Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Тайная жена Казановы

Тайная жена Казановы
Автор: Барбара Линн-Дэвис Жанр: Зарубежные любовные романы, исторические любовные романы Тип: Книга Издательство: Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» Год издания: 2017 Цена: 260.00 руб. Просмотры: 44 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 260.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Тайная жена Казановы Барбара Линн-Дэвис Венеция, XVIII век. Жизнь Катерины Капретте спокойна и размеренна. А двадцать лет назад она бурлила любовными авантюрами и сладострастными приключениями – ведь когда девушке было четырнадцать, в нее влюбился сам Казанова, знаменитый соблазнитель. Для того чтобы удержать его рядом с собой и обязать жениться, Катерина решилась на отчаянный шаг… За это родители отправили ее в монастырь. Спустя годы давняя соперница Катерины Марина начинает грязный шантаж, всеми силами стараясь раскрыть шокирующие и головокружительные тайны жены Казановы… Барбара Линн-Дэвис Тайная жена Казановы Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2017 Переведено по изданию: Lynn-Davis B. Casanova’s Secret Wife: A Novel / Barbara Lynn-Davis. – New York: Kensington Books, 2016. – 352 р. Перевод с английского Инны Паненко Дизайнер обложки Иван Дубровский Электронная версия создана по изданию: Линн-Дэвис Б. Л59 Тайная жена Казановы / Барбара Линн-Дэвис. – Харьков: Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2018. – 304 с. ISBN 978-617-12-4192-3 ISBN 978-1-4967-1232-5 (англ.) © Barbara Lynn-Davis, 2017 © Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018 © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018 * * * Посвящается Патриции Фортини-Браун, которая поделилась со мной своей любовью к Венеции Глава 1 Остров Мурано в бухте Венеции Март 1774 года Катерина Капретте сидела на краю стула в холодной комнате, куда, казалось, уже никогда не придет весна. Она заставила себя встретиться с пугающим, пронзительным взглядом аббатисы Марины Морозини, ее давней приятельницы и не менее давнего врага, которая сидела за резным письменным столом с витыми ножками. Позолоченная бронзовая виноградная лоза карабкалась по блестящим ножкам красного дерева, и они были будто охвачены пламенем. Аббатиса кивнула: – Катерина, рада, что ты выбралась в монастырь навестить нас. Сколько ты к нам не заглядывала? Катерина не могла отвести глаза от былой красавицы Марины. Восковая кожа натянулась на скулах. Некогда зелено-голубые глаза поблекли. Она была облачена в черную рясу, черную шапочку-велон и белый чепец, скрывающий ее уши, шею и волосы. Исчезли все запретные детали, с которыми Марина не расставалась, даже постригшись в монахини: заколки для волос с драгоценными камнями, длинные ногти, розовая вода, которой, казалось, благоухала каждая складка ее рясы. В горле у Катерины пересохло, но она заставила себя отвечать. – Лет двадцать прошло. Марина сделала глоток воды из кубка. – Двадцать лет… да… целая вечность. Как я уже объяснила в письме, в монастыре произошло событие, заставившее меня вспомнить о тебе. – Польщена, что вы продолжаете думать обо мне, – сказала Катерина. Как будто бы Марина могла ее забыть. – Но мне трудно представить себе, чем я могу быть полезна, ведь вы теперь настоятельница. А я мало разбираюсь в духовных вопросах. – Катерина наклонила голову, как будто избегая удара. – Я пригласила тебя сюда не для того, чтобы советоваться по духовным вопросам, – ответила Марина, почти не скрывая своего раздражения. – У меня, к сожалению, возникла проблема с одной из юных послушниц – шестнадцатилетней девицей. Ее привез сюда отец. Месяц назад. Мать у нее умерла. Он предложил мне целый мешочек золотых цехинов, чтобы я ее взяла. Разве я могла ему отказать? Катерина подняла глаза, но ничего не произнесла, понимая, о чем идет речь. Мало кто из нынешних девиц остается в монастырях из религиозных соображений, многих оставляют здесь в целях безопасности. – Одна проблема: она беременна. Только об этом отец предпочел умолчать, – с усмешкой продолжала Марина. – Он уселся в это кресло, стал показывать мне старинные монеты и камеи, которые раскопал в земле. Называл себя антикваром. Он как раз направлялся в Константинополь, сказал, что не может взять дочь с собой – учитывая безбожность язычников. Молил меня о помощи. Когда речь зашла о беременности, внутри у Катерины все скрутило. Но она продолжала молчать, надеясь, что ошиблась в своих предположениях относительно того, куда ведет этот разговор. – Я не могу оставить Леду в монастыре Санта Мария дельи Анджели – Святой Марии и ангелов, – заявила Марина, подтвердив страхи Катерины. – Скандала не миновать. Разумеется, ты все сама понимаешь. Катерина кивнула. Конечно, она все понимала. – Я должна удалить ее из монастыря, пока она не родит. Поэтому я спросила себя – кто мог бы согласиться принять у себя девушку в таком положении, как Леда, без лишних вопросов? Войти в ситуацию? И тогда я вспомнила о тебе. – Марина! – взмолилась Катерина. Мысленно она уже хваталась за ручку массивной дубовой двери, бежала к докам и скользила в лодке домой. – Вы слишком высокого обо мне мнения. Уверена, что здесь ей будет намного лучше. Марина просто ждала, когда впечатление от произнесенных Катериной глупых слов развеется, как дурной запах. Потом она впервые за время встречи улыбнулась. У нее на зубах был налет болотного цвета. – Ангел мой. Я могу тебя так называть? Катерина почувствовала скрытый подтекст в словах Марины. Кое-кто другой много-много лет назад называл ее «ангелом». И где-то далеко, возможно, он до сих пор ее помнит именно такой. – Между нами многое было, верно? – На мгновение перед ней вновь была прежняя Марина. – Я помню тебя в четырнадцать лет. Ты была сама невинность! Как все мы тогда полагали. Катерина нервно засмеялась, опустила глаза, чтобы скрыть зардевшееся лицо. Кровь застучала в висках. – Я узнала тебя с другой стороны, – продолжала Марина, – и все эти годы хранила твою тайну. Кто знает почему? – Она вздохнула. – Что бы я выгадала, если бы начала мстить? Ты и так потеряла все. И я оставила тебя в покое. Катерина сидела на стуле, будто мраморное изваяние. Она слышала, как за окнами плещется у поросших мхом камней вода лагуны. – А теперь, моя старинная подружка, – вела свое Марина, – я прошу тебя об одолжении. Это ненадолго… как я понимаю, всего на полгода. Помни, что эта девушка такая же глупышка, как и ты была когда-то… мы все… когда-то были. Катерина подняла голову, посмотрела в поблекшие глаза, взгляд которых смягчился от давних воспоминаний. – Ты поможешь ей? – Конечно. – Катерина проиграла эту битву, но ответила так уверенно, словно это было ее собственное желание. – Отлично, – Марина улыбнулась своей зеленоватой улыбкой. – Леда ожидает тебя в своей келье, готовая ехать. Глава 2 Не прошло и часа, как Катерина опять сидела в гондоле, направлявшейся назад в Венецию, но на этот раз женщина была не одна. Вода в лагуне была покрыта рябью из-за гуляющего в бухте мартовского ветерка. Катерина осталась в теплой каюте, но Леда сидела прямо на скамье. Ее розовое хлопчатобумажное платье, совершенно не подходящее для этого времени года, трепетало на ветру. Катерина наблюдала за тем, как девушка отрешенно смотрит на воду, как будто не замечая ни присутствия самой Катерины, ни двух гондольеров на веслах. Казалось, что она отдалась на волю ветра и волн. У Леды были русые волосы с каштановым отливом. При солнечном свете и на открытой воде они приобрели странный пурпурный оттенок – неужели она их покрасила? На шее девушка носила странный золотой кулон на черной бархатной ленте. Кулон был толстый, квадратный, резной, но узор на кулоне Катерина разглядеть не могла. Плечи и спину Леда не распрямляла, поэтому ее живот казался чуть-чуть вздутым. Но Катерина заметила, что гондольеры смотрят на нее так, как будто она – неземная красавица. Наверно, все дело в ее глазах – они были голубыми, как у англичанок или ирландок, и наводили на мысли о дальних странах. Леда была родом из знатной флорентийской семьи Строцци. Ее настоящее имя – Филлида, как сообщила ей Марина, когда они шли по коридорам монастыря, чтобы забрать своенравную девчонку. Это греческое имя ей дал отец. Но в детстве она могла выговорить только «Леда», и это сокращенное имя прижилось. «Леда», – повторяла про себя Катерина, наблюдая за сидящей на борту девушкой. Бог Зевс так сильно возжелал мифологическую Леду, что овладел ею, превратившись в прекрасного лебедя. Спустя час они приплыли к дому Катерины, стоящему на широком солнечном fondamenta[1 - Тротуары вдоль каналов в Венеции. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)] напротив острова Джудекка. Чары Леды словно рассеялись, гондольеры бесцеремонно сбросили ее сумки на тротуар прямо перед входной дверью и уплыли. Сундук с ее остальными пожитками доставят через день-два. Леда повернулась спиной к сумкам и лениво стояла, пока Катерина доставала ключи. Она вошла следом за хозяйкой в дом. И только там Катерина поняла, что сумки так и остались лежать, забытые на тротуаре. – Леда, у меня слуг нет. Если тебе нужны твои вещи, ты должна сама перенести сумки. Впервые с момента их знакомства в глазах Леды засветилась заинтересованность. – А почему у вас нет слуг? Дом выглядит довольно богато. У нас было четырнадцать слуг, включая моих наставников. Катерина почувствовала, что своими словами девушка не хотела ее обидеть. Леда просто сказала правду. Поэтому Катерина ответила ей вежливо: – Слуг нет. Мне в жизни прислуга ни к чему. Леда посмотрела на хозяйку, потом вышла на улицу и взяла самую легкую из сумок. Катерина дала ей еще пару вещей, а сама навьючилась, как ослик. Самовлюбленная девчонка. Когда она отсюда уедет? Катерина покормила Леду ужином, но сама сказалась не голодной. Это была неправда, Катерина очень хотела есть. Пока никто не видел, она съела несколько ложек пасты с бобами прямо из кастрюли и жадно, словно крестьянка, набросилась на твердый хлеб. Густой соус стекал по подбородку и капал на сорочку. Ей было стыдно за свое обжорство, но ужинать с незнакомым человеком она не хотела. Она сказала Леде, что пораньше ляжет спать. Катерина решила уступить Леде свою спальню, а сама перебралась в комнату поменьше, которая находилась дальше по коридору. Ее спальня была самым уютным помещением в доме, в мавританском стиле с двойным арочным окном, выходящим на канал Джудекка. Комната до самого вечера была залита солнечным светом, и Катерина уже давно наслаждалась тем, что считала дни, каждый раз провожая ленивый закат. В спальне изголовьями к окнам стояли две узкие кровати, выкрашенные в зеленый цвет с золотым отливом. Катерина уступила свою комнату отчасти из вежливости. Она не хотела, чтобы Леда чувствовала себя несчастной в свободной комнатке с одним-единственным крошечным окошком. А еще Катерина не хотела, чтобы Леда рылась в письмах, хранящихся как раз в этой свободной спальне. Откровенно говоря, она могла бы просто перенести в другое место шкатулку из слоновой кости, где она хранила под замком эти послания. Но эта маленькая комнатка последние годы стала казаться нежилой, благодаря волшебству этих писем. Как будто шкатулка излучала тайну, наполнявшую воздух. Сегодня вечером это ощущалось больше обычного. Визит в монастырь Санта Мария дельи Анджели всколыхнул непрошеные воспоминания. – Синьора! – услышала Катерина шепот Леды у дверей маленькой комнатки. Ставни были плотно закрыты, повсюду царила темнота. Она поняла, что заснула, но сейчас проснулась и ее одолевал голод. – Синьора! – на сей раз громче. Катерина промолчала. На следующий день было воскресенье, и Катерина пригласила Леду сходить на мессу в находившуюся неподалеку церковь Сан Грегорио. Утром она пребывала в более благостном расположении духа. – Но как вы меня представите? – поинтересовалась Леда и, положив руку на живот, присела на кровать. У Катерины не было заранее готового ответа. Да уж, раньше она соображала гораздо быстрее, но те времена давно позади. Леду вдруг осенила мысль. – Можем сказать, что я ваша племянница. Племянница из Флоренции, которая… – Нет, племянница не подойдет. Если бы ты знала моего брата, то поняла бы почему. Любое упоминание его имени – и мы разворошим улей со сплетнями. – Тогда я назовусь своим именем, – сказала девушка. – Леда Строцци, которую сначала бросил любимый, потом собственный отец, а теперь и матушка настоятельница. Можно сказать, что вы просто очередное звено в этой цепи. Такая неприкрытая откровенность испугала Катерину. – Да брось ты, Леда. Мы скажем… что ты… двоюродная сестра Бастиано, недавно овдовевшая. Это печальная история. Больше никто ничего спрашивать не будет. – А кто такой Бастиано? – Ой! – Катерина отвернулась, чтобы взять с комода с зеркалом пару сережек. – Мой муж. – Она гадала, окажется ли Леда любопытной и станет ли дальше расспрашивать. – У вас есть супруг, синьора? И где он? Это его комната? – Она захихикала. – Я что… спала в его постели? Катерина постаралась все объяснить: – У меня действительно есть муж. Чаще всего он живет этажом ниже и… часто ездит в Падую по делам. Леда удивленно смотрела на Катерину, наверное вспоминая, как к ней прикасался ее возлюбленный, и недоумевая, как муж может жить отдельно от жены. Катерина потупила взгляд. – Синьора… – Леда резко поменяла тему разговора. – Вы мне поможете уложить волосы? – Разумеется! – ответила Катерина. Похоже, Леда из вежливости пытается отвлечь ее от неприглядной обыденности: постоянно находящегося в разъездах мужа, отсутствия слуг. В этом доме не было даже канарейки. Стояла могильная тишина, как на кладбище. Катерина усадила Леду в кресло, лицом к воде, и стала причесывать ее необычные волосы. Похоже, девушка редко их причесывала, но пыталась самостоятельно обрезать. И волосы явно красили… соком ягод? Она спрашивать не стала. Она радовалась, что они держатся на определенном расстоянии друг от друга, что Леда сидит к ней спиной и каждая из них затерялась в своем собственном мире. Катерина поняла, что ей просто необходима расческа, если она надеется распутать узелки. Она осторожно тянула каждую прядь, придерживая ее у корней, чтобы ослабить рывки. Но все равно Леда каждый раз дергала головой, когда Катерина проводила расческой. В голове Катерины роились мысли. «Как долго у меня будет жить эта девушка? Полгода, как обещала Марина? Или дольше? И чего стоят обещания Марины?» Марина. Катерина резче дернула волосы девушки. Леда достала носовой платок и высморкалась. Катерину вновь охватила паника. «А если я от этой девчонки заболею? Неужели этого Марина на самом деле и добивалась? Ведь флорентийцы даже бросались гнилым мясом и собственными экскрементами через стены Сиены, чтобы всех заразить». Она продолжала яростно расчесывать волосы. Леда вновь высморкалась. Катерина почувствовала отвращение. Она посмотрела на канал, неожиданно ощутив желание бросить все. И только тогда заметила, как вздрагивают плечи Леды. – Леда! Ты плачешь? Тебе больно? – поддавшись порыву, она обняла сзади девушку за плечи. – Все в порядке, синьора, – ответила Леда, похлопав Катерину по руке. На глаза у нее навернулись слезы, но она вымученно улыбнулась. – Уверена, прическа очень красивая. Устыдившись своего раздражения, Катерина продолжила нежно расчесывать две густых пряди волос, уложила их с помощью заколки, которую вытащила из собственных редеющих волос. Заколку венчал шарик из эмали, и его живые цвета в золотой паутинке лишь подчеркивали пурпурный оттенок волос Леды. Катерина заметила, что Леда так и не подошла к зеркалу, чтобы посмотреть, как она выглядит: в ней не было ни капли тщеславия, и от этого она казалась еще красивее. По дороге в церковь Леда взяла Катерину под руку, как это было принято в Венеции. Катерина возражать не стала. – Леда! – обратилась к ней Катерина через пару ночей. – Тем утром, когда ты расплакалась… Ты плакала потому, что я причинила тебе боль? Или потому, что тебе грустно? Они вместе ужинали в гостиной Катерины. Леда подбирала остатки спагетти с анчоусами хлебом и клала пропитанные подливкой кусочки в рот. Катерине льстило, что по крайней мере девушке нравится, как она готовит. – Ой, синьора… не знаю, как ответить… – Ты скучаешь… по тому мужчине… который… – Катерина кивнула на живот, потому что не смогла подобрать подходящее слово. Леда покачала головой. А потом расплакалась. Катерина тут же пожалела о своем любопытстве. Но Леда взяла себя в руки и поспешно вытерла слезы салфеткой. На ее щеках остались розовые пятна, а глаза блестели. – Простите, – ответила Леда. – Вы не поймете. – Конечно же, я все пойму! – Катерина готова была отстаивать свое право на искренность. – Нет, синьора! – зарделась Леда. – Ваш супруг спит в другой части дома. Вы ходите, куда вам вздумается, словно его вообще нет… – …но его действительно нет дома! Я же говорила тебе, он в Падуе. – Но, синьора, вы никогда не рассказываете о нем, никогда лишний раз не произносите его имени, никогда не улыбаетесь при звуке его имени. – Сейчас девушка улыбалась. Уж она-то точно произносила про себя чье-то имя. – Леда, – сказала Катерина. – Бастиано на девятнадцать лет старше меня. И дело не только в годах. Он добрый человек, который… – Она посмотрела на свою любимую картину, висевшую прямо над ними. – Если бы он смотрел на эту картину – Дева Мария в лучах заката, одной рукой она гладит кролика, Сын ее тянется к животному, демонстрируя свою невинную нежность, – Бастиано сказал бы мне: «Из чего сделана эта рамка? Из ореха?» Леда засмеялась, потом опять немного поплакала. Сегодня ее бросало в крайности. Катерина тоже не смогла сдержать смех. Даже самые печальные события в жизни могут казаться забавными… по прошествии времени. Но она была готова сменить тему о Бастиано. – В моей жизни был другой человек, – призналась она. – Когда я была еще моложе тебя. Зачем она это сказала? Не ради того, чтобы помочь Леде, – не стоит обманываться. Нет, она поступила так ради себя. Ей очень хотелось вернуться в то время, воспоминания о котором были так сладостны. Она встала из-за стола и отправилась в маленькую комнатку, которая теперь служила ей спальней. Шкатулка из слоновой кости стояла на ночном столике, и ее гладкая поверхность отражала серебристый свет луны, льющийся из окна. Ключи Катерина всегда носила на поясе. Ключ от шкатулки был красно-коричневым от ржавчины, как и замок. И впервые за многие годы она открыла шкатулку, провернув ключ дрожащей рукой. Там они и лежали, целая кипа: все ее покрытые пылью письма, наполненные старыми любовными историями. Письма от ее кузины. Письма от ее любовника. Письма, которые на самом деле и письмами не были, скорее дневниками, написанными для себя. Она пролистала несколько первых страниц, проверила: на месте ли все слова. Удивительно, как старинные вещи ждут своего часа, ждут, когда их вспомнят. Катерина взяла лишь пару самых первых писем для Леды, чтобы они помогли все вспомнить. И стала рассказывать девушке. Но она понимала, где стоит остановиться. Она тщательно оберегала самые потаенные моменты своего прошлого от посторонних глаз. Глава 3 Венеция, май 1753 года За двадцать лет до описываемых событий – Катерина! – позвал меня мой брат Пьетрантонио. Его голос поплыл над лоджией в задней части нашего дома, где я чаще всего проводила дни. – Спускайся! С тобой пришли познакомиться! Я обрадовалась, что моей скуке пришел конец. Мой мир в это время сузился до череды замкнутых пространств: моей лоджии, выходившей в сад с высоким забором… сад, который тыльной стороной примыкал к крошечной площади, Кампьелло Барбаро. Вдоль дома тянулся узкий канал, впадающий в Большой канал. Я сбежала вниз в домашних туфлях на каблуках. И остановилась прямо перед дверью, ведущей в p?rtego – прихожую, чтобы поправить успевший соскользнуть корсет зеленого в цветочек платья и локоны на шее. Войдя в прихожую, я увидела высокого мужчину лет тридцати, который стоял у окна и беседовал с моей матерью. Эта комната, связывавшая два крыла дома, была увешана мрачными картинами и заставлена тяжелой позолоченной мебелью. Когда матушка заметила меня, то сделала молодому человеку реверанс и молча удалилась. Амор – ее маленькая белая собачка – последовала за ней. У двери мама ободряюще мне улыбнулась. – Мадемуазель! – воскликнул высокий, на диво красивый молодой человек, когда я подошла ближе, удивив меня тем, что заговорил по-французски. – Ваши матушка и брат без устали вас расхваливали! Я сказал, что должен сам с вами познакомиться! – Он оценивающе оглядел меня с головы до ног и низко поклонился. – Синьор Казанова помогает мне в моем новом начинании, Катерина. – Мой брат с важным видом вошел в комнату с бумагами в руках. – Скоро мы будем весь город снабжать говядиной, я сделаю его богатым человеком. Казалось, что синьор Казанова сдерживает улыбку. Я обрадовалась, что он не воспринимает моего братца всерьез. Благодаря идеям Пьетрантонио еще никто не разбогател. Я сдержалась и не высказала собственное презрительное мнение о брате. Пьетрантонио был в два раза меня старше – мне было четырнадцать, ему тридцать два – и всю жизнь всех обманывал. Отец был прав, вышвырнув его из дому. Но сейчас, когда отец уехал по делам, братец просто обвел вокруг пальца нашу наивную матушку и вернулся домой. Как говорится: кот из дома, мышки в пляс. – Ты не могла бы развлечь нашего гостя, пока я буду составлять договор? – спросил у меня брат. Он разговаривал быстро и почти никогда не смотрел собеседнику в глаза. – Разумеется, – ответила я. – Тогда присоединяйтесь ко мне, – пригласил синьор Казанова, указывая на диван. Я присела, он расположился на подобающем расстоянии. – Мне очень повезло, что я застал вас дома. – Ах, я всегда дома. – Вот глупышка. Сама развеяла интерес к себе. Он вежливо улыбнулся: – Тогда вы заставляете других искать вас на улице. Умный ход. Наши глаза встретились, и я благодарно улыбнулась в ответ. Отвела взгляд, а затем стала разглядывать его более пристально. У него была смуглая кожа и черные сияющие глаза. Одет он был в темно-синий камзол, расшитый экзотическими птицами, пальцы унизывали драгоценные перстни. – Я только что вернулся в Венецию, несколько лет провел за границей, – объяснил он. – Мне повезло, что я познакомился с вашим братом, и еще больше повезло, что я встретил вас. – Он нагнулся ближе, и мое сердце неистово забилось от такой близости. – И где же вы путешествовали? – поинтересовалась я, отодвигаясь и уводя разговор от своей особы. Что я знала о мире? Я редко выходила из дому, и только в сопровождении матушки – обычно мы ходили в церковь. – В Париже, целых два года. Потом я ездил в Дрезден и наконец поехал в Вену. Удивительный город, но я уже стремился домой. Я гадала, неужели у него закончились деньги? Это объясняло бы, зачем он связался с моим братом. Но свои мысли я оставила при себе. – Расскажите мне о Париже! – вместо этого попросила я. – Вы видели короля? Людовика XV. Говорят, что он очень красив. – Так и есть. Красив, словно бог. От одного взгляда на него понимаешь, что такое величие. – А королева? Тоже красавица? – О нет! Она стара и чрезмерно набожна. Плохо одевается и носит эти ужасные огромные польские шляпы. Я весело засмеялась. Его взгляд задержался на моих губах. – Придворные дамы тоже все уродины, – продолжал он, явно потеплев от моего смеха. – Они носят пятнадцатисантиметровые каблуки, чтобы казаться выше, и покачиваются при ходьбе, вот так… – Он вскочил и смешно передразнил дам. Я коротко рассмеялась: – Синьор Казанова… – Джакомо… – Джакомо, если вы будете говорить такую нелепицу, солнце на небе остановится! – Что-что? – Он перестал смешно прохаживаться и вновь сел на диван. – О, так говорит моя матушка – она из Далмации. Если слышишь какую-то глупость, то говоришь, что из-за этого солнце перестанет двигаться по небу. – О боги, неужели вы все еще верите, что солнце вращается вокруг земли? – Он взглянул на меня с удивленной улыбкой. – Меня учили такой же чепухе – «Земля висит недвижимо в центре Вселенной». Но эту теорию обоснованно опровергли. Книга Николая Коперника перевернула все представления о космосе… – С этими словами он провел длинным пальцем в воздухе, показывая мне, как земля двигается по своей орбите. – Теперь в центре всего находится солнце. Мне было стыдно за свое невежество. Всего за несколько минут он изменил мои взгляды на небесный свод и заставил весь мир вращаться. Я потупила взор. – Прошу прощения, синьор Казанова. Я знаю о мире столько же, сколько птичка в клетке. Уверена, что вам очень скучно. – Вовсе нет, – ответил он. – Я считаю вас совершенно очаровательной. – При этих словах я зарделась, а он воспользовался возможностью и взял меня за руку. – Ах! – Я отдернула руку, но не потому, что мне было неприятно, а потому, что удивилась его дерзости. В комнату вернулся мой брат, и синьор Казанова вежливо извинился. Внезапно ему понадобилось куда-то идти. Он ушел, так и не подписав договор. А он не дурак… я много раз в этом потом убеждалась. Казанова получал то, что хотел, но никогда не заходил слишком далеко. Как он однажды сказал? «Обман – это грех, а маленькая хитрость – просто предусмотрительность». Глава 4 Ночью шел дождь. Утро выдалось облачным и влажным. Я была занята в кабинете отца. Это мое любимое место во всем доме, по крайней мере когда самого отца дома нет. Благодаря мягким турецким коврам и книгам в кожаных переплетах, в этой комнате царил уют. Целую стену занимала intarsia – деревянная мозаика из различных пород дерева. Это искусство было так похоже на саму жизнь: могло обмануть глаз. На ней были изображены музыкальные инструменты, песочные часы, даже белка, словно живая, – казалось, что она вот-вот прыгнет на пол. Деревянная мозаика была очень старой – без сомнения, мой отец не стал бы оплачивать подобную прихоть. На полках рядами стояли гроссбухи отца. На взгляд четырнадцатилетней девчонки, дела отца – скука смертная. Он торговал вином и оливковым маслом по всему побережью Адриатики и на Ионических островах. Я достала с полки большую книгу с картами. А затем часослов с картинками, принадлежавший моей матушке. Я вздохнула. Когда я думала о матушке, то всегда начинала грустить. У нее помутилось в голове после того, как погиб мой младший брат, Себастьяно. Это случилось семь лет назад. Ему было всего пять. Казалось, что в ее голове с тех пор витают духи. Я услышала громкий стук в дверь и вздрогнула. А потом на цыпочках прокралась вглубь коридора, чтобы меня никто не заметил. – Buon giorno, Signora[2 - Добрый день, синьора (итал.).], – раздался внизу голос, о котором я мечтала все утро! – Buon giorno, Signor Casanova[3 - Добрый день, синьор Казанова (итал.).], – приветствовала моя мама. – Как приятно видеть вас вновь. Ищете Пьетрантонио? – Да. Сердце мое ухнуло вниз. Что ему нужно от этой крысы? – Мне очень жаль. Но его нет дома. И я не знаю, когда он вернется. – Это была чистая правда. Мы никогда не знали, куда Пьетрантонио уходит и когда вернется. Днем или ночью. – Bene, Signora[4 - Здесь: Жаль, синьора (итал.).]. – Молчание. – А могу я в таком случае увидеть signorina[5 - Синьорина (обращение к девушке) (итал.).]? Пьетрантонио просил меня передать записку ей, если его не окажется дома, когда я приду. Я прикусила палец от волнения. Интересно, впустит ли его матушка? – Certo, Signor Casanova[6 - Конечно, синьор Казанова (итал.).]. Разумеется, ей следовало ему отказать. Так поступил бы отец. Но мама решила подарить мне частичку счастья. Мне кажется, она знала, как мне одиноко… как я теперь понимаю, мы обе были очень одинокими. Я побежала назад в кабинет. Села за маленький столик, переводя дух, и сделала вид, что читаю часослов. Матушка провела Джакомо в кабинет с несколько нервной улыбкой. Выходя, оставила дверь открытой – я подозревала, что она в соседней комнате будет вышивать и слушать нашу беседу. – Buon giorno, Катерина, – приветствовал Джакомо. – Что вы читаете? В окно струился солнечный свет и падал на его зеленый шелковый камзол. Он присел и стал вглядываться в разноцветные картинки. – А-а! – тут же разочаровался он. – Молитвы. – Мне нравится читать истории о святых, – сказала я, пытаясь, чтобы в моем голосе звучала заинтересованность. – Неужели? – он подвинул стул поближе ко мне. – Святые живут ужасно скучно. Мне понадобилась всего секунда, чтобы собраться с мыслями после такой откровенности. – Насколько я понимаю, у вас жизнь нескучная? Не святая? – поддразнила я. Он громко рассмеялся: – О да, святым меня не назовешь! Жизнь – это праздник, когда позволяешь себе ею наслаждаться: получать удовольствие от крепкого здоровья, полного кошелька и любви. – Он коснулся своей ногой моего бедра, и я ощутила, что в кармане его бриджей лежат часы. – Это ваш рецепт счастья? – поинтересовалась я. В глазах его плясали чертики. Неприкрытая радость вызвала у меня улыбку. – Да. Случаются, конечно, неудачи, несчастья… мне ли не знать! Но уже само наличие этих несчастий доказывает, что счастья намного больше! – Несчастья? – проявила я любопытство: а есть ли что-то большее за модной одеждой, украшениями и красивым лицом? Но он не дал возможности мне это узнать. Казанова уже встал, меняя тему разговора. – В этой библиотеке читать нечего? Только гроссбухи и религиозные книги? – спросил он, разглядывая полки. – Ни поэзии, ни романов? – Только гроссбухи и жития святых, – ответила я, краснея. – Отец другое мне читать не разрешает. – Вы заслуживаете намного большего, чем может предложить эта библиотека, – сказал он, недовольно покачивая головой. – На первый взгляд библиотека впечатляет, но, по сути, читать здесь нечего. Мой долг принести вам книгу, которая заняла бы ваш разум. – Какую? – оживилась я. – Из того, что вы сами прочли? – Ваш покорный слуга начал и сам писать, – ответил он, слегка кланяясь. – В прошлом году мой перевод одной французской оперы на итальянский поставили на сцене в Дрездене. – Ничего себе! – воскликнула я, всплеснув руками. – Хвастаться нечем, – с серьезным лицом ответил он. – Кажется, он понравился только моей матушке. – О… – протянула я, одновременно веселясь и смущаясь из-за его театрального провала. – Уверена, вы талантливый писатель. Может быть, музыка была плоха. – Вы просто восхитительны, мой ангел, – вздохнул он, казалось, даже жалея об этом. Он вновь сел рядом, взял меня за руку. – Завидую тому мужчине, которому суждено стать вашим супругом. Раздался звон металла: у сидящей в соседней комнате мамы из рук выпали ножницы? Я отстранилась. – Не стоит, – виновато прошептала я. – Я все понимаю, – ответил он и глубоко вздохнул. Провел рукой по тщательно уложенным волосам, сбрызнутым духами с запахом жасмина. – Конечно же, вы правы. Не следовало мне приходить, но я не мог удержаться. От этих слов любовных жар из моей души растекся по всему телу, лицу. – Вы еще придете меня навестить? – спросила я. – Мне так одиноко… а вы так поднимаете мне настроение. – Я дерзнула коснуться его предплечья. Он переложил мою руку себе на грудь, где я услышала, как бешено колотится его сердце, а под тонкой рубашкой ощутила его теплую кожу. – Обязательно, – пообещал он, вставая и глядя на меня глазами, в которых, казалось, зрело решение. – Не должен приходить, Катерина. Но обязательно приду. Глава 5 – Надеюсь, ты понимаешь, что не сможешь надолго увлечь его? Пьетрантонио вел со мной беседу, когда мы несколько недель спустя шли к Кампо Санта Маргарита. Мы сказали маме, что вместе отправляемся на мессу, она поверила и поцеловала нас в щеки на прощание. – Почему? – стала спорить я с братом. – Кажется, Джакомо очень увлечен мною. – Он привык к более интимным отношениям. – Пьетрантонио скосил на меня лукавый взгляд. – А не к четырнадцатилетней девчонке, которая до сих пор молится перед сном. – Откуда ты знаешь? – вспылила я, видя, что он складывает ладоши, показывая, как я пылко молюсь. – Не пойми меня превратно… – засмеялся он. – Мне очень хотелось бы, чтобы он в тебя влюбился. Это еще больше укрепило бы наши деловые связи. Но… особых надежд не питаю. Я густо покраснела, смутившись его намеков. – Мы все можем измениться в лучшую сторону, – напомнила я, повторив фразу, которую часто говорит наш приходской священник, отец Людовико. – Все можем изменить, да? – передразнил меня Пьетрантонио. – Ну-ну, говори дальше… раз ты так хорошо разбираешься в мужчинах. Оставшуюся часть пути я предпочла молчать. Через несколько минут мы подошли к таверне. Мне всегда было интересно, где Пьетрантонио проводит время, и теперь я могла убедиться в этом воочию. Мои глаза привыкли к полутьме внутри, куда свет проникал лишь через пару полузакрытых ставнями окон. Все воняло сладковатым дешевым вином с запахом абрикос и фиг. Потрепанные мужчины и пара явно вульгарных женщин сидели за столом и играли в карты. Я чувствовала себя не в своей тарелке, неуютно, но, кажется, никто не обратил на меня никакого внимания. Взгляды собравшихся были прикованы к поблескивающей серебром горстке цехинов. Пьетрантонио провел меня к перегородке, отделяющей часть помещения. За ней меня ждал Джакомо. Он тут же вскочил, когда увидел меня. – Ну, наконец-то! – Он покрыл мою руку поцелуями. Я тут же расслабилась, ничуть не жалея о своем решении прийти сюда. Подняв голову, я с досадой заметила присутствующую здесь синьору Кастелло. Любовницу моего брата. Возлежа на диване, стоящем у боковой стены, она послала мне воздушный поцелуй. Я не стала обращать внимание на эту мерзкую женщину. Она была замужем за каким-то несчастным, который был, видимо, настолько плох, что она предпочла ему моего брата. Пьетрантонио подошел к своей любовнице. Ее платье было высоко задрано, он приветствовал ее, положив руку ей на голое бедро, выше чулок и подвязок. – Я купил тебе подарок, – сказал Джакомо, пытаясь отвлечь меня от такого отталкивающего зрелища. И подарил мне пару длинных кожаных перчаток. Ярко-синего цвета с черным геометрическим рисунком. Мне их носить было не с чем, особенно они не подходили к цветному индийскому хлопчатобумажному платью, которое было на мне в тот день. К узору в мелкую веточку и цветочки. Я даже задумалась – после неприятного разговора с братом, – не купил ли он эти перчатки для кого-то другого, а потом решил отдать их мне. – Какие… необычные! – запнулась я, примеряя подарок. Перчатки оказались как раз впору. – Этот цвет напомнил мне о прекрасной птичке в клетке, – ответил Джакомо, взял меня за руку в перчатке и поцеловал запястье. Его губы с наслаждением скользили вверх и вниз по моей руке: от внутреннего изгиба обнаженного локтя до кончиков замерших в ожидании пальцев. Я зарделась от удовольствия. Какие же ядовитые у меня мысли! Эти перчатки явно предназначались мне. Я поклялась себе, что стану именно такой женщиной, которой пристало носить подобные перчатки: красивой, живой и необычной. – Не останавливайся! – поддразнил нас с дивана мой брат. – Она ждет настоящего поцелуя! – Пьетрантонио стал щупать синьору Кастелло, а потом подарил ей поцелуй, о котором только что говорил. Она в ответ толкнула его на спину и взгромоздилась сверху. Он вытащил ее груди из сорочки и обхватил каждую ладонью. Женщина стала расстегивать пуговицы на его бриджах, жадно пытаясь пробраться внутрь. Я отвернулась к стене, испугавшись того, что происходило на моих глазах. Но на стене оказалось огромное зеркало в позолоченной раме. Я все прекрасно видела и слышала, как мой брат что-то бормотал от удовольствия. Лицо мое горело, и мне кажется, что я сказала в стену какую-то глупость о своих новых перчатках. Следующее, что мне запомнилось, как Джакомо развернул меня к себе лицом, закрыв своим телом происходящее. И заставил меня забыть все то, что я только что видела, думать исключительно о нем. Помнить, что я выше всего этого. Он целовал мои черные локоны и белое напудренное лицо и говорил мне, что я его ангел. Глава 6 – Быть такого не может! – Нет, может! – Твой брат занимался любовью с женщиной в твоем присутствии, в одной комнате? От такой новости моя кузина Джульетта в изумлении открыла свой розовый ротик. Она была похожа на рыбу – и я невольно захихикала. – Что здесь смешного, Катерина! Это… ужасно! – Джульетта взяла красный мелок, которым рисовала с натуры срезанный нами в саду букет лилий. Мы сидели в p?rtego в моем доме, возле окна, где было хорошее освещение. – Да… это ужасно, но неужели ты не видишь, каким внимательным оказался ко мне Джакомо? Он закрыл их от меня собственным телом! – Тот лишь факт, что Пьетрантонио развратный тип, не делает синьора Казанову белым и пушистым, – заметила кузина, откладывая мелок. Я нахмурилась. Джульетта была моей кузиной и самой близкой подругой. Но ей было уже шестнадцать, и она полагала, что эти два года дают ей право учить меня, как жить. – Катерина, почему ты так себя ведешь? – Она встревоженно смотрела на меня, под ее глазами темно-медового цвета залегли едва заметные тени. Пара аккуратно завитых золотисто-каштановых локонов обрамляла ее личико в форме сердечка. – Как? – Ты такая своенравная. Тебе прекрасно известно, что ждет тебя в будущем. – Она разгладила красно-розовую, расшитую красной нитью юбку, убедившись, что все складочки на месте. – Однажды ты выйдешь замуж за успешного торговца и будешь вести добродетельную, спокойную жизнь. – Может быть, ты и права, но пока я немного поиграю. – Я подмигнула ей, но кузине было невесело. Она понизила голос до шепота: – Зачем ты идешь на такой риск за спиной своего отца? Я уверена, что он… он выберет для тебя, когда придет время, достойного, подходящего человека. – Но Джульетта при этом опустила глаза, словно сама не до конца верила в то, что говорила. – «Подходящего» для меня? – резко ответила я. – Готова спорить, что он выберет какого-то старика и сделает меня несчастной. – Я чувствовала себя в западне! Сначала мой отец… а теперь даже Джульетта. Кузина грустно мне улыбнулась. Думаю, она поняла, почему я противилась. Она тоже не любила моего отца. Честно говоря, мы его боялись. В детстве, едва заслышав его шаги на лестнице, мы прятались в пустой сундук для белья. – Джакомо – идеальный выбор, – продолжала я, ощутив, как изменилось настроение Джульетты. – Он обходительный… учтивый… – И красивый! – прервала меня Джульетта, качая головой, но я заметила, что она сдерживает улыбку. – И красивый! – радостно защебетала я. Схватила с дивана подушку и крепко ее обняла. Джульетта продолжила заниматься своей работой. Она была старательной художницей: каждую деталь следовало подметить и точно передать на рисунке. – Будь осторожна, Катерина, – через пару минут предупредила она. – Я по-настоящему тревожусь: что в действительности нужно от тебя синьору Казанове? – Со мной все будет в порядке, – поспешно заверила я, не раздумывая. Я ступила на новую тропинку, направляясь к неизведанной земле. Никто меня не удержит. Даже кузина и ближайшая подруга, которая любит меня больше всех. Глава 7 Ночь. Я была уверена, что слышу, как кто-то стоящий под окном моей спальни зовет меня по имени. Я подбежала, чтобы удостовериться, но никого не увидела. Я на цыпочках босиком спустилась на два пролета вниз по холодным каменным ступеням и вышла в сад. Фонарь мне был ни к чему, потому что светила полная луна. Огромный желтый диск висел высоко в небе. В дальнем углу сада была задняя калитка, которой мы уже тысячу лет не пользовались. Она заросла виноградом. В лунном свете я рассмотрела сложенный клочок кремовой бумаги, спрятанный в щели в дереве. Я мигом бросилась к нему и выхватила его. В нос сразу пахнуло чем-то сладким. Спрятав тайное послание в складках ночной сорочки, я поспешно покинула сад, взбежала по лестнице в свою спальню. Заперла за собой дверь и стала читать: «Мой прекрасный ангел! Ваша кожа бела, как снег, а в очах ваших светятся непосредственность, ваш пытливый и живой характер. Как и обещал, я сделал для вас экземпляр, чтобы вы могли почитать. Это поэма Данте. В ней повествуется об истории одного пилигрима, странника. Он – поэт, который спустился в ад, а потом вознесся в рай, совершив путешествие, на которое вдохновила его муза, Беатриче. В этих стихах, которые я переписал для вас, поэт встречает двух влюбленных, навечно заключенных в объятия друг друга. Их имена Паоло и Франческа, и он просит рассказать ему историю зарождения их любви. Как они узнали о первых признаках любви? Но расскажи: меж вздохов нежных дней, Что было вам любовною наукой, Раскрывшей слуху тайный зов страстей?[7 - Пер. М. Лозинского.] Когда-нибудь я прочту вам все стихотворение, расскажу о судьбе возлюбленных. Но сегодня ночью я просто хочу спросить: когда мне улыбнется счастье и я вновь увижу вас наедине? Дж. К.» Я прижала слова Джакомо к сердцу и поцеловала верх страницы. – Скоро, – прошептала я ему в лунную ночь. – Очень скоро. Глава 8 Венеция, 1774 год Катерина пыталась понять, как Леда отреагировала на ее историю. Ей хотелось, чтобы девушка увидела ее с иной стороны: красивой молодой женщиной, какой она была давно, поняла, что когда-то ее тоже страстно желали. – Как мило, – сказала Леда и зевнула. – Который час? – Поздно уже. – Катерина ощутила охватившее ее разочарование. Гостиная, где они сидели, казавшаяся больше из-за того, что окна выходили на канал, сейчас была темной и маленькой. Катерина собрала со стола свои письма и направилась в свободную спальню. Она несла стопку несколько равнодушно, пока Леда могла ее видеть, но, как только вышла в коридор, прижала письма к груди. Эти письма для нее все еще были будто живые. Теперь, когда их вытащили наружу, представлялось невозможным положить их назад и запереть в шкатулке. Катерина и не стала их прятать, зажгла стоящую на ночном столике свечу, а письма сунула под подушку. Она почти не сомневалась, что этой ночью не сможет заснуть. – Синьора, – ее удивил голос стоящей в коридоре Леды. Катерина не знала, сколько прошло времени. Ей казалось, что этих лет как не бывало, она словно парила во сне. – Хотите услышать, как я познакомилась со своим возлюбленным – Филиппо? Леда уселась на ее кровать, прямо на ночную сорочку. Господи, какая она смешная! Не хватало ей все-таки лоска, несмотря на богатых родителей. Катерина приветливо улыбнулась. – Это случилось перед Рождеством, за пару недель, – начала Леда, слова лились из нее с таким воодушевлением, которого раньше Катерина за ней не замечала. – Филиппо играет на клавесине, и отец пригласил его к нам на вечеринку. Он приехал в шелковом золотом костюме. Но я заметила, что его камзол помят – будто бы он был у него единственный и он надевает его каждый вечер, когда играет. Ох, синьора, как же он красив! Черные волосы, нежные глаза и маленькая родинка прямо здесь. – Она ткнула чуть выше губы. Катерина кивнула, желая разделить с девушкой ее воспоминания. – Он заиграл, – продолжала Леда, глаза ее блестели в свете свечи, – и я влюбилась, наблюдая, как его пальцы порхают над клавишами. Когда музыка наконец прекратилась, Филиппо встал и… я не знаю как, синьора, но он потом мне рассказывал, что почувствовал на себе мой взгляд… и подошел прямо ко мне. Один его глаз едва заметно косил… – Леда попыталась изобразить косоглазие, – поэтому, когда он смотрит на вас, кажется, что вы единственная женщина в комнате. Остальные не имеют значения. Больше никого нет. Катерина и сама помнила это чувство. Она тоже ощущала подобное, по крайней мере какое-то время. Она выдавила улыбку, чтобы побудить Леду продолжать. – Филиппо родился в Неаполе, – рассказывала свою историю Леда. – Его мать – известная певица. С детства он путешествовал с ней по миру – Италия, Франция, Англия. Только мать его недавно умерла, а отца своего он не знал. Филиппо остался совершенно один! Мое сердце тут же полетело к нему. Леда взглянула на Катерину, ища поддержки, и Катерина тут же приложила руку к сердцу. Но Леда молчала и вертела в пальцах золотой кулон, висящий у нее на шее. Он таинственно поблескивал в ночи. – Этот кулон – подарок от Филиппо? – предположила Катерина. Леда казалась удивленной. – Этот? – уточнила она, держа толстый золотой квадрат между пальцами. – Это кулон моей матери. – Ох! – Катерина тут же пожалела, что затронула болезненную тему, когда Леда с радостью рассказывала о своем любимом. Но девушка, казалось, была не против поговорить и об этом. – На нем святой Георгий пронзает копьем дракона – видите? – спросила Леда. Она подалась вперед, чтобы Катерина смогла получше рассмотреть кулон. Катерина поднесла поближе свечу. Теперь она могла различить рыцаря в доспехах, нога его стояла на поверженном драконе. – А внутри… – Леда перевернула кулон, – кусочек копья святого, которое поместили внутрь хрусталя. – Красиво, – похвалила Катерина, мягко проводя пальцем по ободку кулона. Теперь она понимала, что это ободок. – Ты носишь его с тех пор, как потеряла мать? – Да, – ответила Леда, но уже не так охотно. – Она умерла от оспы через год после моего рождения. Она поехала навестить родных в Лондон, заболела и больше домой не вернулась. – Ох, Леда, Леда, – произнесла Катерина, поглаживая ночную сорочку, на которой сидела девушка, потому что ей казалось, что гостья может почувствовать себя неловко, если она ее обнимет. – Прими мои соболезнования. – Ее родные из Англии прислали мне ее ожерелье, которое было на ней, где-то год спустя. Я помню, как отец застегнул его у меня на шее, – это мои самые ранние воспоминания. И сказал: «Corraggio[8 - Смелость, отвага (итал.).], Леда. Как святой Георгий». – Святой Георгий был покровителем твоей матушки? – догадалась Катерина. – Да, – улыбнулась Леда. – Ее звали Джорджиана. – Уверена, что она была красавицей, такой же, как и ты, – заметила Катерина, стремясь поднять Леде настроение. Леда слабо улыбнулась женщине. – Сомневаюсь, что она сейчас бы мною очень гордилась, синьора. – Ерунда! – решительно возразила Катерина. Она и сама не понимала, откуда у нее такая уверенность. – Конечно же, она бы тобой гордилась. Нельзя думать о себе такие ужасы. Глава 9 В начале апреля в Венецию вернулся Бастиано. Катерина услышала присутствие мужа до того, как увидела: он шаркал в своих комнатах внизу. Кашлял. Громко чихал. Она спустилась к нему поздороваться и сообщить о Леде, чтобы он не сболтнул лишнего, когда впервые ее увидит. Он поцеловал Катерину в лоб. – У нас гостья! – весело сообщила она. – Леда Строцци, из Флоренции. Она живет послушницей в монастыре, там, где я когда-то жила. Меня попросили ей помочь. Она поживет у нас какое-то время. – Поживет? Но почему у нас? – Леда очень красивая девушка. Сам увидишь. – Катерина попыталась зайти с другой стороны. Отвлечь супруга. – Но она заболела и… – Ты мне напомнила. Мне самому нужно в аптеку, кое-что купить. Аптека – любимое место Бастиано в городе. Его нос. Живот. Ноги. Эти части его стареющего тела постоянно нуждались в лечении. – А эта девица – Лиза, верно? Эта Лиза не хочет со мной сходить? – Леда. – Леда. Как думаешь, пойдет со мной? Мы могли бы взять гондолу. У меня мозоль на пальце. Катерина проводила Леду вниз к ждущему в гондоле Бастиано. Она заметила, как зарделось морщинистое лицо ее супруга, когда он увидел девушку. Как Катерина и ожидала. Леда казалась настоящей красавицей в просторном синем хлопчатобумажном платье, с блестящими на солнце глазами. Сидящий в гондоле Бастиано тут же подскочил и помог девушке сесть, не дав возможности гондольеру даже предложить свою помощь. – Прошу! Прошу, Леда! – приветствовал он, похлопывая ее по спине и едва не потеряв равновесие. Леда снисходительно улыбнулась кавалеру. Катерина засмеялась про себя. Ревности она не испытывала. Она понимала, что внимание ее супруга к Леде совершенно невинно. И кроме того, она его никогда не любила как жена. Аптека «Веккиа» («Старуха») располагалась на площади Сан-Люка. Площадь, расположенная рядом с Большим каналом и неподалеку от моста Риальто, всегда гудела, как улей. Но сегодня все трое услышали рев толпы еще задолго до того, как повернули к докам. – Что происходит? – поинтересовалась Катерина. – Сегодня у нашей «Старухи» праздник! – ответил гондольер. – Давняя традиция аптеки «Веккиа». – Катерина видела, как он украдкой бросил взгляд на Леду. – О господи! – воскликнула Катерина. В Венеции каждый день какой-нибудь праздник. Ей не хотелось в шумную толпу. Может быть, попросить Бастиано отправиться в другую аптеку? Гондольер сделал последний гребок и повернул нос лодки к швартовым столбам. Слишком поздно. Они вышли из гондолы и направились по узкой улочке на площадь. Леда бежала впереди, влекомая музыкой и весельем. Катерина взяла Бастиано под руку – тот прихрамывал из-за мозоли – и стала играть роль заботливой жены. Когда они вышли на площадь, их согрело весеннее солнце. Аптеку в самом дальнем углу площади сейчас загораживала наспех возведенная деревянная сцена. На сцене сидела огромная кукла пожилой женщины – Старухи. Они стали пробираться поближе, чтобы лучше видеть. Лицо Старухи было сделано из кожи: коричневой и сморщенной. Губы и щеки выкрашены в красный цвет. Волосы – спутанные рыбацкие сети, а сверху нахлобучена шляпа с мягкими полями. Старуха выглядела ужасно, но два молодых актера на сцене с выбеленными мукой лицами оказывали ей повышенное внимание. Они становились на колени, целовали ей руки и ноги, они танцевали и скакали вокруг нее. Катерина подумала: как же они красивы – со стройными, обтянутыми чулками ногами и черными напомаженными волосами. Она какое-то время наблюдала за их фиглярством, потом отпустила руку Бастиано. Она и так слишком долго прикасалась к супругу, ей уже было неловко. Один из актеров кого-то заметил в толпе и поманил на сцену. Он прижал руки к сердцу, пылко о чем-то моля. Затем свалил Старуху на пол. Толпа радостно ликовала, пока не в лад играли расстроенные инструменты. В конце концов на сцену выбежала девушка. Это была Леда! Платье соскользнуло с плеча, она согнулась пополам от смеха. Такой счастливой Катерина Леду еще никогда не видела – обычная шестнадцатилетняя девчонка. Молодой актер провел Леду к тому месту, где сидела Старуха. Он взял ее за руку и поцеловал, театрально поклонился. Толпа взревела еще громче в экстазе. Красота побеждает Старость. Второй актер распилил Старуху пополам, из нее посыпались сладости и конфетти. Дети бросились за конфетами, стали, словно голодные волки, тянуть тело куклы. Толпа начала редеть, и Бастиано стал пробираться к аптеке. Катерина осталась ждать снаружи, опираясь на деревянную сцену. Аптеки она не любила, не любила ничего, связанного с болезнями. Мимо прошли два смеющихся актера-красавца. Они вспотели от представления, и пот струился по их лицам в муке. В памяти Катерины промелькнуло воспоминание, и она замерла как вкопанная. Она смотрела им вслед, вспоминая о той ночи много лет назад, когда Джакомо сам спрятал лицо за слоем муки. Она тяжело сглотнула, чтобы отогнать воспоминание, и склонила голову. Во рту появился привкус желчи. Вечером Бастиано присоединился к ним за ужином. Катерина так и не могла понять, зачем ему обедать или ужинать в компании: ведь он просто накладывал себе на тарелку еду и молча засовывал ее себе в рот. И тем не менее после ужина он учтиво предложил Леде фруктовое мороженое, а когда девушка согласилась, шаркающей походкой спустился, чтобы принести угощение, которое он хранил во льду. Все трое с наслаждением съели мороженое – Бастиано всегда выбирал с необычным вкусом, например гранатовое или фисташковое. Лицо Леды порозовело и загорело за день, проведенный на улице, девушка выглядела очень довольной. Мыслями она витала где-то далеко. В конце концов, к облегчению Катерины, Бастиано отправился вниз, спать. Он всегда был для нее будто тяжелое пальто летом, когда вообще хочется ходить голышом. Леда ободряюще улыбнулась Катерине через стол. Катерина поняла, чего девушка ждет. Или этого больше ждала сама Катерина? Не быть до конца жизни Старухой? Вспомнить время своих нежных вздохов-охов? – Хочешь послушать историю дальше? – спросила она у Леды. Девушка кивнула. Катерина ушла, чтобы достать письма из шкатулки слоновой кости. Молчаливая стопка писем могла рассказать всю ее историю. Но она взяла лишь несколько, вдохнула сладкий запах их страниц, прижала их к груди. Глава 10 Венеция, 1753 год В следующий раз я увидела Джакомо, когда начался сезон карнавалов, в начале июня. Во времена моего детства и отрочества карнавал всегда знаменовался небольшой ярмаркой у церкви на площади Сан-Джорджо. Девочки и мальчики в масках танцевали furlana[9 - Фурлана – итальянский крестьянский танец.], повсюду были развешаны гирлянды из цветов, а воздух наполнен запахом жареных орехов. Но позже я поняла, что карнавал придумали для того, чтобы хоть ненадолго спрятаться от мира – будь ты мужчина или женщина, богач или бедняк. И стать тем, кем на самом деле не являешься, жить той жизнью, о которой мечтаешь. Театры в Венеции были разрешены только во время карнавалов. Я же никогда не была ни в опере, ни на балете. А сейчас Пьетрантонио пригласил меня пойти с ним. У нас была тайна: в театре Сан-Самуэль нас встретит Джакомо. Нашу доверчивую маму, как всегда, можно было обвести вокруг пальца. – А какую оперу дают? – поинтересовалась она. Мы стояли на кухне, она предложила моему брату теплый пирожок с корицей, завернув его в льняную салфетку. – «Мир вверх тормашками, или Женщины правят»[10 - «Мир вверх тормашками, или Женщины правят» (1750) – опера-буффа итальянского композитора Бальдассаре Галуппи.], – ответил он. Выхватил пирожок у мамы из рук и, сунув себе в рот, засмеялся, пока не подавился крошками. Наверное, он думал как раз о том, что у самой мамы в голове все вверх тормашками. Мама любила брата больше, чем он того заслуживал. Джульетта пришла к нам в гости в день представления, чтобы одолжить мне платье. Она была чуть полнее, чем я, но эту проблему легко было решить, затянув платье потуже. И она знала, что мне всегда нравилось это платье. Шелковое, цвета полыни, расшитое золотыми стрекозами. Золотая нить спускалась петлями, словно изображая насекомых в полете. – Мне не стоило бы помогать тебе выглядеть сегодня настоящей красавицей, – сказала она, когда закончила затягивать корсет. Платье все еще источало ее сладкий запах – как цвет апельсинового дерева. Она достала из кармана миниатюрную шкатулку для драгоценностей. – Закрой глаза и протяни руку. – Она вложила мне в ладонь какую-то безделушку. Я открыла глаза. Там лежало шесть стрекоз – заколки для волос под платье. – Ой! Какая красота! – воскликнула я. – Украсишь ими прическу? Джульетта жестом велела мне сесть перед зеркалом. Она украсила стрекозами – светло-розовыми, желтыми и зелеными – мою прическу. И они засияли у меня в волосах. Я ощущала ее нежность, искреннюю любовь ко мне. – Ты уверена, что Пьетрантонио не бросит тебя там среди ночи? – спросила она. – Не выпускай его из виду. – Не волнуйся! Не выпущу! – заверила я. Мы обе играли в игру, и обе об этом прекрасно знали. Мы понимали, что Пьетрантонио не из тех братьев, которые будут беречь чью-то репутацию. – Будь осторожна, cara[11 - Милая, дорогая (итал.).], – сказала она, осматривая меня в зеркале. Я встала и обняла ее. – Что я сказала тебе? – спросила я, беря ее за обе руки. – Что с тобой все будет отлично? – Вот именно! Она встревоженно взглянула на меня и сжимала мои руки, пока я наконец-то их не отпустила. * * * Около полуночи мы с Пьетрантонио вышли из дома и отправились в плавание по Большому каналу. Я надела в каюте гондолы простую черную кожаную маску. Пара стеклянных стрекоз упала с моих волос на бархатное сиденье. Я подхватила их и приколола назад. Они казались живыми созданиями, порхающими в ночи. Я открыла ставни, чтобы полюбоваться окрестностями. На улице было тепло, и все вышли на балконы, наблюдать за парадом лодок на Большом канале. На балюстрадах были развешаны шелковые стяги и ковры. Наш гондольер запел «Если ты меня любишь» («Но если ты думаешь, что я должна любить одного тебя…»), а дальше его песню подхватил кто-то из темноты канала («Пастух, ты наверняка себя обманываешь…»). Настроение у меня было хорошее, и я стала тоже подпевать. – Останови здесь! – велел Пьетрантонио гондольеру. – Ты что задумал? – повернулась я к брату. – Мы где? – У Ридотто, – ответил он. – Ты… выходишь здесь, чтобы поиграть в карты? – удивилась я. – Со мной в оперу ты не едешь? Он похлопал по кошельку с монетами, который лежал у него в кармане бриджей. – О нет! Джакомо заплатил мне немало, чтобы я отослал тебя к нему одну. – Он оставил меня в каюте и выпрыгнул на мокрый тротуар. Вот, значит, как… меня купили на ночь. Я почувствовала себя куртизанкой. Но в то же самое время я ощутила себя удивительно ценной. Желанной. – А как же я вернусь домой? – крикнула я вслед брату через открытое окно, неожиданно вспомнив о главном. – Ах да! – крикнул Пьетрантонио в ответ. – Я сказал маме, что потерял ключи. Она обещала оставить дверь со стороны канала открытой. – Он театрально мне поклонился и зашагал прочь. Вот уж балабол! Гондольер посмотрел на меня, ожидая приказа. – В театр Сан-Самуэль, – велела я. – Voga![12 - Греби! (итал.)] Гондола заскользила в ночи. Я откинулась на спинку дивана и обхватила себя руками, чтобы успокоиться. Ладони у меня были липкими, я вытерла их о платье. О платье Джульетты. Что бы она обо мне подумала, если бы увидела? Впервые в жизни одна на улице, направляюсь на встречу с любимым! Сердце мое трепетало. Я понятия не имела, что ждет меня впереди. Но… меня ждал Джакомо. Глава 11 – Наконец-то! Мы по-настоящему одни. Джакомо встречал меня на залитых светом фонаря ступенях перед театром. На нем был традиционный венецианский карнавальный костюм: длинная черная накидка с капюшоном, под которой скрывались голова и плечи, черная треугольная шляпа и белая угловатая маска, напоминающая птичий клюв. Маску он снял, чтобы я смогла узнать его в роящейся толпе не только благодаря его необычному росту. Я ощутила трепет до кончиков пальцев, когда увидела его в этом зловещем костюме. Он взял меня за руку – какая большая, теплая и уверенная у него ладонь! – и повел внутрь. Театр Сан-Самуэль поразил меня своей схожестью с огромной золоченой шкатулкой для драгоценностей. Никогда еще я не видела такого великолепия, даже в церкви. Повсюду оранжево-золотистым пламенем горели свечи, освещая четыре яруса позолоченных балконов, возвышающихся над сценой. На темно-синем потолке поблескивали тысячи золотых звезд. Мы стали подниматься. Все выше и выше, до самого четвертого яруса. – А почему… так… высоко? – спросила я, задыхаясь. Уже пожалела, что так туго затянула платье. – Я сейчас покажу, – ответил он, подводя меня к краю балкона. Мы посмотрели вниз в яму. Я смогла разглядеть разносчиков, которые сновали между переполненными рядами, торгуя вином, сосисками, фруктами, орехами и семечками. Кто-то громко имитировал кукареканье петухов и кудахтанье кур, слышались смех и крики. Кто-то ради забавы бросался семечками и кусочками фруктов, и казалось, происходило что-то вроде соревнования: кто покажет себя бо?льшим дураком. – «Мужчины – это обезьяны снаружи и свиньи внутри», – с серьезным видом произнес Джакомо. – Это цитата из Библии. Я недоверчиво посмотрела на него, но не смогла сдержать улыбку. – Обожаю ямочки на ваших щеках, когда вы улыбаетесь, – сказал он, касаясь моей щеки чуть ниже маски. И даже когда он убрал руку, я продолжала чувствовать прикосновение его пальцев на своей коже. Я дотронулась до своей щеки, будто навсегда запечатывала это ощущение. Мы пошли искать свою ложу. Внутри было душно, во-первых, из-за высоты, во-вторых – из-за тысячи горящих свечей. К нам подошел официант, чтобы предложить фруктовое мороженое, которое мы с радостью купили. Джакомо снял свой плащ и маску, но я маску снимать не стала, боясь, что меня узнает кто-то из знакомых моего отца. – Вы впервые в опере с тех пор, как вернулись в Венецию? – поинтересовалась я у него. – Впервые, – ответил Джакомо, смакуя свое лимонное мороженое и предлагая мне отведать с маленькой ложечки. Я же заказала свое любимое, с привкусом хурмы. – Я выбрал эту оперу ради вас, потому что сопрано, Агата Риччи, – любимица толпы, – объяснил он. – Если нам повезет, мы увидим, как ее поклонники в конце выпускают голубей. На шейках у них привязаны колокольчики, создающие свою собственную музыку, когда птицы летят… – Голос его затих, он выглянул на сцену, как будто что-то вспомнив. – Насколько я понимаю, вы уже раньше бывали в этом театре? – продолжала расспрашивать я. – Да, и не раз. – Он смерил меня взглядом. – Честно говоря, раньше я был музыкантом, скрипачом в этом самом оркестре. – Ничего себе! – Я не знала, как реагировать. Быть любимцем публики – это одно. Общество восхищается его мастерством. Но скрипачом? – Это было ужасно, – признался он, словно прочитав мои мысли. – Я зарабатывал эскудо в день, пиликая на скрипке. Я засмеялась, потому что восхищалась умением Джакомо посмеяться над самим собой, как бы ненароком. Но еще я начинала чувствовать, что он скрывает неудачи, потери и сожаления. – Но все это в прошлом, – поспешно заверил он меня. – Я стал совершенно другим человеком. И больше никаких намеков. Кто его семья? Почему он никогда не говорил о родных? Как он из скрипача превратился в человека, у которого мой брат просит денег? – А как изменилась ваша судьба? – решилась я его спросить. – Я обязательно вам расскажу, – улыбнулся он немного лукаво. – Одна ночь изменила всю мою жизнь. – Правда? – Правда. В то время мне был двадцать один год. Я играл в оркестре в Ка’Соранцо, на одной свадьбе. Я ушел оттуда, наверное, за час перед рассветом. Спускаясь по лестнице, я увидел, как мужчина в красной тоге – один из сенаторов Венеции – уронил на пол письмо, когда доставал из кармана носовой платок. Я поднял письмо, и в знак признательности сенатор предложил мне подвезти меня домой. Уже через три минуты я сидел в его гондоле, и он просил меня потрясти ему левую руку. «Рука затекла, – объяснил он. – Такое ощущение, что я лишился руки». Я изо всех сил потряс его руку, но тут он сказал, что не чувствует ногу. Я поднес фонарь поближе к его лицу и увидел, что рот его растянут до левого уха. – Джакомо засунул палец в рот, растянул губу, чтобы показать мне. Я сделала вид, что мне смотреть противно, хотя на самом деле он показался мне, как всегда, красивым. – Когда мы подплыли к его дому, сенатор едва был жив. Я с помощью одного слуги отнес его наверх. Мы привели доктора, чтобы тот пустил кровь. Приехали еще два приятеля, и я узнал, что сенатора звали Маттео Брагадини. Его приятель сказал, что я могу идти, но я чувствовал, что должен остаться. Я кивнула. Позже я узнала, что у Джакомо доброе сердце, он жалеет всех больных и несчастных. Что совершенно не означает, что он сам не делает людей больными и несчастными. Однако тогда он сделал все от него зависящее, чтобы прекратить страдания бедняги, чувствуя, что это в его силах. – На следующее утро, – продолжал он, – врач намазал грудь синьора Брагадини ртутным бальзамом. Цель этой манипуляции – вызвать интенсивную встряску мозга, которая потом передастся другим частям тела и возобновит циркуляцию жидкости. – Джакомо покачал головой от такой глупости, и я вдохнула, пораженная. – К полуночи синьор Брагадини весь горел и метался. В его глазах я видел смерть. Я сказал его приятелям, что мы должны освободить сенатора от того, что его убивает! Даже не дожидаясь их ответа, я смыл ртутный бальзам. Через три-четыре минуты синьор Брагадини ощутил облегчение и забылся глубоким сном. – Che consolazione[13 - Какое облегчение! (итал.)], – выдохнула я с облегчением, узнав, что Джакомо не убивал аристократа. – На следующее утро пришел врач и обрадовался, увидев, что его пациент поправляется. Но когда он узнал, что я наделал – вмешался в процесс лечения, – обозвал меня шарлатаном. Синьор Брагадини уволил его. Он сказал, что обычный скрипач в медицине разбирается лучше всех врачей Венеции! Мы вместе посмеялись над счастливым концом истории. Темные глаза Джакомо блестели в свете свечей. Он был очарователен. – С тех пор синьор Брагадини прислушивался ко мне, словно я был его личным оракулом, ниспосланным, чтобы вести его по жизни. – Тут он замолчал, оценивая мою реакцию. – Как будто было в вас что-то… сверхъестественное? – поинтересовалась я, пытаясь не утонуть в его горящих очах. Он кивнул. Я чувствовала, что он подзадоривает меня, чтобы я осознала сказанное. Неужели я должна поверить в его магические способности? Я не могла тогда сказать. Но позже я узнала, что это правда. – Он вознаградил меня покоями в своем доме, слугой, гондолой и щедрым содержанием, – закончил Джакомо. – Он относился ко мне как к сыну. – Вот как! – улыбнулась я. Разные вещи имели значение: его модная одежда, украшения, уверенность в себе. – Но не просто волею судьбы вы оказались в доме вельможи, – заметила я. – Ваши собственная рассудительность, ум и смелость позволили вам изменить вашу судьбу. – Пусть так, – сказал он. – Это с одной стороны. С лестной стороны. Мне нравится видеть себя вашими глазами. – Он наклонился и нежно поцеловал меня в губы. Наш первый поцелуй – долгий и несказанно сладкий. Его теплые губы на вкус напоминали лимонный сироп. – Вы делаете меня лучше, Катерина, – прошептал он мне на ухо, и сердце мое защемило. Но сейчас вокруг нас зажгли свечи. Осталось только две масляные лампы, чтобы освещать сцену. Заиграл оркестр. «Мир вверх тормашками» – комическая опера об обществе, где все стало наоборот. Мужчины стали добровольными, почти бессловесными рабами любимых женщин. Они вязали одежду, приносили горячий шоколад в постель, даже выносили за ними ночные горшки. В какой-то момент на сцену выбежал человек со спицами в руках и запел: «Я вяжу очень быстро и за три месяца уже связал половину чулка!» Мы смеялись до колик в животе. Наступила глубокая ночь. Вокруг нашей ложи, подобно виноградной лозе, разрастались любовные чувства. Посредине арии о том, как человек беспомощен в море любви, Джакомо поставил свой стул за моим. И со своего места стал осыпать мою спину поцелуями. Я дрожала от восторга. Он обнял меня и стал пальцами играть у кружевного края моего корсета. Один раз его пальцы на что-то наткнулись. Он вытащил вещицу, чтобы я посмотрела. Это оказалась одна из блестящих стеклянных стрекоз – розовая, – которая, наверное, упала в складки платья в гондоле, когда я направлялась в театр. Она все это время пряталась в кружевах платья, ждала, пока ее обнаружат. Он поцеловал стрекозу, и я почувствовала его горячее дыхание на своей коже. Он стал водить стрекозой по спущенным золотистым нитям, как будто в медленном полете. Она летала, не зная куда. Просто радовалась, что летает надо мной. А потом она вновь спряталась в складках платья. Джакомо развязал мне корсет, жадной рукой следуя со стрекозой все глубже. Мое дыхание участилось. Я не могла это остановить. Да и не хотела. Я жаждала полностью погрузиться в свои ощущения. Мне пришла в голову мысль, что нас могут увидеть, что могут, даже несмотря на пение на сцене, услышать мои стоны наслаждения, но мне было на все наплевать. Я чувствовала неистовое желание, просто обезумела от страсти. Он засунул руку мне под юбки. И я стала рабой любви. Глава 12 – Не везите меня пока домой, пожалуйста. – Я вздыхаю, склоняя голову ему на плечо, когда мы выходим из театра. По моим подсчетам до рассвета оставалось часа два. Площадь Сан-Самуэль до сих пор жила своей жизнью в свете фонарей и факелов тех, кто посетил оперу, но совсем скоро под звездным небом останемся мы одни. – Может быть, пойдем прогуляемся? – предложил он, целуя меня в висок. Я засмеялась: еще никогда я не чувствовала себя такой игривой и довольной. Наверное, догадалась я, это и есть любовь. – Я проведу для вас экскурсию, – заявил он, низко кланяясь, размахивая своим черным плащом. Он вновь нацепил маску с клювом. – Нечто похожее на Большой тур по Европе, только, возможно, не настолько большой. Это будет тайная экскурсия по этой части Венеции. – Тайная? – Я была заинтригована. – Тайная! – подтвердил он, беря меня за руку и увлекая в узкую улочку, ведущую с площади. Обнадеживающий свет фонарей и шум толпы вскоре остались позади. В конце улицы он свернул в другой переулок, еще более темный и узкий. Все дома были заперты, окна закрыты ставнями. Джакомо продолжал быстро шагать по улице. – Уже недалеко, – негромко бросил он через плечо. Я оглянулась, боясь, что сзади на меня могут наброситься с ножом. Джакомо резко остановился, и я практически упала на него, засмеявшись от своей неловкости. – Тсс, – он тоже засмеялся. – Мы всех в округе разбудим. Он достал из кармана трутницу[14 - Коробочка, в которую клали трут, использовавшийся для высекания огня.], опустился на колено. Я слышала резкий скрежет стали о кремень и вскоре увидела искры. Джакомо зажег маленькую свечку. Когда он встал и поднял свечу над нашими головами, я увидела, что мы стоим перед коваными железными воротами. Все пахло сыростью, как будто эту дверь уже давно никто не открывал. – Где мы? – поинтересовалась я. Подняла голову и увидела простой оштукатуренный кирпичный дом. Совершенно не похожий на наш великолепный особняк, отделанный порфиром, розовым и зеленым мрамором, привезенным в Венецию из далекого Египта. – Здесь я родился, – объявил Джакомо. – Вот как! – Я постаралась изобразить восхищение. Я услышала, как он глубоко вздохнул, видимо пытаясь взять себя в руки. – Моя мать была единственным ребенком сапожника. Мой отец – актер – играл в труппе театра Сан-Самуэль. Он увидел ее здесь, шестнадцатилетнюю красавицу, и влюбился с первого взгляда. Девять месяцев спустя на свет появился я. Он задул свечу, а я стояла очень тихо, прислушиваясь. Я все еще могла разглядеть его черный плащ и белую маску, которую он сейчас снял. Глаза его блестели – глаза истинного игрока. Он и теперь играл, уж меня-то ему не обмануть. – Я прожил здесь до восьми лет, – продолжал он рассказ. – Я был болезненным ребенком, маялся неизвестной хворью. Носом постоянно шла кровь. Я был хилым мальчишкой. Плохо ел. Не был ни к чему приспособлен. И казался полным идиотом. – Я в это никогда не поверю! – возразила я. – Совершенно на вас не похоже. – Я говорю правду, – настаивал он, сохраняя свое обычное невозмутимое выражение лица. – А вылечила меня одна колдунья. – Джакомо! – недоверчиво возразила я. – Ну… в этом я не могу быть на сто процентов уверен. Может быть, это и выдумки. Одно мне известно: моя бабушка – которая меня воспитывала – отвела меня к колдунье, чтобы вылечить. Эта колдунья жила в лачуге на острове Мурано. Она заперла меня в сундук, произносила надо мною заговоры, пела, рыдала и стучала по крышке. Я понятия не имел, что происходит, но был слишком глуп, чтобы испугаться. Каким-то образом после этой встречи я излечился. Кровь стала идти все реже. Через несколько месяцев и мозги встали на место, и я наконец-то научился читать. – Вы полагаете, что это было чудо? – спросила я, начиная испытывать восхищение. – Я в чудеса не верю, ангел мой. Самый величайший дар Господа людям – это разум. – Да, – согласилась я, ощущая разочарование. – Не знаю… чудо это или нет, che consolazione, все закончилось хорошо. – Ну… почти, – произнес он, поднес мою ладонь тыльной стороной к своим губам и поцеловал. – Через шесть недель умер отец. Неожиданно гной пошел в мозг. – Ох, Джакомо! – Я бросаюсь ему на шею. Он наклоняет ко мне голову, я целую его щеки. Я ловлю себя на том, что плачу из-за него, мои слезы в конечном итоге смешиваются с его слезами. Я познала, что такое горе, мне приходилось успокаивать свою мать. – А ваша матушка… ей пришлось второй раз выходить замуж? – поинтересовалась я, когда он взял себя в руки. – Моя мама в двадцать пять лет осталась вдовой с шестью детьми. Ей пришлось зарабатывать нам на жизнь. – В словах его звучала горечь, только я не могла понять: он злится то ли на нее, то ли на сложившиеся обстоятельства. – Она стала актрисой и – все еще будучи достаточно молодой и невероятно красивой – пользовалась большим успехом. Через год она уехала в Санкт-Петербург, а потом приняла пожизненный ангажемент в Дрезден. – И кто же тогда вас воспитал? – спросила я, ощущая за него тревогу. – Моя бабушка, Марция. Каждые несколько лет мама возвращалась в Венецию, ослепляя своим появлением, но именно бабушка заботилась обо мне. Она умерла десять лет назад. Когда это произошло, мама продала дом со всей мебелью и вещами. Тогда мне было восемнадцать – уже взрослый мужчина, но я болезненно переживал эту утрату. Я вылетел в трубу. Я не был готов потерять свой дом и отправиться жить в меблированные комнаты. – Господи Боже! – вздохнула я, понимая, на какие несчастья – по крайней мере некоторые из них – Джакомо намекал мне в кабинете моего отца. Мы медленно побрели назад на площадь в полном молчании. Джакомо хотел показать мне свой дом, но при этом он стал задумчив и печален. Я взяла его за руку, чтобы поддержать. Через пару минут мы миновали восточную сторону церкви Сан Самуэль. – А здесь… – Джакомо широким жестом обвел окрестности, вновь становясь, как прежде, веселым, – прошла моя яркая – хотя и короткая – карьера священника! – Нет! – не поверила я. – Да, мой ангел, – ответил он, театрально осеняя меня знамением. – Моя судьба – быть величайшим проповедником столетия. Так полагали мои мама и бабушка, когда – в пятнадцатилетнем возрасте я изучал богословие в Падуе – мне выпала честь произнести проповедь прямо здесь на кафедре. Он увидел кучу пустых овощных ящиков у закрытой лавки, схватил один из них, поставил наземь и театрально на него взгромоздился. Ящик не мог выдержать его вес больше секунды, и Джакомо поспешно спрыгнул. Я весело засмеялась: какой же он потешный. – К сожалению, перед этим самым важным дебютом я от пуза наелся и напился вина. Я встал перед присутствующими в церкви, побледнел и… то ли от испуга, то ли чтобы избавиться от последующих унижений… лишился чувств. – О боже! – только и смогла выдавить я, давясь от смеха. – Я бы и сама сразу могла вам сказать, что вам не подходит карьера священника! – Вы очень умны, Катерина, – ответил он. – Жаль, что я и наполовину не такой наблюдательный, как вы. Еще четыре года я потерял, подыскивая себе место в церкви. Но это не соответствовало моему темпераменту. И с этими словами он схватил меня и ущипнул сзади. Я сделала вид, что гневно шлепнула его. В ответ он перехватил мою руку и поцеловал ладонь. И мы могли заняться любовью прямо здесь, когда он прижал меня к резным апсидам церковных стен. На небе сгустились тучи, и над головой остались поблескивать всего пара звезд. Он стал покрывать мою шею и грудь поцелуями, со сладким стоном я сдалась под его натиском. – Разве вы не рады, что распрощались с жизнью священника? – поддразнила я, притягивая его ближе за верх бриджей. – Чрезвычайно! – выдохнул он, со вздохом прижимаясь ко мне. – Человек не может изменить свою природу. Глава 13 – Нет, Катерина! При этих словах Джульетта вскочила на ноги и стала нервно прохаживаться по нашему саду, где мы сидели день спустя. – Чего ты так всполошилась? – удивилась я. – Нас никто не видел! – Откуда ты знаешь? – Она вновь уселась на дерн и стала щипать ромашки, которыми заросло все вокруг. Мягкие, волокнистые листья пахли свежими яблоками. – Мы сидели очень высоко, – опять пустилась я в объяснения. – На четвертом ярусе. – Вот именно! – воскликнула Джульетта. – Четвертый ярус любого театра пользуется дурной славой. Именно туда мужчины и водят своих любовниц для различного рода… вещей, которыми им не следовало бы заниматься. Тебя так легко соблазнить? Я пожала плечами и зарделась. Джульетта с укором смотрела на меня. – Сестричка, – успокаивала я. – Пожалуйста, не беспокойся обо мне. Джакомо хорошая партия. Так подсказывает мне сердце. – А по-моему, – возразила Джульетта, – сейчас в тебе говорят другие части тела. Я не нашлась с ответом. Да, Джульетта старше. Но она пока не познала мир наслаждений. Я еще с утра обнимала большую подушку, представляя себе, что рядом со мной Джакомо. И покрывала ее поцелуями. Безудержная страсть переросла в помешательство. В итоге я стала нежно поглаживать саму себя, вызвав волну наслаждения. – Ты мне завидуешь? – предположила я. Джульетта вновь подскочила, уперла руки в боки. Сейчас она напомнила мне сварливую прачку у колодца – «Прекратите брызгать водой! Прекратите… прекратите!» – Ничуть я тебе не завидую, Катерина. Я за тебя боюсь. Если ты позволишь ему залезть тебе под юбку, не успев толком познакомиться, никто из приличных людей не позовет тебя в жены. – Для меня нет лучшего жениха! – настаивала я. – Не верю я ему, – продолжала Джульетта. – У него нет ни профессии… За чем он охотится? За невинной девушкой… и ее внушительным приданым? Десять тысяч цехинов – это огромные деньги. – Ему не нужны мои деньги, – резко возразила я. – Как ты не можешь поверить, что он любит меня не из-за денег? – Меня трясло от обиды и неожиданного червячка сомнения. Джульетта замолчала. Подошла ко мне и обняла. – Прости меня, – прошептала она мне на ушко. – Конечно, я верю. Ободренная, я положила голову ей на плечо. – А ты сама уже задумывалась… – начала я, – какого жениха выберет для тебя отец? – Мне хотелось, чтобы между нами не оставалось разногласий. – Конечно! – Ее голос звучал где-то далеко. – Он говорит, что уже все обдумал. Может быть… – она выдерживает паузу, – даже присмотрел для меня жениха знатного рода. – Неужели подобное возможно? – Я удивленно вскинула голову. Да, Джульетта очень богата. Ее отец, как и мой, торговец. Продает экзотические шелка и пряности. И тем не менее наши семьи не знатного рода. А знать женится только на равных себе. – Я и сама толком ничего не поняла, – ответила она. – Он уверяет, что есть официальный путь, когда делается исключение. Обращаешься в Авогадорию[15 - L’Avogadoria de Com?n – высшая судебно-административная коллегия в Венеции.] и доказываешь, что достоин престижного брака. Нужно получить согласие дожа. – Она опускает глаза. Джульетта девушка очень скромная, но отец у нее – никогда своего не упустит. Хочет, чтобы у его единственной дочери было все самое лучшее. – Bene…[16 - Хорошо (итал.).] – произнесла я. – Если кто и заслуживает такой брак, то это ты! – Я искренне так считала. Джульетта не была писаной красавицей, но обладала манерами и врожденным изяществом знатной дамы. Мы услышали, как зазвонили колокола в соседней церкви Сан Грегорио. – Ты идешь на службу? – поинтересовалась она у меня. – Я… я сегодня иду с мамой, – солгала я. Невинная ложь. Мне не хотелось идти в церковь. – Ну, конечно же! – Она встала. – Я уже сильно опаздываю! Мы отправились под руку по усыпанной ракушками тропинке к главным воротам сада. По дороге я оглянулась на заднюю калитку и разглядела ждущий меня сложенный клочок бумаги в том самом месте, где Джакомо оставлял для меня стихи. Я поспешно распрощалась с Джульеттой. Сердце так и выпрыгивало из груди. Я бегом пересекла лужайку и вытащила тайное послание из цветущего виноградника. «Прекрасная Катерина, вы мое солнце и звезды». Я остановилась и взглянула в голубизну полуденного неба. Теперь-то я знала, что солнце стоит на месте. Но от этого слова звучали еще слаще. Я для своего любимого та, вокруг кого все вращается на небесах: я его солнце и звезды. Глава 14 Я решила заложить драгоценности. Если я хочу вновь встретиться с Джакомо наедине, мне необходимы деньги. Я не хотела, чтобы ему пришлось раскошеливаться каждый раз, когда он хочет меня видеть, – а Пьетрантонио не станет нам помогать, пока что-то не получит взамен. В конце концов, мой братец постоянно в долгах. Его совсем недавно обвинили в неуплате долга, вложив в «пасть льва» в одном из замков дожа жалобу. «Пасти льва» – специальные отверстия в стене, куда жители Венеции вкладывали свои жалобы на нарушения закона. У меня было много драгоценностей, потому что отец часто привозил мне подарки из дальних портов. Хранила я эти безделушки в шкатулке слоновой кости, которая стояла у кровати, в той самой, где я хранила теперь и… другие ценности. Я была совсем юной, когда отец подарил мне шкатулку и сказал, что сделана она из бивня настоящего слона из далекой Африки. Я всегда берегла ее. Я открыла шкатулку и стала перебирать украшения, натыкаясь на давно забытые вещи. Богато украшенные браслеты, перстни с драгоценными камнями, которые я никогда не надевала. Я почувствовала себя неуютно. Если я заложу подарки отца, не навлеку ли на себя дурной глаз? Я закрыла шкатулку, подошла к зеркалу на комоде. В одном из ящиков у меня хранились веера. Я порылась в ящике, открывая каждый веер. У некоторых были сломаны ручки, кое-какие веера были порваны и в пятнах. Но в душе я уже знала, какой буду продавать. Когда-то этот веер принадлежал моей бабушке – матери отца. Я ее не знала. Этот веер был великолепен: не из пергамента, а шелковый. Мне говорили, что он из России. Жемчужная ручка украшена бриллиантовой осыпью. И рисунок на самом веере очень красив: на нем изображена влюбленная пара в саду. Какими же они выглядели счастливыми! Как же мне хотелось быть на их месте! Наедине со своим возлюбленным в тени ветвистого дерева, и чтобы щеки мои зарделись, когда он нашептывал мне на ушко тайны. Я сложила веер и спрятала в карман под юбками. И стала спешно искать пару кожаных домашних туфель на плоской подошве, чтобы идти быстро. Мне нужно было поторапливаться, пока мама меня не хватилась. Я выскользнула из ворот и побежала к собору Санта Мария делла Салюте на окраине города, чтобы нанять гондолу. Обнаружила там несколько лодок в ожидании пассажиров. Я села в одну из них, спряталась в каюте, закрыла ставни. Любой живущий в Венеции знал, что вещи можно заложить в еврейском гетто. Путь туда был неблизкий: плыть на север около получаса. Наконец лодка причалила у навесного деревянного моста. Я слышала об этом мосте, на ночь его поднимали, запирая евреев в гетто. Сейчас при свете дня мост был открыт, за ним из маленького квадратного окошка наблюдал страж. Я прошлась по мосту, свернула в узкий переулок, у темных сырых стен кишели крысы. Я вздрогнула и прибавила шаг. Я оказалась на большой городской площади, окруженной высокими обветшалыми зданиями. Здесь, как на любой известной мне площади, церкви не было. А где же их синагоги? Я не заметила ни одной, хотя слышала, что они должны возводиться повыше, чтобы быть ближе к солнцу и звездам. Я видела темнокожих евреев в тюрбанах, евреев в высоких черных шляпах, евреев (или это были христиане?) в модных треуголках. Какой-то человек в лохмотьях продавал из корзины погнутые кастрюли, как будто это были его последние мирские пожитки. Под сводами в тени женщины штопали старую одежду. По всей площади стояли ссудные лавки, а еще я заметила аптеку и лавку травника. Рядом располагалась антикварная лавка, где, казалось, продавались самые красивые вещи. Туда я и отправилась. Вывеска над дверью золотом гласила: «Виванте». Внутри пахло старыми книгами и пылью. За прилавком стояла моя ровесница. – Ой… scus? …[17 - Простите (итал.).] вы… – Я испугалась. – Buon giorno, Signorina[18 - Добрый день, синьорина! (итал.)]! Что-то желаете приобрести? – Продавщица была невысокой, изящной девушкой с вьющимися каштановыми волосами и миндалевидными глазами. – Продать, – вымолвила я. Достала и открыла веер. – Какая красота! – Она взяла веер и стала делать вид, что обмахивается им, как знатная дама. Мы обе захихикали. – Папа! – позвала она. Из задней комнаты вышел бородатый еврей. Такого же невысокого росточка, как и его дочь. В руках он держал засаленную тряпку, пальцы его были черные, даже сизые. – Смотри, какой веер принесла нам синьорина! Он протянул руку, чтобы разглядеть получше, но девочка прижала веер к себе. Слишком он роскошный, чтобы касаться его грязными руками. Он понял, чем руководствовалась дочь, и улыбнулся. – Элия, раскрой для меня веер. – При виде бриллиантов у него заблестели глаза. – Ух ты! – Он погладил бороду своими черными пальцами. – Хотите заложить или продать? Я смутилась. Я никогда ничего не закладывала, поэтому не понимала, в чем разница. – Если заложить – могу предложить вам сто серебряных цехинов, – объяснил он. – В этом случае, когда будете готовы отдать мне долг – заплатив небольшой процент, совсем копейки, – вы можете получить свой веер назад. – А если я захочу продать? – Получите полторы сотни цехинов. – Буду продавать, – не колеблясь, решила я. Какой толк выкупать назад веер? Я просто хочу побыстрее покинуть это кишащее крысами гетто, раздобыв как можно больше денег. И надеюсь, в ближайшее время больше я сюда не вернусь. Глава 15 – Это что? – удивился мой брат, когда я протянула ему серебряные монеты. – Пять цехинов? – Господи! Сколько же ты от меня хочешь? – отрезала я. – Мне всего лишь нужно сделать дубликат твоего ключа, чтобы я могла войти в дом. – Семь цехинов! – ответил он. – Я же еще вынужден солгать о том, куда тебя веду. А если обман раскроется? – Он прижал ладонь к груди и невинно округлил глаза. У меня даже кровь вскипела. – Хорошо. Семь. А теперь давай ключ! – Впереди меня ждала целая ночь наедине с моим возлюбленным, и ничто не могло встать у меня на пути. Пьетрантонио сказал маме, что мы идем на выступление хора в известном сиротском приюте «Пьета», неподалеку от Кастелло. Но на самом деле он отвез меня через лагуну в сад Сан-Бьяджо, на Джудекка. Много раз до этого я бывала в этой части города, сидя на руках у матери, а потом и держа мать за руку, и вглядывалась в этот длинный зеленый остров на том берегу лагуны. И часто задавалась вопросом: какие тайны скрываются за высокими стенами сада? Что лежит у подножия кипарисов-великанов, гнущихся на ветру? Скоро все узнаю. Мы вышли из дома через несколько часов после pranzo[19 - Обед (итал.).], на улице все еще стояла жара. Я радовалась, что выбрала именно это платье: из желтого шелка, с нарисованными цветами, казавшееся воплощением цветущего сада. Я пыталась, насколько могла, не обращать внимания на сидящего в лодке Пьетрантонио – он был занят тем, что ковырял в зубах и под ногтями зубочисткой. Отвратительно! Мы плыли против течения, поэтому к тому времени, как мы приблизились к мысу Джудекка (почти час спустя), белая сорочка нашего гондольера была мокра от пота. Сердце сладко защемило, когда я разглядела ждущего меня Джакомо. Он стоял, опираясь на каменную статую рядом с широкими железными воротами. Солнце уже клонилось к горизонту, на тротуаре залегли густые длинные тени. Когда мы приблизились, я смогла разглядеть статую Пана, римского бога страсти. И неудивительно, что Джакомо привлек вожделенное внимание двух дам – матери и дочери-златовласки, которая все обмахивалась веером и недовольно хмурилась. Я почувствовала укол ревности. Впервые из множества последующих раз. Но, завидев мое приближение, он поспешно им поклонился и спустился к швартовым столбам, нам навстречу. – Вот и она! Доставлена в целости и сохранности! – выкрикнул мой брат, когда наша гондола ударилась о бортик. Я зарделась, внезапно ощутив жар. Мне хотелось немного ослабить ленты на корсете, но после таких слов разве могла я допустить подобную вольность? Джакомо презрительно взглянул на сидящего в гондоле Пьетрантонио и помог мне выбраться из лодки. Обнял меня за талию и повел прочь. Не удостоив моего брата даже кивком. – Не знаю, как я сдержался и не перерезал ему горло, – прошипел он мне на ухо, когда мы шли к воротам. Я не могла произнести ни слова. Я просто молча вцепилась в его руку. В тот день он был без сюртука и жилета, и под льняной сорочкой я впервые ощутила его крепкие мышцы. И почувствовала себя в безопасности. Оказавшись в саду, я тут же забыла о своем мрачном настроении и развратном братце. Я еще никогда не видела – или мне так показалось – такого огромного и прекрасного сада! Вдоль широких, вымощенных кирпичом тропинок поднимались высокие вечнозеленые изгороди, за которыми скрывались сотни клумб с розами и море розовых и желтых цветов. Мы бродили по центральной тропинке, которую пересекали бьющие струей фонтаны – большая редкость в Венеции. По дороге, как я предполагаю, вдохновленный розами, Джакомо стал напевать стихи о розах и желании. Мне они показались несколько старомодными, отчего лишь еще более удивительными, когда он заговорил громче: Венеры факел юноши коснулся, Костер любви в груди его взметнулся, И розу он к устам прижал, пылая, На исцеленье тщетно уповая[20 - Пер. Ю. Поляковой.]. Каждый раз, когда он употреблял слово «уста», он наклонялся и целовал меня в висок или щеку, пока я не начинала хихикать и подпевать. Парочки, идущие навстречу, улыбались и посылали нам воздушные поцелуи. Наконец-то мы достигли того конца сада, который выходил на открытую лагуну. Воздух здесь был соленым и свежим. День клонился к закату, солнце еще висело в небе, но собиралось вот-вот нырнуть в воду. Джакомо подвел меня к скамье в тени дерева, в зарослях сладкого жасмина. Он сел на скамью, меня усадил себе на колени. Я ткнулась носом в его теплую, крепкую шею и уютно устроилась у него на груди, радуясь тому, что слышу биение его сердца. Он был одним из тех, кого трудно представить себе в старости. Тяжело представить, что вообще смертен. Такие, как он, всегда сильны, чувственны, полны жизни. – Я приготовил вам подарок, ангел мой, – сказал он и достал из кармана бриджей пару подвязок. Это были розовые шелковые подвязки, на которых красными нитками были вышиты стихи на французском языке. Я растянула шелковые ленты на пальцах, любуясь роскошным подарком. Вспомнила простые белые подвязки, которые были на мне надеты, и дождаться не могла, когда вместо них надену эти изящные французские подвязки. – А что означают эти слова? – поинтересовалась я у Джакомо. – Представьте себе, если бы подвязки могли говорить, – объяснил он, поглаживая их, как верных товарищей, – они бы сказали: «Видя каждый день сокровища красоты Катерины, понимаешь, что Любовь не обмануть». – О! – Я густо покраснела. Представила у себя на юбке пристальный взгляд. – Я обязательно… их надену! – Я соскочила с его коленей и спряталась за близлежащей изгородью. Я сняла свои старые подвязки и швырнула их в грязь. Джакомо последовал за мной, подглядывая сквозь густую стену из листьев. – Вы сбежали до того, как я смог подарить вам свой второй подарок, – воскликнул он. Протиснулся ко мне и, опустившись передо мной на колени на траву, стал нежно стягивать мои чулки. Из другого кармана он достал пару новых жемчужно-серых чулок, еще никогда мне не доводилось видеть такой тончайшей работы. Эти чулки он стал медленно натягивать на меня: на голень, икры, бедра. Его начало трясти, почти неистово. – Почему вы дрожите? – спросила я, касаясь его щеки. Это была моя самая любимая часть его лица: изящно вылепленная самим Господом скула. – От своего желания я теряю над собой контроль, – ответил он, завязывая подвязки над коленями и нежно целуя их по кругу. Я опустилась на траву, юбки мои задрались, и Джакомо взобрался на меня. Между нами, как пламя, разгоралось желание – слишком сильное, чтобы я могла ему сопротивляться. Я взъерошила ему волосы, он стал целовать мне шею и голые плечи. – Пойдемте, – прошептал он, его губы находились в опасной близости от моих. – Давайте найдем домик, который я для нас арендовал. Солнце почти село. Я послушалась, благодарная ему за то – когда сама пришла в чувство, – что он смог держать себя в руках. Я села и одернула юбку. Джакомо взял меня за обе руки и помог встать с травы. Мы вышли из-за высокой изгороди. Остальные парочки, которые мы раньше заметили в саду, куда-то все исчезли. Небо превратилось в свинцово-серое, и в приближающихся сумерках виднелись очертания живой изгороди. Я обернулась, чтобы понаблюдать, как последняя длинная узкая полоска оранжевого солнца, которое все еще продолжает озарять горизонт, опускается в воду. Джакомо потянулся за моей рукой. Я охотно протянула ему ладонь. Мне казалось, что вот-вот моя жизнь круто изменится – и я была к этому готова. Глава 16 Наш домик располагался у кромки воды. Я слышала об этих маленьких домиках удовольствий, раскиданных по всей Венеции, – но, разумеется, сама раньше здесь не бывала. Этот домик был возведен в романском стиле, с глубоким крыльцом и четырьмя узкими мраморными колоннами, обрамляющими вход. Нас приветствовала пожилая служанка, которая велела нам позвать ее, когда мы захотим поужинать. Но сейчас меньше всего мы думали о еде! Джакомо потянул меня вверх по истертым каменным ступеням. Вокруг нас эхом разносился мой радостный смех. Мы вошли в уютную комнату, где стояли грубо отесанный стол и два стула. А кровать была застелена чистыми льняными простынями. Джакомо продолжил с того места, где мы остановились в саду: подтолкнул меня к кровати, осыпая жадными поцелуями. Все происходило так быстро! Внезапно я ощутила себя голубкой в когтях ястреба. – Я прошу вас! – воскликнула я, отстраняясь от возлюбленного. – Вы целуете меня так, будто хотите причинить боль! – Простите меня! – Он упал на колени, лицо его исказила мука. – Вы такая юная… понимаю… я немного забылся… Я его пожалела и робко протянула руку. Он сжал мою ладонь в своей руке. Наши пальцы переплелись. Второй рукой украдкой он полез мне под юбку и стал возиться с шелковыми подвязками. Он прижался ко мне всем телом и зашептал: – Пожалуйста. – Бог мой, я боялась потерять голову! И тем не менее где-то в глубине души я слышала предупреждение Джульетты. «Тебя так легко соблазнить?» Я убрала его руку. – Любимый мой, – нежно поддразнила я его, – вы же знаете, что мое сокровище только для моего супруга. – Коим я однажды обязательно стану! – пообещал он, вновь задирая мои юбки и целуя то самое сокровище, обладать которым, по моим собственным словам, он не мог. – Нет же… – Я отступила назад и села на кровать. И совершенно неожиданно из тех глубин души, о которых я и понятия не имела, я расплакалась. – Ангел мой! – Он опустился передо мной на колени, вновь взял меня за руки, пытаясь сгладить свой первоначальный натиск. – Я презираю себя за то, что довел вас до слез. – Нет-нет! – возразила я, обхватывая руками любимое лицо. – Здесь нет вашей вины. Это… все дело в моем отце. Он собирается выдать меня замуж за купца – а я хочу, чтобы моим мужем были только вы. Вот! Я это сказала. Правда выплеснулась наружу. Я даже сама ее не осознавала, пока не произнесла вслух эти слова. В комнате повисло молчание, Джакомо замер. Наконец он заговорил. – Я давно знал о планах вашего отца. – Он глубоко вздохнул. – Мне сказал Пьетрантонио, вскоре после нашей с вами встречи. Я знал, что должен держаться от вас подальше – поскольку здесь мне ничего не светит. Признаться вам, что люблю вас, – и ваш отец вышвырнет меня из дому. Пытаться украсть вашу любовь – и погубить вас. Вы мудро поступили, что остановили нас. Он встал и стал разглаживать помятую сорочку. Верхние пуговицы его бриджей оказались расстегнуты. Неужели это я расстегнула? – Джакомо – нет! – взмолилась я. Зачем нам соблюдать эти глупые правила, когда они делают меня несчастной? – Мы должны… должны подарить себе счастье. Должен быть способ. Что нас останавливает? – «Страх!» – кричал разум, сердце неистово колотилось. Он подошел к кровати и сел рядом со мной. Я повернулась к нему лицом, ища его взгляд. Джакомо смотрел в мои глаза, как будто он не мог на меня насмотреться. – Ангел мой! – воскликнул он, взял меня за руку и стал покрывать ее поцелуями. – Вы уверены в моей любви? Верите, что я вас не предам? – Я в этом уверена. – Я отмахнулась от воспоминаний о том уколе ревности, который ощутила, когда у ворот сада его обхаживали мать с дочерью. – Вы мое единственное истинное счастье. – Тогда давайте поженимся этим же вечером, – заявил он. – И не нужно нам ни документов, ни свидетелей, кроме Господа, чтобы поклясться в верности и соединить наши судьбы. Позже мы можем соблюсти все формальности церковной церемонии – но прямо здесь и сейчас мы можем сделать друг друга счастливыми. У меня внутри все перевернулось. Я едва могла дышать. Только этих слов я втайне и ждала. Только одно беспокоило меня. Пока тревожило. – Иногда я задаюсь вопросом, – решилась спросить я, – являетесь ли вы… учитывая ваши высказывания о религии… вы атеист? А сейчас вы говорите, что единственным свидетелем наших свадебных клятв будет Господь. Могу ли я вам верить? Он кивнул и громко засмеялся, словно обрадовавшись тому, что оказался загнанным в угол. – Катерина, вы очень умны – никто этого не отрицает. Меня частенько обвиняли в том, что я атеист, но на самом деле я от этого далек. Просто я вольнодумец. Я не верю в церковь, но в самого Бога верую. – Голос его струился, будто вода по камням, и он не отводил от меня своих сияющих глаз. – Ангел мой, я верю в то, что более достойного свидетеля нашего брака, чем наш Создатель, который знает, что наши намерения чисты, и быть не может. Я заставила себя отвести взгляд и подумать над его словами. Все, что он сказал, имело для меня значение. Я никогда не рассматривала Бога отдельно от церкви. Но теперь я огляделась вокруг, и комната, в которой мы находились, показалась мне храмом. Ранние сумерки, когда еще не зажгли свечи. Мягкие тени, падающие на все вокруг, включая и нас самих. И в этот момент я поняла, что мы вместе под защитой Божьей любви. Я повернулась и прижала ладонь к ладони Джакомо, давая знать, что я готова. А потом я заговорила негромким голосом, который с каждым словом набирал силу: – Джакомо Казанова… я обещаю Господу и вам… с этой самой минуты и до самой смерти быть вам верной женой, и я повторю то же самое своему… своему отцу, священнику, который благословит нас в церкви, и всему миру. Он улыбнулся, густо покраснел. Меня осенило: еще никогда я не видела его таким счастливым. И он повторил ту же самую клятву мне: – Катерина Капретте, я обещаю Господу и вам с этой самой минуты и до самой смерти быть вам верным мужем, и я повторю то же самое вашему отцу, священнику, который благословит нас в церкви, и всему миру. Мы смотрели друг на друга… как долго? Достаточно долго, чтобы я никогда не забыла этого чувства. Чувства, когда ты настолько желанна и сама испытываешь к нему безумное влечение. А потом мы обнялись – такие счастливые и смеющиеся, в экстазе от своего поступка. Неужели в это мгновение я и стала ему женой? В душе – да, все произошло именно тогда. – А теперь, чтобы завершить нашу свадебную церемонию… – сказал Джакомо, толкая меня на кровать и энергично развязывая шелковые ленты на моем корсете. Он развязал мою сорочку и стал покрывать мою обнаженную грудь поцелуями. – А разве сам супруг не должен раздеться? – поинтересовалась я и, повинуясь собственным инстинктам, начала расстегивать пуговицы на его бриджах. Он помог мне себя раздеть меньше чем за минуту. – Моя птичка, эти вздохи для вас. – Он взял мою руку, чтобы показать мне место, где он ищет милосердия, и пальцами стал гладить меня между ног. Я уступила той высшей степени удовольствия, которое когда-либо испытывала. – Это правда, что теперь вы принадлежите мне? – воскликнула я, прижимая его к себе, впервые в жизни испытывая такое счастье. – Да, мой небесный ангел, – заверил он меня, – и то, чем мы собираемся заняться, сделает нашу любовь бессмертной. Он потянулся за чем-то, что лежало в ящичке ночного столика. Трясущейся рукой он достал похожий на ножны чехольчик из тончайшей кожи. Раньше я никогда таких не видела. – Что это? – удивилась я, обеспокоенно пытаясь встать. – Чтобы защитить вас, мой ангел. – Я понятия не имела, что он имел в виду, но всецело доверилась ему. Наши тела слились воедино. Я неожиданно ощутила ноющую боль. На глаза навернулись слезы. – Больно только в первый раз, – успокоил он меня. И стал покрывать мое лицо поцелуями. Теперь уже более нежными, менее требовательными. В ту ночь я поняла, что языком можно не только произносить речи! Мы несколько часов занимались любовью. Когда забрезжил рассвет, я покинула его, и, стоя в розово-сером свете первых лучей солнца у своего дома в Венеции, я поняла, что стала другим человеком. Глава 17 – Ты злишься на меня? – на следующий день спросила я у Джульетты. Я все ей рассказала, последнюю часть нашептав на ушко. Щеки при этом у меня были пунцовыми. Я старалась сохранять серьезное лицо, но почему-то постоянно улыбалась. – Нет, я на тебя не злюсь. – Но при этом она поджала губы, когда складывала в стопку платья. Мы сидели у нее в спальне, собирали ее дорожный сундук. Ее семья на лето арендовала виллу в Асоло. Я так с головой окунулась в свои дела, что едва не забыла дату ее отъезда. Но я не стала признаваться в этом никому. – Честно говоря, – с натянутой улыбкой продолжала Джульетта, – я рада за тебя. – Ты серьезно? – Серьезно, – кивнула она, как будто все еще продолжала сама себя в этом убеждать. – Ты и синьор Казанова… – Джакомо, – еще шире улыбнулась я. – Да – Джакомо. Вы с Джакомо поклялись перед Богом быть мужем и женой. Вы… быть мужем и женой. – Ты уже это говорила. – Ох! – Она стояла совершенно неподвижно, подыскивая слова. Она села на кровать. Я почувствовала, что приближается гроза. – Катерина… – взорвалась она. – Как я могу оставить тебя в объятиях этого человека? Что ты еще выкинешь, пока меня не будет? – Джульетта расплакалась. – Это я позволила всему случиться… во всем тебе потакала… – Нет! – Я порывисто обняла сестру. – Я так счастлива, Джульетта. Пожалуйста, порадуйся за меня. Я знаю, что делаю. – Ой, Катерина! – покачала она головой. – Если бы только это было правдой. Пообещай мне, что однажды вы действительно предстанете перед священником… и твоим отцом. – Конечно. И очень скоро. – И пообещай мне, – продолжала она, запинаясь, – что до тех пор Джакомо будет надевать… свои «ножны». Ты слишком юна, чтобы случайно забеременеть. – Обещаю. – И говорила я искренне. Я хотела стать женой, но не матерью. Она кивнула и встала, одернула юбки. – Уверена, что он тебя любит, – негромко произнесла она. Джульетта нежно улыбнулась мне, но на ее лице был написан страх. Я сомневалась, верит ли она собственным словам. Но я точно знала, что она очень хотела, чтобы в них верила я. Верила в то, что я любима. Какое же облегчение, что я обо всем рассказала Джульетте. Все в моей жизни кажется истинным и настоящим, когда я поделюсь этим с кузиной. Она – мой якорь. Теперь, когда она уезжает… честно признаться, я уже не так уверена в том, куда меня заведет судьба. Глава 18 Венеция, 1774 год – Bene, Катерина, – прошептала Леда за обеденным столом, за которым они целую ночь провели разговаривая, – вы стали женой. Катерина заметила, что девушка впервые назвала ее по имени. Подобная фамильярность заставила ее задуматься о том, что, вероятно, она наговорила много лишнего. Катерина зажгла свечу, чтобы разрушить чары прошлого. – Ты же знаешь, что я – жена, – ответила она, намеренно делая вид, что не поняла, о чем говорила Леда. – Нет, истинной женой, – настаивала Леда. – Как говорил ваш Джакомо. Без церкви, заключения договоров и присутствия родных. Только ваш возлюбленный, который любит вас. Катерина заметила, что девушка говорит так, словно любовь – это что-то трепетное и одушевленное. Наверное, для Леды так оно и было. – Давай вернемся к твоей истории, – сказала Катерина, желая сменить тему. Она доверила девушке свои тайны, и, по совести, Леда должна поступить так же. – Ты была на вечеринке, которую устроил твой отец, и Филиппо играл на клавесине. Он был один. И сердце твое полетело к нему… – Да… – счастливо протянула Леда. – Мы с Филиппо заговорили. И без умолку говорили на вечеринке. И все это время он раздевал меня взглядом. Я чувствовала, чего он хочет. Он ласкал меня взглядом, как кошка языком ласкает своих котят, когда вылизывает их. – Она озорно улыбнулась Катерине. – Мы сбежали тайком, пока никто не видел. По крайней мере я не знаю, видели нас или нет. Кто знает? Мне было наплевать, точно так же, как вам в театральной ложе. Стояла зима, но было тепло. Мы упали прямо на землю в саду. Я сразу же отдалась ему – прямо в кустах, при свете фонарей. Когда мы вернулись на вечеринку, я все еще продолжала ощущать на себе жар его тела, ноги мои подкашивались. Катерина была немного шокирована подобным поведением. Леда была такой импульсивной и безрассудной. Но кто она такая, чтобы судить? – После этого нам удалось еще несколько раз встретиться у него дома, – продолжала щебетать Леда. – Я сказала отцу, что хожу брать уроки музыки. Отчасти это было правдой, потому что Филиппо всегда играл мне на клавесине и пел: Венеры факел юноши коснулся, Костер любви в груди его взметнулся, И розу он к устам прижал, пылая, На исцеленье тщетно уповая. В памяти Катерины звучала ее собственная песня. У нее было такое чувство, будто теперь она будет звучать у нее в голове всю ночь. – Через месяц я забеременела, – произнесла Леда, вернув Катерину к реальности. – Я-то думала, на это уйдет больше времени! – Нет, – негромко ответила Катерина, задувая свечу и давая понять, что пора ложиться спать. – Это может случиться… очень быстро. Глава 19 23 апреля. Катерина ждала этот день. Она отправилась в спальню Леды будить девушку, потому что можно было опоздать. Из открытых окон она слышала крики проходящих мимо женщин: «Ciao bella!»[21 - Прощай, красавица! (итал.)], крики продавцов газет: «Gazzetta Veneta! Osservatore![22 - Газета «Венеция», «Обозреватель» (итал.).]» и восклицания: «Oe! Gondola!»[23 - Эй! Гондола! (итал.)] – гондольеры лавировали по загруженным каналам. Вся Венеция оживала, и она не хотела этого пропустить. – Ты еще спишь? – удивилась Катерина, не скрывая разочарования. Леда проснулась, но продолжала лежать, кутаясь в простыни и одеяла. Катерина распахнула ставни, и комната наполнилась ярким солнечным светом. – Мне кажется… сегодня я пропущу церковь, – ответила Леда, отворачиваясь и обнимая подушку. Они практически каждое утро ходили к заутрене в церковь Сан Грегорио. Катерине стало нравиться такое неспешное течение жизни. Сидеть на твердой скамье рядом с новой приятельницей. – Вставай! – поторопила она. – Я подготовила небольшой сюрприз. – У меня и правда нет настроения. Простите. – Я понимаю, что нет настроения. – Удивленная Леда взглянула на хозяйку. – Просто вставай, – вновь поторопила Катерина, подходя к комоду. Она взяла золотой кулон на бархатной ленте. Катерина понесла кулон к кровати – тот свободно свешивался у нее с пальцев. Леда села, Катерина застегнула кулон на шее девушки. Пораженная ее решимостью, Леда встала. Они добрались до храма Сан Грегорио, когда прихожане уже собрались на службу. Леда все еще продолжала большей частью хранить молчание, обхватив себя руками. Она отрешенно подошла к черным деревянным дверям церкви. И только оглянувшись и увидев, что Катерина не идет за ней, она остановилась. – Сегодня мы внутрь не пойдем, – крикнула ей Катерина от фонтана, который находился в центре площади. – Следуй за мной. Теперь уже Леде стало по-настоящему интересно. – И куда же мы направляемся? – поинтересовалась она, возвращаясь к спутнице. Катерина загадочно улыбнулась и повела ее по узкой улочке. И с каждым шагом казалось, что дома все теснее и теснее жмутся друг к другу. Наконец они вышли на Кампо-делла-Салюте, на край острова. – Сюда? – еще больше удивилась Леда. – Еще одна остановка, – ответила Катерина, поднимая руку и подзывая гондольера. Последний помог обеим женщинам сесть в лодку. Через пару минут они прибыли на место. – Зачем мы сегодня скачем из одной церкви в другую? – поинтересовалась Леда, разглядывая отделанный белым мрамором фасад второй церкви, где они оказались менее чем через десять минут. – Мы прячемся от кого-то? От Бога? – поддразнила она, впервые за все утро улыбаясь. Катерина взяла ее за руку и повела по ступеням. Эта церковь была возведена в романском стиле, с четырьмя массивными колоннами и не одним, а целыми двумя накладными фронтонами. Она сильно отличалась от большинства церквей в Венеции, особенно от любимой церкви Катерины – Сан Грегорио, строения из теплого кирпича и бело-розового мрамора. Эта церковь была строгой архитектуры, без излишеств. Бронзовые двери были заперты, и Катерина позвонила. Леда взглянула на нее, нахмурила брови и сделала вид, что собирается сбежать по ступеням назад. Дверь открыл монах в черных с капюшоном одеждах. Он был худощав, лет пятидесяти, с крючковатым носом и пронзительными глазами. – Синьора Марсиджли, – приветствовал он Катерину, слегка кланяясь. – Вот и синьорина, – произнес он, поворачиваясь к Леде. Та удивилась тому, что он знал, кто она. Монах жестом пригласил их войти. Катерина опять с благоговением смотрела на внутреннее убранство церкви, яркий свет струился из двух рядов полукруглых окон. Вверх вздымались массивные серые каменные столбы, обрамляя ничем не загроможденные белые стены. Она была уверена, что это место исполнено истинным величием Господа, как и любое другое место на земле. – Леда… – Катерина обернулась к девушке, чтобы объяснить, – как тебе известно, сегодня День святого Георгия – день святого-покровителя твоей матери. – Леда кивнула, сжала пальцами свой кулон. – Я попросила доброго брата об одолжении – разрешении привести тебя в это особое место, посвященное ее святому. Я знаю, как сильно тебе не хватает матери. Возможно, ты хотела бы здесь помолиться за нее. Леда грустно, но благодарно улыбнулась Катерине. Она вытерла навернувшиеся слезы. – Grazie[24 - Спасибо (итал.).], – выдавила она благодарность. Монах молча провел их по темной витой лестнице. – Ecco[25 - Вот сюда (итал.).], – пригласил он, отпирая дверь в огромную комнату наверху. Она была ярко освещена, как и вся располагающаяся внизу церковь. Вдоль трех стен находились резные хоры темного дерева – капелла, а возможно, и совещательная комната. Над алтарем в центре комнаты, освещенная парой свечей, висела картина, изображающая рыцаря, который атаковал крылатого дракона. Облаченный в сияющие доспехи, верхом на летящем галопом коне, рыцарь длинным копьем пронзал дракона прямо в шею. Из пасти чудовища лилась кровь и стекала вниз. Леда негромко ахнула, тут же узнав святого Георгия Победоносца, и подошла к картине поближе. – Bene, – монах кивнул и закрыл за собой дверь. Леда опустилась на колени на мраморное возвышение перед алтарем, перекрестилась, обхватила голову руками. Катерина несколько минут наблюдала за ней, увидела, как едва заметно подрагивают плечи. Но ближе подходить не стала. Это был день Леды – ее возможность побыть со своей матерью, Джорджианой. – Катерина, – Леда наконец-то подняла голову, лицо было мокрым от слез. – Да, милая, – откликнулась Катерина, не зная, откуда взялась эта нежность. Просто слетело с губ. – Вы поставите свечу? – Разумеется. – Катерина подошла ближе. Вместе, стоя на коленях, они, держась за основание золотистой свечи, зажгли ее фитилек. – Coraggio[26 - Мужество (итал.).], – произнесла Леда, устанавливая свечу в подсвечник. Катерина сейчас заметила, как в разгорающемся пламени свечи картина приобрела зловещий отблеск. Она смогла разглядеть отдельные части тел жертв дракона на переднем плане картины, где был изображен пустынный пейзаж. – Вернемся назад в Сан Грегорио? – спросила она, помогая Леде встать, пока девушка не стала разглядывать жуткое полотно. – Возможно, мы еще успеем на службу. – Нет, – ответила Леда, как ни странно, повеселевшим голосом. Она взяла Катерину под руку, когда они выходили из тайной комнаты. Вниз по крутой лестнице – Mille grazie![27 - Большое спасибо (итал.).] – к стоящему у дверей монаху и дальше на улицу на блестящие мраморные ступени. Отражающееся в воде солнце тепло приветствовало их. – Какой прекрасный день! – воскликнула Леда. – Тогда, может быть, прогуляемся? – предложила Катерина. – Прогуляемся… и поговорим, – ответила Леда, искоса глядя на нее. – Я хочу знать… почему вы синьора Марсиджли, а не синьора Казанова? – Ох! – вздохнула удивленная Катерина. Она одновременно удивилась и обрадовалась. Синьора Казанова. Как она и мечтала. Как они и пытались. Глава 20 Венеция, 1753 год Странное чувство охватывает тебя, когда человек, которого ты должен любить по долгу крови, но на самом деле не любишь, вдруг покидает тебя. Тебе как-то остро начинает его не хватать. Так случилось и с моим братом. Однажды утром его арестовали, вскоре после того как я дала тайный супружеский обет. Не успел забрезжить рассвет, как в нашу дверь со стороны канала постучали. Первой к двери спустилась матушка. Следом за ней вышла я, оставшись стоять на верхней ступеньке лестницы в ночной сорочке. Когда она открыла дверь, прихожую наводнили полицейские. Их было человек пятнадцать. В Венеции всем хорошо известно, что для любого ареста появляется толпа полицейских – что на самом деле удивительно, поскольку большинство жителей Венеции – трусы. И мой братец не исключение. Он оставил матушку разбираться с ними, а сам продолжал прятаться в комнате наверху. Я слышала, как на весь дом неистово лаял Амор. – Buon giorno. Signora Capreta?[28 - Добрый день. Синьора Капретте? (итал.)] – обратился старший по званию. – S?[29 - Да (итал.).], – ответила мама. Она побелела, как стена. – Ваш сын – Пьетрантонио Капретте? Он живет здесь с вами? – То да, то нет. Иногда. Он… я не знаю, дома ли он. – Она испуганно взглянула на меня. – Синьора Капретте, мы пришли арестовать вашего сына за неуплату долгов. – Офицер потряс в воздухе пачкой долговых обязательств. – Ох… не может быть! – не верила матушка. – Только на прошлой неделе я давала ему денег, чтобы он расплатился с долгами. Его счета оплачены. – Боже мой, она готова отдать ему последнюю рубашку, если он попросит. – Уверена, что Пьетрантонио сможет вам все объяснить. – Отлично. Следовательно, он дома. – Полицейский довольно быстро смог перехитрить нашу мать. Он жестом велел нескольким подчиненным перекрыть задние двери – чтобы предотвратить побег. Остальные протиснулись мимо меня на главный этаж дома. Двери хлопали до тех пор, пока брата не обнаружили в моей спальне. Тут выяснилось, что он забрал у меня все деньги, которые я получила, продав веер. Брата сопроводили вниз, он все еще был в халате. Мать, увидев его, заплакала. Я отвернулась. – Синьора, он будет в Новой тюрьме, – заверил ее тот же офицер. Мама вздохнула с облегчением. По крайней мере он не окажется в колодце Дворца дожей, где, как всем известно, заключенные пребывают по колено в воде. Или в той, что под свинцовой крышей, где нечем дышать. Новую тюрьму устроили в другом здании, куда можно было попасть по высокому каменному мосту. Все камеры выходили во внутренний двор, где есть свет и свежий воздух. – Сегодня, чуть позже, можете принести ему мебель и необходимые вещи, – добавил офицер, продолжая ее успокаивать. Но ее рыдания свидетельствовали о том, что она ничего не воспринимает. – Катерина! – услышала я крик брата. – Пришлите мне кровать, рубашки, чулки, туфли, бритву… – Никаких бритв! Запрещено! – Полицейские стали выталкивать его в открытые двери к каналу. – …носовые платки, расчески, зеркало… Перечень всего необходимого продолжал эхом доноситься до меня, когда гондола увозила его прочь. Глава 21 Откровенно говоря, арест Пьетрантонио стал для меня хорошей новостью. Неожиданно комната его опустела, и я могла использовать ее для своих целей. Она располагалась в углу на верхнем этаже нашего дома. Он сам выбрал для себя спальню, и теперь я понимала его выбор. Комната находилась вдали от ушей матери и отца. Отец. Я знала, что он мог вернуться домой в любой день, как только узнает от матери новости об аресте моего брата. Мне придется действовать быстро. Я могла бы рискнуть и тайком привести Джакомо в комнату Пьетрантонио, когда мама будет дома – но только когда нет отца. При нем я бы не отважилась. Я послала Джакомо записку. Ее доставила наша посудомойка. Я сказала, чтобы он приходил к полуночи, когда матушка, я в этом почти уверена, будет спать. И тем не менее мы должны быть осторожны. Матушка чутко спит, особенно после ареста брата, когда она начала бродить по дому в неурочный час и ложиться спать на диванах. Когда в городе сгустились сумерки, я приняла ванну с жасминовым маслом, еще немного масла брызнула на чистую льняную сорочку, окаймленную вышитыми кружевами. Я расчесала и завила волосы. О пудре и румянах не могло быть и речи: если мама зайдет пожелать мне спокойной ночи, это будет выглядеть слишком подозрительно. Чтобы скоротать время, я стала перечитывать первое письмо Джульетты из Асоло, которое пришло сегодня утром. Ей не терпелось поделиться со мной, что отец всего через несколько дней устроит ей встречу с Джорджо Контарини, старшим сыном главы одной из старейших знатных семей в Венеции. Он остановился на соседней вилле на материке возле Виченцы. «Я уверена, у Контарини множество домов и вилл, но, наверное, у них недостаточно денег, чтобы жить на широкую ногу, как они привыкли. Сделка с моей семьей решает эту проблему. Я не тешу себя надеждой, что наш союз будет основан на чем-то большем, чем эта сделка, но тем не менее уверена, что со временем между нами расцветет любовь». Я сложила письмо и спрятала назад в конверт, покачивая головой. Я не согласна! Любовь не расцветает со временем… любовь мгновенно завладевает вашими чувствами. То, что ты хочешь, – то для тебя и правильно, – а эти два понятия означают одно и то же, и твое сердце прямо к этому тебя и ведет. Никто иной любовь для тебя не найдет. И уж точно ее не найдет ничего не подозревающий отец. Как только высоко в небе засияли звезды, я тайком спустилась, чтобы отпереть для Джакомо заднюю дверь. Конечно же, сперва я бросилась к задней калитке сада, чтобы посмотреть, не оставил ли он мне послания. Оставил. Записку на клочке бумаги, который засунул в щель. Бумага сморщилась, как будто намокла. «Мой прекрасный ангел К. Я пребываю в экстазе, с наслаждением ожидая встречи с тобой! Я сегодня ничего не ел, кроме салата, приправленного уксусом, и белков из шести свежих яиц. Почему яиц? Чтобы сегодня вечером ты могла собрать с меня «пену». О-о-о… думая о том, как твоя изящная ручка высвобождает меня… я не могу устоять… один белок я только что собрал своей нетерпеливой рукой. Я втираю его в это послание как доказательство моей бессмертной любви!» Я сжимала сморщенную записку в руках, поражаясь его желанию, которое он втер в конец страницы. От этого у меня возникло желание, чтобы он наполнил меня собой, чтобы он овладел мною и я всецело овладела им. Глава 22 Первый из его «яичных белков» я той ночью собрала в руку. Но затем у меня появились другие идеи. Мы лежали на кровати моего брата, пытаясь успокоиться после первого всплеска любовной страсти. Даже несмотря на отсутствие Пьетрантонио, в комнате все еще воняло дешевым вином. Расписки по его никчемным договорам стопками лежали на письменном столе и стульях. Но для нас это не имело никакого значения. Благодаря нашей любви, это место стало для нас самым счастливым на земле. – Джакомо… супруг мой, – сказала я, зажигая свечку на ночном столике, – я хочу спросить… сделаешь ли ты кое-что для меня? – Все что угодно. У меня еще осталось четыре белка. – Тон его был непринужденным, дразнящим. – Мне понадобится только один. – Я не знала, как он отреагирует на мою загадочную просьбу, поэтому я уткнулась лицом ему в грудь, едва прикрытую расстегнутой льняной сорочкой. – И чего же ты от меня хочешь? – поинтересовался он. Я ощутила, прижимаясь щекой к его груди, как участилось у него сердцебиение. – Я хочу от тебя забеременеть, – заявила я. Лицо залилось румянцем, но я старалась излучать уверенность и не отводить взгляда. Он сел, откинувшись на подушки, и глубоко вздохнул: – Катерина, ты полагаешь, что это разумный шаг? – Разумный? – повторила я, тоже садясь на кровати и натягивая на себя простыню. Разве то, как я поступала после встречи с ним, можно назвать разумным? – Подумай об этом, – убеждала я. То, что начиналось, как страсть – непреодолимое желание что-то дать ему, создать что-то вместе, – на самом деле стало вырисовываться в план. – Если мой отец откажется выдавать меня за тебя замуж под предлогом того, что я слишком молода или ты недостаточно богат, он уж точно передумает, когда увидит меня с большим животом! Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/barbara-linn-devis/taynaya-zhena-kazanovy/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Тротуары вдоль каналов в Венеции. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.) 2 Добрый день, синьора (итал.). 3 Добрый день, синьор Казанова (итал.). 4 Здесь: Жаль, синьора (итал.). 5 Синьорина (обращение к девушке) (итал.). 6 Конечно, синьор Казанова (итал.). 7 Пер. М. Лозинского. 8 Смелость, отвага (итал.). 9 Фурлана – итальянский крестьянский танец. 10 «Мир вверх тормашками, или Женщины правят» (1750) – опера-буффа итальянского композитора Бальдассаре Галуппи. 11 Милая, дорогая (итал.). 12 Греби! (итал.) 13 Какое облегчение! (итал.) 14 Коробочка, в которую клали трут, использовавшийся для высекания огня. 15 L’Avogadoria de Com?n – высшая судебно-административная коллегия в Венеции. 16 Хорошо (итал.). 17 Простите (итал.). 18 Добрый день, синьорина! (итал.) 19 Обед (итал.). 20 Пер. Ю. Поляковой. 21 Прощай, красавица! (итал.) 22 Газета «Венеция», «Обозреватель» (итал.). 23 Эй! Гондола! (итал.) 24 Спасибо (итал.). 25 Вот сюда (итал.). 26 Мужество (итал.). 27 Большое спасибо (итал.). 28 Добрый день. Синьора Капретте? (итал.) 29 Да (итал.).
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 260.00 руб.