в учебных заведениях, подчеркнул проблемы воспитания в учебных заведениях, необходимость системы информирования воспитанников. Бенкендорф высоко оценил записку Пушкина о «Народном воспитании». И сказал в своем окружении: «Он все-таки порядочный шалопай, но если удастся направить его перо и его речи, то это будет выгодно». Предложение о сотрудничестве, по сути, предложение стать агентом Третьего отделения последовало Пушкину от Александра Ивановского – сотрудника Бенкендорфа. Он беседовал об этом с Пушкиным у него дома, когда тот болел, был в депрессии после отказа в прошении поехать в Париж. Пушкин, в конце концов, согласился с предложением Ивановского. Тем более, тот ему объяснил, что возможность путешествовать явно возрастет в случае сотрудничества. Договорились, что Пушкин утром приедет к Бенкендорфу, чтобы продолжить разговор. Но утром Пушкин отказался от этой затеи. У него была способность принимать быстрые решения, а поразмыслив, он нередко менял их. Но контакты Пушкина с Третьим отделением продолжались, продолжалась переписка с Бенкендорфом. Пушкин идейно поддержал политику царя в деле подавления волнений в Польше в 1830–1831 годы, поддержал действия войск генерала Паскевича, усмирявших бунтовщиков. Поддержал своими высказываниями и оценками, а главное – своим поэтическим словом, сначала, еще до взятия Варшавы, в стихотворении «Клеветникам России», где не только о Польше. Он бросает упрек просвещенной Европе. А ведь упрек-то до сих пор современен. И ненавидите вы нас… За что ж? ответствуйте: за то ли, Что на развалинах пылающей Москвы Мы не признали наглой воли Того, под кем дрожали вы? …За то ль, что в бездну повалили Мы тяготеющий над царствами кумир И нашей кровью искупили Европы вольность, честь и мир? А после известия о взятии Варшавы, что совпало с годовщиной Бородинского сражения, он пишет стих «Бородинская годовщина». Сбылось – и в день Бородина Вновь наши вторглись знамена В проломы падшей вновь Варшавы; И Польша, как бегущий полк, Во прах бросает стяг кровавый — И бунт раздавленный умолк. ………………………………….. Куда отдвинем строй твердынь? За Буг, до Ворсклы, до Лимана? За кем останется Волынь? За кем наследие Богдана? Признав мятежные права, От нас отторгнется ль Литва? Наш Киев дряхлый, златоглавый, Сей пращур русских городов, Сроднит ли с буйною Варшавой Святыню всех своих гробов? Общественное мнение во многом под влиянием Пушкина с пониманием восприняло действия императорской власти в отношении Польши и перемололо брюзжание Европы по сему поводу. А Пушкину разрешили работать в архивах над историей Петра I. Кроме того, он был зачислен на службу в Коллегию иностранных дел (номинально) с жалованьем 5 тысяч рублей в год. Когда Пушкин решил издавать «Литературную газету», он обратился за помощью к Бенкендорфу. По просьбе Третьего отделения ему было выделено из казны 20 тысяч, потом еще 30 тысяч рублей. Еще раз Пушкин обратился к Бенкендорфу во время конфликта с тогдашним министром образования президентом Академии наук Сергеем Семеновичем Уваровым, курировавшим печать. Тот неодобрительно относился к литературно-издательским планам Пушкина. Но главное, он ненавидел Пушкина за его эпиграмму о нем, задевавшую его мужское самолюбие. Эпиграмма сия известна хорошо. В Академии наук Заседает князь Дундук. Говорят, не подобает Дундуку такая честь; Почему ж он заседает? Потому что ж… есть. Князь Дундук – это Михаил Андреевич Дондуков-Корсаков, председатель Петербургского цензурного комитета. У него с президентом Академии Уваровым были «любовные» отношения. Уваров и поспособствовал продвижению своего «любовника» в вице-президенты. Об этом и эпиграмма. Было за что Уварову ненавидеть Пушкина. Скандал случился отменный. И урегулировал его Бенкендорф, за что Пушкин был ему очень благодарен. Пушкин: «Общественное мнение имеет нужду быть управляемо» По сути Пушкин и литераторы его круга в 30-е годы XIX столетия выбирали не роль оппозиционеров, а партнеров правительства, а точнее, Третьего отделения, как части императорской власти. Партнерами власти они становились потому, что не чужды им были некоторые замыслы ее. В то время в России было два течения в оппозиции: революционное (это ненавистники самодержавия Герцен, Огарев, Сунгуров, Белинский, братья Критские), и либеральное, в котором конфликтовали «славянофилы» и «западники». Пушкин, Вяземский, Баратынский, Хомяков принадлежали к «славянофилам», Чаадаев к «западникам». Революционеры жаждали революции, либералы считали – революция не нужна, а нужны реформы сверху с учетом народного мнения. Только при этом «славянофилы» были патриотами России, а «западники» видели ее подобной Европе во всем. Взгляды и интересы «славянофилов» Третьему отделению были ближе. Оно вообще на реформы смотрело, как и подобает спецслужбе, через призму патриотизма. После того как Александр I не решился на реформы, Николай I пытался взять на себя роль революционера сверху, подчеркивая преемственность с Петром I. Когда Третье отделение дало Николаю информацию о положении в стране, о ситуации с крестьянством (как говорил Бенкендорф: «Сидим на пороховой бочке»), был задуман ряд реформ. Главная – ослабление, а потом и отмена крепостного права. По поручению императора шла работа над десятками тайных проектов, над проектами по крестьянскому вопросу работали одиннадцать секретных комитетов. Но итог оказался неутешительным, удалось лишь реформировать управление казенной деревней. Не пошли реформы в полной мере из-за сильного, прямо-таки звериного сопротивления бюрократии и дворянства. Об этом Третье отделение предупреждало Николая. Но не хватило ему духа стукнуть кулаком по бюрократии и ее соратникам – дворянам. Россия все же развивалась, не ахти как быстро по сравнению с Европой, но развивалась. И это придавало наглости противникам реформ. В ряду патриотов, единомышленников Третьего отделения, был и Гоголь. Его пьеса «Ревизор» (сюжет подсказан Пушкиным, да и реально была такая история) била по разгулявшимся, коррумпированным чиновникам, не хотевшим реформ, наносившим урон самодержавной власти. Сам Николай разрешил эту пьесу. Его первые слова после премьеры: «Ну и пьеска, всем досталось, а мне более всех». А чиновники, высшее дворянство возмутились этой пьесой. Патриотизму повезло больше, чем реформам. Пушкин был идеологом этого идейного течения. Как говорил философ и публицист Василий Розанов, только с Пушкина начался тот настоящий русский патриотизм, что предполагает уважение русского к душе своей. Пушкин открыл русскую душу. Но и он же размышлял, как воспитывать патриотизм. В том же 1831 году он пишет Бенкендорфу: «Если государю императору угодно будет употребить перо мое, то буду стараться с точностью и усердием исполнить волю Его величества и готов служить ему по мере моих способностей. В России периодические издания не суть представители различных политических партий (которых у нас не существует), и правительству нет надобности иметь свой официальный журнал; но тем не менее общее мнение имеет нужду быть управляемо. С радостию взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, т. е. такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению». Здесь у Пушкина идея, обогнавшая время – «общее мнение имеет нужду быть управляемо». Эта идея, ставшая через 100 лет квинтэссенцией пропаганды и «паблик рилейшнз», тогда, конечно, была недооценена, примитивно понята. По большей части все свелось к ужесточению цензуры. Только друг Пушкина – Вяземский делает попытку вернуть идее первозданный смысл. В 1833 году он предлагает создать официальную газету, находящуюся под контролем правительства и проводящую его политику. Опять-таки для того, чтобы управлять общественным мнением, но не путем запретов и репрессий, а путем объединения людей близких мировоззрений и предоставления им трибуны для дискуссий. По-своему видел пути влияния на общественное мнение и Бенкендорф, хотя он и отдал должное идее Пушкина. В связи с этим интересна ситуация с книгой маркиза де Кюстина о путешествии по России – «Россия в 1839 году». Прочитав ее, Бенкендорф сделал вывод – клевета. Но общество обсуждало, пересказывало. И Бенкендорф задумал акцию противоположную – издать книгу-опровержение. Остановился на сподвижнике Булгарина – писателе Николае Грече, как авторе такого опровержения. И тот согласился исполнить заказ. Прием, который через столетие нашел себя в практике советских спецслужб. Как боролось Третье отделение с интеллектуалами, бросившими вызов монархии С писателями и литераторами, выступавшими против монархии, проповедующими нигилизм, западничество, а то и русофобию, неприятие русских национальных традиций, не шедшими на сотрудничество, Третье отделение работало жестко. Их предупреждали, арестовывали, высылали, объявляли психически неуравновешенными. Это касалось Чаадаева, Герцена и Огарева, Белинского. Они были откровенными противниками монархии, отчасти приветствовали социалистические идеи. Третье отделение пыталось воздействовать на некоторых из них, используя мнение литераторов иных взглядов и убеждений. Боль Бенкендорфа – Петр Чаадаев, энциклопедически образованный, в прошлом офицер гвардии, участник войны с Наполеоном, друг Пушкина и декабристов. В октябре 1836 года в 15-й книжке «Телескопа» вышло философическое письмо Чаадаева. Читая его, Бенкендорф морщился и аккуратно подчеркивал вызывавшие неприятие строки. «Окиньте взглядом все прожитые нами века, все занимаемое нами пространство, – вы не найдете ни одного привлекательного воспоминания, ни одного почтенного памятника, который властно говорил бы вам о прошлом, который воссоздавал бы его пред вами живо и картинно». «Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили. С первой минуты нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего блага людей; ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины; ни одна великая истина не вышла из нашей среды; мы не дали себе труда ничего выдумать сами…» «…Великий государь, приобщая нас к своему славному предназначению, провел нас победоносно с одного конца Европы на другой; вернувшись из этого триумфального шествия через просвещеннейшие страны мира, мы принесли с собою лишь идеи и стремления, плодом которых было громадное несчастие, отбросившее нас на полвека назад. В нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу». Прочитанное заставило генерала надолго задуматься. Что делать? Как оградить престол и общество от своеобразных философических наветов? Отправить автора в ссылку, как Герцена в свое время? Выслать за границу? Но как поймет общество? Ведь очень популярен Петр Яковлевич, душа и интеллектуальная звезда московских салонов. И в Петербурге известен. Пушкин должен высказаться, выразить свое понимание России, – к такому заключению пришел Бенкендорф. И Пушкин высказался. Его письмо ходило в обществе и оно окончательно размежевало «славянофилов» и «западников». В нем Пушкин возражал Чаадаеву: «Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться… ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал». Бенкендорф читал агентурные сообщения, из которых становилось ясно, что не все соглашались с чаадаевским сочинением. А после пушкинского письма таких стало еще больше. Нелицеприятные оценки чаадаевскому письму давали известные «славянофилы»: А.Хомяков, Е.Баратынский, П.Вяземский. В начале октября 1836 года на стол Бенкендорфа легло донесение московского осведомителя камер-юнкера Кашинцева: «Секретно. № 75. О слухах касательно Надеждина, Болдырева и Чаадаева. В Москве идет рассказ, что издатель Телескопа Надеждин и цензор сего журнала ректор университета Болдырев вытребованы в С.-Петербург за переводную статью г. Чаадаева и что издание сие запрещено. О Чаадаеве, который у всех слывет чудаком, идет слух, будто повелено: что как статья его заставляет сомневаться в его добром здоровье, то чтоб к нему ездил наведываться по два раза в день доктор. Этот рассказ сопровождается необыкновенным общим удовольствием, что ежели действительно эта молва справедлива, то что для Чаадаева невозможно найти милосердие великодушнее и вместе с тем решительнее наказания в отвращение юношества от влияния на оное сумасбродство. 3 октября 1836. Москва». Решение Бенкендорфа после знакомства с этим сообщением было неожиданным. 23 октября 1836 года он пишет московскому генерал-губернатору князю Голицыну: «…Статья Чаадаева возбудила в читающей московской публике всеобщее удивление. Но что читатели древней нашей столицы, всегда отличающиеся здравым смыслом и будучи проникнуты чувством достоинства русского народа, тотчас постигли, что подобная статья не могла быть написана соотечественником их, сохраняющим полный свой рассудок… И потому как дошли до Петербурга слухи, не только не обратили своего негодования на господина Чаадаева, но, напротив, изъявляют искреннее сожаление о постигшем его расстройстве ума, которое одно могло быть причиной написания подобных нелепостей… Вследствие чего Его Величество повелевает, дабы Вы поручили его искусному медику, вменив ему в обязанность каждое утро посещать господина Чаадаева, и чтоб сделано было распоряжение, чтоб г. Чаадаев не подвергал себя влиянию нынешнего сырого и холодного воздуха». По сути, Чаадаев объявлялся властью душевно больным, и ему не разрешалось широкое общение, дабы не подвергать себя влиянию сырого, холодного воздуха. Интеллигентное сословие кипело негодованием, хотя недавно и разносило слухи о его душевном нездоровье. Теперь Чаадаеву сочувствовали. Представлял ли Бенкендорф реакцию интеллигентской среды на это решение? В какой-то мере – да. Он уже начинал понимать ее психологию. Но более всего прогноз Бенкендорфа оправдался в другом, более важном, – он не ошибся в реакции Чаадаева, неплохо представляя особенности его натуры. Тот, узнав о высочайшем повелении, сказал без терзаний, просто и обстоятельно: «Заключение сделанное о нем, весьма справедливо; ибо, при сочинении им назад тому шесть лет философических писем, он чувствовал себя действительно нездоровым во всем физическом организме; что в то время хотя и мыслил так, как изъяснил в письмах, но по прошествии столь долгого времени образ его мыслей теперь изменился и он предполагал даже против оных написать опровержение; что он никогда не имел намерения печатать сих писем и не может самому себе дать отчета, каким образом он был вовлечен в сие и согласился на дозволение напечатать оные в журнале Надеждина, и что, наконец, он ни в коем случае не предполагал, чтоб цензура могла сию статью пропустить». Философ, интеллектуал Чаадаев был объявлен сумасшедшим, с чем он и согласился. Журнал «Телескоп», напечатавший его скандальное письмо, закрыт, его редактор Надеждин сослан на Север. Вот такой был финал чаадаевской эпопеи. Умы лихорадило, да источник не оказался героем. Что и пригасило интеллектуальные порывы. И Пушкин здесь был не на последней роли, а выступил достойным партнером Третьего отделения. Дубельт и Достоевский: влияние через годы Великий русский писатель Федор Михайлович Достоевский не избежал искушения революцией. Он уже был известен как автор повести «Бедные люди», когда у него произошла встреча с Михаилом Петрашевским. Либеральные взгляды чиновника из министерства иностранных дел произвели впечатление на молодого Достоевского. От роду ему было тогда 26 лет – возраст великих надежд и желаний изменить мир. С таким настроением писатель стал посещать тайный кружок Петрашевского. Там собирались разные люди: интеллигенты из разночинцев, представители чиновничьей публики с либеральными взглядами, офицеры, зараженные социалистическими идеями. Кто-то излагал очередную главу из учения французского социалиста-утописта Шарля Фурье, а потом закипала полемика вокруг и по сути изложенного. Достоевский прослыл яростным спорщиком. С Петрашевским они разошлись во взглядах на патриотизм. Как истый западник, Петрашевский отвергал национальное чувство, к которому относил патриотизм. С какой-то поспешной горячностью он обращался к собравшимся с одним и тем же тезисом, правда, крутил его в разных вариациях. А тезис гласил: «Только развиваясь, то есть утрачивая свои индивидуальные признаки, нация может достичь высоты космополитического развития. Чем на низшей ступени своего нравственного, политического или религиозного развития находится какой-либо народ, тем резче будет проявляться его национальность». Достоевский возражал. Говорил резко. Эта резкость шла и от осмысленной веры, и оттого, что тех же убеждений держался почитаемый им яркий литературный мыслитель, критик Виссарион Белинский. Возражения были, конечно, в защиту национального: «Долго мы восхищались всем европейским, только оттого, что оно европейское, а не наше русское. Но настало время и для России развиваться самобытно. В нас сильна национальная жизнь, и мы призваны сказать миру свое слово. Народ без национальности, что человек без личности. Величие поэта в том, что он в высшей степени становиться национальным». Ярость дискуссий в кружке Петрашевского захлестывала желание действовать – типичное состояние интеллигентных людей. Кого-то это желание особо и не терзало, но Достоевский мучился бездействием. Споры не приносили душе успокоения. В момент этого душевного разлада, постигшего Достоевского, в кружке появился некто Николай Спешнев. Помещик не из бедных, хорош собой, гуляка, романтик и женский сердцеед, он принадлежал к тому типу русских людей, которые смотрят на жизнь как на поле сражения. Достоевский сразу сошелся с ним. «Мой Мефистофель», – говорил он о нем. Спешнев сначала атаковал Петрашевского идеями распространения социализма, атеизма и терроризма. Для этого сгодятся подпольные издания. Утописта Фурье с его социалистической теорией он бесцеремонно послал подальше и предложил ориентироваться на «Коммунистический манифест», который к тому времени уже написали Маркс и Энгельс. А следующее его предложение поражало крайним радикализмом. Речь шла ни много ни мало о программе вооруженного переворота, ударной силой которого должны были быть террористические группы – «пятерки». Петрашевский запаниковал. Такие предложения совершенно не вязались с его отношением к жизни и с целями его кружка. Ситуацию с программой спас Достоевский. Без всяких оговорок он сказал Спешневу: – С Петрашевским нам не по пути. Нам нужен свой кружок, даже не кружок, а тайное общество. Будем людей искать. После столь откровенного заявления свой первый визит он нанес другу своему – Аполлону Майкову, тому Майкову, что написал: Гармонии стиха божественные тайны Не думай разгадать по книжкам мудрецов: У брега сонных вод, один бродя, случайно, Прислушайся душой к шептанью тростников. Какой промеж них состоялся разговор, я передам в изложении одного из биографов Достоевского, Юрия Селезнева, наиболее точном и обстоятельном. «– Вы, конечно, понимаете, – начал Достоевский, – что Петрашевский болтун, несерьезный человек и что из его затей никакого толка выйти не может. А потому из его кружка несколько серьезных людей решили выделиться и образовать особое, тайное общество, с тайной типографией для печатания разных книг и даже журналов. Вот нас семь человек: Спешнев, Мордвинов, Момбелли, Павел Филиппов, Григорьев, Владимир Милютин и я, – мы осьмым выбрали вас; хотите ли вступить в общество? – Но с какой целью? – Конечно, с целью произвести переворот в России. «И помню я, – рассказывал об этой ночи уже через много-много лет Аполлон Майков, – Достоевский, сидя, как умирающий Сократ перед друзьями, в ночной рубашке с незастегнутым воротом, напрягал все свое красноречие о святости этого дела, о нашем долге спасти Отечество.». – Итак, нет? – заключил он. – Нет, нет и нет. Утром после чая, уходя: – Не нужно говорить, что об этом – ни слова? – Само собою». С Майковым не получилось. Но с другими вышло. С Николаем Григорьевым, например. Этот стал особенно близок Достоевскому, почти правая рука в создании нового тайного общества. Начальник штаба, своего рода. С ним обсуждались все организационные дела. А они шли в гору. Достоевский был в приподнятом ожидании. Перспектива, цель, деятельность – поднимали дух. И вдруг удар, точный и безжалостный. На исходе ночи 23 апреля 1849 года в дверь постучали жандармы. Достоевского арестовали. И с ним соратников его по новому кружку. И Петрашевского с его единомышленниками тоже. Всех привезли на Фонтанку, дом 16, в здание Третьего отделения. Там их встретил Леонтий Васильевич Дубельт, тогда заместитель начальника Третьего отделения графа Алексея Орлова. Дубельт и ведал всей операцией по разгрому кружка Петрашевского. Его служебные обязанности сводились к руководству сыском, тайными информаторами и следствием. Тайными информаторами, то есть агентами, Дубельт руководил искусно. Группы Петрашевского и Достоевского взяли так лихо, подчистую, потому что к Петрашевскому был внедрен один из лучших агентов Третьего отделения Иван Липранди. Итальянец по происхождению он состоял на чиновничьей службе в России и при расследовании заговора декабристов информацию дал полезнейшую. Ему тогда же и предложили сотрудничать с Третьим отделением. Он не долго колебался в решении, ответил согласием. Агентом он оказался справным. И лучшая работа, лучшее его достижение – членство в кружке Петрашевского, заметные выступления в общей полемике, доверительные отношения, как с соратниками, так и с Петрашевским. Он же проложил дорогу в кружок и другому агенту Дубельта – Антонелли. Именно его имел в виду Липранди, когда придумал, как дискредитировать Петрашевского, чтобы подвести его под арест. План Липранди был по иезуитски прост. Антонелли должен посоветовать Петрашевскому тайно встретиться с людьми Шамиля, который возглавлял повстанческое движение на Кавказе против России, и против которого сражалась русская армия. Если бы эта встреча состоялась, то Петрашевского и «кружковцев» судили бы по закону за установление связей с врагом России. Это не обсуждение теории Фурье, за которое трудно было посадить. Операцию начали было готовить, даже подобрали на роль посланцев Шамиля двух черкесов из конвойной сотни императора. Но вдруг остановились. Уж очень густо пахло провокацией. Дубельт не решился. К тому же объявился другой повод для возбуждения дела и ареста – чтение запрещенного письма Белинского Гоголю. Липранди вовремя принес эту информацию своему шефу. Дубельт хорошо вел своего агента – и задачи ставил, и советы давал, и ситуации разрешал. И агент старался. Благодарностью ему были – чин полковника и работа в штате Третьего отделения. Такой переход из агентов в офицеры – небывалый случай в истории охранных служб. Дубельт сделал его ответственным за политическую цензуру и за агентов в политических кругах. Шеф учитывал его привязанность к сочинительству, его «фантазийный» потенциал. Липранди уже был известен как автор интересных исторических трактатов. Организацию петрашевцев снесли под основание. Дубельт этой операции придавал большое значение, потому что это была, прежде всего, организация интеллигенции. А интеллигенция, по его разумению, – это люди, генерирующие идеи, из их рядов выходили властители дум. И судьба России под их влиянием могла измениться. Здесь нужно понять, кто такой был Дубельт. Леонтий Васильевич – яркая находка Бенкендорфа. Сообразителен и смел был ротмистр Дубельт, с 15 лет познавший вкус военной службы. Пулям не кланялся, но одна, проклятая, все же ранила под Бородино. Замечен был за храбрость и организацию дела – потому и адъютантом служил сначала у генерала Дохтурова, потом у славного Раевского. Был и в заграничном походе. В Париже закончил войну. Ох, Европа, Европа! Цивилизация начала века – дороги, товары, свобода. А в России уже тайные офицерские общества. И близок к ним Леонтий Васильевич. Будущие декабристы С.Волконский и М.Орлов у него в друзьях. Идеи свободы казались неотделимы от блеска эполет лихого полковника. После восстания на Сенатской площади арест миновал командира пехотного полка Дубельта: разговоры о свободе – не членство в тайной организации. Но в список подозреваемых попал. И предстал перед следственной комиссией, назначенной императором. Здесь-то его и увидел Бенкендорф, заседавший в той же комиссии. Увидел и запомнил – поведение полковника ему понравилось. Суда Дубельт избежал. А в реестре неблагонадежных остался. Но перед начальством не стелился, конфликтовал. Однажды не выдержал, подал в отставку. Демонстративно. И армия не расстроилась из-за отставки блестящего полковника. В сей драматический час Бенкендорф сказал ему: – Иди ко мне, в Третье отделение. Неожидан и странен был ход главы секретной службы. Но он тоже был в Париже, как и Дубельт. А вернулся с иными впечатлениями. Как говорил С.Волконский: «Бенкендорф вернулся из Парижа… и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какую пользу оказывала жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленых, введение этой отрасли соглядатаев может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления и пригласил нас, многих своих товарищей, вступить в эту когорту, как он называл, добромыслящих…». И уговорил-таки Дубельта встать в ту когорту, что называлась Третьим отделением. Из армии в жандармерию, но на честных началах. Согласившийся Дубельт пишет жене, что просил передать Бенкендорфу не делать о нем представления, ежели обязанности неблагородные будут лежать на нем, что он не согласен вступить в жандармский корпус, ежели ему «будут давать поручения, о которых доброму и честному человеку и подумать страшно». Но Бенкендорф искренне считал жандармскую службу делом благородным и убедить в этом мог даже весьма искушенных. Так пехотный полковник стал жандармским. Какой талант открылся на ниве сыска! Невероятная способность по нескольким фактам выстроить картину и сделать прогноз. Так он предугадал судьбу Пушкина. Через пять лет Дубельт уже генерал и начальник штаба жандармского корпуса. А потом управляющий Третьим отделением. Жесткий прямой характер, мешавший карьере в армии, не мешал служить у Бенкендорфа. Его ценили не только в секретной службе, ценили те, кто были объектами его внимания. Дубельт – это работа с образованными мужами, с литераторами. Он считался в ведомстве Бенкендорфа самым просвещенным, причастным к литературе, да и сам немножко сочинял. Работал с редакторами толстых журналов, с Пушкиным, Герценом. Они-то знали его главный метод – убеждение, уговоры. Это стиль Бенкендорфа, помноженный на «литературность» Дубельта, его терпение и деликатность, на его сочувствие, на сопереживание. Трагедия моих подследственных, думал Дубельт, в том, что они шли по «ложному направлению». Он искренне сочувствовал им и пытался менять это направление. Герцен тут близок к Бенкендорфу, когда заметил, что Дубельт умнее всего Третьего отделения, да и всех трех отделений императорской канцелярии, вместе взятых. …По делам Петрашевского и Достоевского взяли тридцать семь человек. Обращались вежливо, режим был хотя и тюремный, но сносный. Обвиняли их главным образом в том, что они читали и обсуждали запрещенное письмо Белинского к Гоголю, написанное им в июле 1847 года в связи с изданием Гоголем книги «Выбранные места из переписки с друзьями». Гоголь приветствовал идею монархического правления на Руси, выступал защитником устоявшихся отношений, видел церковь союзником государя в воспитании русского народа в духе верности режиму. Белинский обличал его страстно и зло: Россия – это страна, где «люди торгуют людьми», где нет «никаких гарантий для личности», а «есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей», церковь «всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма», а так называемая исконная религиозность русского народа скорее миф, чем правда. Следственные допросы вел сам Дубельт. Собственно, временами это даже были не столько допросы, сколько беседы и споры на мировоззренческие темы. Дубельт выступал как оппонент-наставник. Вразумлял и убеждал. И как оказалось далеко не бесполезно. Дар у него был. Дар вразумлять, что у офицера политического сыска – бесценное качество. Если он есть, то эффект поразительный. Как в случае с Достоевским, на которого произвела огромное впечатление глубина суждений Дубельта. Если тезисно, то суждения его сводились к следующему. Первое. Жизнь действительно должна быть по-божески справедливой. Но это невозможно, пока народ не просвещен, не образован. А вот ежели просветить народ, дать ему образование, воспитать у него чувство чести и достоинства, то тогда можно, нет, не из зверя, а из «получеловека» сделать человека. Только после этого дать ему свободу. Образование и воспитание – предтеча свободы. Второе. В отношении свободы вопрос двойственный. Просвещенный мужик будет ли землю пахать? Не станет ли рабом вредной идеи, не подастся ли «правду» искать? Третье. Ваши споры вокруг письма вели к заговору. А заговор – путь к беспорядкам, к хаосу. Но стремление к хаосу не есть свойство умных людей. Четвертое. Главная обязанность умного и честного человека – превыше всего любить свое Отечество, а значит, верно служить своему государю. Пятое. Люди, погруженные целиком в мирские, земные заботы, не ведают смысла жизни, не замечают посланий всевышнего, обращенных к душам. В этом трагедия заблудших. И еще одно суждение Дубельта, шестое в приводимых тезисах. Что Россия без царя, без православия? Ничто! Революции, перевороты – оттуда, из Европы. У нас свой путь, российский. Леонтий Васильевич к славянофильству тягу имел явную. Говорил местами как Гоголь. И этим тоже купил Достоевского. Проникся тот его доводами. Не вызывали они отторжения, хотя и звучали из уст полицейского генерала. Достоевский и следственной комиссии заявление сделал под влиянием Дубельта. Говорил, что прочел письмо, но может ли тот, кто донес на него, сказать, к кому из этих двух, Белинскому или Гоголю, он более пристрастен? Говорил, что он всегда за Отечество, за прогрессивные перемены, чтобы жизнь улучшалась и чтобы все это исходило от власти, без всяких переворотов и потрясений. Только было проговоренное в беседах с Дубельтом осмыслил, только было хоть как-то привел в порядок новое мыслеположение и изложил его следственной комиссии, как очередной удар – решение суда. «Военный суд находит подсудимого Достоевского виновным в том, что он, получив копию с преступного письма литератора Белинского, читал это письмо в собраниях. Достоевский был у подсудимого Спешнева во время чтения возмутительного сочинения поручика Григорьева под названием «Солдатская беседа». А потому военный суд приговорил сего отставного инженер-поручика Достоевского за недонесение… лишить чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием». Приговор был шоком для Достоевского. Мир кончился, стал черным. И был таким все 36 дней, до дня исполнения приговора. И свершилось чудо. Николай I вынес окончательный вердикт: «Каторжные работы на четыре года, а потом рядовым». И иезуитская воспитательная ремарка: «Объявить помилование лишь в ту минуту, когда все уже будет готово к исполнению казни». Так и сделали. Снова шоковый удар. И хотя это было 22 декабря 1849 года в семь утра, когда темень и мороз спеленали Семеновский плац, для Достоевского мир воскрес, задышал красками и звуками. Эти нервные потрясения, следующие друг за другом, создали такое эмоциональное напряжение, что все увещевательные речи Дубельта врезались в память намертво. И уже не отпускали Достоевского до конца творческих дней. Именно под влиянием Дубельта, под впечатлением споров с ним, Достоевский после возвращения с сибирской каторги стал убежденным православным монархистом, сознательным противником революции, ее заразительных идей. Если внимательно вчитаться в последующие сочинения, письма и дневниковые заметки Достоевского, посмотреть на инициативы его на ниве общественной, можно разглядеть тень Дубельта. Судите сами. В письме все тому же Майкову, где-то после 1859 года, Достовский пишет: «Читал письмо Ваше и не понял главного. Я говорю о патриотизме, о русской идее, об чувстве долга, чести национальной, обо всем, о чем вы с таким восторгом говорите. Но, друг мой! Неужели вы были когда-нибудь иначе? Я всегда разделял именно эти же самые чувства и убеждения. Россия, долг, честь, – да! Я всегда был истинно русский – говорю Вам откровенно. Да! Разделяю с Вами идею, что Европу и назначение ее окончит Россия. Для меня это давно было ясно.». Так-таки и ждешь, что закончит он это исповедание Майкову фразой Дубельта: «У нас свой путь, российский». Еще на поселении, когда службу нес, командуя взводом в чине унтер-офицера, ночами сочинял повесть «Село Степанчиково». Трудно писалось, еще сложнее пробивалось к читателю. В журнале «Русский вестник», что редактировал Михаил Никифорович Катков, все сомневались: надо ли такое печатать? В конце концов, не рискнули. Взял «Современник», но и Николай Алексеевич Некрасов, что был там главным редактором, тоже не решился. Отказ, правда, завуалировал, сославшись на ничтожнейший гонорар, который способен заплатить в случае напечатания. От чести такой Достоевский отказался. Наконец, согласился публиковать Андрей Александрович Краевский в «Отечественных записках» с гонораром по 120 рублей за печатный лист. Что же такое страшное было в этой повести, что вышеупомянутых редакторов охватывало чувство опасности, а Некрасов даже сказал: «Достоевский вышел весь, ему не написать больше ничего значительного»? А то, что вывел там Достоевский тип смешной и страшный в лице Фомы Фомича Опискина – идеологического диктатора местного уровня. Лжепророк, одержимый фетишем социальных изменений, нахватавшийся идей безусловной свободы вкупе с патриотизмом, занялся просвещением местного люда. Учил свободе, патриотизму, ненавидя Россию, учил, чтобы удовлетворить свое политическое тщеславие, свою власть над душами – обманутыми и развращенными звоном либеральных и патриотических фраз. Народ, завороженный «ученой» наглостью, глотал и глотал эту отраву, принимая проповедника за истинного учителя жизни. Когда писал Достоевский «Село Степанчиково», не отпускали его слова Дубельта: «Просвещенный мужик будет ли землю пахать? Не станет ли рабом вредной идеи, не подастся ли «правду» искать?» Вчитаешься, так повесть – иллюстрация к словам генерала из Третьего отделения. Не потому ли она так напугала просвещенных редакторов ведущих литературных журналов России? Диалог с ними Достоевский продолжил, когда сочинял текст программного объявления о подписке на журнал «Время». Основная идея журнала – утверждение в общественном сознании нового пути государственного развития, основанного на решении крестьянского вопроса – отмены крепостного права. Такое решение Достоевский считал социальным переворотом огромного значения. Поэтому в обращении к подписчикам он не забывает подчеркнуть: «Этот переворот есть слияние образованности и ее представителей с началом народным и приобщение всего великого русского народа ко всем элементам нашей текущей жизни». И Дубельт о том же. Ведь десять лет тому назад он внушал Достоевскому: «Жизнь действительно должна быть по-божески справедливой. Но это невозможно, пока народ не просвещен, не образован. Вот если просветить народ, дать ему образование, воспитать у него чувство чести и достоинства, то тогда можно, нет, не из зверя, а из «получеловека сделать человека». Только после этого дать ему свободу». И опять от Дубельта уже давно знакомое: «У нас свой путь, российский». А Достоевский будто развивает: «Мы знаем теперь… что мы не в состоянии втиснуть себя в одну из западных форм жизни, выжитых и выработанных Европою из собственных своих начал… Мы убедились наконец, что мы тоже отдельная национальность, в высшей степени самобытная, и что наша задача создать себе новую форму, нашу собственную, родную, взятую из почвы нашей, взятую из народного духа и из народных начал.» И добавляет, как заклинание: «Первый и главный шаг здесь «распространение образования усиленное». Весной 1870 года Достоевский, а жил он тогда с семьей в Италии, прочитал в местной газете сообщение из Москвы: «В Разумовском, в Петропавловской академии, найден убитым студент Иванов. Подробности злодейства страшны. Ноги окутаны башлыком, в который наложены кирпичи. Он был стипендиатом Академии, наибольшую часть денег отдавал своей матери и сестре». Потом появились другие подробности. Оказывается, студент Сергей Нечаев создал в Москве террористическую организацию, назвал ее «Комитет народной расправы», у которого эмблема – топор. Для начала решил организовать террористические пятерки. Из них и состоял «Комитет народной расправы». Те, кто повязал себя с «пятеркой», отрекались от человеческого и давали обет – служить делу страшного и беспощадного разрушения. Этот комитет должен был заняться подготовкой политического переворота, организовав вначале ярость масс. А студент Иванов, член Комитета, выступил против такого плана, держал долгий и яростный спор с Нечаевым. Спор кончился плохо: Иванова тайным решением «приговорили», то есть убили, а тело выбросили в прорубь, привязав кирпичи к ногам. Вот и вся история. Но она потрясла Достоевского. Будто все вернулось на круги своя, на двадцать с лишним лет назад. Выплыли фигура Спешнева, его прожектерская программа вооруженного переворота, где ударная сила все те же «пятерки». Спешнев – предтеча Нечаева. Как бы покатилась судьба самого Достоевского, если бы агенты Дубельта не остановили тот неудержимый бег к политическому террору. Достоевский признается: «. Нечаевым, вероятно, я бы не смог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, может, и мог бы… во дни моей юности». Размышления о страшной истории со студентом Ивановым, о Спешневе, о самом себе, опять о Дубельте, предшествовали вызреванию потребности высказаться, покаяться в определенной мере перед миром. Сначала думал о политическом памфлете, но чем больше размышлял, тем все ясней становилась мысль о романе. Романе-покаянии, романе-предупреждении, романе о несостоявшейся, слава богу, своей судьбе. Роман этот он назвал «Бесы». Действующие лица, все эти бесы, списаны во многом с реальных людей. Душегуб Нечаев превратился в Петра Верховенского, убитый студент Иванов, не сошедшийся во взглядах с Нечаевым, обрел имя Шатова. Шатов ищет новый смысл, но шатается в своих умозаключениях. Есть еще и старший Верховенский, отец Петра. Этот для раскрытия разного понимания отцами и детьми проблемы современного нигилизма, от которого все зло. Продолжение идей Ивана Сергеевича Тургенева, «Отцы и дети» которого стали для России романом-предупреждением о страшной силе нигилизма. Не зря Третье отделение выразило Тургеневу благодарность за раскрытие непривлекательного образа революционера-нигилиста Базарова. От проблемы нигилизма шел Достоевский к идее бесовства, идее всеобщего разрушения и разложения, но под маской борьбы за человека, за справедливость, за грядущий лучший мир. Идея бесовства под маской в конечном счете стирает человека в порошок, оборачивается кровью. Вот что хотелось выразить Достоевскому в романе. Но кто главный герой, носитель идеи бесовства? Ставрогин – так назвал идеолога Достоевский. Ставрогин – главный герой, вокруг которого вихрится бесовщина. Обнажая сущность и мыслеполагание Ставрогина, Достоевский из себя, по сути, выдавливал того молодого, готового идти за Спешневым, каким он был двадцать лет назад. А в финале этой бесовской драмы – мыло, которым Николай Всеволодович Ставрогин натер веревку и повесился на ней. Не был ли этот роман «Бесы» написан хотя и добровольно, но по невысказанному заказу Третьего отделения? Одобрило же оно Тургенева за «Отцов и детей». Дубельт был бы доволен. Предупреждение бесовства соответствует его взглядам, да и задачам спецслужб вообще. «Бесы» – эпитафия Дубельту, роман во славу Третьего отделения. Часть II Интеллигенты – лучшие агенты Сергей Мельгунов – засыпавшийся агент Антанты Когда большевики пришли к власти в октябре 1917 года, то организованное сопротивление первыми им оказали инициативные люди из интеллигентов. Потом уже от них кругами пошли волны сопротивления от бывших офицеров, церкви, от экспедиционных корпусов, посланных в Россию Францией, Англией, Соединенными Штатами и Японией, и, наконец, от белых армий. Манифесты, программы, концепции, планы и представляющие их различные силы – армии, партии, центры, союзы – все слилось в едином заговоре против установившегося в стране режима. Здесь были свои таланты и герои. Первым, не по статусу, а по изворотливости, я бы назвал Сергея Петровича Мельгунова, дворянина, потомка известного русского масона екатерининских времен, выпускника Московского университета, профессора истории, издателя и журналиста, общественного деятеля, правого либерала по убеждениям и народного социалиста по вывеске. В 1923 году в эмиграции он написал известный труд под названием «Красный террор в России», тему которого продолжил спустя почти пять десятилетий, снедаемый честолюбием Александр Исаевич Солженицын, но уже под названием «Архипелаг ГУЛАГ». Карьера ученого не влекла Мельгунова. Более грела душу публицистика. Он было взялся за разработку темы о декабристах, но его научный руководитель профессор М.Любавский оценил представленное сочинение на «удовлетворительно», даже несмотря на присутствие в нем новых материалов, добытых Мельгуновым в архивах. Причиной, по которой профессор столь жестко обошелся с учеником, стала публицистичность работы в ущерб научности, выверенности и осмыслению фактов. Обиделся Мельгунов, чертыхался, иронизировал по поводу обвинений в ненаучности. Но на науке поставил крест, сосредоточился на журналистике. В газете «Русские ведомости» состоялись его первые сочинительские опыты, сначала в отделе внутренней жизни, а потом в историческом. Вырабатывал там свой язык публициста. Получалось неплохо. Потом пошло сотрудничество с газетой «Народное дело», с журналами «Вестник воспитания», «Вестник права и нотариата». Писал про отношения церкви и государства, про свободу совести, веротерпимость и трудную жизнь крестьянства. Профессором стал позже, по совокупности работ и лекций, читанных перед разной публикой. Но исподволь точила мысль – открыть свой издательский дом. Скоро мысль приобрела очертания плана. И вот, наконец, в 1911 году он организует кооперативное издательское товарищество, регистрирует его под названием «Задруга». Среди акционеров и владельцев, ссудивших деньги на это предприятие, – писатели, ученые, учителя, общественные деятели, политики и журналисты. Его избирают председателем правления – редкий случай, когда он не отказался быть первым лицом. На новой должности с головой погрузился в издательские проекты – все больше общественно-политические и исторические. Ну, вот, например, «Отечественная война 1812 года и русское общество», «Масонство в его прошлом и настоящем», «Крепостное право в России и реформа 19 февраля». В это же время Мельгунов замыслил журнал «Голос минувшего», а через пару месяцев новое издание уже встретилось с читателями, в основном из интеллигентской среды. Известность Мельгунова росла. И он делает шаг в политику. Выбор его – партия народных социалистов, энэсов, потому что она продолжает дело народников и при этом отвергает террор как революционную тактику эсеров – социалистов-революционеров, предтеча которых те же народники. В восемнадцатом году один из членов «мельгуновской» партии будет стрелять в политических противников – большевиков. Но это через пять лет, когда революция сметет шелуху партийных манифестов. А пока казалось, что все вроде бы шло хорошо. Но на самом деле отношения с миром, с коллегами и соратниками у Мельгунова складывались непросто, он ершился, конфликтовал. – С Мельгуновым работать все равно что ежевику собирать: все пальцы исколешь и ничего не соберешь, – выразился как-то о нем Петр Струве, известный по тем временам философ и публицист с антибольшевистскими взглядами. Да, работать с ним действительно было сложно, не все выдерживали. Но неуемная, холерическая энергетика Мельгунова поглощала раздражение соратников. Взгляд его оставался твердым, глаза не замутнены, и он знал, что хочет в этой жизни. В таком настроении он встретил Первую мировую войну. Он скоро понял, насколько чужд ему агрессивный патриотизм, охвативший офицерство, интеллигенцию и средние слои. Но он не хотел и поражения армии. И тогда Мельгунов начинает разговор о долге литератора перед обществом. Много шума наделала его брошюра, вышедшая в 1916 году, «О современных литературных нравах», в которой он обвиняет русскую прессу в том, что она продалась рынку и забыла об интересах общественного служения, то есть о своем высоком публицистическом предназначении. А публицистика – это и пропаганда, а пропаганда – средство борьбы, тот принцип, ради которого он пожертвовал наукой и которому теперь готов служить верой и правдой в борьбе с новой властью. В начале 1918 года Мельгунов по большей части и занимался публицистикой, редактировал журнал «Голос минувшего», руководил издательством, читал лекции и состоял в руководстве Трудовой народно-социалистической партии. Он все еще не мог прийти в себя после Октябрьской революции. Раз от разу задавал себе один и тот же вопрос: почему какая-то группка людей, именующих себя большевиками, захватила власть и никто при этом толком не сопротивлялся? Он не мог найти внятный ответ, и от этого становился все более раздражительным и желчным. Обычно до обеда он просматривал рукописи, долго потом не мог успокоиться и нервно ходил по своему редакционному кабинету, погруженный в раздумья. Потом шел в библиотеку, смотрел последние газеты и журналы, настроение портилось еще больше. Ближе к вечеру сходились в издательство соратники по партии, и под чай начинались бесконечные разговоры: как, почему, кто и что сказал, чем еще удивили новые товарищи-господа? Но Мельгунов был из тех, у кого злость и раздражение скоро обращались в действие. Он не произносил интеллигентских фраз типа: «Господа, надо что-то делать!» Из его уст после всех этих тягостных раздумий прозвучала вполне определенные слова: «Господа, вот что надо делать!» И он в нескольких фразах очертил идею, которую успел обдумать и взвесить. Идея сводилась к тому, чтобы образовать некую надпартийную организацию, которая, как видно из показаний одного из участников подполья, Н. Виноградского, имела бы цель «объединить существующие в Москве политические партии на почве общего понимания развертывающихся событий и выработки по поводу их единообразной точки зрения». К этим партиям относились правоэсеровская, народных социалистов и кадетская. Вновь образованная подпольная организация назвалась «Союз возрождения России» и справедливо считала себя контрреволюционной. В аналитической записке ВЧК тех лет задачи «Союза» выглядели жестко и определенно: вооруженное свержение Советской власти с последующим созывом Учредительного собрания, восстановление частной собственности, непризнание мирного Брестского договора с Германией, создание при содействии Антанты нового фронта для борьбы с немцами, создание новой русской армии. Учредительное заседание вновь рожденного «Союза» провели на квартире Мельгунова. Были деятели от разных партий, все люди представительные: профессора, литераторы, публицисты. Случился интересный казус с избранием председателя «Союза». Предложили, конечно, Мельгунова. – Ну, что вы господа! Я слаб в организации, дела – не моя стихия. Вот пусть Венедикт Александрович! Он силен по этой части. Венедикт Александрович – это Мякотин, профессор-историк, публицист, один из членов руководящего совета «мельгуновской» трудовой народной партии. В этом весь Мельгунов. Он никогда не выставлял себя первым, официальным лицом в каком-либо деле. Быть производителем идей, концепций – да. Но в воплощении их – всегда на шаг сзади, чтобы, если случится провал, коса репрессий, прошелестев рядом, задела лишь первое лицо, которое впереди. Правда, с большевиками у него это не совсем получилось. «Возрожденцы» споро ладили связи с подпольным правым центром (кадетская, то есть пробуржуазная, организация, ориентированная на Германию), с подпольным кадетским же «Национальным центром» (ориентирующимся на страны Антанты), с эсеровской боевой организацией Бориса Савинкова «Союз защиты родины и свободы». Эсеровская – значит, организация социалистов-революционеров, представляющая интересы крестьянства и использующая террор как средство борьбы. В этой системе подпольных организаций «Союз возрождения России» брал на себя роль политического координатора и стратега политической борьбы с Советской властью. Так агент ли Мельгунов? А если агент, то чей? Большевистский в роли провокатора или еще чей-то? Нет, не провокатор он и не большевистский агент. Он, до революции принадлежащий к антимонархической оппозиции небольшевистского левого толка, после большевистской революции действительно превратился в агента по убеждению, политического агента, действующего в интересах определенной силы. Коммунистическая пропаганда называла таких – агентами мирового капитала. Во Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, по-простому ВЧК, определили его как агента Антанты, что ближе к истине. Причем, добровольного, инициативного. Здесь я сделаю краткое отступление. Что такое Антанта, слово на слух страшноватое, вызывающее ассоциации с каким-то звероподобным существом. Придет Антанта, ударит Антанта, сделает Антанта. А это всего лишь русское производное от французского Entente – согласие. Начиная с 1907 года три страны – Франция, Великобритания и Россия – объединились против германской коалиции, так называемого тройственного союза Германии, Австро-Венгрии и Италии. Тогда Европа раскололась на две конфликтующие силы, деятельно готовившиеся к войне за сферы влияния. Когда она разразилась в августе 1914 года – Первая мировая война, – эти две группировки вцепились друг в друга с бессмысленной ненавистью. Когда через три года в России случилась Октябрьская революция и она вышла из войны, а значит из Антанты, Великобритания и Франция делали все, чтобы вернуть ее в окопы. Ведь без нее приходилось только собственной кровью останавливать германское наступление. Антанта без России почему-то считала, что кровь француза и англичанина дороже крови русского солдата. Кроме того, Антанта считала, что пример России заразителен, и не дай бог, собственные солдаты откажутся воевать. Эту революцию в Россию надо было душить в зародыше. И поэтому уже в декабре 1917 года в Париже собрались представители правительств стран Антанты и приняли соответствующий меморандум и план вооруженной интервенции в России. Они особо не церемонились и разделили ее на сферы влияния, по крайней мере, в итоговом соглашении: Англии достались российский север, Кавказ, Дон и Кубань; Франции – Украина, Крым и Бессарабия. В январе 1918 года этот план поддержали США и Япония. И дело было пошло. Уже в марте, под предлогом защиты российского севера от германского вторжения, не разрывая дипломатических отношений с большевиками, английские части высадились в Мурманске и к августу были в Архангельске. В апреле японский экспедиционный корпус высадился во Владивостоке, а в августе ступили на российскую землю солдаты американского корпуса, десантировавшись там же, во Владивостоке. А на рейде Одессы объявился французский флот. Тогда же англичане заняли Баку. Почти 300 тысяч штыков солдат Антанты заколыхались по окраинным землям России. А на Западе противоположная сила в лице немецкого солдата топтала землю Белоруссии, Украины, Дона, Крыма и Грузии. И в этой ситуации полыхнул мятеж 50-тысячного Чехословацкого корпуса. Его солдаты и офицеры, воевавшие в австро-венгерской армии, попали в русский плен во время войны. Большевики разрешили им эвакуироваться в Европу через Владивосток. Но эмиссары Антанты подбили чехословаков на восстание в России. Мятежные эшелоны корпуса растянулись от Пензы и Самары до Владивостока. А в Центральной России жару поддал правоэсеровский «Союз защиты родины и свободы» во главе с Борисом Савинковым, организовавший восстания в Ярославле, Вятке, Тамбове. Везде, где начались восстания и мятежи, стреляли, вешали коммунистов и сочувствующих большевистской власти. Левые же эсеры, состоящие в одном правительстве с большевиками, подняли мятеж в Москве в июле того же 18-го, убив германского посла Мирбаха. «Чистые» провокаторы хотели опять втянуть страну в войну с немцами. Вот такая обстановка сложилась в России в середине лета 1918 года. Но вернусь к Мельгунову, которого ВЧК считало агентом Антанты. – Чем докажете? – волнуются нынешние почитатели Мельгунова. А тем хотя бы, что «Союз возрождения» первым делом проложил дорогу в иностранные посольства и миссии в Москве и Петрограде, призывая их энергичнее заниматься организацией вторжения иностранных войск в Россию для удушения большевиков и обещая политическую поддержку всех антибольшевистских политических партий. – Выхода иного не было, – говорил сам Мельгунов. Но это больше походило на идеологическую декларацию, выражающую мнение оппозиционной антибольшевистской элиты. А нужны были реальные действия. Вот тогда, не мешкая, сотворили под началом Мельгунова план организации подпольных офицерских объединений. Офицерские группы действия должны были помочь союзникам установить контроль над территорией, очистить ее от советской власти и начать формирование частей новой русской армии. Мякотин, он же глава «Союза», соратник Мельгунова, через пять лет по-профессорски педантично излагал суть творимого в своих воспоминаниях: – Согласно этому плану, предполагалось в определенный, заранее избранный момент перебросить все силы этих организаций в район, близкий к тому месту, где союзники могли бы высадить свои войска, и тогда поднять в этом районе восстание, провозгласить новую власть и начать набор армии, которая могла бы действовать совместно с союзниками. А что в это время делал Мельгунов? Работал, не покладая рук и ума. Воспользуемся его признанием, сделанным уже в эмиграции, когда не висел над ним топор ВЧК: – В июне я принял близкое участие в организационной работе «Союза возрождения». Его задача была переправлять силы главным образом на восток, где ожидали десант, и в связи с этим началась организационная работа и требовала расходов. Но «Союз возрождения» отправлял и на юг тех, которые желали уехать в Добровольческую армию (к Деникину. – Э.М.). Это была одна из главных функций военной комиссии – проконтролировать лицо, снабдить деньгами, добыть документы, дать связи. Контроль не только с точки зрения добросовестности, но и политической – с точки зрения ориентации – это была конспиративная работа. Ну, чистая пятая колонна в тылу! Сейчас определенно можно сказать, что группа интеллигентов, сочащихся ненавистью, в которой Мельгунов выступал как ведущий пассионарий либерального толка, закоперщик тайных акций, самозабвенно разжигала гражданскую войну в России. И хотя в сентябре 1918 года Мельгунова наконец-то арестовали, в ЧК тогда и представления не имели о его истиной роли в той кровавой каше, в которую погружалась страна. Арестовали его после покушения на Ленина и раскрытия заговора послов Франции, Великобритании и США, пытавшихся осуществить военный переворот в советской столице. Английский посол Локкарт, американский генконсул Пул и французский консул Гренар договорились о чрезвычайных мерах для уничтожения Ленина и его народных комиссаров. Здесь главное было склонить латышских стрелков к захвату Кремля, который они охраняли. Этим занимался английский агент Сидней Рейли, искал подходы к латышам. Активность англичанина была замечена, и тогда чекисты «подставили» ему своих агентов из латышей. Игра кончилась, когда эсерка Фанни Каплан, по поручению ЦК партии правых эсеров, стреляла в Ленина. Днем раньше в Петрограде член «мельгуновской» партии народных социалистов Леонид Каннегиссер застрелил председателя петроградской ЧК Моисея Урицкого. Начались повальные обыски и аресты. Сидней Рейли сбежал, французы Гренар и Вертамон укрылись в норвежском посольстве. Но Локкарта взяли. Допросив, отпустили в обмен на освобождение советского посла в Лондоне Чичерина. Чекисты, проводившие аресты в зданиях посольств и миссий в Москве и Петрограде, изъяли массу документов. Из некоторых стало понятно, что дипломаты имели контакты с политическими деятелями из «Союза возрождения», из других политических партий, где первой выступала партия правых эсеров. А месяцем раньше, когда часть дипкорпуса, сидевшего в Вологде, подалась в Архангельск, после занятия его англичанами, чекисты в оставленных помещениях провели обыски. И тоже нашли документы о связях партии эсеров, группы Савинкова и деятелей из «Союза возрождения» с иностранными дипломатами. Вот тогда-то и был арестован Мельгунов сотоварищи, чей «Союз» мелькал в захваченных документах. Над неопытностью чекистов того времени можно смеяться. Оказывается, арестованный Мельгунов умудрился связаться с соратниками на воле. – В то же утро все, меня компрометирующее, было вывезено, – говорил он позже, имея в виду документы в помещении «Союза» и в издательстве «Задруга». А ведь речь шла ни много ни мало о документах «Союза возрождения», связанных с подпольными делами. С удовлетворением констатировал: – У следствия не имеется никаких данных о существовавшем уже тогда «Союзе возрождения» в России, в котором я принимал участие. А когда его допрашивали у Дзержинского, Мельгунов сумел стащить со стола документ о деятельности союза: – Я его тут же очень ловко спровадил в свой карман. А так как участие Мельгунова в заговоре послов чекисты не могли доказать, его выпустили. Правда, за него ходатайствовали известные большевики – Луначарский, Рязанов, Бонч-Бруевич, и поручился сам Дзержинский. Ходатайствовали за известного историка, профессора, социалиста. Ну, кто мог представить: интеллектуал и какая-то связь с заговорщиками и террористами?! Но радость освобождения оказалась недолгой. Вскоре его вновь арестовали. На сей раз по подозрению в связях с правоэсеровской боевой организацией Савинкова. «Союз возрождения» поддерживал с ней рабочие контакты. Но Мельгунов опять вывернулся. В ВЧК не могли документально доказать его контакты с боевиками. Конспирацию он выстраивал виртуозно: – Я всегда хранил у себя всю нужную переписку, хранил в третьей комнате, не без основания думая, что, дойдя до третьей комнаты, обыскивающие устанут, потонут в груде бумаг. Так оно и вышло. Чекисты действительно утонули в груде «профессорских» бумаг. Сыскного опыта еще не наработали, брали интуицией и силой. Потом уже Владимир Федорович Джунковский, бывший жандармский генерал, помог ЧК составить инструкцию по обыскам: идти с двух концов квартиры, навстречу друг другу, просматривая шкафы, полки, каждую книгу, изымая рукописи, блокноты, записные книжки. Но то потом, а в этот раз чекисты не добыли доказательств. И вновь Мельгунова отпустили по ходатайству известных большевистских деятелей. И, наконец, его взяли в третий раз. Это уже после того, как в апреле 1919 года начал действовать рожденный по его проекту подпольный «Тактический центр» со своей военной организацией, вставший над «Союзом возрождения России», «Национальным центром» и монархическим «Советом общественных деятелей». Вот такую подпольную сеть он придумал со своими интеллигентными единомышленниками, по большей части профессорами: Н.Щепкиным, О.Герасимовым, С.Трубецким, другим Н.Щепкиным, Д.Щепкиным, С.Леонтьевым, А.Бородулиным. Главная цель, ради которой создавался этот «Тактический центр», была в том, чтобы при подходе армий Деникина к Москве поднять мятеж контрреволюционных сил в столице и захватить Кремль, где работало советское правительство во главе с Лениным. Проект не удался. Деникина отбросили от Москвы, заговорщиков взяли. Мельгунов сначала было ускользнул. Фирменный стиль! В деревню подался. Отсидевшись в деревенской глуши под Москвой, вновь появился в столице. Это было в феврале 1920 года. Спустя несколько дней его арестовали. В следственном деле есть дневниковые записи Мельгунова, относящиеся к этому случаю. Любопытно их читать, особенно там, где он описывает тюремные порядки и чекистов, с которыми имел дело. В этот раз арестом занимался особоуполномоченный ВЧК Яков Саулович Агранов. О нем речь ниже. Но вот каким он показался профессору. «А[гранов] делал мимолетный допросик. Это неинтересно. Отмечу лишь две незначительных, но характерных черты. На моем письменном столе лежали некоторые выписки из «Известий», характеризующие точки зрения, высказывания деятелей террора публично. «Это интересно. Кому Вы посылаете эти выписки? Хорошо подобрано, хотя и тенденциозно. Это я должен взять». Я пробовал разъяснить, что таких выписок у меня тысячи и это вовсе не означает, что я их куда-то посылаю. Делаю для своей работы. Наконец я вместе с А[грановым] на автомобиле приехал на Лубянку, 2. «До завтра», – говорит неизменно любезный А[гранов] и жмет руку. Это «завтра» в смысле допроса произошло через 17 дней». На следствии Мельгунов, как всегда, отрицал все, топил следователей в вязи слов. Вот образцы: «С не считаю себя председателем московской группы «Союза возрождения», но допускаю, что при моей импульсивности меня могли считать руководителем этой группы». «О деятельности петроградской группы я имел весьма слабое представление и считал ее еще более аморфной и неопределенной, чем наша. Нам казалось, что вся ее работа сводилась к собиранию крайне неопределенной информации и к поддержке связей с инакомыслящими». «Я полагал вместе с тем, что моя политическая роль в Москве не носила такого характера, при котором мне можно было поставить в вину участие непосредственное в каком-либо заговоре, а тем более в активном вооруженном выступлении против советской власти, в чем только я обязался подпиской не принимать участие. P.S. Что касается проекта «о частной собственности», будто бы написанного моей рукой, то он во всяком случае мне не принадлежит. Если он написан моей рукой, в чем, впрочем, сильно сомневаюсь, то переписан с чего-либо. Может быть, это один из проектов, напечатанных в одесских газетах». «Наша военная организация стояла вне политических группировок. О данной военной организации мы ничего не знаем: ни ее состава, ни принципов построения, ни, в сущности, ближайших ее целей. При таких условиях не может быть речи о какой-либо санкции. С моей личной уже точки зрения, подобное выступление приходилось бы квалифицировать как общественное преступление. Оно, обреченное на неудачу, повлекло бы за собой массу невинных, а главным образом, совсем ненужных жертв. Я указывал на вредные последствия выступлений, подобных савинковскому в Ярославле. Это лишь способствует укреплению Советской власти на почве неизбежного усиления общественного разочарования. Единственное, что я мог рекомендовать, это роспуск военной организации, а лицам, которые считают необходимым бороться вооруженным путем, эвакуироваться из пределов Советской России». Из следственного дела видно, что Мельгунова смогли обвинить только на основании показаний его сообщников, прежде всего Котляревского, Виноградского, Кольцова, Щепкина, Леонтьева, Ступина, Игнатьева, Воскресенского. Из всех 28 арестованных по делу «Тактического центра» революционный трибунал приговорил к высшей мере наказания только Мельгунова, Щепкина, Трубецкого и Леонтьева, как лиц, совершивших наиболее тяжкие преступления. Но эта мера была тут же заменена десятью годами тюрьмы. А уже в феврале 1921 года Мельгунов был освобожден. Теперь за него ходатайствовали Академия наук, писатель Владимир Короленко, известные революционеры Петр Кропоткин и Вера Фигнер. Пробыл он в заключении с момента ареста около полугода. В тюрьме он не бедствовал. Передачи с воли были хорошие. Сам пишет об этом в дневнике. Со своим сокамерником, тоже проходившим по делу «Тактического центра», Осипом Петровичем Герасимовым, у которого плоховато было с деньгами, Мельгунов «делился. кофе, маслом, сахаром, простоквашей и молоком». Неплохой ассортимент на фоне того стесненного положения с продовольствием в Петрограде того времени. И очень волновала Мельгунова проблема отхожего места в коммунистической тюрьме. Прямо-таки за живое взяла, в дневнике проходит отдельной темой. И мысль итоговая пробивается отчетливо: право на хорошее туалетное дело – часть борьбы за достоинство интеллигента. Занудные размышления его на сей счет весьма познавательны, особенно для людей не сидевших. А занудство – еще и свойство натуры. «Неужели коммунистическая тюрьма не должна подумать об интересах тех, которые в нее попадают даже из числа так называемых контрреволюционеров? Каких мучений стоит одно только хождение в уборную. И тому, кто не сидел во «внутренней тюрьме» Особого отдела, трудно будет представить себе, что вопрос об уборной иногда может явиться своего рода мучительством. По правилам выход в уборную не ограничивается определенным числом раз в день. Надо слегка постучать, и вас как бы должны выпускать. Но правила здесь неизбежно входят в коллизию с бытовыми фактами тюремного обихода. Все зависит от состава смены дежурных, качества которых, конечно, разнообразны. И не раз приходилось слышать из своей камеры отказ выпустить или грубый окрик – все зависит, повторяю, от персональных качеств непосредственных тюремщиков. К счастью, большинство может быть отнесено к категории хороших. Естественно, что раз в камере несколько человек, заключенные избегают пользоваться для большой надобности парашами. Ведь пользоваться парашей без воды, с дезинфекцией в крайне редких случаях (при мне за четыре с половиной месяца только два раза), было бы прямо невыносимо в небольшой комнате, где находится три или четыре человека. И особенно при отсутствии хорошей вентиляции: в замазанных окнах форточки открываются только чуть-чуть, т. е. делают щелку (лишь летом раскрывают их во всю полноту). А как быть тем, в чьих камерах нет параш? В моей обычной камере ее не было почти четыре месяца. Первые две недели мне приходилось по-настоящему страдать и вероятно получить тяжелую болезнь, если бы, переведенный в другую камеру, я не увидел, что люди пользуются бутылками – метод, им рекомендованный сидевшим Бердяевым. Любопытно, что это были люди, впервые сидевшие в тюрьме. А мне, сидевшему много раз, как-то это не приходило в голову. На всякого мудреца довольно простоты. Но это показывает, что прежний тюремный опыт не помогал в данном случае, опыт сказывался в том, что я пришел и с чайником и с кружкой, а они без того и другого, что в тюрьме тяжело. Получали казенную кружку и, следовательно, должны ограничиваться тем количеством кипятка, которое вмещается в эту кружку». И наконец, четвертый раз Мельгунова арестовали в связи с процессом правых эсеров 3 июня 1922 года по обвинению «в сношениях с подпольными работниками – членами партии социалистов-революционеров». Уже через два месяца его освободили. На сей раз улик было действительно недостаточно. Надоело ему все это, и он написал прошение об отъезде. Туда, на Запад, определенно в Париж. А в Советской России как раз пришло время, когда начали готовить списки на высылку из страны «нежелательных элементов», к коим причислили и Мельгунова. Его вызвали к Менжинскому, заместителю председателя ВЧК. Менжинский объявил профессору, что ему разрешен выезд за границу при условии невозвращения на родину и отказе от борьбы с советской властью. Помолчав, добавил, что решение по Мельгунову было не единогласным, некоторые руководители ВЧК выступили против его отъезда. Правда, не сказал, что главным возражающим был Яков Саулович Агранов, который и стоял за всеми тремя арестами Мельгунова. К третьему аресту Мельгунова Агранов, тогда особоуполномоченный при Президиуме ВЧК, уже приобрел некий следственный опыт по делам такой категории противников режима, как интеллигенция. В своем довольно-таки дельном заключении о деятельности контрреволюционных организаций в 1918–1919 годах он выделяет роль профессора: «Что касается Мельгунова, то он, по его собственным словам, состоял идейным руководителем СВ («Союза возрождения России». – Э.М.) в Москве, непримиримый враг советского строя, чающий и сейчас скорого его падения (собственное его показание), человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный, он не ограничивает своей контрреволюционной деятельности СВ, а делегируется им в Тактический центр и берет на себя лично в качестве главы кооперативного издательства «Задруга» целый ряд ответственных заданий». А ведь не откажешь в проницательности чекисту Агранову – весьма точная характеристика Мельгунова. Особенно эта: «человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный». Вспоминается беспощадный чеховский приговор интеллигентскому сословию: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр». Если бунинский интеллигент, имеющий такое же право на существование как и чеховский, – милый, понимающий, страдающий от неразделенной любви, понимающий толк в хорошей, сытой жизни, обожающий начинать застолье с цветных водок под балык, продолжать его хересом под солянку, красным вином под рябчиков, ликером под кофе и заканчивать плясками с цыганами и питием белой водки под блины с икрой, – то чеховский интеллигент, тот же страдающий от любви Гуров, не всегда понимаемый публикой персонаж, вдруг осознает лживость и иллюзорность этого мира. А доктор Астров из чеховской пьесы «Дядя Ваня», беспощадно препарирующий социальную и психологическую сущность той российской интеллигенции, к которой относился и Мельгунов и которая потом взялась за создание подпольных заговорщицких организаций, более откровенен: «А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом. ноют, ненавистничают, болезненно клевещут.» Как же это созвучно чекистскому определению: «человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный»! В той же чеховской пьесе такая характеристика по-своему персонифицирована в профессоре Серебрякове, откровенность которого – «я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум», – органично переходит в пафос: «Надо, господа, дело делать, надо дело делать!» Сошлись они, исторические и литературные персонажи, профессор Серебряков, доктор Астров и реальный заговорщик профессор Мельгунов. Сошлись не в следственном деле, конечно, а на историческом и литературном поле социального противостояния. Ну, представим, с одной стороны кампания Серебрякова с Мельгуновым и сообщниками, с другой – компания Астрова, в которой интеллигенты иного ряда, например: Кржижановский, Тимирязев, Жуковский, Павлов, Брюсов, Блок, Маяковский. Интересное противостояние получается. А в ВЧК свои интеллигенты – Менжинский, Кедров, Артузов. Тоже в какой-то мере из компании Астрова. Что же вынес Агранов для себя из дела Мельгунова, кроме понимания характера российской интеллигенции: деспотичного, истеричного и лицемерного? Уяснил он, пожалуй, то, насколько хорошо интеллигенция может плести подпольную сеть и организовывать заговоры и при этом мастерски уходить от обвинений. Это, пожалуй, родовое пятно российской интеллигенции определенного толка. Агранов, в общем-то, неплохо разбирался в психологии людей. И понимал ее значение в политической борьбе. Не столько из книг черпал понимание, сколько из собственного житейско-революционного опыта. В полицейских документах, относящихся к 1915 году, об Агранове сказано: «Агранов Янкель Шевелев-Шмаев, вероисповедания иудейского, родился 12 октября 1893 года в местечке Чечерск Рогачевского уезда Могилевской губернии». Семья была многодетная и жила в основном доходами от бакалейной лавки, что держала мать. Смышленый Янкель резво помогал ей, но не карьера бакалейщика прельщала его. Когда он получил аттестат об окончании четырехклассного училища, на семейном совете благословили на новую жизнь. Она началась у него со службы конторщиком на лесном складе в Гомеле. В этом городе в революционном подполье наиболее активными казались социалисты-революционеры (эсеры). Сослуживцы по складу, что состояли в эсерах, и убедили Янкеля вступить в эту партию. Было ему тогда уже девятнадцать. Его партийная деятельность оставила след в полицейских протоколах. В одном из них значилось: «18 апреля 1915 года, в г. Гомеле во рву состоялась сходка представителей революционных партий, всего до 50 человек; ораторами на таковой выступал Рогачевского уезда мещанин Янкель Шевелев-Шмаев Агранов, носящий в партии социалистов-революционеров кличку «Михаил». При обыске у него изъяли литературу: сборник статей «Интеллигенция в России», книги Иванова-Козумникова «Об интеллигенции. Что такое махаевщина. Кающиеся разночинцы», Токвилля «Старый порядок и революция», Леонида Андреева «Царь голод», Спенсера «Справедливость». После следствия Агранова выслали в Енисейскую губернию. И здесь на поселении, в отличие от толстовского революционера-народника, повесившегося после встречи с большевиками, которые популярно ему объяснили, что сила революции в рабочем классе, а не в подвигах отдельных мучеников за народ, – Агранов вступил в большевистскую партию. Там в ссылке он сошелся с некоторыми видными потом большевистскими лидерами. Много читал и любил спорить. Оппонентами у него были известные интеллектуалы. Такой ссыльный «университет» порой стоил государственного. Предположительно в марте 1917 года он вместе со Сталиным приезжает в Петроград. Больше месяца длилось их путешествие от енисейских берегов. Скорее всего, Сталин и другие большевики, уже знавшие Агранова по ссылке, рекомендовали его после Октября в секретариат Ленина. А с 1919 года подпись Агранова как секретаря Совета народных комиссаров появляется вместе с ленинской на документах советского правительства. Должность техническая – ведение протоколов попеременно с другими секретарями, но, тем не менее, ответственная и близкая к высшему руководству страны. Он многое видит и многое знает. А 20 октября 1919 года Малый Совнарком на своем заседании рассмотрел «заявление члена Малого СНК Я.Агранова о разрешении ему совмещать работу в Малом Совнаркоме и в Особом отделе ВЧК». Протокол № 346 с разрешающей формулировкой подписал Ленин. Так Агранов стал особоуполномоченным ВЧК по важным делам. Существует точка зрения, будто Сталин хотел иметь «своего» человека в Чрезвычайной комиссии. Подтверждающих свидетельств этому нет. Но ясно и другое: преданных советской власти и в то же время дельных людей тогда очень не хватало. Агранов же был из преданных и дельных. И в ВЧК он занимался делами, принципиальными для власти: дело «Национального центра», дело «Тактического центра», дело «Петроградской боевой организации». Уже тогда его положение, и секретаря Совнаркома и уполномоченного ЧК, заставляло подходить к расследуемым делам не столько полицейски, сколько политически. Дело Мельгунова он помнил очень хорошо. Да и сам Мельгунов не позволял о себе забывать. После отъезда из России с разрешения ОГПУ, преемника ВЧК, он обосновался в Берлине и включился в новую борьбу с Советами, теперь уже не в качестве агента, а историка-публициста. Впрочем, где грань? Его главный труд «Красный террор» весомо продолжил традиции обличительной пропагандистской литературы начала двадцатого века. Но за это сочинение его на сей раз лишили российского гражданства. Как говорил Мельгунов, эта книга о большевистском терроре, пролившем море крови, о системе насилия и эксцессах в Гражданскую войну. Он написал ее за полгода, сжигаемый ненавистью к большевикам. Откуда факты, материалы, источники? Их было три вида. То, что привез с собой, уезжая из Москвы, – вырезки из советских газет, выписки, личные впечатления; то, чем мог воспользоваться на Западе, в основном эмигрантская пресса, литература, письма и впечатления бежавших из России и, наконец, материалы особой комиссии по расследованию деяний большевиков, образованной в декабре 1918 года при правительстве генерала Деникина. Эти материалы вывезли из России в марте 1920 года под крылом отступавшей белой армии. Понимая всю шаткость используемых источников (не забылись уроки профессора Любавского), Мельгунов вынуждено заметил во введении к книге: «Оглядывая всю совокупность материала, легшего в основу моей работы, я должен, быть может, еще раз подчеркнуть, что в наши дни он не может быть подвергнут строгому критическому анализу – нет данных, нет возможности проверить во всем его достоверность». Ограниченность и сомнительная правдивость источников, приводимых без критической оценки, отход от первоначального плана книги, который предусматривал характеристики как «красного» так и «белого» террора, но в итоге свелся автором только к «красному», на «белый» рука не поднялась, а водившая пером ненависть к «красным» лишала в значительной мере объективного взгляда на проблему террора в гражданской войне – все это способствовало появлению книги откровенно пристрастной, откровенно пропагандистской. Профессор здесь окончательно пал в ноги пропагандисту, поступившемуся «честью русского интеллигента-социалиста». По стопам Мельгунова, спустя несколько десятилетий пошел, как мы уже упоминали, Александр Исаевич Солженицын, написавший трехтомный «Архипелаг ГУЛАГ». Последователь он был не только в теме террора, но и в методологии написания – в основе все те же впечатления, рассказы, легенды. И Солженицын тоже оговаривается в предисловии к своему сочинению: «Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не довелось читать документов. Все прямые документы уничтожены или так тайно хранятся, что к ним проникнуть нельзя. Большинство свидетелей убито и умерло. Итак, писать обыкновенное научное исследование, опирающееся на документы, на цифры, на статистику, не только невозможно мне сегодня. но боюсь, что и никогда никому». В итоге «Архипелаг» вырос в хороший публицистический, пропагандистско-обличительный труд, который нанес мощнейший удар по советскому строю, коммунистической идеологии. Но уж если посмотреть в глубь времен, то не Мельгунов и не Солженицын первооткрыватели в этом жанре. Здесь приоритет за Вильгельмом Штибером, начальником прусской политической полиции, гонителем Маркса и организатором процесса над Союзом коммунистов в 1852 году. Именно он, можно считать, положил начало подобной литературе, сочинив на пару со своим сослуживцем фундаментальный труд в двух частях под названием «Коммунистические заговоры девятнадцатого столетия». Вон аж откуда берет начало пропагандистская боевая книга – пособие для пропагандистов и радикалов-антикоммунистов. Она тогда чувствительно задела Маркса и Энгельса, которые назвали ее стряпней «двух подлейших полицейских негодяев нашего столетия». Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/eduard-makarevich/sekretnaya-agentura/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.