Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Даниил Галицкий. Первый русский король

Даниил Галицкий. Первый русский король
Даниил Галицкий. Первый русский король Наталья Павловна Павлищева Русь изначальная Его поднимают на щит украинские нацисты и прославляют «западники», величающие Даниила Галицкого единственным князем, не покорившимся монгольским захватчикам, и первым русским королем. Его проклинают «патриоты», объявившие Даниила Романовича европейским прихвостнем и предателем собственного народа, сбежавшим от Батыева нашествия к уграм и ляхам. Действительно, в истории Древней Руси сложно найти более спорную, противоречивую и неоднозначную фигуру. Даниил Галицкий принял корону от папы римского – но так и не стал католиком. Он первым из русских князей одержал победу над татарами и выбил их со своих земель – но всего несколько лет спустя покорно срыл укрепления волынских городов по требованию темника Бурундая. Он пролил реки не только татарской, но и русской крови, беспощадно предавая непокорных огню и мечу… Читайте новую книгу от автора бестселлеров «Владимир Красно Солнышко», «Дмитрий Донской» и «Княгиня Ольга» – захватывающий роман о жизни, подвигах и грехах Даниила Галицкого, первого Rex Russiae – «короля Руси». Наталья Павлищева Даниил Галицкий. Первый русский король ИЗ ПЕСНИ СЛОВА НЕ ВЫКИНЕШЬ… Даниилу Галицкому выпало жить в очень трудное время – самое начало ордынского ига и наиболее тяжелые его годы. От поведения князя и принятых им решений часто зависели судьбы не только отдельных людей, но и целых княжеств, а выбор ему приходилось делать очень трудный. Даниил Романович Галицкий перешел в латинскую веру и принял королевскую корону, став первым на Руси королем среди князей. Князь славился боевым нравом, даже ордынский военачальник Куремса сказал: «Даниил страшен!» Воинская доблесть князя Даниила несомненна, современные отзывы о нем только положительные и даже восторженные. Единственный «не подчинившийся» Батыю, вставший против ига в самое трудное для Руси время… Но так ли все? Из песни действительно слова не выкинешь, будет заметно. И факты из биографии тоже. Правда, одни можно слегка замять, не упомянуть, подзабыть, как-то перевернуть. А другие, наоборот, выпятить, подчеркнуть, преувеличить. Все зависит от того, какой должна выглядеть эта биография. Даниилу Галицкому в этом отношении очень повезло. Сначала его много лет превозносили как самого рьяного на Руси борца с монголо-татарским игом (Александр Невский в это время звался борцом с западными захватчиками, каждому, получалось, свое). А в последние годы, когда в этом самом иге как-то засомневались, Галицкий превратился в знамя объединения с Западом (в противовес Невскому, который получался вообще предателем русских интересов, потому как договаривался с монголами). А если попытаться взглянуть на факты? Получается занимательная и не столь героическая картина, при которой портреты доблестных русских князей несколько… тускнеют. Посудите сами. Когда читаешь в летописях о событиях XIII века, просто оторопь берет. И не из-за страстей Батыева нашествия, на Руси и без татар хватало мерзости. Конечно, каждая летопись рассказывает по-своему, выпячивая события, «выгодные» заказчику. И вот от этой «выгоды» очень хочется согласиться, что Батыево нашествие было Господней карой русским княжествам. Можно возразить, что виноваты князья, а страдали простые люди. Но те, кто читал летописи, согласятся: от собственных или соседских князей они страдали не меньше, если не больше, чем от татаро-монгольского нашествия! Князья так же сжигали дотла непокорные города, разоряли земли, уводили в плен… Почему? Видимо, считали это особой доблестью. И Даниил Романович Галицкий не исключение. Согласно Галицко-Волынской летописи, сообщающей о князе только в восторженных тонах, у него десятки разоренных и сожженных городов! Некоторые не по одному разу. Эти города не воевали с Галицким сами, они просто не желали подчиняться князю! И только об одном городе, его любимом Холме, написано про строительство! Еще о Львове, но это больше город его сына Льва. Нам трудно представить, что доблестный русский князь способен благодарить Бога за то, что сумел разорить и сжечь чешскую землю! А до чешской еще польскую и даже часть немецких земель, не говоря уже о соседях литовцах и особенно русских! «Мы уже разорили всю землю», – с удовольствием констатировали два короля, вкладывая мечи в ножны. Это фраза из летописи. Какова доблесть?! Так что за «герой» Даниил Галицкий? Самые страшные времена, когда Батыевы воины сжигали города на Галичине и Волыни, князь героически пересидел вместе с семьей в польском Поморье («Нехорошо нам оставаться здесь, близко от воюющих против нас иноплеменников»). Что и говорить, геройское поведение! Князь оставался там до тех пор, пока татары не ушли с его земель, а потом вернулся с требованием подчинения. И всякий раз, как только становилось опасно, он поспешно уносил ноги подальше и возвращался, когда опасность миновала. Главной заслугой Даниила Романовича считается открытое сопротивление Орде, война с Куремсой. Но!.. Куремса – это не Орда, это всего лишь один из довольно слабых наместников уже постаревшего Батыя на территории части Киевского княжества. И ни единого личного столкновения с Куремсой у Галицкого даже очень расположенная к князю Галицко-Волынская летопись не называет! Если он и воевал, то только разоряя и сжигая дотла не тронутые татарами русские болоховские города, платившие Орде дань зерном и кормами. Когда Куремса подошел к Владимиру-Волынскому, отпор его отрядам дали сами горожане, а не князь, и знаменитую фразу о том, что «Даниил страшен», татары сказали князю Изяславу, не желая давать тому помощь для похода на Галич: мол, противник больно лют для него. Куремса был ставленником умиравшего Батыя, и его даже не поражение, а простой неуспех, несомненно, выгоден новому хану Берке. Но стоило Берке заменить неудачника Куремсу Бурундаем, а тому повысить голос, как доблестные единоборцы с татарами братья Романовичи послушно снесли все недавно выстроенные укрепления девяти городов и отправили войска помогать татарам разорять своих союзников-литовцев. До такого не догадался ни один другой русский князь или европейский король! А «героический» князь Даниил Романович вовремя походов снова мужественно отсиживался в Венгрии. А в православие он вернулся, за что заслужил порицание от папы римского. Все цитаты в романе даны по Галицко-Волынской летописи, которая почему-то (в отличие от Жития Даниила Галицкого) не ведает о митрополите Кирилле. Двойные стандарты были всегда. * * * Жизнь подходила к концу, и не только из-за слабости тела, но и от усталости духа. Долгими вечерами галицкий король Даниил Романович пытался понять, что сделал не так, почему он, еще физически не умерший человек, точно умер духовно. Почему уже столько лет даже не младший брат Василько Романович, а сыновья и племянник делали все по-своему, часто забывая советоваться с отцом? Как случилось, что при жизни оказался ненужным? Глядя на языки пламени в очаге, Даниил невесело усмехнулся. Когда-то его бывший печатник Кирилл, им же поставленный митрополитом, вздумал учить, говорил, мол, главное не то, что ты делаешь сейчас, а то, что останется после тебя следующим на этой земле живущим. Тогда князь даже разозлился, а теперь пытался понять, что же такое оставил. Многие годы боролся за Галич и победил, есть Галицко-Волынское даже не княжество, а королевство, потому как он сам – король! От Райгорода до Коломыи, от Перемышльских земель до Болоховских. Большое, сильное… А что вокруг? На юго-западе угры, на западе ляхи, на севере тевтонские рыцари и Литва, на востоке Болоховские земли, Смоленское и Киевское княжества. И везде враги, даже там, где русские земли, болоховские не простят многократного разорения, киевляне и на дух не переносят… Как получилось, что Русь, она где-то там отдельно, а его земли снова во враждебном окружении? Когда Кирилл, став митрополитом, уехал в Северо-Восточную Русь да там у Ярославичей и остался, Даниил посчитал его предателем. Во многом именно обида подтолкнула его к принятию короны от папы. Теперь король вдруг осознал, что своими руками отрезал Галичину и Волынь от Руси. Русь, она за Киевом в Чернигове, Владимире, Суздале, Рязани, Твери, даже Новгороде и Пскове, даже в маленькой Москве, а вокруг Данилова Холма снова недружелюбные соседи, готовые растащить его Галицко-Волынское королевство по частям. И растащат, стоит почувствовать малейшую слабину. Потому и прогнулись с Васильком перед ордынским Бурундаем, понимали, что без поддержки татар западные соседи начнут по кускам рвать. Галичина никогда не жила спокойно, но неужели и его сыновьям судьба за свою отчину всю жизнь биться? Мелькнула страшная мысль: только бы меж собой не сцепились! Или с Владимиром, сыном брата Василька. Крепко сжало слева в груди, стало не хватать дыхания. Князь тяжело поднялся и подошел к окну, там дышалось легче. На улице при полном безветрии на землю ложился мягкий пушистый снег… НАРОД НЕЗНАЕМЫЙ… Давно купцы приносили дурные вести – с востока движется огромная рать, осилить которую просто невозможно. Русские князья отмахивались: это далеко, где-то там за половцами. А раз за половцами, то они и станут биться. Уж о ком у князей душа не болела, так это о проклятых степняках-половцах! К Великому князю Владимирскому приехал купец. Сам купец новгородский, но сначала решил говорить с Юрием Всеволодовичем. Князь, не слишком любивший купцов, потому как толку от них дружине никакой, недовольно поморщился: – О чем говорить станет? О лучших условиях для новгородцев? Надоели уже! И так всюду пролезли, везде торгуют. Но купец уж очень просился, твердил, что важные новости у него для князя, пришлось принять. Кроме того, проситель утверждал, что сейчас не из Новгорода, а из дальних стран пришел. У Юрия Всеволодовича уж бояре за столом сидели, облизывались в ожидании, когда к трапезе приступить можно будет. Ушное стыло, да пироги, что лучше с пылу с жару, да мало ли что, а тут этот купец! – Ладно, зови, – поморщился Юрий Всеволодович. – Только сразу скажи, что долго с ним говорить не могу, обед стынет. Но говорить пришлось долго, очень долго. Причем задержал не купец, а сам князь, потом даже позвал к боярам, чтобы послушали. Посадил пусть не рядом, но недалече, чтоб ему не пришлось кричать через весь стол, а самому князю прислушиваться. Махнул рукой, чтоб меду налили да севрюжину ближе подвинули, надеялся, что еда да питье заставят помолчать, но купец попался настырный, принялся-таки и за столом рассказывать. Разговоры постепенно стихли, бояре вытягивали шеи, чтобы лучше слышать, даже жевали потише и кости об стол не выколачивали. Купец действительно был из дальних стран, его путь лежал за половецкие степи, хотел во владения Хорезмшаха сходить, знатных товаров набрать, какие только арабы и возят, да еле ноги унес. Совсем без товаров вернулся, потому как земля Хорезмшаха разорена, города лежат в руинах, люди погублены или уведены в полон. Самому купцу чудом удалось избежать встречи с набежниками, вот и торопился предупредить Великого князя о беде, которая на пороге. – Что за напасть? – нахмурился Юрий Всеволодович. Ох как не хотелось Великому князю даже слышать о новой опасности! – С востока рать движется неисчислимая, кто монголами зовет, кто татарами. – Так уж и неисчислимая? – поморщился князь. Купец махнул рукой: – Да не только во множестве сила. Жестокие больно. Все у них на одном построено, за малейшее нарушение – смерть! – Ну и хорошо, значит, скоро перебьют друг друга и ослабеют. Новгородец, уже понявший, что его просто не хотят слушать, вздохнул: – На нас хватит. Зря, княже, не веришь. Я своими глазами видел, что стало с городами, какие сопротивлялись. Дальше он рассказывал о монголах подробно, больше князь не перебивал и слушал с каждым словом все внимательней. Купец говорил об организации войска Чингисхана, о наказаниях, которые ждут всех, независимо от их положения, о необычайной жестокости монголов… В их войске небывалая дисциплина, за одного отвечает жизнями весь десяток, за десяток – сотня. Не выполнить приказ, ослушаться, струсить, не помочь даже ценой своей жизни товарищу означало смерть. Причем виноватому просто вырывал сердце тот, который потом занимал его место в строю. Князь содрогнулся: – Неужто так и есть? Придумал небось, чтоб страшнее было? Купец размашисто побожился: – Вот те крест, князь, не вру! Сам не видел, но слишком много людей рассказывали, чтобы не верить. – Откуда ж те люди, если они никого в живых не оставляют? Снова вздыхал купец: эх, князь, зря не верит, когда до Руси дойдут, как бы поздно не оказалось! – Ладно, – смилостивился Юрий Всеволодович, – что там еще, рассказывай. Новгородцу уже не хотелось рассказывать ничего, но слушал не один князь, многие бояре пораскрывали рты. В одном сомневался купец Дорожило Ермилович – что слушают не ради простого любопытства, что рассказ толк иметь будет. Понимал, что нет, потому и комкал слова, спешил скорее отдохнуть, жалел, что к князю напросился, надо было крюк во Владимир не делать, в Новгород спешить. И все же говорил о том, что смертью карается все – убийство, кража, грабеж, скупка краденого, превышение власти, неверно переданные слова правителя Чингисхана… Даже простая ссора из-за мелочи между воинами каралась страшной карой без разбора на правого и виноватого: на ноги и грудь накидывали волосяные арканы и, медленно стягивая, ломали позвоночник. Нашелся боярин, который хмыкнул при таких словах, мол, вот где порядок! Так и надо, чтоб меж собой не ярились, зато послушание полное. Но Дорожило сказал, что казнят и тех, кто подавится пищей, наступит на порог ханской юрты, помочится в его ставке, искупается или постирает одежду в реке и даже убьет скотину не по правилам… Не успел произнести, как кто-то поперхнулся куском пирога, вокруг натужно рассмеялись. У многих по спине пробежал холодок, кое-кто даже осторожно оглянулся на князя Юрия Всеволодовича. Тот постепенно терял хорошее расположение духа, все больше злился на не к сроку подоспевшего купца. Великий князь не мог придумать, как поскорее закончить неприятный разговор. Может, потом… когда-нибудь… после… он попросит рассказать подробней, но не сейчас. Вздохнув, задал вопрос: – Сколько этих ратников-то? – Говорили, что вышли три тумена, сейчас осталось только два, остальные погибли либо были казнены за проступки. Несколько мгновений князь недоуменно смотрел на Дорожило, потом с сомнением переспросил: – Тумен – это сколько? – Наша тьма… – сказал и замер, увидев, как округляются глаза у князя, открывается его рот. – Ха-ха… ха-ха-ха… – сначала как-то глухо и медленно, а потом все громче захохотал Юрий Всеволодович. Бояре смотрели на своего князя и неуверенно принялись подхихикивать. Постепенно разошлись все, хохот потряс стены княжеского терема. – Ой, уйди! – махнул рукой купцу Великий князь. – Уйди, не то помру со смеху! Он вытирал слезы со щек и бороды, бояре поддерживали своего князя, даже те, кто не понял, почему смеется Юрий Всеволодович, тоже хватались за бока и едва не катались по полу. Вслед уходившему Дорожиле донеслись княжьи слова вперемежку со смехом: – Я-то… думал… а их… всего… две тьмы… Шапками закидать… Выходя из трапезной, где князь все еще хохотал со своими боярами, Дорожило Ермилович ругал себя на чем свет стоит. К чему было все это рассказывать владимирскому князю? Для него и его бояр это все так далеко; сказал же боярин Тетеря, что татары сначала пойдут на половцев, вот пусть они и воюют. Купец торопил сам себя: скорее в Новгород, нужно предупредить, чтобы никто из новгородских купцов по Волге не отправлялся, не то попадут прямо в лапы этим татарам. Вот о чем надо было думать, а не о том, чтобы рассказывать о набежниках владимирскому князю и его боярам. В Новгороде сидит сейчас брат Великого князя Ярослав Всеволодович, но едва ли и ему стоит говорить о близкой беде. Для русичей хорошо все, что худо для половцев. Следом за купцом на крыльцо выскочил племянник Великого князя Василько. Молод совсем, горяч, но уже княжит в Ростове. – Постой! Ты небось домой? Сегодня-то никуда не пойдешь, поздно. Заночуй у меня, поговорим. А поутру я тебя сам провожу. – Видя, что Дорожило сомневается, вдруг попросил: – Христом-Богом прошу, останься до завтра. А что князь не послушал, так не он один на свете. Мне расскажешь? Пришлось согласиться: и впрямь уже вечер, куда поедешь в ночь? Василько тут же кликнул своего гридя: – Отведи купца в мои хоромы, накормите, отдохнуть устройте. Сам ростовский князь пришел скоро, видно, не стал задерживаться у дяди с боярами. Едва успел Дорожило похлебать горячего да растянуться на лежанке, сняв сапоги, как Василько тут как тут. Рукой махнул купцу, чтоб не обувался, посмеялся: – Чуть поговорим, да в баньку пойдешь, я велел истопить. Сел, упершись руками в колени, чуть подергал щекой, покусал губу, вздохнув спросил: – Ты сам сожженные города видел? – Видел, – кивнул Дорожило. – Конечно, видел, князь. А татар, конечно, нет, не то не сидел бы здесь, но слышал о них много. – А может, со страху так говорят? У страха глаза велики… – А убитые? А целые города вырезанные, так что хоронить некому? Снова задумался молодой ростовский князь. – Но ведь они степняки, им же степи нужнее наших лесов? Может, откупиться? Дорожило вздохнул: – Может, и откупиться лучше, кто же ведает? – А ну расскажи еще раз, – попросил Василько, и купец рассказывал, пока не позвали в баню. А на следующий день рано поутру уехал в Новгород, князь Василько задерживать не стал. Да и к чему, снова рассказы слушать? Что он мог, этот совсем юный ростовский князь против своего могущественного дяди? Только яриться да просить выступить против неведомого врага. Но Великий князь Юрий Всеволодович уже вчера посмеялся, мол, напугал купец Василька, тот готов сегодня же выступить на врага, которого никто пока и не видел. А уж как силен этот враг! Целых две тьмы войска наскреб по сусекам! Василько нутром чуял, что действительно идет сильный враг, но доказать никому ничего не мог. Дядя отмахнулся, бояре посмеялись, молод еще ростовский князь, ой как молод… Не его волей живет Русь, да и будет ли его? Кто же мог знать, что и дядя Великий князь Юрий Всеволодович Владимирский, и его племянник Василько Ростовский, и еще многие и многие через пятнадцать лет погибнут от рук того самого «врага незнаемого», выступить против которого вместе с половцами надменно отказались! В Киеве, что в Новгороде, князья меняются, как погода весенним днем. Только Новгород, тот сам себе князей выбирает и почти сразу гонит, бывает, что одного и того же по три раза то зовут, то путь указывают. А Киев захватывают брат у брата, дядя у племянника… Киянам уже все равно, кто бы ни сидел на киевском столе, простому люду одинаково, а бояре пусть себе сами головы ломают, к кому в рот заглядывать да перед кем зубы скалить и бородами пол мести. От галицкого князя Мстислава Мстиславича Удатного к киевскому тезке Мстиславу Романовичу примчался забрызганный дорожной грязью до самых волос гонец. Спешил, видно, сильно, бока лошади ходуном ходили, с губ срывались хлопья пены, сам прямо от седла, не глядя на едва живую кобылу, другие обиходят, бросился к теремному крыльцу. Князь обедал вместе с семьей в малой трапезной, но за столом сидели и трое бояр, оказавшиеся по делу в обеденное время рядом с Мстиславом Романовичем. Ключник Коротан, и впрямь маленький, толстенький, точно обрубок, но с умными цепкими глазками, подошел к хозяину бочком, что-то зашептал почти в ухо. Князь, чуть нахмурившись, прислушался, досадливо поморщился, переспросил, но все же кивнул: – Пусть войдет. В трапезную вошел тот самый гонец, низко склонил голову перед киевским князем, приветствуя. Мстислав недовольно поинтересовался: – Ну, чего там стряслось у Мстислава Удатного? Говори, здесь все свои, – видя, что гонец замялся, добавил князь. Не хватает еще вместо обеда куда-то уходить с гонцом. Тот подумал, что не стоило бы вот так при всех говорить, но не его воля, сказал: – Князь Галицкий Мстислав Удатный челом бьет, помощи всех русских князей просит. – Чего? – Мстислав Мстиславич украдкой даже вздохнул. И чего им всем не сидится спокойно? У Мстислава Галицкого точно еж в штанах, сам покоя не знает и другим не дает. Уж сколько княжеств поменял… Опять небось с кем-то поссорился, ярится, потому и помощи просит. – Для своего тестя, половецкого хана Котяна, против силы неведомой, что из степей пришла. – Че-его?! – рты раскрылись не только у князя, но и у бояр, слышавших такую речь. Княгиня мелко закрестилась, шепча заслонную молитву. Гонец едва заметно усмехнулся, верно говорил ему галицкий князь Мстислав Удатный, раскроют рты киевляне на такой зов. Потому просил быстро сказать что нужно, чтобы не успели прогнать. – Хан Котян помочь просит против татар, которые сначала алан побили, а теперь вот половцев. Сидевшим трудно было сдержать довольную ухмылку. С половцами издревле война, то бьются с ними, то мирятся и даже женятся, как вон Мстислав Удатный, но кто же против, если давнего врага побьют? Неужто и на половцев нашлась такая силища, что хан Котян справиться не может? А гонец продолжил: – Половцев уничтожат, следом Русь. Вот это уже был другой разговор, ухмылка медленно сползла с лица киевского князя, он взял протянутый гонцом свиток, со вздохом развернул и принялся читать. За его лицом внимательно наблюдали бояре. По мере того как хмурилось чело князя, хмурились и лица сидевших. Мстислав поднял голову, махнул Коротану: – Обустрой гонца. Пусть отдохнет, обратно поедет. Тот кивнул, дело свое знал хорошо. Мстислав Романович посмотрел на бояр: – Беда рядом с Русью. Неведомый враг пришел из южных степей. Биты аланы, теперь вон половцы, и впрямь до нас недалеко. Против Степи подниматься всем надо. Потому буду приглашать князей на съезд в Киев. И сами готовиться выступать будем. Мстислав Удатный прав – подомнут под себя половцев, за нас примутся. Лучше Котяну сейчас помочь, чем потом одним отбиваться. Да еще если половцев под себя поставят и супротив нас повернут… Княгиня снова зашептала молитву, закрестилась. С тяжелыми сердцами расходились из трапезной бояре, но такова жизнь – в какой день и напляшешься, и наплачешься. Старый человек и года спокойного припомнить не сможет. Боярин Смага перед самым выходом осторожно поинтересовался у князя: – Юрию Всеволодовичу во Владимир гонцов слать станешь? Мстислав поморщился: – Послать-то пошлю, да только, думаю, не пойдет он. Великому князю Владимирскому сесть рядом с Мстиславом Удатным в одной палате и то в отвращение, а уж вместе в поход выступить… Верно рассудил киевский князь, отношения между Мстиславом Удатным и Всеволодовичами совсем недружественные, несмотря что брат Великого князя Ярослав зятем Мстиславу Удатному приходится, на его дочери Феодосии женат. Когда умирал Всеволод Большое Гнездо, то собрал собор и назначил преемником не старшего сына – Константина, а второго – Юрия. Константин пытался поставить Ростов над Владимиром, допустить этого Всеволод Юрьевич не мог, потому и отлучил старшего сына от власти. Но ростовский князь Константин Всеволодович отказываться от власти не собирался, а потому сразу после смерти отца пошел на брата Юрия войной. Помог ему князь Мстислав Удатный. На сторону Юрия Всеволодовича встал младший брат Ярослав Всеволодович. В битве при Липице младшие братья проиграли, Константин стал Великим князем. Но прокняжил недолго, умер. Великим князем Владимирским стал Юрий Всеволодович, и, конечно, он не забыл помощи Мстислава Удатного своему брату-противнику. Просить его помочь галицкому князю, да еще и половецкому хану Котяну, что против ветра плевать – тебе же в лицо и вернется. Видно, потому Мстислав Удатный отправил посла в Киев, а не во Владимир. Уже через час гонцы отправились из Киева, разнося тревожную весть о подходе силы, невесть откуда взявшейся. Мстислав Киевский был прав, Юрий Всеволодович, услышав о зове в помощь Удатному, только фыркнул: – Было бы кому помогать! Удатному без склоки сидеть, что спеленутому быть, ему помогать – значит со всеми перессориться. Боярин Микула напомнил про купца, который вести про силу незнаемую принес, может, и сейчас про ту самую твердят? Великий князь задумался, потом снова усмехнулся не без удовольствия: – А и то нам в помощь… Половцев перебьют да Киев с Галичем потреплют, Владимиру и Суздалю от этого хуже не будет. Пусть воюют меж собой. Честно говоря, боярину стало чуть не по себе. До чего на Руси дошло: чужаки нападают на своих же, а князь не против… Попробовал сказать, что супротив Степи всегда вместе поднимались, только тем и выжили, но, глянув в лицо Юрия, понял, что не усовестит, а только наживет врага. Вздохнул: – Беда на Руси… В Киеве столпотворение, сюда собрались князья со своими малыми дружинами. Пусть не все Всеволодовичи, Великого князя нет, обещал прислать вместо себя племянника Василька Ростовского, но и тех, что есть, немало. Экая силища! Дружины при оружии, в доспехах, кони откормлены хорошим зерном, сотники покрикивают. Где уж тут устоять врагу? Побьют его в первом же бою, чтоб неповадно было даже на половецкие земли налезать, не то что на Русь! Но внимательный взгляд видел и другое: дружины старались держаться врозь, друг перед другом вели себя гордо, независимо. Даже пререкались меж собой недобрыми словами. Подальше, где меньше догляда сотников, и тем более княжьего, даже до кулачков доходило. Неприязнь между князьями передавалась и простым воинам. Умные люди, завидев такое, только головами качали: – До чего докатились! Будто чужие русичи друг другу… Им возражали, мол, ничего, пойдут на рать против общего врага, там забудут все обиды да розни. – Ох, если бы… А то ведь с такой неприязнью могут и на помощь один другому не прийти… Если б только знал качавший белой как лунь головой старик, насколько окажется прав! А дружинники все высмеивали друг дружку, выискивая недостатки и давая обидные прозвища. Даже Даниил Романович, проезжая мимо, не стерпел, прикрикнул. Уж очень ему стало не по себе из-за этих мелких стычек. Казалось, еще немного, и словесная перепалка перерастет во всеобщую драку. Кое-где подальше от княжьего двора да от глаз сотников так и случалось. Не весь день дружинники стояли на солнцепеке в строю, выпадало и им свободное время, шли на Торг либо просто прогуляться. Вот там и сталкивались меж собой. Если бы не обещание князей наказывать без разбора и виноватых и правых, не миновать беды. Среди князей не было Великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича. Мстислав Мстиславич Удатный, князь Галицкий, даже посмеялся, мол, конечно, вместе с ним Юрий Всеволодович даже на медведя вместе не пойдет, не то что на татар. Но киевский князь Мстислав Романович все же отправил посла во Владимир к Юрию Всеволодовичу. Конечно, Удатный оказался прав, Русь окончательно поделилась на Южную и Северную. А Великий князь Владимирский словно в насмешку прислал вместо себя племянника, князя Василька Константиновича Ростовского, совсем мальчишку, горячего, смотревшего на всех блестящими от возбуждения глазами, готового кинуться в бой против неведомого врага хоть сейчас с малой дружиной. Малая дружина не в счет, отправили обратно за большей или чтоб под своей рукой помощь от дяди привел. Это промедление и спасло жизнь Васильку Ростовскому, правда, чтобы позже погибнуть от рук татар, уже в 1237 году. Хан Котян прислал богатые дары, многое обещал, видно, чуял огромную опасность для своих родов, а у князей настроение было вроде Юрия Владимирского: шапками закидаем! И то, силища собиралась огромная, если неведомых татей всего-то две тьмы, то русских уже набиралось поболе семи, да еще подойдут. Семерым супротив одного-то, голыми руками взять… Поход представлялся прогулкой по половецким степям, втайне русские князья именно на это и рассчитывали, чтобы окончательно подчинить себе беспокойных степняков. Собирались долго, но еще дольше шли споры, как выступать. Ни один князь под другого со своими дружинами вставать не желал. Самыми сильными оказались три Мстислава – Мстислав Романович Киевский, Мстислав Святославич Черниговский и Мстислав Мстиславич Галицкий по прозвищу Удатный. С Удатным его молодой зять Даниил Романович со своей волынской дружиной. Будь в Киеве Великий князь, молча встали бы под него, а так все равны, кому в бой полки вести? С трудом договорились идти правым берегом Днепра, кто как сможет, а там у Заруба встретиться. Что будет дальше, никто не ведал. На Страстной неделе первыми, словно не выдержав ожидания, отправились Мстислав Удатный с зятем Даниилом Романовичем. Удатный никогда не умел долго собираться, ждать или думать. Мстислав Киевский отпраздновал Пасху и вышел только на следующий день, 24 апреля, с достоинством, провожаемый напутствиями и радостными криками киян. Большая сила выходила из Киева, да только недружная, шли быстро, словно один князь другого обогнать спешил, а ведь там земли половецкие, степняки коварны, вдруг это просто придумка такая – выманить в степь поодиночке, а там и побить? Эта мысль все чаще посещала горячие княжеские головы. С чего бы Котяну двух туменов бояться? И не таких бил… А тут едва не трясется от ужаса. Поверили, только когда заметили на другой стороне конные разъезды врага. И все равно пока не видно ничего страшного. Долго двигались правым берегом, держа на виду большой отряд татар, шедший по левому берегу. Так продолжалось до самого Заруба, где назначен общий сбор. На правом берегу Днепра, напротив устья Трубежа Заруб, охраняющий Зарубский брод. Несколько дней полки стояли, поджидая отставших и тех, кто шел морем и по Днепру поднялся. Сюда и пришли первые послы монголов. На послов стоило посмотреть. Лица широкие, плоские, глаза узкие, словно все время прищурены, одеты в расписные яркие халаты, оружием обвешаны… Всем своим видом послы демонстрировали совершенно противоположные чувства. С одной стороны, они выглядели важными, надменными, даром что малы ростом, глядели свысока. С другой – глазами зыркали в стороны, что твои разведчики, и слова произносили вроде мирные, уговаривали… Толмач переводил: – Мы с Русью войны не хотим, вашей земли тоже. А воюем с половцами, которые всегда были вам врагами. Если они к вам прибежали, то их побейте, а добро себе возьмите. Мы поддержим. Князь Мстислав Киевский по праву старшего возрастом хмыкнул: – Да ведь половцы наши друзья! Вы того не ведали? – Какие друзья? – хитро прищурил и без того узкие глаза посол. – Сколько лет воевали, а теперь друзья? – Это наши предки с предками половцев воевали, а ныне мы сродственники. А вы, тати, в свои степи не вернетесь, потому как все в нашей земле сгинете! Взять их! Дружинники уже скрутили изумленным послам руки (невиданное дело послов обижать!), когда их старший вдруг сказал по-русски, хотя и коверкая: – Злой конь обуздывается уздой, а быстрый гнев удерживается умом. Остановись, коназ! – Ах ты ж! – рассвирепел Мстислав. – Он еще и по-русски знает! Лазутчик, а не посол. Казнить! Послов убили, хотя и на Руси так тоже не поступали. Теперь война с незнаемым народом неизбежна, но это не пугало русских князей. Настроение было не просто боевое, а даже веселое. Молодой князь Даниил Романович то и дело с восторгом оглядывался. Как любой житель Руси, привыкший больше к лесу, он не слишком любил степь, но только потому что из нее грозила беда. Теперь князь увидел степь другой. Здесь гуляли шальные ветры, глазу было вольно, куда ни посмотри, и простор манил к себе настолько, что становилось тесно в груди, хотелось кричать, широко раскинув руки. И уж совсем не думалось об опасности, скорее поход казался легкой прогулкой. Через несколько дней отправились дальше, конники двигались берегом, пехота плыла ладьями, так до самых порогов. Оттуда до Хортицы (Варяжского острова) уже без ладей, не тащить же их на себе. Посередь Днепра огромный остров, слава о котором не меркнет в веках, – Хортица. Издревле это остров вольницы, всякий раб, сюда попавший, мог считать себя свободным. Хортица была последней остановкой перед трудным путем купеческих (и не только) ладей к Русскому морю. Впереди грозные пороги, неизвестность, но и удача тоже. Неладно в русском войске, так и держались одни полки перед другими похваляясь, следили не столько за вражинами на левом берегу, а больше друг за дружкой. Все ждали, как бы кто не опередил. Самый старший из князей Мстислав Киевский, да только где ему горячие головы других князей охлаждать да всех под своей рукой держать? Его самого вон старым добрым князюшкой зовут. Мстиславу передать бы командование, он и не против, только кому? Оба других Мстислава одинаково горячи, поднимешь одного, второй того и гляди войной пойдет вместо вражины на своих. Так и ползли все 90 верст до Протолчьего брода вроде и рядом, а врозь. Уже у самого брода снова пришли послы, держались твердо и не пугливо, хотя о первых казненных знали. Укорили их гибелью, напомнили, что это везде карается, объявили войну. Князья даже обрадовались, война так война! Стояла совсем летняя погода, несмотря на то что только май. Днем жарко, травы быстро поднялись в рост, встали коням по колено. Дружинники, не ожидая ниоткуда нападения, все же на правом берегу только свои, разболокались, оружие и доспехи везли сначала на ладьях, потом на конях, лениво отдыхали в ожидании рати. Костры и те горели словно вполсилы. Мстислав Удатный кликнул зятя поговорить вроде и ни о чем, а так… Но по тому, как отвел чуть подальше от чужих ушей, Даниил понял, что разговор важный. Так и случилось: – Послов первых убили зря. Кто бы они ни были, а убивать не след… Что мог ответить младший князь? Что неправду сотворили? Это и так ясно, но Мстислав явно не по убиенным послам вздыхал, хотя сразу после того заменил Котяна на своего воеводу Яруна Васильковича, точно не доверял своему тестю Котяну. Молчал младший князь, ожидая, что еще скажет тесть. – Мыслю, теперь столкновения не избежать. Мои люди через брод ходили, весть принесли, что там немного степняков, зато скот есть. Отбить можно, но, если всем сразу переправиться, и скота не хватит, и, пока толкаться станем, они в степь уйдут. И снова промолчал Даниил, хотя прекрасно понимал, к чему клонит беспокойный Мстислав Удатный. – С рассветом переправимся с тобой на тот берег с тысячей и нападем, а там как бог даст. – А остальные? – Остальные подтянутся, куда им деться? Не сидеть же подле брода пришли! Нельзя долго ждать, воины со скуки помрут, биться не с кем будет. Даниил усмехнулся на шутку тестя, только все же спросил: – Какую тысячу брать станем? – А вот мою малую дружину и возьмем, да своих посмотри кого из толковых. Половцев брать не хочу, мало ли что. Хотя Котян мне и тесть, а все лучше обезопасить себя. Теперь Даниил понял, почему Мстислав ушел чуть пораньше да двигался торопко, он встал ближе других к броду, пока остальные затылки чесать будут поутру, они переправиться успеют. Верно рассудил князь, вся добыча им достанется, недаром Мстислава Удатным зовут. Даниил гордился тестем и мечтал быть на него похожим. Утром, действительно, не успело солнышко землю пригреть, как тысяча, составленная из Мстиславовых и Данииловых полков, спешно двинулась к броду. Пока остальные разбирались, кто да что, они уже выскочили на другой берег и бросились вдогонку дозору степняков. Быстро сообразил только Котян, его всадники не замешкались и переправились следом. Даниил почувствовал вкус бешеной гонки и пролитой крови. Лошади русов бежали быстрее низкорослых монгольских. Это в долгой погоне невысокие выносливые лошадки степняков незаменимы, они способны двигаться с рассвета до заката, а в скорости проигрывали. Дозор догнали быстро, побили всех, а потом нашли еще и припрятанного в яме их нойона Гемябека. Монголы закидали раненого ветками и травой, чтобы не заметили, но русские нашли и отдали половцам. Отбили скот. Такое начало очень понравилось всем, казалось, столь же легко будет и дальше. Вернувшиеся на свой берег гордились своей удалью, посмеивались, обвиняя остальных в трусости. Такая легкая победа сразу ставила Мстислава Удатного и его дружину выше остальных, что очень не понравилось другому Мстиславу – Киевскому. И без того не всегда мирные, они стали посматривать друг на дружку недовольно. Глупое соперничество к добру не привело. Опытный ратник Юрий Домаречич из галицких выгонцев, несмотря на свое недоброжелательное отношение к Мстиславу Удатному, пришел к нему с возражением: – Зря, князь, с врагом не считаешься, чую, силен он и хитер весьма. Как бы беды не было. Тот хохотнул: – Это с чего ты взял, что силен? Вон как бегает! – Хитрость это! – стоял на своем Юрий. – Степнякам в лесу нашем боя нет, они нас в степь выманивают. А нам туда нельзя. По стрелам вижу – опытные стрелки и хитрые воины. – Чего ты хочешь? – Сам в степь не ходи и Мстислава Киевского не пускай. – В Олешье, что ли, сидеть? – А хотя бы и в Олешье. Крепость сильная, в случае чего выдержит. А вражина потопчется и уйдет. – Я сюда пришел не пережидать, пока вражина уйдет, а бить их! Уже ноне бил и еще буду! А боишься, так иди позади войска, быстрее удрать сможешь. Или совсем вернись. Старый ратник побелел от гнева: – Я, князь, от врага никогда не бегал и не побегу! И в трусости меня еще никто не упрекал! Ежели бы сейчас не такой час, быть бы тебе моим мечом проткнутым! А кто бежать станет, это мы еще поглядим! Глядя ему вслед, Мстислав презрительно передернул плечами: – Трусов развелось… – Он не трус, – угрюмо возразил Мстислав Немой. Князь в действительности не был немым, а прозвище имел, потому что разговаривал крайне редко, иногда за день и слова из его уст не услышишь. Если уж Немой сказал, значит, задело. Даниил задумался: прав ли тесть? Но показалось – прав, ведь враги и впрямь, стоило приблизиться, спину показали, трусят, значит. А что стрелки хорошие, так мало ли… Даниил потряс светлой кудрявой головой, он очень верил тестю, казалось, смелей Мстислава Удатного никого на Руси нет. И сила ратная у русов вон какая, за кострами и шатрами берега не видно. Где уж тут двум тьмам степняков выстоять! В почти летнем безветрии дым над юртой лениво вился столбиком. Субедей безмолвно глядел, как на небольшое озерцо неподалеку опускалась пара селезней. Весна – прекрасное время для степи, как и везде. Из нежной, еще не пожухшей от солнца зелени травы выглядывали белые, голубые, желтые, синие цветы, словно споря друг с дружкой в яркости. Здешняя степь тоже хороша, хотя в ней мало привычных цветов и трав, нет того удивительного запаха, какой бывает только дома. Казалось, и полынь здесь пахнет иначе, и конские кизяки в кострах тоже. А все потому, что степь не была сплошной, по ее краю все равно вставали леса, и чем ближе к большой реке, за которой жили урусы, тем гуще. Полководцу совсем не хотелось приближаться к этой темной полосе на горизонте, казалось, что оттуда всегда может грозить опасность. Как любой человек, проведший большую часть жизни на коне с копьем и луком со стрелами в руках, он не боялся опасности, но не любил неизвестности. Ему не привыкать брать хорошо укрепленные города, побеждать чужие войска в поле, но леса он побаивался именно из-за неизвестности. В лесу почти бесполезны конь и лук – то, что составляет основную силу монгольских туменов. Половцы, убедившись, что их союзники аланы разбиты, спешно бежали к своим давнишним врагам урусам. Там, за большой рекой, как рассказывали лазутчики, есть богатые города, где даже купола церквей из золота! Там много красивых светловолосых женщин, сильные мужчины и много разных умельцев. Хорошо бы, но Субедей не собирался воевать эти города, не для того шел. Приказ Потрясателя вселенной догнать и уничтожить Мухаммеда, куда бы тот ни удрал, Субедей уже выполнил, оставалось только вернуться обратно. Но взыграло ретивое, и он совершил, возможно, то, чего не следовало делать, – бросился догонять бегущих кипчаков. Кипчаки поспешили за помощью к урусам, с которыми, как утверждал старый шакал Тегак, толмач Субедея, кипчаки – враги. Лгуна уже казнили за ложь, но дела это не меняло. Тегак, несколько лет живший среди кипчаков, говорил, что урусы воюют со Степью столько, сколько вообще существуют. Может, это и было так, но все в мире изменчиво, теперь вчерашние враги принялись помогать кипчакам. Отправленных с предложением союза послов глупые урусы перебили, нарушив один из незыблемых законов Степи, и теперь Субедей был просто вынужден наказать их за такое преступление. Отправленные дозоры доносили, что урусы собрали огромное войско, к броду на Большой реке подошло примерно восемь туменов. Это было в четыре раза больше, чем имел сам Субедей, но полководца волновало не численное превосходство врага, ему страшно хотелось успеть домой до осени, чтобы вдохнуть запах трав родной степи, пока те не ушли под снег. Субедей пережил в своей жизни много трав, видел много красивых и даже очень красивых мест, но его всегда тянуло домой, и чем старше становился, тем сильнее. Сейчас жизнь требовала осилить нового врага, который не пожелал принять предложенную дружбу, и Субедей и Джебе должны были придумать, как это сделать с наименьшими потерями, возвращаться неизвестными землями с малым числом воинов опасно. Полководец лукавил сам с собой, он не собирался дружить с глупыми урусами. Во всяком случае, пока не собирался, ему было нужно, чтобы те выдали либо просто истребили бежавших к ним кипчаков, а очередь самих урусов придет позже. Если у них богатые города с золочеными куполами домов бога, красивые женщины и много сильных воинов, то они должны быть покорены, как все остальные. Но не сейчас, не в это лето и не такими силами. Двух туменов недостаточно для такой большой земли. Как бы ни были смелы и опытны воины урусов, они уже допустили первую ошибку, даже две – убили послов и вышли против Субедея. Оставалось заставить их сделать следующие – перейти большую реку вброд и принять бой в степи. Это леса Субедей слегка побаивался, а в степи он чувствовал себя хозяином. Подошел и молча сел рядом на пятки Джебе, тоже посидел, разглядывая круживших птиц. – Отправь еще одну сотню, чтобы выманили урусов на этот берег всех. И еще воинов на восток, чтобы присмотрели подходящее место для боя. Джебе кивнул: – Уже сделал. Кипчаки Гемябека убили. Субедей пожевал губами, но ничего не ответил: удивительно ли, что нойон погиб в бою? На следующее утро еще одна сотня отправилась к Протолчьему броду дразнить русских князей, а основное войско монголов принялось отступать в поисках подходящего места для сражения. Ничего не ведавшие князья попались на уловку. Монголы стреляли через брод с низкого левого на высокий правый берег, стрелы на излете никого даже ранить не могли, но возбужденных воинов было уже не остановить, первыми снова рванулись всадники Мстислава и Даниила, сотню отогнали и охраняли брод, пока переправлялись остальные. Когда большинство были уже на левом берегу, снова началась погоня. Монголы боя не принимали, только сыпали стрелами и бросались врассыпную. И все же русские сообразили остановиться и подождать остальных. Два дня стояли без дела, почувствовавшие вкус крови и добычи русы рвались в степь следом за монголами. Но просто стоять было нелепо, и князья все же приняли решение выступить. Это было огромной ошибкой, потому что теперь тактику навязывал Субедей. Русские полки день за днем преследовали бегущих монголов. Никак не удавалось не только догнать, но и вообще увидеть врага, только его заслонные небольшие отряды. Дружинники смеялись: мол, кого половцы боятся? Эти незнаемые вражины трусы, удирают так, что не догнать. Половцы пытались напомнить, что татары побили сначала считавшегося непобедимым Мухаммеда, потом грузин, а потом аланов, да и самим половцам досталось. Но теперь уже никого не могли испугать эти предостережения. Чувствуя себя отчасти виноватыми в том, что заставили такую массу людей двинуться с места и уже второй месяц гоняться по степи за неуловимым врагом, половцы торопились догнать татар раньше русов, а потому мчались впереди. Но и им удавалось только наблюдать костры спешно уходивших на восток татар. Может, и правда татары испугались и вернулись в свои земли? Тогда позор… Одно радовало – бегущие враги бросали скот, который становился добычей русских дружинников, половцы даже добычу не брали, они всеми силами стремились опередить русов. Не только половцы были равнодушны к легкой добыче, идущие впереди дружины Мстислава Удатного и его зятя Даниила тоже больше спешили за врагом. Вообще же дружины растянулись на многие версты, кто-то основательно отстал. Враг больше не пугал, по слухам, он многочисленный, но уж больно трусливый. Цель оставалась одна – догнать! На коротком ночном привале к Мстиславу Удатному подошел воевода Ярун, вид он имел весьма озабоченный. Шел восьмой день преследования, врага не удавалось даже увидеть, казалось бы, впереди только победа, чем же озабочен воевода? – Князь, следы странные… – Чьи следы? Ярун как-то нервно дернул головой: – Впереди вроде не больше сотни всадников, а трава вытоптана, словно прошли две тьмы и скот прогнали… Удатный задумался, но потом махнул рукой: – Может, они просто удирают тем же путем, каким сюда шли, возвращаются по своим следам, чтоб не плутать? – Почему тогда с остановками, словно нас дожидаются? Князь вздохнул: – Мыслишь, их много больше? Надо быстрее догонять, другого выхода нет. Догоним, увидим. – А если их так много, как Котян твердит? – Нас все равно больше. Догонишь, в бой не вступай, вернись, остальных подождем. Гнались уже 12 дней, в самом конце мая вышли вслед за удиравшими всадниками к берегу небольшой речки. Кто-то название сказал: «Калка». Берега невысокие, каменистые. Чуть подождали остальных. В последние дни не торопились, чтобы успели подтянуться и задние, потому к речке подошли с небольшой растяжкой. Честно говоря, странное поведение врага беспокоило уже многих, всадники на невысоких лошадках действительно словно дожидались русских, чуть уходили вперед и останавливались. Стало ясно, что куда-то заманивают. Но отступать поздно, не показывать же неведомому врагу спину, чтоб в нее ударил! Меж собой, хоть и скрепя зубы, договорились: еще пару дней– и остановиться. Дружины встали врозь, как делали в последнее время, причем на значительном расстоянии, раскинулись на целых шесть верст. Киевляне вдруг принялись… огораживаться! Удатный в сопровождении Даниила поехал посмотреть и поговорить с Мстиславом Киевским. А на деле, чтобы посмеяться. Киевская дружина активно городилась повозками, вбивала, где можно, большие колья в землю. – Князь, не нас ли боишься? От кого городишься, если врагов не видно? Да и раньше наши полки бой примут, мы тебе кое-кого оставим, если, конечно, попросишь. Мстислав Киевский поморщился, ишь какой, удаль все свою кажет! Побил в спешке удиравшую сотню татар и доволен. Он не стал говорить, что прибившиеся к ним бродники рассказали, что татары уже неподалеку и их много, так много, что за шатрами степи не видно. Что там себе думал Мстислав Киевский? Действительно хотел отсидеться за повозками или надеялся договориться с врагом? Бог весть, чужая душа потемки, а был уже немолод и вовсе не жаждал показывать удаль, как вон молодой, безусый еще зять галичанина Даниил Романович. Пусть себе воюют, если так свербит, а он лучше посидит и со стороны посмотрит. Поморщился и третий Мстислав – Всеволодович. Ему было жарко, душно, тошно и очень хотелось вернуться обратно, потому как сечи не было, врага не видно, а таскаться по степи страшно надоело. Правда, как вернуться, не знаешь, смеху будет, скажут, мол, собралось пол-Руси, бегали за сотней каких-то татар, никого не нашли и вернулись, перед братьями Всеволодовичами стыдно будет. Только это и удерживало от желания повернуть коня обратно. Не обращая внимания на насмешки, Мстислав Киевский огородился с твердым намерением пока никуда не трогаться. Удатный разозлился: что ж, теперь сидеть будем?! И решил отправить Яруна с его половцами на разведку на тот берег. Если честно, то в воздухе словно висело какое-то напряжение, как перед грозой. Это чувствовали все, было тревожно, Мстислав подозвал зятя: – Данила, будь рядом, не полагайся на этих домоседов. Ярун вернулся обратно быстро, был встревожен: – На том берегу враг! Спешно собрали совет, у Мстислава Удатного разговор был один: бить! Другие более осторожны: как бить, не зная численности врага и того, как он стоит? Киевский князь усмехнулся: – Вот и выходит, что не зря мы городились. Удатный дернул головой, вскочил: – Я за оградой сидеть не стану, не для того сюда пришел и меч в руки взял! Не пойдете на врага, сам побью, а вам стыдно будет! Он и слушать больше никого не стал, развернулся, птицей взлетел в седло со словами: – Кто со мной, поторопиться! С ним, конечно, поспешил зять Даниил Романович, половцы во главе с Яруном, смоленские полки, новгородское ополчение, Мстислав Немой со своей луцкой дружиной, Олег Курский… Но вечером ввязываться в бой нелепо, решено подождать до утра. Даниил робко высказал надежду, что остальные князья одумаются и тоже утром решатся на бой. Тесть кивнул: – Начнем, а они не смогут не присоединиться. Попытались в ночи разведать, сколько врагов и как стоят, но ничего не вышло, прав был Юрий Домаречич, стрелками вражины оказались отменными, били на подходе. Это уже совсем не понравилось, но отступать некуда, да и сидеть в ожидании непонятно чего не хотелось. Мстислав распределил роли на сражение: впереди пойдут волыняне с Даниилом, за ними галичане, половцы по краям, чтоб сбоку не напали. Олег Луцкий и Мстислав Немой пока оставались в лагере, но готовыми к бою в любую минуту. Все же верилось, что врагов не так много, иначе давно бы уже напали сами. Мстислав Немой сходил в лагерь к Киевскому, те стояли повыше, попытался рассмотреть что-то на другой стороне реки, но было темно, вернулся без результата. Удатный махнул рукой: – Чего уж теперь, никогда врагов не боялся и теперь не буду! Наши мечи острее, а руки сильнее! Субедей был доволен, глупые урусы попали в подготовленную ловушку. Они так старательно шли по указанному им пути… Неужели ни разу не мелькнула мысль, что все подстроено? Сам он никогда бы не поверил в столь позорное бегство врага, какое показывали урусам назначенные для этого сотни татар. Но противник поверил, пришел, куда его привели, встал в ожидании. Военачальнику доложили, что часть урусов принялась огораживаться. Что за глупость? Словно на этих камнях за день можно выстроить крепость! И все же Субедей распорядился: если урусы сами не вступят завтра в бой, атаковать! Главное, не дать им закрепиться или договориться. И о том, что между князьями урусов разлад, Субедей тоже знал, недаром подле Мстислава Киевского ошивались бродники… Его собственные воины стояли, готовые двинуться вперед или отразить любую атаку в любой момент. Притихли кони, не горели костры, стрелы лежали на тугих луках… Завтра бой, и победа будет принадлежать только одной из сторон, той, что лучше подготовилась, что сумеет поразить неожиданностью, сразу выбить противника из седла. Субедей считал, что это будет он, потому что урусам так и не удалось разглядеть, сколько у него войска, в этом полководец был уверен, иначе они окопались бы все, а не одна пугливая дружина. Впереди в качестве приманки снова была выставлена сотня, она встретит урусов первой и постарается заманить к основным силам. Это хорошо, что часть урусов перешла на их берег, а основная осталась на том, труднее будет прийти на помощь первым полкам. Сначала, когда доложили, что урусы поделились, не договорившись, Субедей не мог поверить своим ушам. Глупее ничего не придумаешь – выходить на решающую битву врозь! Урусы сами себя приговорили к смерти. Ему стало даже жаль отчаянного коназа, который вышел вперед, махнув рукой на своих неповоротливых товарищей. Что ж, у врагов тоже бывают достойные воины. Таких татары берут в свои тумены, даже позволяют их возглавлять, пусть не тумены, но сотни точно… Долго не спал в ту ночь старый Субедей, он даже забыл о своей мечте поскорее вернуться домой, вернее, не забыл, а старался не думать, воин должен быть собран, и никакие мысли о доме отвлекать не могут. Если это произойдет, бой будет проигран, а проигрывать Субедею никак нельзя, он со своим войском слишком далеко от дома, чтобы ослабнуть, он должен оставаться сильным. И хитрым. И разумным. Таким, каким был много лет, пока водил сначала сотню, потому тумен, а теперь вот целое войско для Потрясателя вселенной. Не спал и Мстислав Удатный, что-то беспокоило князя. Не нравилось разъединение дружин в решающий час, но он все же был уверен, что, как ни заносчив Мстислав Киевский, стоит ввязаться в бой, на помощь придет. Хотя бы уже из желания урвать и свой кусок добычи. Мстислав со вздохом посмотрел на сладко спавшего зятя. Светловолосому крепкому Даниилу снилось что-то хорошее, во сне улыбался… Надо приглядывать за молодым князем, он еще слишком неопытен и лезет в драку очертя голову. Не осиротить бы дочь-то… Мстислав тихонько вздохнул: сколько сиротинушек останется после завтрашнего боя? Но таков удел ратника, никто не ведает, вернется ли домой или сгинет в дальней земле. Главное, чтоб не опозорил род, свое имя и память о себе… На рассвете, едва взошло солнышко, разбрасывая вокруг свою благодать, в стане русских заиграли трубы, Мстислав дал сигнал к бою. Даниил прислушался, ожидая оживления и у остальных князей, но ничего не услышал. Дольше размышлять некогда, половцы, ведомые Яруном, пошли первыми. – Вперед! – Даниил птицей взлетел в седло. Руки чесались пустить в дело скучавший в ножнах меч. Он не заметил, как Мстислав кивнул Немому, чтоб приглядывал за его зятем. В бой вступили не сразу, чего-то ждавшие татары привычно бросились отступать. Русским бы задуматься: почему враги этого не сделали до рассвета, зачем ждали, пока их заметят и погонятся? Но Даниил так рвался в бой, что ни о чем не думал, главное, добраться до врага и сносить головы одному за другим! Догоняя удиравших всадников, они так и делали, меч Даниила заходил налево-направо, разя и разя противника. Татар было немного, казалось, их вот-вот сомнут и уничтожат, как вдруг…?Даниил не поверил своим глазам, удиравшие враги просто заманили русских и половцев в ловушку! Из оврагов, лощин, из зарослей появлялись все новые и новые всадники, мелькнула мысль: «Их действительно тьмы!» Причем они не нападали все сразу, в атаку пошла только часть, остальные ждали. Но и тех было достаточно, первыми, получив сильнейший удар, дрогнули по бокам половцы. Не просто дрогнули, а побежали! Это оголило фланги волынских и галицких полков, а главное, удиравшие со всех ног половцы смели лагерь оставшихся на том берегу лужан и новгородцев! Увидевшие, что на них несется волна всадников, и еще не слишком понимая, что происходит, дружинники даже не успели толком вооружиться. Выставленные вперед заслоном восемь десятков богатырей, среди которых был Александр Попович, сам натиск бы выдержали, да были попросту расстреляны татарами из луков на подходе. Каленые стрелы не отобьешь палицей или мечом, бездоспешные дружинники гибли один за другим. А дружины Даниила и Мстислава Удатного бились не на жизнь, а на смерть. Приди им на помощь вовремя Мстиславы Киевский и Черниговский, кто знает, как повернуло бы, но те предпочли отсидеться. Мстислав Киевский видел неравный бой между дружинниками Удатного и наступавшими татарами, его воеводы даже требовали выйти из укрепления и помочь галичанам и волынянам, но князь только морщился: – Пусть немного потеребят. Когда чуть поучат уму-разуму, чтоб не задирался супротив старших, тогда и пойдем на помощь. А на левом берегу Калки и в воде брода сеча шла не на жизнь, а на смерть. Даниил, который успел и меч затупить, в какой-то миг почувствовал сильный удар в грудь, но на коне удержался, от второго удара увернулся и сам снес сильного татарина, который ловко действовал копьем. Отбивал одну за другой нападки и Мстислав Удатный, он, видно, и впрямь был удачлив: ни одной раны! Крутя головой, старший князь пытался разглядеть, где его зять. Немой, видно, понял, показал на левый берег, где татары плотно окружили остатки волынян. И так же молча бросился на выручку. С левого берега послышалась небывалая ругань, это Мстислав Немой показал наконец, как умеет кричать. Ярость, с которой он напал на татар вокруг Даниила, а еще небывалая сила, с какой попросту расшвыривал тех вместе с конями, на какое-то время даже обезоружили врага. – Держись, князь! Даниил крикнул в ответ: – Спасибо! Разговаривать было некогда, враг наседал плотным строем, оба князя снова оказались в окружении. Теперь биться предстояло только до собственной смерти, надежды вырваться из этого страшного кольца не оставалось. Но ни Мстислав Немой, ни Даниил об этом не думали, главное, убить как можно больше татар, чтоб их меньше осталось на остальных дружинников. Даниила брало зло: да где же полки Мстиславов Киевского и Черниговского?! Чего они ждут, чтобы волыняне и галичане все головы сложили в неравном бою?! Все было так и немного не так. Полки Мстислава Черниговского вступили в бой с опозданием и тут же были опрокинуты сначала бегущими половцами, а потом волной всадников на невысоких лошадках. Запели тугие луки, затенькали тетивы, засвистели стрелы, и сотни русов полегли, даже не успев поднять свои мечи и вскочить на коней. А Мстислав Киевский, видя, что бой проигран и проигран так быстро, поспешил запереться внутри своего укрепления, надеясь переждать, пока татары промчатся за удирающими половцами, а потом выскочить и ударить в спину. Это показалось хорошим выходом, так можно и собственную дружину спасти, и остальным помочь. Субедей издали с холма наблюдал битву. Он усмехнулся, увидев, как первые полки урусов снова поддались на обман, рванули вперед, вернее, вперед рванулись кипчаки, быстро не выдержали удара и бросились обратно, сметая своей охваченной паникой волной урусские ряды. – Хорошо… хорошо!.. Рука полководца сжала рукоятку плети. Все получалось даже лучше, чем они с Джебе придумали, а помогли татарам сами урусы. Разделиться перед решающей битвой, полезть невесть куда без толковой разведки (он не сомневался, что разведки не было, иначе не было бы и столь глупого поведения)… Привычные к степным просторам глаза Субедея (один он потеряет позже) легко различали происходившее вдали. Ход боя полководцу очень нравился. Вдруг Субедей обратил внимание на двух урусов, по одежде не последних нойонов, видно, коназей, как называли. Один явно молодой, второй постарше, эти двое бились, словно барсы. Субедей вздохнул: даже жаль, если убьют. Надо сказать, чтоб взяли в плен. Полководец сделал знак одному из нукеров приблизиться, показал рукой с плетью на двух крепких урусов: – Видишь тех двоих? Не убивать! – И вдруг неожиданно для себя добавил: – Дайте им уйти. Нукер исчез и почти сразу показался внизу, спеша в гущу боя. Прокричать приказ Субедея успел, но тут же сам упал, сраженный чьей-то рукой. Даниил с Мстиславом Немым с удивлением почувствовали, что им стало чуть легче, не так уж наседали проклятые. Но раздумывать оказалось некогда, Даниил с ужасом увидел, что татары просто затоптали лагерь на другом берегу и не успевшую изготовиться к бою дружину Мстислава Черниговского. Оставалась надежда на Киевского князя, но Немой прокричал, показывая на ограждение, что киевляне поставили в предыдущий день: – Спрятались, надеются укрыться. От злости захотелось самому наброситься на трусов, но тут подскочил дружинник Мстислава Удатного: – Князь велел к нему отходить! Быстрее! Даниил скомандовал остаткам своего полка уходить, но кто-то из дружинников помотал головой, стараясь перекричать шум боя: – Уходи, князь! Мы прикроем! Уходи! Остатки волынян действительно встали стеной, защищая своего молодого князя от нападок татар, не подозревая, что те и так не станут его бить. Видевший это со своего холма Субедей усмехнулся: видно, не он один ценил молодого уруса. Даниилу и Мстиславу Немому удалось уйти, причем молодой князь даже догнал своего тестя. – Все кончено, Данила, нужно уходить! За мной! Позорно бежать с поля боя, но просто сложить головы, не надеясь ни на что, тоже глупо. Даниил пришпорил коня… Сколько раз он потом клял себя за это бегство! Казалось, если бы не повернул прочь, не поддался, смог бы переломить ход боя в свою пользу, не усидел бы Мстислав Киевский за своей оградой, выскочил в помощь. Но сзади свистели стрелы, а впереди неслись десятки таких же, как он, воинов. Молодой князь держался сзади коня своего тестя, уговаривая себя, что если уж Удатный повернул прочь, значит, дело и впрямь плохо. Не единожды по ночам он будет вскакивать от свиста стрел в ушах, от криков на непонятном языке, от воплей ужаса и боли, сколько раз после не сможет заснуть до самого утра и будет скрежетать зубами в бессильной ярости на самого себя, что не сложил голову вместе с теми, кто бился с врагом. Его никто никогда не упрекнул за это бегство, но только он знал, как упрекал и корил себя сам, сколько седых волос добавилось из-за тяжелых раздумий после той битвы. Они никогда не говорили с тестем о позорном бегстве, но оно всегда стояло незримой стеной, отравляя всю оставшуюся жизнь. Позже, чувствуя себя виноватым в произошедшем и в вине своего зятя, Мстислав Удатный поверил наветчикам, что Даниил замышляет на него плохое, но потом опомнился. А тогда они долго гнали коней, торопясь уйти как можно дальше. Шум боя, а вернее, уже и не боя, а просто погрома становился все глуше. У какой-то речушки остановились, Даниил наклонился зачерпнуть горстью, чтобы напиться, и вдруг увидел, как в текущую воду капает кровь! Только теперь он понял, что ранен, тот сильный толчок, видно, был ударом копья. Грудь пробита, пришлось приложить спешно нарванных трав, но дольше задерживаться некогда, погоня близка. Вокруг них собрались несколько успевших бежать дружинников, увидев, что молодой князь ранен, стали просить уезжать быстрее: – Мы задержим. Спеши, князь. Мстислав с Даниилом снова метнулись на коней: – Помощь приведу из Олешья или Чернигова! На слова Мстислава дружинник только махнул рукой. Чего уж тут, какая помощь? До Олешья сколько верст! Мстислав торопил и торопил зятя, видно, прекрасно понимая, что татары не отстанут: – Данила, пока на коне держишься, скачи! Нам до Днепра добраться нужно, там не тронут. Запасных коней взяли в одном из сел, но своих не бросили, так и шли одвуконь. Услышавшие о беде жители деревень и сел на их пути торопились выйти навстречу вражинам с крестами и дарами, но не зря спешил князь Мстислав, подгоняя зятя, татары не оставляли живых у себя за спиной: опасно. Правило Степи: побежденные не могут быть друзьями победителей, смерть первых нужна для безопасности вторых. А у Калки татары уже третий день забрасывали стрелами укрепления Мстислава Киевского. Нойоны Цыгыркан и Тешукан были вне себя, большая часть войска ушла догонять бежавших, а они вынуждены топтаться подле этих противных урусов! Но и взять поставленное ограждение с лету не удавалось. Наконец был придуман хитрый ход. Тешукан приказал позвать старшего из воевавших в его тысяче бродников, Плоскиню. Тот явился не слишком довольный, избивать русов, пусть и тех, с кем он не знался, как-то не слишком хотелось. Татарин хитро прищурил глаза: – Тебя кто заставляет убивать? Вымани их, заставь выйти, чтобы мои люди тоже могли вперед отправиться. – Как же я их выманю? – Глупый урус! – прошипел Тешукан. – Скажи, что я их крови не пролью, пусть выкупит себя и своих воинов. Иди! Плоскиня прекрасно понимал, что лжет поганый, что в его словах кроется какой-то обман, слишком довольно блеснули узкие глаза. Но что он мог поделать? Пришлось действительно отправиться к Мстиславу Киевскому. Перед тем заставил татарина еще раз повторить свое обещание – не проливать русской крови, если выйдут из-за ограды добром. – Не пролью! Плоскиню внутрь ограды не пустили, долго разговаривали через нее, князь и его дружинники боялись, что за разговорами вместе с бродником внутрь проникнут и татары. Плоскиня убеждал, что Тешукан обещал не проливать крови, если князь выкупит себя и дружину. Долго не верили. Предыдущие три дня они невольно слышали крики раненых, которых на поле добивали татары, а потом дышали смрадом горевших в погребальных кострах убитых врагов. Неужто простят их самих? Но Мстислав понимал и другое: татары снаружи, у них вода, у них еда, а у русских в их ограде ничего. Татары могут сидеть у ограды хоть до холодов, а они сами? Еще чуть, и на солнце сходить с ума без воды начнут лошади, а потом и люди. Помощь вряд ли придет, видели же, как избивали волынские и галицкие полки, как бежали половцы, легли под стрелами татар куряне, лужская дружина… Оставался где-то далеко не успевший к общему отправлению Василько Ростовский, но как можно надеяться на пятнадцатилетнего мальчишку, если умудренные боями мужи так глупо попались? Теперь Мстислав Романович Киевский прекрасно видел, что вместе с остальными русскими князьями оказался в старательно подготовленной ловушке. Эти татары заранее спланировали, заманили русские полки туда, где все готово для боя, потому и побили так легко. Что было гнаться за едва плетущимися сотнями врагов или ловить их скот? А уж переправляться через речку, не разведав, сколько там врагов, как это сделал Мстислав Удатный, и вовсе глупо. Киевский князь со своего холма видел, что Мстислав с зятем ушел от татар, только далеко ли? Вон их сколько в погоню бросились. Но Мстислава Романовича теперь интересовала судьба не князя Галицкого, а своя собственная и тех, кто оказался рядом взаперти. А это оба зятя – Андрей и Александр. Пробилась слабая мысль: может, и правда, если откупиться, так отпустят? Для степняков данное слово что ветер, сказал – и дальше понесло, но Плоскиня все же христианин, поди? – Побожись! Бродник честно глянул, широко перекрестился: – Нойон Тешукан слово дал, что не прольет русской крови ни твоей, ни твоих людей, если выкупишь себя и всех. – Слово твой нойон держит? Плоскиня пожал плечами: – Перед своими держит, а дальше не ведаю. Только мыслю, князь, у тебя выхода нет, ни воды, ни еды тебе никто не принесет. Остальные князья либо убиты, либо бежали, только их и видели. Если даже кто и спасется, то, пока подмогу приведет, от вас одни скелеты останутся. Да и кому помогать-то? Владимирский князь только рад будет, а у остальных и сил нет… Этот змей подколодный был прав, и от понимания его правоты становилось еще тошнее. – Скажи нойону, я подумаю. – Думай, князь, только недолго, больно сердиты татары, могут совсем разозлиться, тогда и выходить будет некому. – А что они сделают, коли не выйдем? – Стрелами с огнем закидают. У вас небось воды-то немного, чтоб тушить? Это была настоящая угроза, еще подумав, Мстислав решил, что другого выхода, кроме как обещать большой выкуп, у него нет. Услышав, что урусы решили выйти, Тешукан усмехнулся: – А я другого не ждал! Пусть идут, хорошо повеселимся. Плоскиня почувствовал себя совсем дрянно, возмутился: – Тешукан, ты слово давал, что крови не прольешь! – Не пролью, клянусь! Я их по-другому уморю, бескровно! Его хохот слышали и русские, правда, было поздно, они освободили проход, и теперь оставалось только выйти или лечь под татарскими стрелами. Нойон слово сдержал отчасти, он не пролил крови князей, приказав зарубить остальных. А Мстислава и его зятьев связали, бросили на землю, сверху навалили доски и уселись пировать за победу! До самой ночи между взрывами хохота и довольными криками татар из-под досок можно было услышать стоны умиравших в мучениях Мстислава Романовича Киевского и князей Андрея и Александра. Остатки русского войска были уничтожены. Битва на Калке завершилась. В это время бегущие с поля боя князья и их дружинники, которых становилось все меньше, достигли Олешья, где оставались на плаву ладьи и плоты, на которых переправлялись. Первыми на берег выскочили, конечно, Мстислав Удатный и Даниил Романович. Старший князь уже занес ногу в ладью, как вдруг резво прыгнул обратно. – Что? – испугался Данила. Он тревожно вглядывался в другой берег реки, неужели и там увидел поганых? В этом месте Днепр как нигде узок, и ста саженей не наберется, переплыть недолго. Но правый берег был пуст. Неужели Удатный решил подождать остальных бегущих и все же хоть здесь дать бой догоняющим татарам? Данила почувствовал даже облегчение, то, что бежал, оставляя позади своих дружинников, заставляло сердце болеть сильнее раны. Но Мстислав Удатный принялся… рубить мечом ладьи и лодки на берегу! – Зачем?! – Чтоб за нами следом татары не переправились! – Да ведь и наших дружинников много бежит! – Нет, – замотал головой князь, – то мы с тобой, дурни, сюда бежали, к броду, о котором все знают. Остальные небось поумней, в лес ушли, и вся недолга. Татары в леса искать не кинутся. Руби! Подчиняясь его приказу, еще трое подоспевших дружинников принялись рубить лодки. Но мечи не для того кованы, чтобы днища ладейные прорубать, сначала у одного, потом у другого, а потом и у самого Мстислава от клинков оказались одни обрубки. Тогда он принялся отталкивать лодки от берега. Наконец осталась всего одна, в которую и прыгнули. Гребли быстро, ведь на том берегу нужно было успеть уйти, чтобы не поняли, куда делись. А там, откуда прибежали, уже слышался шум. Погоня? Стоило отплыть подальше, как Даниил увидел страшную картину: на берег выскочили еще дружинники, не успевшие сразу за князьями. Они кидались за ладьями, пытаясь удержать хоть одну, но, измученным многодневной бешеной скачкой, оголодавшим, им было не под силу. Уже с другого берега князья увидели и вовсе то, что Даниил до конца дней своих забыть не мог. Теперь на берегу показались татары. Видно, заслышав погоню и понимая, что теперь не спастись, русские встали полукругом, защищая переправу и своих удиравших князей. Мстислав потянул зятя за руку: – Пойдем! Помочь не поможешь, а смотреть ни к чему. Татары не стали преследовать беглецов на правом берегу Днепра, не стоили два князя таких стараний. Когда стало понятно, что они спасены, Даниил упал ничком в траву и долго лежал без движения и слов. Мстислав Удатный сидел на берегу, обхватив колени руками и немигающим взглядом уставившись на текущую воду. Давно ли ярились, спешили, красовались друг перед дружкой! Давно ли был на коне и в первом ряду в бою? А вот теперь тоже первый, только в бегстве. Мстислав Удатный повернул коня… в такое никто не поверит, если услышат. Вспоминать оставшихся на берегу без ладей и возможности переправиться дружинников вообще не хотелось. Солнце клонилось к закату, утки стая за стаей опускались в береговые камыши, слышался легкий плеск, над ухом противно звенел комар. Тучи таких же роились над водой в небольшом затончике, где вода почти не двигалась. Мирная картина, и никаких татар, звона мечей, криков боли. Где-то далеко-далеко осталась Калка с погибшими русскими дружинами, татарское войско, ужас разгрома и позор бегства. Вернее, позор никуда не делся, теперь навечно будет с ними. Вдруг мелькнула опасливая мысль, что татары могут передумать и все же переправиться на правый берег Днепра. Но сколько ни прислушивался, ничего не услышал. Солнце дробилось на волнах Днепра, кое-где к берегу волной прибило обломки сокрушенных им самим ладей. Но ни врагов, ни своих не было видно… Снова накатили невеселые мысли. Каково теперь в глаза людям смотреть… И зятю Даниилу тоже, ведь всегда был для него примером. Мстислав вспомнил, что Даниил ранен, пока мчались, не разбирая дороги, только бы подальше от ужаса боя, молодой князь не вспоминал о ране, теперь надо бы посмотреть… Дружинники, успевшие переправиться вместе с князьями, не бросили их и теперь. Они тоже сидели, угрюмо уставившись в никуда. Такого позора Русь еще не видывала, в поход уходили семнадцать князей со своими дружинами, да сколько еще по пути присоединилось… А возвращались? Князья погибли почти все, что будет с оставшимися киянами за ограждением, тоже неведомо… Хотя, чего уж тут гадать, татары их добром не выпустят, либо пересидят до погибели, либо перебьют. И чья в том вина? Как ни мыслили, ни крутили, все выходило, что княжья. Друг перед дружкой все красовались, гордились, никто никого не слушал, каждый важничал. И в бой-то вступили врозь, где уж тут вражину одолеть? Верно говорят, гуртом и батьку бить веселей, а коли ладу нет, так и с дитем не справишься. Маются теперь вон два князя, а сделанного не вернешь, сколько людей погибло, сколько позора на их головы ляжет. А что дальше с Русью будет? Дружины княжеские побиты, теперь вражине прямой путь на остальные земли. От таких мыслей становилось страшно, тем более видели, что князья и сами не знают, как быть. Ладно бы Даниил Волынский, тот молод совсем, молоко на губах не обсохло, но и Мстислав Удатный, которого до сих пор судьба не обижала, сколько ни воевал, тоже беспомощно мается. И от этой неуверенности было еще тяжелее… А Даниил все лежал, не произнося ни звука, Мстислав даже забеспокоился, ведь тот потерял много крови, вдруг ему плохо? Но стоило тронуть за плечо, как вскинулся: – Что?! – Ничего, лежи. Хотя нет, вставай, добираться до людей пора, не бродить же по лесу до конца жизни… На правом берегу Днепра их никто не преследовал. Из русских спаслись только те, кто сумел, как Мстислав и Даниил, переправиться или укрыться в лесах. Дружинников на берегу уничтожали безо всякой жалости, в плен было приказано никого не брать. Спаслись и те, кто добрался до Чернигова. Близ города стояла дружина Василька Ростовского, не успевшего вместе с остальными и не рискнувшего отправляться следом. Это спасло Васильку жизнь на четырнадцать лет. Чернигов укрыл всех, кто сумел до него добраться. Татары не стали ни воевать город, ни вообще больше гоняться за остатками русских дружин. Нельзя размазываться по такой территории, можно и самим попасть в тяжелое положение. Кроме того, в планах Субедея не было осады далеких городов, для этого требовалось совсем другое – осадные орудия, куда больше людей и точная разведка, где и что находится. Одно татары поняли хорошо – Русь земля богатая, а значит, сюда надо возвращаться. Еще когда только спешили к Днепру, Субедей поинтересовался у сотника Борте, оказавшегося рядом: – Во время боя с урусами я приказал позволить уйти молодому урусскому коназу. Он сумел? Немного погодя сотник докладывал: – Он ушел, вместе еще с одним коназем ушел за большую реку. Субедей кивнул. Он и сам не знал, почему озабочен судьбой молодого уруса, к чему ему этот коназ, словно чувствовал, что когда-то придется еще раз встретиться. К Субедею примчался гонец от Потрясателя вселенной. Весть была не самой хорошей – на отправленный караван с помощью и провизией посмели напасть какие-то булгары. Теперь требовалось срочно их наказать. И вообще, пора домой, в родные степи. Субедей-багатур приказал собрать остатки туменов на берегу большой реки, но при этом зорко следить, не рискнут ли урусы переправиться, чтобы напасть. Урусы не рискнули. Прихрамывая (все же возраст), Субедей подошел к коню, но вот в седло взлетел птицей. Проехал вдоль стоящих всадников. Из родных степей уводил три тумена, до встречи с урусами у него оставалось два, теперь куда меньше. Хотя в последнем бою потери были небольшими, но они были. Нет, несомненно, пора домой, иначе скоро некому будет возвращаться. Вскинул голову, заговорил громко, чтобы слышали хотя бы передние (передадут остальным): – Вы на берегу далекой большой реки. Выпейте из нее воды и запомните этот вкус. Мы возвращаемся домой, но, как только вы начнете вкус этой воды забывать, мы вернемся сюда, и снова будут бои, вы возьмете богатые города и много-много добычи. Вы – воины великого Потрясателя вселенной! Ответом ему был рев тысяч глоток, татары приветствовали своего любимого предводителя – Свирепого пса Потрясателя вселенной, как называл Субедея сам Чингисхан. Татарские кони повернули морды на восток. Правда, им предстояла еще очень трудная битва с булгарами, которые не стали, как русские князья, красоваться друг перед дружкой, напротив, объединили свои силы и дали решительный отпор незваным набежникам. В бою с булгарами погибли Джебе и старший брат самого Субедея Джеме. Субедей-багатур тоже пострадал, он лишился одного глаза и едва не потерял правую руку, которая после того перестала полностью разгибаться. Из-за этого Субедей получил прозвище Барс с Разрубленной Лапой. РАЗЛАД Между Даниилом и его тестем Мстиславом Удатным словно что-то сломалось: раньше не отходил, чуть не в рот заглядывал, глазами блестел, а теперь, как вернулся с Калки, уехал в свою Волынь и глаз в Галич не казал. Мстислав не напоминал зятю о себе. Оба чувствовали друг перед дружкой и стыд, и злость, словно другой был виновен в позоре. Худо то, что Даниил не мог смотреть на жену Анну, дочь Мстислава. Понимал, что уж у нее вины никакой, а не мог, и от этого маялся еще сильнее. Анна обиделась. Она была вправе делать это, ведь ждала мужа, радовалась возвращению, ни словом, ни взглядом не укорила за неудачу, ничего не спросила, но почему-то именно это понимание и злило больше всего. Их отношения уже никогда больше не стали прежними, долго жили вместе, родили еще сыновей и дочерей, но всю жизнь Даниил чувствовал вину перед Анной. Винился перед ней за всех женщин Руси, которых осиротили своей поспешностью, за то, что бежал вместе с ее отцом, за то, что был несправедлив… Но все это лишь мысленно, а жить рядом с тем, перед кем чувствуешь свою вину, очень тяжело. Наконец, не выдержав, Даниил бросился к матери в монастырь. Княгиня Анна приняла постриг лет пять назад. Это не было неожиданным, но все равно больно ударило. Даниил и Василько привыкли, что мать всегда рядом, в нужную минуту придет на помощь, а теперь как? В обитель часто не наездишься, да и как станешь просить помощи у черницы, которая и от людских дел-то далеко? Верно сказала она тогда: – Теперь уж вы сами, все сами… И словно осиротели. А ведь сиротами были давно, отец сколько лет как в сырой земле, но его заменила мать. Умная, властная и хитрая, она словно с воздухом Царьграда впитала в себя умение вывернуться из любой беды, сыновья во всем полагались на ее разум. Теперь придется на свой. Когда-то, оставляя Даниила совсем несмышленышем и не будучи уверенной, что выживет сама и встретится с ним, Анна успела шепнуть: – С Мстиславом Удатным о его дочери для тебя говорила. Запомни про то, обещал Анну отдать, когда время придет. Верно рассчитала мать, Мстислав хоть и беспокоен не в меру, ни единой возможности за кого-то вступиться, даже если не просят, не упустит, все время с кем-то за кого-то воюет, но ведь воюет крепко, его боятся и уважают. Стать зятем Мстислава – значит и самому снискать славу ратную. А там, глядишь, тесть поможет Галич взять и держать, его бояре не в пример остальным боятся. Анна Исааковна очень жалела, что не смогла удержать своего неосмотрительного мужа и теперь очень желала бы вознести старшего сына Данилу. Она страшно раздражала бояр и, чтобы не давать им повода к осуждению, ушла в монастырь. Но отказываться от советов сыновьям не собиралась, монастырская жизнь не убила в ней цепкости мысли и желания вмешиваться в дела мирские. Даниил достаточно силен, чтобы быть князем Галицким, значит, будет! Пусть после тестя Мстислава Удатного, но будет. Если уж она сумела уберечь сыновей в страшную годину разладов и неурядиц, когда жизнь на волоске висела, то теперь, когда стали взрослыми (в опасные времена дети взрослеют рано), своими разумными советами не оставит. Монашья схима тому не помеха. И сначала сыновья оправдывали материнские надежды. Старший Даниил действительно женился на Анне Мстиславовне, детки у них пошли… При опытном тесте ратному делу учился, стал и младшего брата Василька за собой подтягивать. Знала мать, к кому своих детей приставить, за сильным Мстиславом Удатным не страшно, к тому же зятю помогал, сколько мог. У Мстислава старший сын в бою погиб, а дочь Анна вон за Даниилом. Есть, правда, еще одна дочь Елена, Марией крещенная, та постарше, но замуж не выдана. И все равно Анна Исааковна надеялась, что Галич Мстислав за собой ее сыну Даниилу оставит, тот духом ближе остальных, и город – отцовская вотчина как-никак. Все было хорошо до проклятого похода. Весть о разгроме принес младший из сыновей, Василько, который в поход не ходил. Мать метнулась навстречу, только увидев понурого и мрачного сына: – Что?! Ответил только одно: – Живой… Сердце сразу отпустило, главное, что жив, а если и есть раны, то молодое, сильное тело сдюжит, затянет. Тяжело присев на край скамьи, осторожно поинтересовалась: – Как? Василько помрачнел окончательно. – Биты, да так, что из князей почти никого не осталось… Даниил с Мстиславом Удатным утекли, да еще вон Мстислав Немой, остальные все там лежать остались. – О, Господи! Анна от ужаса и слова больше вымолвить не смогла. Долго сидела молча мать, приложив руку к окаменевшему сердцу. Ее сын утек, пусть вместе с тестем, под его рукой, но все равно, ее сын вернулся тогда, когда другие погибли, но вернулся не с победой, а с поражением! Утек… Теперь любой сможет укорить, плюнуть в его сторону. Отец погиб пусть и по глупости, но с мечом в руке, а сын бежал… Даниил… Это не укладывалось в голове, никогда Данила не был трусом, всегда за оружие хватался первым и в бой рвался тоже. Что же за сила такая встретилась, что ее смелый Даниил струсил?! Тот же вопрос Анна задала неожиданно приехавшему к ней Мстиславу Удатному. Князь и без ее вопроса почернел весь, глядеть в глаза тем, чьи мужья и сыновья остались там, было тяжело. Дернул головой: – Сила незнаемая, им и числа несть. Ровно двоятся, троятся. Думали, две тьмы, а показалось, десять. Но страшно не то. Даниил да половцы с Яруном впереди оказались, я со своими полками сзади, и больше никого. Понимаешь, Анна, никого! Супротив этакой силищи. – А остальные где ж были? – Остальные… – горько усмехнулся Мстислав, – кияне вон со своим князем за огородкой сидели да со стороны смотрели, как наших бьют. А Мстислав Черниговский только бока после сна почесывал. Половцы побежали, наши полки смяли, а потом и лагерь, а уж всей толпой смяли и черниговцев. А Мстислав Киевский так и не вышел спасать! – Сказывают, и их убили? – За дело! Приняли бы бой все вместе, могли одолеть силушку проклятую, а врозь… – князь развел руками. – Чего уж теперь винить. Ты, Анна, сына не виновать, что побежал, он сам себя так виноватит, что смотреть тошно. – Я и слова не сказала против. – Он и мне в глаза не смотрит, слова за все время, пока возвращались, не сказал. Даниил бился храбро, сильно, то любой, кто выжил, подтвердит. – Василько говорил, что Мстислав Немой рассказывал, мол, Даниила едва из боя вытащили, не могли остановить. – Его вроде даже татары берегли, со стороны заметно стало, что не спешат убивать. Может, в плен взять хотели? Так то честь страшная, вот и поспешил вытащить его прочь. – А как же удалось? – Там такая страсть была, Анна, что не одного князя можно было умыкнуть. – Что ж теперь будет? Разорят землю Русскую? – Нет, к себе в степи ушли. Дошли до Днепра и вернулись. – Как мыслишь, еще придут? Мстислав вздохнул: – Придут… Сам Даниил приехал некоторое время спустя. Анна все уж знала, и что людей дичится, и что жены бежит… Сын упал перед ней на колени, как в детстве зарылся лицом в руки, она почувствовала злые мужские слезы на своих ладонях. Ее сын, ее сильный сын плакал от невозможности что-то изменить в произошедшем, и никто в целом мире не мог помочь. Анна ничего не сказала, только гладила и гладила светлые волосы, как раньше, когда совсем маленьким встречался с ней после долгой разлуки и страшных дней неизвестности. Ему нужно было выплакаться, где, перед кем еще он мог излить эти слезы? Разве перед женой, тоже Анной, но Анна дочь Мстислава, с которым вместе свершили то, в чем каялся. Говорить о вине ей значит винить ее отца, а Данила никого не хотел винить. Только самого себя. Долго ли так сидели, и сами не знали. Почувствовав, что сын успокоился, мать принялась уговаривать: – Данила, жизнь не закончилась… – Не могу я теперь жить-то… Как людям в глаза смотреть? – А ты в монастырь уйди. – Как это? – Постригись или вовсе в скиту живи. – Сказала и ужаснулась, потому что глаза сына вдруг заблестели надеждой. – А твои земли в то время еще кто захватит. – Анна резко поднялась, сын так и остался стоять на коленях, глядя на нее снизу вверх, голос матери загремел: – Ты князь! Под твоей рукой пусть не Галичина, так Волынь! И эти земли потерять хочешь? Иди, иди в обитель, в скит, прячься! За тебя Василько останется, у него сил побольше. Даниил тоже вскочил, теперь глаза блестели гневом, если б перед ним была не мать, ответил бы резко, а так лишь сверкал очами. – Вот-вот, поярься на меня-то, поярься, если больше ничего не можешь! – Говорила, а у самой сердце кровью обливалось, ведь понимала, что сын за помощью пришел, за утешением. Но понимала и другое – утешать нельзя, Даниила встряхнуть нужно, потому и была резкой, почти злой. Он позже поймет и простит. Молодой князь ходил по ее каморке из угла в угол широкими шагами – два шага в одну сторону, два в другую, больше не умещалось. Мать поморщилась: – Сядь, голова кружится. Данила, что случилось, то случилось. Не всегда лишь победы бывают. – Жестом остановила его протест. – Про то, как ты с врагами бился, на Руси уж известно. – Усмехнулась, заметив легкую растерянность сына. – Кто жив остался, рассказали, что от тебя даже татары отступили. И что бежал, в том никто не винит. Все, кто смог, бежали. Забудь об этом. Не сможешь забыть, хоть спрячь в уголок сердца и не трави душу ежедневно, ежеминутно. Из любой беды нужно искать выход, из любого поражения получать уроки, не сможешь этого, жизнь будет состоять из одних поражений. Хорошо подумай, почему проиграл. А еще задумайся, почему Господь тебе жизнь оставил, а другим нет. Жизнь, сын, тоже надо ценить. И если выбирать между гибелью, но без толка, и возможностью выжить, лучше живи. Уметь отступать, когда не можешь победить, тоже искусство. Не один раз в жизни Даниил Романович вспомнит материнский совет: умей отступить, если не надеешься победить. Ему придется и голову склонять, и отступать тоже, для того чтобы в конце концов остаться в памяти потомков доблестным воином, достойным сыном Руси. И не его бегство с поля боя на Калке запомнили русы, а то, как бился молодой князь, так что даже татары зауважали… Долго они еще разговаривали, постепенно Даниил перестал зубами скрипеть, взгляд из просто яростного или горестного стал разумным. Мать вернула сына к жизни. Ей не понравилось только одно: о жене Анне Данила говорил все так же отчужденно… Мать долго стояла на монастырской стене, глядя вслед коню, уносившему ее любимца, ее надежду, смысл ее жизни – старшего сына Даниила. Анна ни на минуту не обвинила сына в поражении и бегстве, она слишком хорошо знала, что жизнь состоит не из одних лишь побед и что тот, кто не сможет учиться на поражениях, самих побед знать не будет. Даниил мог, он будет сильным и успешным князем. Не зря именно его сделал своим зятем Мстислав Удатный. Хотя временами именно об этом мать жалела. У Удатного две дочери, у нее два сына. Решив, что сыну родство с таким князем будет на пользу, Анна перед постригом дважды вела беседы с Мстиславом, поручая ему своих сыновей и договариваясь о женитьбе Даниила на одной из дочерей. Ей больше глянулась Анна, потому об этой и твердила. Все получилось, как мать хотела. Даниил женился на Анне Мстиславовне, у них даже сынок родился – Иракли. Казалось бы, о чем плач ныне? Но человек предполагает, а сердце его не всегда слушает. Сама Анна Мстиславовна легла сердцем к младшему из братьев – Васильку, причем взаимно. У матери сердце упало, как осознала это, она прекрасно понимала, что женщина может стать такой причиной для вражды, какую больше и не сыщешь! И тогда гибель всему, два брата, разъединенные любовью к одной, – что может быть страшней? А если еще и сама Анна любит младшего, будучи женой старшего?! Страшно боялась вражды братьев бывшая княгиня, а теперь инокиня Анна. Но дружба братьев оказалась сильней! Они не только не поссорились, но и остались лучшими друзьями до конца своих дней, и никогда младший не позавидовал старшему, не укорил мать. А ведь Василько мог, еще до женитьбы Даниила он покаялся Анне Исааковне в своей сердечной привязанности, ей бы развязать этот узел, но уж все было сговорено, и Анна не решилась, помня строптивый горячий нрав будущего свата – Мстислава Удатного. А ну как вообще передумает? Тогда Даниилу не то что Галича, и Волыни не видеть! На счастье матери, сердце самого Даниила пока спало, он ни в кого не был влюблен. Но и Анну не полюбил тоже, относился хорошо, как к супруге, но не больше. И с братом не поссорился, правда, была в том заслуга самого Василька, младший из сыновей оказался едва не разумней старшего. Теперь Анна Исааковна замыслила поскорей женить младшего, причем, если можно, подальше от дома. Невеста нашлась у Великого князя Владимирского, тот согласился отдать за Василька дочь Добраву. Но вот тут уж рассчитывать на наследство тестя нечего, у Великого князя Юрия Всеволодовича своих сыновей достаточно, чтобы еще и зятьев, причем младших, во власть вводить. Отдал Добраву и думать забыл… ВСЕ ПРОТИВ ВСЕХ С тех пор прошло немало лет. Трудно оживал Даниил после такой неудачи, уже зарубцевалась рана, постепенно стало забываться старое, веселей глядели глаза, на устах чаще появлялась улыбка. Но у тестя с зятем отношения никак не налаживались. Своенравные галицкие бояре и самого Мстислава-то терпели, сцепив зубы, а о его зяте Данииле слышать не желали вовсе. Еще до Калки Мстислав Удатный выдал свою дочь Марию за Андрея, сына венгерского короля, а теперь передал Галич ему, оставив себе Понизь. Это было ударом и для Даниила, и для его матери Анны. Хотелось крикнуть: за что?! Отцовскую вотчину да иноплеменнику! Даниил вопрошал у матери: – Неужто и вовсе не будет за мной отеческий престол? Что могла ответить ему Анна? Бейся до конца? Но бояре галицкие и на дух не желали Романова отпрыска себе, а она лучше других знала это непреклонное боярское упрямство, на смерть стоять будут, не истреблять же их под корень? Так и сказала, сын должен сам выбор делать. – Но ведь есть и те, кто за меня! – Есть, но пока их много меньше, будут заговоры, будет война непрестанная. Возможно, тогда у Даниила родилась мысль поставить свой город, чтобы никто на него претендовать не мог, чтобы его передать своим сыновьям. Он и место помнил – на высоком холме, откуда округа хорошо видна, значит, защищать легче станет, и землица там добрая. Мать поддержала, она тоже устала от постоянной угрозы своим сыновьям. Даниил встал, собираясь уходить, глаза сверкнули, рука сжалась в кулак: – А Галич все равно возьму! Мой будет! Кому отдам, о том после подумаю. Отцовской вотчине за уграми не бывать! Анна пожалела, что этот кулак приходится против своих же в дело пускать. Легко сказать, а сделать трудно. Год за годом шла настоящая война за Галич, обливалась слезами жена Даниила Анна, все же воевали два дорогих для нее мужчины – отец и муж. И каждый приводил с собой чужих, Мстислав Удатный, помимо русских князей Владимира Киевского и Александра Белзского, звал угров и половцев, а Даниилу помогали ляхи. Молодой князь сжимал кулаки, вспоминая хана Котяна, ведь вместе против татар на Калке воевали, а ныне супротив него в угоду Александру Белзскому идет! Жена Анна, обиженно поджимая губы, напоминала, что Котян бился и рядом с ее отцом Мстиславом. Она считала, что Даниила против тестя настраивает мать, потому очень не любила, когда князь ездил в обитель советоваться. Почему не оставить Галич в покое, хотя бы пока там сидит Мстислав Удатный? Княгиня Анна Мстиславовна лила слезы, Даниил не понимал почему, и отношения между ними становились все суше, а сама Анна теряла былую красоту. Тесть с зятем и вовсе рассорились за год до смерти старшего, Мстислав даже завещал Галич Андрею, а сам удалился в Торческ. Это было совсем обидно, тесть поверил наветам боярина Судислава, твердившего, что зять корит тестя за то, что занимает Галичский стол без права на то. Разобрался Мстислав Удатный перед самой смертью, заочно просил у зятя прощенья, да было поздно. А вот после его смерти в Торческе против Даниила и вовсе сложился сильный союз, еще чуть, и быть ему изгоем, даже осадили в Каменце, но князь и без материнского совета вспомнил, что с половцами можно договориться. Хан Котян не забыл Калку и то, что Даниил вместе с ним вышел против татар, а потому перешел на сторону бывшего товарища по походу, и союз против Даниила развалился. Сам Даниил жил в городе, который строился по его воле и нраву. Именно в том месте, что когда-то приглядел между Владимиром-Волынским и Берестьем, на высоком холме, и город такой же поставил – Холм. Особенно князь гордился церковью Иоанна Златоуста в четыре придела, золотыми куполами и богатой отделкой внутри. Вставал город, как и мыслил Даниил, приезжали туда люди со всех концов земли Русской жить, потянулись купцы из самых разных стран и сторон. И не было в Холме противных его воле бояр. Жить бы Даниилу своей жизнью, но обида за Галич не давала покоя. Тем более через год после смерти Мстислава Удатного не забывшие Даниила бояре позвали его в Галич снова. Их было меньше, чем противников или просто равнодушных, но не откликнуться на зов Даниил не смог, душа встрепенулась, потянуло снова на отчие места. Пусть Галич, словно мед мух, притягивал самых разных врагов, это был его город, и князь не собирался отдавать его никому чужому, даже если не имел мысли жить там сам. «Лучше Василька посажу!» – ярился Даниил, но брат благоразумно отказывался. А еще Даниил частенько бывал во Владимире-Волынском, и звала его туда сердечная привязанность… Вот и теперь он выбрал денечек, чтобы навестить свою любушку. Бывают дома, в которых с первого взгляда увидишь, что нет хозяйки, все вроде и чисто, и прибрано, а уютом и не пахнет. Почему-то у женщины даже каша в печи иначе пахнет! Не говоря уж о хлебах и всем остальном. Но есть и другие, где хозяина нет. Настоящий хозяин не просто ворота приладит, а со смыслом, может только ему самому и понятным, но все же. И крыльцо чуть иначе, чем у других, и конек у крыши, и забор… Нанятые, может, и лучше сделают, да безлико, потому как не для себя. Вообще, любой дом, любая семья четырьмя столпами держится, как стол на четырех ногах, – муж, жена, старые да малые, вот тогда и крепко… Дом, к которому спешил князь Даниил, держался на двух опорах – хозяйке Злате и помощи князя Даниила. Впервые Злату он увидел, когда ее мужа в лесу деревом придавило. Произошло это все на глазах у князя, он и привез в дом погибшего тяжкую весть. Совсем юная вдова осталась одна. Конечно, вокруг засуетились многие, потому как была Злата хороша собой – стройная, гибкая, с глазами, как весеннее небо, бровями вразлет и нежным румянцем во всю щеку. Но досталась красавица князю, тот стал помогать, как положено, вдове своего дружинника, а потом и привязался окончательно. Злата себя блюла, никого, кроме князя, у нее не бывало, потому дурных слов про вдову не говорили, все понимали, что выйти замуж за Романовича ей не суждено, а сердце ведь не спрашивает, в кого влюбляться, ему что князь, что простой смерд. Прошла пара лет, пока переступил черту молодой князь. Впервые Даниил пришел к вдове не с одной лишь помощью в какой-то из дней, когда стало невмоготу от постоянных драчек и трудных воспоминаний. Злата то ли поняла его тоску, то ли просто истосковалась по-бабьи, но ничего не спросила, не укорила, оставила у себя, потом проводила, тоже не спросив, вернется ли. Но сердцем чуяла, что вернется. Снег сыпал крупными хлопьями, он укрыл все вокруг белой пеленой, сгладив очертания речных берегов, накрыл деревья белыми шапками. Мальчишки, визжа, скатывались с крутого берега на лед. Это опасно, больших морозов не было, потому можно и провалиться, но кто в детстве раздумывает над опасностями, если можно скатиться, весело вскрикивая на каждой ухабине. Матери ругались, гнали мальчишек в дом, но неслухи не шли, барахтались в снегу, визжали, кидались снежками. Дети всегда рады снежной зиме, неважно, с морозом она или нет. Ребячий визг разносился по округе. Бросив поводья сопровождавшему его Мишуку, Даниил поспешил на крыльцо, отряхиваясь. Собака, начавшая лаять при их появлении у ворот, быстро притихла, завиляла хвостом: видно, хорошо помнила гостей. Мишук потрепал пса по загривку, вытащил из-за пазухи краюшку и бросил ему. Тот вежливо отнес хлеб под крыльцо, но есть не стал. – Ишь ты, не голодный… Злата заметила гостей, появилась в двери, Даниил и стукнуть толком не успел. Он поскорее увлек ее в сени, чтоб не мерзла на крыльце, но больше для того чтобы крепче прижать к себе в темноте, почувствовать ее горячее тело. Прижал, почувствовал, что не только горячо желанна, но и сама полыхает таким же нетерпением. Там же, в сенях, поцеловал лебединую шею, рукой забрался под сарафан, но не более. Слуги видели, что князь приехал, хотя их и немного, и не болтливы, но не стоит так уж всем показывать свое нетерпение… Удивительное дело, на Руси с князя в целомудрии спрос куда строже, чем с других. Такого нигде нет, повсюду наоборот, кто во главе, тот во всем прав, волен хоть гаремы себе заводить, а русский князь, если приласкает какую любушку, так потом сам с себя сто раз спросит. Если дружинник затащит какую лихую бабенку на сеновал или сотник прижмет молодку в углу, так никто и вспоминать не будет, ведь по столько дней в походе, а своя баба далеко… С воеводы спрос иной, а уж с князя и вовсе строгий. Не в том забота, что таиться приходится и грех отмолят, за него отмолить найдется кому, но ведь сам пред Господом и перед собой виниться будет. И вот этот спрос защищал княгинь от мужниного блуда лучше любых запретов и строгостей. И хотя у всякого бывала любушка, не без того, ведь княгини тоже подолгу в тягости ходили, но князья старались держаться. Эта строгость с князя Владимира пошла, что Русь крестил. У того до крещения целых четыре жены были да три гарема всего числом в восемь сотен, но как принял для себя Христову веру, так словно отрезало! С женкой сначала одной, а после ее смерти с другой, жил и деток плодил, а вот других больше не знал. С тех пор пошло – жена у князя одна, а уж если совсем не люба или еще что, то и любушка тоже одна, а так, чтоб сотенные гаремы держать, – ни-ни. Если княгиня поумней, то, будучи в тягости и не желая упускать мужа, сама ему подсовывала девок покрепче да поладней, но всякий раз другую, чтобы сердце не привыкло, не тянуло потом от родной жены к дворовой любушке. А если девка тоже в тяжести от князя оказывалась, то ни ее, ни дитя больше при княжьем дворе не видели. Умные родители сыновей пораньше женили, чтобы на блуд не тянуло, а умные свекровушки и любушек подбирали, пока молодая княгиня сама в разум не входила. Здесь некому было глядеть, матушка княгини Анны далече, свекровь Анна тоже в обители, оставалось самой княгине с мужниной неверностью справляться. Только как, если она в тяжести то и дело, а муж давным-давно с другой знался, и другая эта пригожая да ласковая? Анна тоже старалась ластиться, как могла, но сказывался норов половецкий, от матери полученный, взбрыкивала внучка Котяна, точно норовистая кобылка, принужденная к седлу, потом опоминалась и убеждалась, что муж нашел ласку у соперницы… Вот и ныне после размолвки заехал Даниил отдыхать душой к ласковой вдове. Раньше бывал часто, а теперь стал заезжать редко, уж больно обижалась Анна за такие поездки. Злата действительно любила беспокойного князя, она не вмешивалась ни в какие его дела (да и как могла бы?), встречала всегда с радостью, безо всяких укоров за долгое отсутствие, понимала, что не одна она в его жизни. Просто радовалась тому, что приехал, что не забыл, радовалась его ласке и любви. Радовалась и мелким подаркам, привозимым князем, потому что во время его отсутствия это были напоминания о Даниле… Служанка Златы дело свое знала, и сама она засуетилась, накрывая на стол. Только тут Данила вдруг почувствовал, что и правда проголодался! Но куда больше яств его порадовал мальчонка, появившийся в двери. Он был в одной коротенькой рубашонке, с голой попкой, босыми ножками и всклоченными со сна волосиками. – Ух ты какой! Даниил даже замер, настолько мальчонка был похож на маленького Льва! – Иди ко мне. Мальчишка постоял, цепляясь за дверную притолоку, подумал и вдруг уверенно шагнул к протянутым рукам князя. Его босые ножки шлепали по полу еще очень неуверенно, видно, только что научился ходить. Даниил подхватил сына на руки, прижал к себе. И тут… мальчик вдруг разревелся! То ли испугался, то ли князь с мороза еще был холодным. Мать бросилась успокаивать: – Ну что ты, что ты? Она завернула малыша в свой плат, прижала к груди, стала убаюкивать. Данила смутился, с грустью глядя на эту картину. Вот так вырастет сын и признавать не будет… – Ты не серчай на него, он со сна такой пугливый, так-то он ко всем идет без крика. А ходить только третьего дня научился. Даниил подсел ближе, стал гладить светлую детскую головку, видно, его ласка сделала свое дело, мальчик поглядывал уже спокойней, а потом и вовсе потянулся к отцовским рукам. Только теперь князь держал ребенка уже прямо в материнском платке и осторожно. И ничего он не сможет дать этому ребенку, даже любви вдоволь, потому что уже нашлись доброхоты, донесли Анне о красивой вдове, что жила на дальнем дворе во Владимире-Волынском. Княгиня обиделась, и примирило их только горе из-за смерти старшего сына Иракли. Даниил ничего не обещал жене, ничего не объяснял, но долго не бывал у Златы, сынишка и родился, и вон пошел без него… – Как крестила? – Романом… С печи за ними наблюдала маленькая девочка, такая же светленькая, как мать, и обещавшая стать такой же красавицей. Плохо, если ты рождена не в семье, пусть даже от князя, но еще хуже, если девочка. Но Даниил вспомнил про подарки, передав сынишку Злате, он протянул ей что-то завернутое в большой красивый плат: – Посмотри, что там. Малыша забрала служанка Златы Арина, а сама женщина, блестя глазами, развернула плат. Она радовалась не столько дарам, сколько тому, что Даниил не забыл их. Конечно, им все время помогал князь Василько, говорил, что по просьбе Даниила, но это одно, а вот видеть, что любый помнит… В плате оказался еще один плат, поменьше, а в нем сверточек. – Меньшее Аннушке. Злата совсем зарделась: и про дочь не забыл… В свертке оказались два набора украшений – колты, серьги, перстни, браслеты… Причем у одного из украшений в основе трезубец, княжий знак Рюриковичей! Злата удивленно вскинула глаза на Даниила. Тот спокойно, как об обычном деле объяснил: – Это Аннушке на приданое. В ней кровь Рюрикова, пусть помнит о том. И Злата не могла понять, рада она такому дару или нет. Кровь Рюрикова… а как она с этой кровью жить-то будет? Кажется, женщина впервые задумалась о будущем своих детей. За кого сможет выдать свою дочь скромная вдова, пусть и с деньгами? Злата радовалась, что деньги остались и от мужа тоже, не все на княжьей шее сидит, но это мало что меняло. Замуж снова ни за кого не шла, хотя нашлись бы желающие. Ей никто не выговаривал, жила тихо, на глаза горожанам не лезла, ни о ком не злословила, и о ней дурного тоже не говорили, но что дальше-то? Ни вдова, ни мужнина жена, так, никто… Свидание получилось и радостным, и грустным… Уже к утру, перебирая ласковыми пальчиками волосы Даниила, Злата вдруг пообещала: – Дар твой сохраню, вдруг время придет, и ты по нему Аннушку узнать сможешь? Князь нервно рассмеялся, а женщина добавила: – Да, увидишь прекрасную королевну, от которой все глаз отвести не смогут, а на пальчике у нее перстень свой с трезубцем Рюриковым, и скажешь всем: «Эта королевна моя дочь!» Едва не спросил, с чего это Аннушка королевной станет, но Даниле не хотелось огорчать любимую, привлек к себе, крепко поцеловал: – Так и будет! Знать бы ему, как он через много лет узнает свою дочь по этому трезубцу! Но князь над своими днями не волен, проведал и умчался, а Злата осталась растить детей и тосковать до следующей встречи. С тех пор она много раз перебирала дорогие подарки Даниила, но ни колты, ни что другое надеть ни разу не решилась. А уж Аннушке ее подарки и вовсе не давала, ни к чему девочке знать о Рюриковой крови. Потом… когда-нибудь потом… когда постарше станет… Мать не успеет рассказать, и через много лет Аннушка, на свою беду, наденет эти украшения с Рюриковым трезубцем… Когда княгине Анне донесли о рождении у соперницы сына, она была вне себя. Хотя у самой уже были сыновья и дочери, взыграла обида, выговорила князю все, обещала детям рассказать, а то и вовсе уехать с детьми к их деду Котяну! Даниил долго винился, обещал больше не бывать у Златы и долго обещание выдерживал, появился, когда сын уже сделал первые шаги. И снова Анне донесли, нашептали. Снова была вне себя княгиня, только в этот раз решила не унижаться, ничего не выговаривать, не требовать, а прибегнуть… к ворожее, чтоб колдовством отвадить мужа от этой вдовы! Ее ближняя девка Марфа нашептала, что знает такую, ловкую да надежную, все сделает и никому про то слова не скажет. Княгиня – дочь половецкой царевны, но рядом не было никого материного, потому доверилась чужой. Пришедшая баба оказалась действительно ловкой, она пришла, когда князя, как всегда, не было в городе, по покоям ходила, словно колобком каталась, глазки-бусинки цеплялись за все, все примечали. Анна поторопила: – Делай, зачем пришла. Ворожея показала, что не зря приглядывалась, тут же велела занавесить все иконки большие и малые, убрать крест нательный, потому как грех ворожить при кресте-то… Княгине было не по себе, но потом вспомнила о сопернице и перетерпела, выполнила все, что требовала ворожея. Та сказала, что не по наговору князь привязан к той женщине, что дурного она ничего не мыслила, а потому, коли не желает княгиня на себя большой грех брать, то ничего дурного сопернице делать не станет. И на самого князя порчу наводить тоже не посоветовала. – И что тогда делать, коли ни его, ни ее нельзя трогать? – А могу я, голуба моя, сделать так, чтобы соперница твоя сама князя от себя отворотила. Анна обиделась: – Вот еще! Грех на душу брать, ворожить, чтобы моему мужу от ворот поворот дали?! – То самый меньший грех, который совершить можешь. Она князя больше принимать не станет, он к тебе и вернется. Анна хотела сказать, что он ей теперь не нужен, и вдруг подумала, что это будет хорошим наказанием Даниилу, если ему от ворот поворот дадут, и согласилась: – Делай! Баба что-то шептала, ниточки завязывала, песочком посыпала, дула, снова шептала, потом заставила и Анну дунуть. – Не станет больше полюбовница твоего мужа у себя принимать! Получив серебро и замотав его в грязную тряпицу, она успокоила Анну: – А про детишек ее забудь, они и знать не будут, что княжьи. Ворожея торопилась со двора, когда ее догнал рослый детина, кивнул: – Туда пойдем, там возок стоит. На соседней улице действительно ждал крепкий крытый возок, женщина уселась внутрь, закуталась в волчью полость и прикрыла глаза, слушая, как скрипит снег под полозьями и щелкает кнутом, торопя коней, тот самый детина. От Холма до Владимира-Волынского не так далеко, кони домчали уже к вечеру, причем прямо к княжьему крыльцу. Там, видно, ждали, ворожею провели к княгине Добраве. И княгиня ждала, встала навстречу: – Ну? – Поворожила, – усмехнулась, сбрасывая нелепый наряд, женщина. – Теперь к Злате надо идти. Обещала Анне, что она более не пустит князя к себе. – А вдруг не согласится? – Тогда найдем способ убрать ее из Владимира вообще. Места на Руси много… Теперь про твоего князя думать надо, а то ведь Данила к своей Анне в спаленку ходить станет, а Василько все так же будет по ней маяться душой? Хочешь, настоящую ворожею найду? – Будет ли добро-то от этого? – Будет! Деток вам надо, без деток что за семья? И поскорее все сделать, потому как мне к своему боярину возвращаться пора, не могу я у тебя долго гостить, подруга. В тот же вечер у Златы появилась странная гостья, от кого – не сказала, но вдова и так поняла. Долго объяснять, что к чему, тоже не стала, просто поставила условие: хочет остаться во Владимире жить и вообще видеть князя хоть издали, скажет ему, чтоб не ходил больше, мол, люди пальцем кажут, позорят всяко. Негоже бедной вдове у себя такого гостя принимать… Злата усмехнулась: – Вестимо, негоже! Да только князь таких речей и слушать не станет, а про насмешников допытываться будет, кто да что. – Знаешь, голуба, то твое дело, как князя отвадить от себя! Если не хочешь беды для себя и детей, то отвадишь. Не шути. – Хорошо, – кивнула Злата. Она и сама прекрасно понимала, что не на свое замахнулась. Сердце кровью обливалось, а лицо заливали слезы, но женщина обещала непонятной гостье, что перестанет ходить к ней князь Данила. – Смотри, я не грожу, но предупреждаю. Знай свой шесток. Может, тебе замуж выйти? Хочешь боярина найду доброго? – Благодарствую, но я как-нибудь сама. Злате не пришлось ничего говорить, за нее сделал Василько. Давно любивший Анну и видевший, как мается та из-за соперницы, младший брат решил поговорить со старшим. Сначала Даниил взъярился: – Не ты ли по Анне сохнешь, а она по тебе?! – То в прошлом, Данила. И Анна давно все забыла, и я тоже. Анна тебе верная жена, не обижай. Ведь у вас же дети… Данила злился, но возражать было нечего, долго говорили братья, старший пытался объяснить, как душой отдыхает в простой избе Златы, что ничем княгине это не грозит, никаких прав дети Златы иметь не будут… Василько качал головой: – Ты об обиде жениной подумай, как мыслишь, легко ей знать, что у тебя двое детей там? Хочешь, я помогать буду, чтоб знали, что не забыл, но только сам не ходи, не то до добра не доведет. Злата действительно нужды ни в чем не знала, но по ночам выла в подушку от одиночества и тоски. Встреча с князем сломала ей жизнь, и все же женщина ни единой минуточки не пожалела об этой встрече! Зато у нее остались двое детишек – дочка Аннушка и сынок Роман. А сам князь и впрямь больше во Владимир не рвался, Анна поверила в силу ворожбы. Правда, ворожея та исчезла куда-то, словно ее и не было. Марфа на вопрос о ней ответила, что была она владимирская, не здешняя. Но во Владимире тоже никто ее не знал. А княгине теперь хотелось, чтобы муж не только перестал ходить к сопернице, но еще и к ней хаживал чаще. Всерьез задумала найти другую ворожею. Не успела. Галич и галичские земли каждый считал своими: Романовичи – отчинными землями, отнятыми у них угорским королевичем Андрашем, а Михаил Всеволодович Черниговский и за ним сын Ростислав – своими. Галичские бояре крутили то туда, то сюда, но тех, кто за Романовичей, все же было всегда меньше. Просто остальные понимали, что Даниил будет держать город твердой рукой, к чему боярам такой князь? Вовсе ни к чему, им чем слабее, тем лучше. Потому и приходилось Даниилу бороться не только с Михаилом и Ростиславом, но и с боярами и епископом Артемием. У Даниила руки чесались придавить их всех единым махом, но пока не получалось. Но даже после гибели Андраша во время очередного штурма города мало что изменилось, бояре не желали видеть своим князем Романовича. Мало того, даже если отбивал Галич, то стоило уйти из него, городом тут же завладевал другой. Хоть за ворота никуда не выходи! И тогда Даниил решил переступить через себя и попросить помощи у нового угорского короля Белы IV, на коронацию которого был зван. Бела принял его покорность с удовольствием, во время коронации позволил вести своего коня под уздцы, но… дальше ничего. Даниил зубами скрипел от злости, мысленно обещая когда-нибудь отплатить Беле тем же! Ничего удивительного, король и не мыслил что-то делать против своего союзника Михаила Всеволодовича для слабого пока Даниила. – Сами справимся! – твердил тот брату Васильку. – Но уж тогда я всех бояр в бараний рог согну и тому же Ростиславу так наподдам, чтоб и близко у моей вотчины не появлялся! Василько только вздыхал: одним не сладить, но если не Бела, то мало ли других, кто мог бы помочь? И не лучше ли попытаться договориться с самими галичскими боярами? Знать бы им, сколь долгой и тяжелой будет еще борьба за отцовский стол и каких сил потребует! В очередной раз удалось: и бояр разогнал, и к твердой руке их вроде приучил. Только надолго ли? Бояре против слова не говорили, все слушали, кивали, не всегда в глаза глядя, а тайно свое черное дело делали. Не сидеть же постоянно в Галиче, ножа в спину ожидая. Привезти туда семью и вовсе не мыслил, Анна с детьми – пятью сыновьями и двумя дочками – жила в Холме, виделись нечасто. Галичане так привыкли к переходу власти в городе из рук в руки, что вовсе перестали кого-то поддерживать. Русским князьям объединяться бы, а они все искали поводы, чтобы повоевать и разорить земли соседа. Следующая беда пришла на Волынь со стороны крестоносцев. К Ливонскому ордену, что уже хозяйничал на землях Литвы, добавился еще один – Тевтонский. Вспомнив о том, что ее народы еще не крещены, рыцари принялись действовать весьма активно, кроме некрещеных жителей прибалтийских земель, они решили охватить верой и христиан Руси. Но русские менять веру и подчиняться рыцарям орденов не собирались. Первым их разбил Ярослав Всеволодович (его маневр очень успешно через восемь лет повторил старший сын Александр Ярославич на Чудском озере). Затем литовцы под Шяуляем. Но гидра оказалась многоголовой, остатки недобитых меченосцев поспешили объединиться с Тевтонским орденом и местом своей резиденции выбрали волынский Дрогичин. Даниил возмутился, на его землях какие-то рыцари вознамерились хозяйничать в свое удовольствие! И князь принялся готовить войско к наступлению на Дрогичин, правда, почти тайно, не говоря, куда пойдут. Никто не дивился, война стала привычным делом, чаще бывали с мечом в руке, чем с ложкой за обедом. Правда, подготовка была чуть странной, кузнецы в огромных количествах ковали насадки для топоров, и топорища к ним делались длинные, больше обычных… Опытные ковали, хотя и не ведали, к чему князю такие топоры, но быстро сообразили, что по железу, а не по дереву бить собирается, покумекали и так и этак и решили обух и лезвие утолстить, чтоб перерубало, а само не ломалось и не зазубривалось после первого же удара. Потом придумали и обушок чуть изогнуть, получался хороший крюк, таким легко с коня человека снять. Одного не могли понять ни дружинники, ни ковали, к чему князь так спешит, ведь весна на носу, весной до сухих дней никто в походы не ходит, ноги из грязи не вытащишь? А по последнему морозцу далеко не уйти. Сказано, что идут на ятвягов, те небось уже смеются себе в кулаки и бороды, поджидают русских в своих болотах к весне. Что это на Даниила нашло? Как ни просился старший из княжичей, Лев, отец категорически отказался его взять с собой: – Не на прогулку иду и не на охоту, рано еще. И никому не сознавался, что сам боится не вернуться. Только самые доверенные знали, что идут против рыцарей, один закованный вид которых мог испугать кого угодно. Но Даниил понимал, что если не побьет рыцарей в Дрогичине весной, то они разорят его земли уже летом, тогда будет куда тяжелее. Потому и торопился. Крюк давали приличный, дружинники ворчали, что не ко времени поход затеян, вот-вот оттепель развезет все, и до ятвягов дойти не успеют. А уж когда и вовсе в сторону Дрогичина повернули, тысяцкие метнулись к самому Даниилу: – Не туда идем, князь! – Туда! На Дрогичин идем с рыцарями биться! Только тут словно из темноты на свет вышли, стало ясно, для чего и топоры покрепче обычных понадобились, и топорища у них непривычные длинные, и пешцев много в поход отправилось. Одно неясно: почему же в оттепель-то? – Вы врага в оттепель не ждете? И он нас тоже. Сидят себе рыцари в Дрогичине и в ус не дуют, а мы им как снег на голову упадем. Перед самым городом Даниил разделил войско, отправив воеводу Дмитра вокруг города. Наказывал строго: пройти словно при облаве на зверя, чтобы сучок не треснул, ворона лишний раз не каркнула, подобраться тихо и незаметно и встать в лесу у городских ворот, дожидаясь, пока основные силы не прибудут и не вступят в бой. Дмитр смог сделать все как надо, ужами проползли вокруг города, засев в засаде, которая ой как пригодилась… Тамплиеры (меченосцы) чувствовали себя в Дрогичине и округе хозяевами. Вернее, по округе ездить не рисковали, потому что вне крепостных стен рыцарь без тяжелого вооружения не появлялся, а наступившая распутица превращала любую поездку в опасное приключение. Но на весну (когда все подсохнет) у магистра ордена Бруно, что сидел в Дрогичине, была намечена занимательная прогулка. Бруно решил покорить города Волыни и Галичины! Эти глупые русские князья дерутся меж собой, но они никогда не видели по-настоящему вооруженного человека. Все их мечи и луки ничто по сравнению с тем, что имеют рыцари ордена. Магистр не сомневался, что русских дружинников даже убивать не придется, при одном появлении рогатых, закованных в броню рыцарей на таких же закованных конях разбегутся сами. А пока следовало хорошенько отдохнуть, все же ездить в полном рыцарском облачении дело нелегкое. И рыцари отдыхали. В Дрогичине не осталось ни одного неразоренного двора, ни одной неизнасилованной женщины или девушки (даже если они некрасивы, в лицо можно не заглядывать). Только огромная сила собравшихся в небольшом городке рыцарей заставляла горожан терпеть этот ужас да еще робкая надежда, что те по весне уйдут. И вдруг… Бруно не поверил своим ушам: – Что?! Ему донесли, что почти у самого города появились отряды русских. Якобы их привел волынский князь Даниил! В первый миг магистр даже поперхнулся вином, которое пил. Именно к Даниилу в его новый город Холм и собрался наведаться Бруно, чтобы основательно пощипать, а потом уже потрясти остальных. Откуда взялся в распутицу у самого Дрогичина этот князь?! Как сумел пройти незамеченным?! Почему жители окрестных весей не донесли раньше?! Но раздумывать было некогда, рыцари в полном боевом облачении хороши только в поле, которое еще и найти нужно, чтобы не раскисло грязью по колено. Удалось не сразу, магистр так злился, что его левый и без того изуродованный глаз закрылся вовсе. Но это сейчас беспокоило Бруно меньше всего, не в гости к красавице собрался. Он сам бросился по округе разыскивать подходящее если не поле, то хотя бы большую поляну. Конечно, полностью незамеченными подобраться к Дрогичину не удалось, но Даниил на это и не рассчитывал, понимал, что не против затерянной в лесу веси идет, а против опытного врага. И все же своего добился, рыцарям пришлось выбирать из того, что осталось, князь радовался, видя очень удобные именно для тяжелой конницы поляны, которые русские дружины спешно пересекали. На каждой такой довольно хмыкал: вот еще одна подходящая вражине не досталась! Ехали медленно, все же пешцы не могут двигаться споро, вернее, могут, но устанут. И вот очередная уходившая вперед разведка сообщила, что враг близко. Даниил распорядился сотникам еще раз напомнить то, о чем говорили на привалах в последние дни. Рыцарей не бить прямо, стараться от их удара увильнуть, а самим либо зацепить, либо рубить сбоку и в спину. А еще лучше лошадей. Закованные в латы, рыцари становятся очень неповоротливыми, хотя и сильными. Если упадет или будет оглушен, то сам не поднимется, слишком тяжел. Потому бояться их не стоит, нужно только драться умеючи и крепко. Простой удар мечом не поможет, топоры надежней. Через несколько лет другой князь – Александр Невский – будет так же обучать своих дружинников бить рыцарей другого ордена перед сражением на Чудском озере. Когда вышли на большую поляну, где остановились меченосцы, порадовались, что не с простыми луками и мечами против врагов биться будут. Рыцари стояли плотной стеной, страшные в своей броне, на таких же страшных конях. У всадников на головах рогатые ведра, в руках длинные копья и большущие мечи, кони в попонах, так что только прорези для глаз, не лошади, а чудища! А на плащах огромные красные кресты… Русы замерли в растерянности. И вдруг раздался чей-то смех: – А ежели по такому ведру топором задеть, то оглохнет, небось! Конечно, мелькнула мысль, что попробуй дотянись еще до ведра-то, но от этой насмешки стало легче. В ответ раздались еще смешки, мол, гулко, поди, в этаком облачении и видно плохо, и длиннющее копье небось за все цепляется… Но смешки быстро стихли, потому что рыцари стали медленно подвигаться к дружине Даниила. Теперь главное не испугаться, не забыть то, чему учили и о чем говорилось. Ведь одно дело знать как, и совсем другое не побояться этой безжалостной горы железа, надвигающейся на тебя. Кто-то из молодых невольно прошептал: «Ой, мама…» Ему ответил старший: – Мама не поможет, бери-ка лучше топорик в руку, он верней будет. Даниил показал на самый раскрашенный плащ и флаг над ним: – Бруно. Его брать живым! И так уверенно было сказано, что выходило, будто все сюда на охоту за этим самым Бруно прибыли, оставалось только не упустить. И сразу не такими страшными стали рыцари в железе и их закованные кони. У многих мелькнула мысль: одолеем… Бой был тяжелый, но одолели. Данииловы полки подтянулись, встали плотней, подождали, пока встанут и пешцы. Рыцари тоже не торопились, они нависали над поляной своей массой, высились на крупных конях, огромные рогатые шлемы добавляли роста, а широкие плащи с огромными красными крестами, укрывавшие мощные латы, делали их много шире. Но волынцы не испугались и выстояли. На поляне, пусть и широкой, тяжелая конница Бруно потеряла большую часть своего преимущества, им не разогнаться тараном и не развернуться, а малейшая кочка или ямка могла привести к тому, что тяжелогруженая лошадь спотыкалась и всадник терял равновесие. Когда это сообразили русские, они принялись бить коней по ногам, а потом добивать упавших рыцарей уже на земле. Грохот сшибающегося железа, звон мечей, крики боли и злости, конское ржание, чьи-то команды и ругань… все перемешалось. Рыцарям не удалось использовать свое преимущество – мощь закованных в железо людей и коней, их окружила и закрутила почти на месте людская масса пеших и конных полков Даниила. И пусть было этих воинов немногим больше грозных рыцарей, они смогли справиться. Падать нельзя, поляна слишком мала для широкого боя, потому число погибших быстро увеличивалось. Выбитые из седла, раненые быстро прощались с жизнью под копытами бешено гарцующих коней. Крики, ругань, лязг сталкивающегося железа, ржание раненных лошадей, всхрапы… Поляна всхолмилась трупами погибших лошадей, о которые спотыкались еще живые, падая или вставая на дыбы, всадники летели наземь, чтобы так и остаться лежать, закончив жизнь под трупом собственной лошади, или дожидаться судьбы после окончания битвы. К Бруно с его стягом все же сумели пробиться несколько русских, теперь главным было быстро подрубить древко стяга. И снова помогли длинные рукояти топоров и крепкие руки, привыкшие не только к мечу, но и к обычному плотницкому орудию. Увидев, что знамя ордена упало, рыцари бросились обратно к городским стенам, и тут Даниил порадовался своей предусмотрительности. Под стенами их поджидали воины Дмитра, успевшие обойти город и до поры засесть в засаде. Теперь тяжеловооруженные рыцари представляли собой плачевное зрелище. В город не попасть, потому что перед его воротами встал полк Дмитра, а со стен поддержали горожане, успевшие перебить небольшое число оставленных внутри крепостных стен тамплиеров и теперь с успехом метавшие стрелы в пытавшихся вернуться их товарищей. Удирать прочь через лес на лошади в тяжелых доспехах невозможно, да и куда? Любая кочка, любой ручеек, которыми изобиловали окрестности, могли оказаться последними на пути, ни перескочить, ни объехать. Рыцарская конница хороша на открытых пространствах, когда возможна атака в лоб с подавлением. Но как только они сталкивались с вот такими условиями, когда вокруг тесно и топко, все преимущество тяжелого вооружения пропадало. Мало кому удалось уйти, оставшиеся в живых позже присоединились к Тевтонскому ордену, потому что от тамплиеров Бруно уже почти никого не осталось. Этот орден еще скажет свое слово во Франции, но среди французских тамплиеров едва ли будут потомки тех, кто воевал у стен Дрогичина. Когда затихли последние очаги сопротивления, Даниил увидел Дмитра, стоявшего, уперев руки в бока, и по-хозяйски оглядывавшего поле боя. И столько было в этой позе уверенности, словно хозяин подсчитывал прибыль или убыль на собственном дворе. Кто-то прокричал: что делать с пленными рыцарями? Дмитр махнул рукой: – Тащите в крепость, там разберемся! – Да тяжелые они, заразы! – крепко выругался какой-то дружинник. – А вы их разденьте, не в железе же тащить! Вечером дружинники Даниила хохотали, с удовольствием пересказывая друг дружке, как неуклюже выглядели сброшенные со своих лошадей рыцари, как были беспомощны… Ойкнувший перед самым боем молодой дружинник краснел, когда его хвалили за смекалку. Ему удалось запрыгнуть на коня позади одного из рыцарей и с усилием провернуть его рогатый шлем, полностью лишив того возможности что-то видеть. Но особенно громкий смех раздавался там, где стояли эти самые пленные. Даниила заинтересовало, чего это так веселятся дружинники. Выйдя на площадь, окруженную множеством народа, он и сам не смог сдержать улыбку. Вытащенные из лат рыцари выглядели жалко, они стояли, прикрывшись сложенными руками и со страхом озираясь вокруг. Дело в том, что дружинники пошалили. Сказано раздеть – раздели. Догола, сняв не только латы, но и все остальное. Правда, двум рыцарям, обладавшим особо разукрашенными шлемами, их на головы все же вернули, связав при этом руки за спиной, чтоб не смогли снять свою гордость. Так и стояли те голышом, но с огромными ведрами на головах, увенчанными одно рогами, а другое каким-то флажком. Даниилу стало даже жаль покрытых синей в пупырышках кожей, перетаптывавшихся на холодном весеннем ветру вояк, он махнул рукой: – Отведите уж в тепло, замерзнут же. – Пусть! – хохотал какой-то дюжий детина. – Если и отморозят то, чем детей делают, так не беда, меньше дураков на земле будет! Но пленных все же пожалели: и одежонку дали, и под крышу увели, и даже накормили. Русский народ отходчив, если его разозлить, то бьет сильно, но когда злость пройдет, то даже бывшего врага пожалеть способен. Конечно, немало пострадало и дружинников Даниила, все же не против детей дрались, а против обученных и вооруженных жестоких воинов. Но сейчас говорить о ранах и ушибах не хотелось совсем, помянули только погибших, похоронили с честью и снова принялись хохотать над разными случаями с железным войском. Они хороши, только когда воюют в чистом поле и по своим правилам! Если б знали дружинники, насколько они правы. Правда, через несколько лет нашелся русский князь, который и в чистом поле, вернее на льду, позволив им воевать по собственным правилам, сумел победить непобедимых. И нестрашным казался любой враг, а жизнь впереди только хорошей и мирной. Если уж таких чужаков прогнали, то кого бояться? Но бояться было кого… А на востоке росла новая грозовая туча… Русские князья ничего не поняли из трагедии на Калке, возможно, потому, что ее участники почти все погибли, а оставшимся это было даже на руку. Страшные времена на Руси продолжались. Вместо того чтобы договориться и сообща противостоять внешним врагам, князья по-прежнему воевали друг с дружкой, уничтожая собственный народ и разоряя свои же земли. Предупреждению не вняли… Все казалось, что побитые половцы теперь неопасны, значит, и ждать беды неоткуда. Не обеспокоились даже тогда, когда во Владимирскую Русь потоком хлынули беженцы из Волжской Булгарии. Великому князю Юрию Всеволодовичу задуматься бы, от кого бегут да почему, но он привычно махнул рукой и расселил беженцев по городам. Это позже сыграло злую шутку, ведь, по степным обычаям, это давало монголам повод истреблять булгар и в русских городах тоже, а значит, брать их штурмом. Но Русь жила по своим законам, нимало не задумываясь над чужими. Зарево страшных лет уже загоралось на востоке, и беспечность прежде всего Великого князя Владимирского была преступной. Русь не ждала беды и от нее не оборонялась. За эту беспечность и хлебнула лиха сполна… БАТЫЙ За стеной юрты ветер нес темные тяжелые тучи, срывал с деревьев последние желтые листья, временами словно горстью швырял водяные брызги, не то снег, не то дождь, не поймешь. Зябко, муторно, просвета не видно который день. Такой погоды не бывает в степи, там дождь так дождь, ветер так ветер. Скорей бы уж наступила настоящая зима! Батый сидел сложив ноги и, постукивая по колену рукоятью плети, слушал своего наставника Субедей-багатура. Его великий дед Потрясатель вселенной Чингисхан не зря приставил к любимому внуку этого старого и опытного полководца. Субедей одноглаз, стал таким в прошлый набег на земли урусов, правда, ранен был не урусами, а их соседями булгарами, правая рука багатура не разгибается, нога хромает, да и стар уже учитель, но его мысли и опыт не заменит и сотня молодых. И почему мудрость обычно приходит только к старости? Однажды Батый еще мальчишкой попробовал спросить об этом у деда, тот посмеялся: – Если ты задаешь такой вопрос, то она придет к тебе раньше. И приставил к нему Субедея. Багатур долго болел после похода, все боялись, что ангел смерти Ульгень заберет его с собой, но не случилось, видно, Свирепый Пес Чингисхана был еще для чего-то нужен на этом свете. И вот теперь он наставлял внука Потрясателя вселенной перед новым походом. У Субедея и второй глаз едва виден, тяжелое веко опустилось, оставив лишь крошечную щелку, но это не мешало полководцу знать обо всем происходящем и предвидеть будущее. Голос его глух, а речь медлительна. Бату уже привык, что старый багатур говорил медленно и загадками, разгадывая которые хан учился править сам. – Мудрый властелин отличается от глупого тем, что подчиняет своей власти, не уничтожая. Если вырезать или убить всех людей на завоеванных территориях, останется пустая земля. Она не даст тебе ничего, кроме забот. Даровав жизнь, ты получишь куда больше… Слова падали на благодатную почву, все же Бату был сыном старшего из чингизидов, Джучи. Старший сын Чингиса Джучи вообще не любил войну, чем очень раздражал отца. Потрясатель вселенной иногда даже горевал – тот, кто должен бы держать эту вселенную следом за самим Чингисханом, оказывался слишком миролюбив и мягок. Разве можно мягкую лапку сжать в твердый кулак? Он сам себе отвечал, что можно, если в этой лапке спрятаны острые когти барса. Но когтей у Джучи не было, старший сын не желал править, вернее, желал, но каким-нибудь маленьким улусом и подальше от грозного отца. Сначала Чингисхан так и поступил, отправил слюнтяя Джучи далеко на запад, вовсе не предполагая, что там можно еще что-то завоевать. Но после похода Субедея и Джебе, когда стало ясно, что на западе богатейшие земли (даже если не до конца верить рассказам о крытых золотом домах Бога), где много умельцев, способных создавать ценности для монголов, где красивые женщины и сильные мужчины, Потрясатель бросил взор и на запад. Но бесценный Джебе погиб в столкновении с какими-то булгарами, а Субедей-багатур остался калекой! Через год Чингисхан решил поделить земли между сыновьями, рожденными старшей женой Борте-хатун. Все четверо получили свои улусы, самым большим из которых оказался улус Джучи: «до пределов, куда доходили копыта монгольских коней». Но копыта туменов Субедея и Джебе побывали на берегу Днепра, потому, сами того не ведая, половцы оказались в пределах улуса старшего сына Чингисхана. К тому же коней можно направить и дальше, а значит, и улус расширить. Другому бы радоваться и броситься завоевывать себе еще и еще земли, а Джучи принялся… восстанавливать города северного Хорезма, Ургенча… Разве с таким подходом можно дальше «потрясать вселенную»?! Кто нажаловался отцу на «непутевого» сына, неизвестно, но тот рассердился и приказал Джучи: «Иди в земли, где побывали Субедей-багатур и Джебе-нойон, займи там все зимовья и летовья! Виновных булгар и половцев истреби!» Булгары и половцы пережили тот год, потому что у Джучи не хватало воинов, чтобы попросту держать в повиновении земли огромного улуса от Иртыша до Волги, не говоря уж о Днепре. Что произошло в ставке старшего сына Чингисхана, не знает никто… Джучи ничего не ответил отцу, вместо этого Потрясателю вселенной принесли весть о смерти старшего сына. Не считая Джучи настоящим наследником, Чингисхан все же очень горевал. Сыновья не должны умирать раньше своих отцов, разве что погибать во славе во время боя. Джучи умер, но у него был свой сын Бату. Одного боялся Чингисхан: считая, что мягкости Джучи добавляла его жена-христианка, дед не желал, чтобы и Бату воспитали так же. Он не был против христиан, монголы вообще относились к любой вере спокойно, стараясь уважать чужих богов, не забывая своих собственных. Но только пока это не мешало главному – расширению империи. Бату был удивительно похож на деда, у него такие же синие глаза, но главное, при всей мягкости он не был слабым. Но этот внук оказался в Каракоруме почти чужим, сыном сына-изгоя. И дед, как никто, понимал, что его ждет, Чингисхан знал, что монголы не позволят Бату встать над собой, даже завещай он сам этому мальчику власть. И тогда Чингис выбрал другое: Бату будет властвовать над теми землями, которые для себя завоюет! Пусть эти земли на западе, Субедей и другие твердили, что там тоже много отличных пастбищ, а для самого мальчика жизнь в тех степях уже привычна. Воспротивиться такому правлению не мог никто, земли всегда доставались тому, кто их завоевал. Чингисхан надеялся, что Бату будет достаточно мягким, чтобы не стать бессмысленно жестоким, но достаточно твердым, чтобы править, ничего не выпуская из рук. Получилось, Бату-хан правил в Дешт-и-Кыпчаке твердой рукой. Он сумел расширить границы своего и без того огромного улуса, назвав его Золотой Ордой. А Субедей до конца своих дней стал для молодого хана учителем. Великий Потрясатель вселенной ненадолго пережил своего старшего сына, никто из множества лекарей, знахарей, самых разных колдунов не смог продлить жизнь Чингисхана навечно, таковым осталось только его имя. Прошло положенное время, и новым ханом был избран Угедей. Субедей, придя в себя после болезни, решил, что пора действовать. Он набрал новое войско, «обкатал» его на востоке и предложил новый поход на запад, туда, где однажды уже бывал. Войска стягивались в междуречье Жайыка (Урала) и Итиля (Волги). По Волжской Булгарии поползли слухи один другого страшней: у хана Бату неисчислимое войско, командует которым Субедей-багатур, тот самый «Барс с Разрубленной Лапой». Было ясно, что своей обиды Субедей не простил и явился, чтобы жестоко наказать… Войска монголов разделились, тумены Мунке отправились бить отряды хана Котяна, который больше уже не звал на помощь русские дружины, а Субедей повел своих воинов на Волжскую Булгарию. Булгары сопротивлялись долго, почти год они выдерживали натиск монгольских отрядов, численность которых все росла, пока не пала столица – город Булгар. Многочисленные беженцы устремились из Булгарии прочь, селяне в основном направились в половецкие степи, а горожане во Владимирскую Русь, прося помощи у Великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича. Князь расселил их по городам, но при этом совсем не задумался о собственной защите. Все тот же русский «авось», впереди зима, а кочевники, как известно, нападают по весне, до весны далеко, успеется… Теперь у Субедея было достаточно сил, а у его нойонов опыта, чтобы броситься вперед на русские города. Кочевники напали поздней осенью, когда русские болота и речки уже подмерзли. Наступил страшный для Руси 1237 год… – Бату-хан, перед тобой лежит огромная, богатая земля, которую ты можешь победить. – Субедей знал, о чем говорил, он не зря несколько лет топтался в междуречье Жайыка (Урала) и Итиля (Волги), не только войска собирал хитрый Барс, но и сведения. К нему приходили и купцы, и бродники, все еще живущие вне любых границ, и те же булгары… Они рассказывали и рассказывали. О городах, о богатствах, о русских князьях и их разладе, о том, кто кому кем приходится и чем славен. Все запоминал старый Субедей, все мотал на свой седой ус, зная, что пригодится. Земли нужно не только завоевывать, ими еще и править придется, если не хочешь тут же потерять. – Завоюю, – усмехнулся Бату. – С таким багатуром как не завоевать? – Хан, завоевать мало, что потом делать? – Субедей усмехнулся в непонимающие глаза Бату (глаза-то, точно как у деда, синие-синие! Такие у урусов). Бату понимал, что не ради ответа спросил опытный полководец, а потому молчал. – Я могу назвать на Руси всех коназей, на которых ты можешь рассчитывать. – Они готовы предать? – поморщился Бату. – Нет, они будут драться, как барсы. Теперь Бату уже ничего не понимал. – Как я могу на них положиться? – Бату, – единственный глаз Субедея впился в лицо хана, – слушай меня внимательно, я буду говорить не только как твой верный пес, но и как человек, много проживший и много что видевший. Я бывал рядом вместе с твоим дедом, потому он поручил тебя мне, и я хочу, чтобы твой улус превратился в сильнейший, а имя Бату-хана гремело не меньше имени Потрясателя вселенной. Внук должен быть достоин славы деда. Бату прошептал слова, возвеличивающие память Потрясателя вселенной, делал он это искренне, Бату действительно любил Чингиса, и не только потому, что это его дед. Дождавшись, когда губы хана перестанут двигаться, Субедей продолжил: – В этой земле у урусов есть разные коназы, как и везде. Есть умные и глупые, смелые и трусливые, есть те, кто будут биться до конца и без толку сложат свои головы в бою, но есть и те, кто, поняв, что ты сильнее, будут верно служить… Бату не смог сдержать своего презрения: – Мне не нужны те, кто приползет на коленях. – Таких я тоже не люблю, они недостойны внимания. Тебе нужны те, кто умом поймет силу и сумеет себя сдержать, чтобы не навредить своим землям. – Все равно не люблю. Субедей помолчал, чуть пожевал губами, потом продолжил: – Когда мы сражались с урусами, в первых рядах был молодой уруский нойон. Он бился как лев, но когда стало ясно, что им не удержаться, этот нойон поспешил прочь с места боя вместе с самыми разумными… Он не труслив, но умеет не губить свою жизнь зря. Тебе нужны такие. Полководец должен быть не только храбр и умен, но и расчетлив, если он не сумеет правильно оценить положение, в которое попал, он погибнет. Красиво, храбро, но зря. Тебе нужны такие, которые храбро бьются, хорошо думают, прежде чем вступить в бой, но умеют отступить, если видят слишком большую угрозу. Зря жертвовать своей жизнью, только чтобы остаться в памяти людей, бессмысленно, часто нужно уметь хитрить, тогда победа может показаться не такой красивой, но будет надежной. Подумай над этим. Когда поймешь, я скажу, что надо делать в земле урусов. Действительно, прошло несколько дней, прежде чем Бату-хан попросил продолжения беседы. Он хорошо подумал над словами своего наставника и понял, что мерки, с которыми багатур подходит к монголам, не применимы к побежденным народам, об этом твердил и Потрясатель вселенной. Значит, Субедей прав, от побежденных надо ждать выгоду, причем многолетнюю. Как этого добиться? Субедей, выслушав своего подопечного, довольно кивнул: – Ты правильно понял мои слова, я могу говорить с тобой дальше. Пока мы столкнулись с булгарами, они крепки, но не столь многочисленны. Теперь предстоит завоевать урусов. Я видел этих воинов в бою, могу сказать, что они сильны, очень сильны. Субедей замолчал, словно позволяя хану возразить. Тот так и сделал. – Но ты побил этих сильных! – Побил, потому что они не были едины и не имели никого во главе. А еще они дрались на чужой земле и за половцев. Теперь они будут биться за свои города и за свои земли, это будут другие урусы, поверь мне. И каждый город придется брать с боем, эти не сдадутся. – Возьмем и разрушим. Субедей снова молча пожевал несуществующую травинку, чуть крякнул: – Разрушить и убить легко, кто дань платить станет? – Ты советуешь не трогать этих урусов? – Бату не понимал своего наставника. – Нет, обязательно захватить и разрушить, огнем выжечь. Только не всех. Булгары бежали от нас к урусам? Мы вправе потребовать их выдачи и десятой доли во всем у приютивших их городов. Если не дадут, а они не дадут, уничтожим так, чтобы другие содрогнулись. Но булгары не во всех городах, остальные не тронем, только пусть придут с дарами и повинной. – А если не придут? – Я не зря рассказал о молодом урусском коназе. Не думаю, чтобы он один был столь разумен. Немало найдется. Кроме того, у тебя есть хороший помощник на Руси. – Кто? – Не кто, а что – их разлад. Единой сильной руки у урусов нет, коназы меж собой спорят и воюют. Вот пока не договорились, они скорее к тебе за помощью обратятся, чем друг дружке помогут. Поддержи одного против другого, и ты победишь их с их же помощью. Бату-хан смотрел на Субедея с восхищением, сколь же разумен и хитер багатур! Он не только один из лучших полководцев, он еще и один из самых хитрых и разумных людей! Как повезло Бату, что дед именно к нему приставил Субедей-багатура! Субедей тоже был доволен, он видел, что хан понял все, что нужно понять, что разумные слова не уйдут, как вода в песок, не растают, словно снег по весне, и не убегут из памяти, как весенний ручей. Он заложил хорошую основу в этого хана, и тот сможет хитро править и сам, когда наступит день и Ульгень все же заберет старого Субедея с собой туда, где его давно дожидается Потрясатель вселенной. Субедей надеялся, что попадет туда же, ведь он всегда храбро бился, не нарушал законов Степи и выполнял поручение Чингисхана, как только мог. А если пока не время уходить в верхний мир, значит, не все еще сделал для внука Потрясателя. Он должен помочь Бату-хану утвердить свою власть над огромными просторами Руси и двинуться как можно дальше на заход солнца. И только когда это произойдет или сам Субедей поймет, что Бату уже понял все, что нужно, тогда и будет окончен земной путь Свирепого Пса Чингисхана. Тумены монголов выступили тремя лавинами, одна из них на первые из урусских городов Пронск и Рязань. Зимняя стужа загнала под крышу всех, кто такую имел. В городах шустрые воробьи жались к теплу, появлялись только в середине дня, чтобы схватить перепавшую крошку и юркнуть обратно под стреху. Зима еще только началась, а метели переметали за ночь все так, что и езженой дороги поутру не найти, не то что следов… Волки выли на луну голодными голосами… Но монголы не волновались, их вели опытные проводники, знавшие каждую даже занесенную снегом ложбинку, каждый куст, каждое дерево в лесу. Субедей не зря сидел у булгар целый год, он не спешил не потому, что не мог осилить Булгарию, а потому, что готовился. Хитрый и опытный полководец, прекрасно понимающий, что легче всего бить тех, кто сам помогает бить соседа или брата, Субедей договаривался с русскими князьями, выбирая, кому из них прийти на помощь против другого. Нашел, поэтому впереди войска шли местные охотники, точно выводившие монгольские тумены к нужному месту. Ночная вьюга противно завывала в трубах, клонила к земле дым, засыпала снегом тропинки, норовила забраться в любую щель, проникнуть под одежду, выстудить все. Куда легче, когда просто мороз без ветра, даже сильный не так студен. Городские стражи мерзли на ветру, прятались в тулупах, окликались редко и нехотя. Да и кого бояться? Степняки ходят летом, волки в город не идут, ворота закрыты, если какой путник объявится, так пусть ждет до утра, добрые люди не ездят по ночам. А если вдруг гонец срочный, так пошумит. Потому и вслушивались в завывания вьюги вполуха, скорее по привычке, чем от служебного старания. И вдруг ухо одного из стражей уловило какой-то шум снаружи. Прислушался и даже перекрестился. Несомненно, за городскими стенами с той стороны было множество людей и лошадей! Страж перекрестился еще раз, выглянул сначала из своего тулупа, потом и из-за невысокого зубца стены и обомлел. Чтобы легче вовремя заметить подход степняков, лес вокруг города давно сведен, и посадские избы, хоть их и немного, видны как на ладони. Именно среди них вдруг замелькали всадники с горящими факелами в руках. Страж метнулся к старшему, заголосил: – Беда! Степняки! Над Пронском зазвучал набат. Люди выскакивали из домов в исподнем, пугаясь пожара, крутили головами, пытаясь понять, где горит. А за стеной уже пылал посад, клубы дыма и отблески пламени охватывали небо вокруг городских стен. Выбежавшие первыми поспешили, одеваясь на ходу, к воротам, помочь погасить пламя посадским, чтобы не перекинулось на город. Их с трудом удалось удержать, оставив ворота закрытыми. Кого-то из дружинников даже прибили в запале. Не сразу городские поняли, а вернее, поверили, что посад подожгли степняки, все кричали, что померещилось, что не может быть. Но когда через городскую стену полетели стрелы с огнем, народ встряхнулся, ночное забытье слетело со всех разом. Конечно, дивились, никогда степняки не нападали зимой, чем коней-то кормить? Что их заставило нарушить свои привычки? Посад погиб, оставалось только пересидеть нападение за крепкими стенами, дожидаясь, пока декабрьские метели и стужа сделают свое дело. К князю в Рязань спешно отправлен гонец с жалобой на набег. Оплакали погибших в посаде, разобрали оружие из закромов и принялись сторожить стену уже всерьез. – Слышь, Тетерь, а это не половцы… – кивнул за стену тот самый стражник, что первым услышал татей. – Откель эти взялись-то? – Мыслю, это те самые татары, от которых беженцы от булгар через нас шли. – Тогда худо, Рагдай сказывал, тех много и жестокие очень. – Ништо… постоят, померзнут, а там и князь с подмогой подойдет… – Мыслишь, подойдет? Если честно, то Тетерь чуть сомневался, он и не помнил, чтобы один князь другому помогал, разве что прогонять, но не чужих, а своих. Но другого выхода не оставалось, сидевших за воротами было много, и уходить они не собирались. Если князь подмогу не пришлет, то самим такую ораву не отогнать… Конечно, в Пронске не стали ни открывать ворота, ни подносить подарки, горожане принялись даже легкомысленно дразнить осаждавших со стен, видно, надеясь, что холод заставить их снять осаду и убраться восвояси. Но не тут-то было! Веселье горожан быстро сошло на нет, когда стало понятно, что это не половецкий набег, а наступающих так много, что никакими силами их под стенами города не удержать… Субедей не стал останавливаться под Пронском, оставил отряд для осады, приказав никого не жалеть, и двинулся дальше на Рязань. Бату-хану объяснил: – Продвижение должно быть очень быстрым, а расправа над сопротивляющимися очень жестокой. – Почему? – Первое потому, что не должны успеть подготовиться и договориться меж собой. А второе, чтобы остальные содрогнулись. Страх должен бежать впереди наших туменов. Для этого приказано позволять некоторым урусам убегать, чтобы разносили слухи по остальным городам. И снова Бату дивился хитрости своего наставника. На Рязань их вывели точно и быстро. Русские полки встретили монголов на подходе. Рязанский князь Юрий призвал всех, кого смог, но, когда увидел монгольские шатры, понял, что своими силами не справится, больно много набежников. Их не испугала зима впереди, бескормица и стужа. Почему так уверены? К князю Юрию Рязанскому подошел давний советчик и наставник его сына Федора: – Их кто-то из наших ведет, княже. Юрий вздрогнул, сам понимал, что это так, но все же переспросил: – С чего взял-то? – Суди сам, ты вокруг Рязани каждый куст знаешь, потому как охотился часто и ездил тоже. А под Новгородом или Киевом? И двадцати верст без подсказки не проедешь. А тут с целым войском да так уверенно, не боясь ни стужи, ни болот. Князь задумался, конечно, прав Ополоница. Выбора не оставалось – либо головы сложить в бою, либо откупиться. Степняки все дары любят… Но раздумывать некогда, еще чуть, и Батый со своими воинами будет у городских стен. И к Бату-хану отправился большой обоз с подарками, который повел сын князя Федор. Отец смотрел на Федора и чувствовал, что это в последний раз, но кого он мог отправить, кому доверить, если и среди его ближних единства нет? Об одном просил: осторожней быть. – Задержи, сколько сможешь. К Великому князю поклон тоже отправлен, помощь пришлет, должен прислать… Говорил Юрий Рязанский и сам в это не верил. Но надежда у человека умирает последней, потому и хватался за последнюю надежду отвести от своего города страшную беду. Федора приняли у хана хорошо, поили-кормили и дары взяли. А дары действительно богатые, тут и несчетное число сороков рухляди (пушнины), и кони не такие, как у монголов, тонконогие красавцы, выращенные в половецких степях и не натруженные в снегах, золота и серебра много… Вести себя русские послы старались вежливо, набежниками монголов не называли, просили принять дары и отступиться с честью. Казалось, все шло благоприятно, но… Сам Бату, может, и готов был бы отступиться от Рязани, пройти мимо, но Субедей даже единственный глаз раскрыл, услышав такие слова: – Отступиться?! Хан, ты поход только начал, если сразу мимо пойдешь, то далеко не уйдешь. Сегодня мы Рязань оставим, а завтра от них же в спину удар получим. Не за дарами ты пришел, а за покорностью! – Но они покорны, если дары прислали. – Нет, они откупаются, золотом и дарами откупаются. Это не покорность, а покупка. Потребуй десятую долю всего, что имеют. Вот если дадут, значит, покорились. А если нет… И все равно Бату усомнился: – Дадут, если столько золота и мехов прислали, значит, еще дадут. – Золото дадут, а ты от всего десятую часть потребуй, и от людей тоже. Но главное – от их женщин и детей! Человек может дорого заплатить и остаться врагом, а вот если своих женщин и детей отдаст, значит, покорился. У молодого князя жена-красавица, возьми к себе в шатер. – У меня своих много. – Не бери в жены, просто возьми в шатер, если не враг тебе, отдаст… Вот тогда и увидишь, только ли откупиться решили или под твою руку навсегда встали. Жена Федора Евпраксия действительно отличалась красотой неописуемой, красавица из красавиц. И расцвела после рождения сыночка на диво, хотя, казалось бы, уж куда лучше. Князь Федор помнил наказ отца, терпел сколько мог, все требования выполнял, кланялся и тянул время как мог в надежде, что пришлет Великий князь в помощь Рязани свои полки. А нет, так хоть горожане получше подготовиться успеют. Ценой своей жизни покупал это время, хотя надежда вернуться все же оставалась, хан был милостив и дары принял. И все же наступил день, когда Бату потребовал последнее: – Клянись за своего отца и Рязань, что отдадите десятину во всем, – Федор уже согласно кивнул, но хан продолжил, – не только в богатстве, но и в людях, как дают все покорные мне страны. – В каких людях, хан? Синие глаза Бату прищурились: – А во всех. У тебя, князь, жена-красавица, я слышал. Дай ее мне в шатер, хочу посмотреть на урусскую красоту… Лицо молодого князя стало каменным и побелело. Вот, значит, какую хитрость придумал злой хан! Вся его ласка – один обман, не хотел он никаких договоров, пришел разорить Русскую землю, и не о чем было разговаривать! – И сына своего дай, я из него хорошего полководца выращу… Федор не выдержал, даже представить не мог, как нежная красавица Евпраксия с маленьким княжичем вдруг окажется в этих шатрах! Глаза молодого князя метали молнии: – Убьете нас, тогда и будет все ваше! А доколе мы живы, не видать вам ни наших жен, ни наших детей, ни наших городов! Бросившегося на хана Федора зарубили, но хоронить не стали, выбросили вон. Тело подобрал верный воспитатель, сумел дотащить до стен Рязани, он и сообщил о гибели князя Федора. Монголы подступили к Рязани… Их стенобитные орудия бухали и бухали, разбивая и без того не слишком крепкие стены. Защитники выбивались из сил, ведь их никто не мог заменить, а враги у орудий меняли друг дружку. От недосыпания, усталости и голода ослабели, иногда было непонятно, что это дрожит, стена под ударами огромных камней или собственные ноги. Но рязанцы все равно все были на стенах, забрасывали в ответ стрелами, камнями, лили кипяток и горячую смолу… И все же наступил страшный день, когда камни разрушили стены в нескольких местах. Словно бурная вода в половодье, только очень грязная, хлынули по улицам Рязани монголы. Отовсюду раздавались предсмертные крики мужчин, вопли и визг женщин, призывы о помощи, на которые некому было отвечать… довольный хохот врагов. Рязань гибла под смех победителей. Едва успели дойти до Рязани, как догнало известие о взятии Пронска. Рязань сопротивлялась целых семь дней. И была уничтожена. На сей раз Субедей даже не заботился о распространении страшных слухов, понимая, что в большом городе найдутся те, кто сможет бежать и рассказать о творимых зверствах. Заикающиеся от ужаса, потерянные рязанцы – лучший способ испугать тех, кто еще только должен будет защищать свои города. Но молва народная разнесла еще одно: княгиня Евпраксия, услышав о гибели мужа и требованиях жестокого хана, поднялась на самый верх собора, куда смогла, и бросилась вниз с дитем на руках! Красавица Евпраксия осталась в народной памяти как пример верности и любви… А помощи Рязань ни от кого не дождалась… В Чернигов отправился за подмогой боярин Евпатий Львович Коловрат, но, когда он вернулся, приведя всего три сотни воинов (больше не дали, боясь оголить свой город), Рязань уже пала. Коловрат и его воины увидели страшную картину разорения и гибели, но не испугались, напротив, собрав разбежавшихся по лесам русских воинов, Евпатий принялся наносить удары по тылам монгольского войска! Когда Батыю впервые донесли об этом, он взъярился: – Эти урусы что, как трава после выпаса, снова поднимаются?! Мне твердили, что Рязани больше нет, что урусов сзади больше нет, а они убивают моих воинов! Пришлось отправить против досаждавшего Евпатия Коловрата с его небольшим войском для начала багатура Хостоврула, знаменитого богатыря, шурина самого хана. Хостоврул похвалялся: – Я приведу этого червяка к тебе на аркане, он будет ползать у твоих ног, хан, вымаливая себе быструю смерть! Злой на неожиданное нападение Бату презрительно кривил рот: – Нет! Он будет мучиться долго-долго, по часу за каждого погибшего по его вине моего воина. Приведи! В одной из стычек монголам удалось взять в плен пятерых русских, которые под пытками назвали верное число воинов Коловрата и подсказали, где находится сам отряд. Встреча Хостоврула и Коловрата состоялась, но монгольскому багатуру не только не удалось привести русского боярина на аркане к своему хану, но даже ранить Евпатия. Они сошлись в поединке, и, прежде чем монгол успел взмахнуть своей саблей, оказался разрубленным пополам до самого седла. Остальные монголы в ужасе не смогли сдержать натиск русских и были биты. Вот теперь Бату уже не просто злился, он был вне себя. Какой-то боярин, даже не полководец, смеет сопротивляться тогда, когда князья урусов бегут?! Их можно только уничтожать! Против отряда Евпатия Коловрата было послано куда более мощное войско. Легенда гласит, что Евпатия Коловрата попросту… расстреляли из камнеметных орудий! Возможно, они действительно были окружены и именно так убиты. Одно несомненно – Батый потребовал, чтобы тело несдавшегося боярина доставили к нему в ставку, и долго разглядывал даже мертвого врага, качая головой: – Таких удальцов не видали. Батый разрешил оставшимся в живых воинам из отряда Коловрата похоронить своего предводителя с честью. Но это не остановило монгольское нашествие, страшная волна покатилась по Руси, оставляя за собой уничтоженные города, горы непогребенных трупов, стон, плач, сея смерть и разрушения. Даже если монголы действовали не без помощи, а может, и по приглашению кого-то из русских князей, их жестокости по отношению к жителям городов и весей оправдания нет. Разве может человек, любящий свой дом, свою землю, не сопротивляться набежнику? А за сопротивление у монголов следовала смерть. Пали Москва и Коломна. В сражении за Коломну чудом остался жив сын Великого князя Юрия Всеволод, примчавшийся к отцу с сообщением о продвижении монголов. Вот теперь Великий князь забеспокоился по-настоящему. Это уже не походило на обычный набег степняков, которые разоряли южные окраины и поскорее уходили обратно, чтобы не быть битыми. Но когда князь собрался на Волгу собирать новые войска, воспротивились владимирцы: князь нас бросает! Пришлось оставить в городе княгиню Агафью Всеволодовну и младших сыновей Всеволода и Мстислава, это успокоило горожан, за семьей князь вернется. Не смог, великая княгиня и ее дети погибли вместе с остальными горожанами в соборе, когда монголы, взяв город, подожгли его. И Великому князю собрать большое войско тоже не удалось, то, что он поставил под свои знамена, не шло ни в какое сравнение с размерами вражеского войска. Но известие о сборе рати быстро донесли Батыю. – Урусы собираются с нами воевать не малыми отрядами, как этот погибший барс, а большой силой. Нельзя дать им объединиться. Ты пойдешь вперед. – Бату вскинул глаза на одного из своих любимых полководцев, Гази-Бараджа Бурундая. Субедей-багатур едва заметно усмехнулся, ученик прав, именно Бурундай способен уничтожить даже большое войско урусов. И время выбрано верное, еще немного, и они все могут договориться или получить подмогу. – Ты разобьешь их и принесешь мне головы самых сильных коназей. – Дозволь и мне сказать, хан? – голос Субедея глух, но его прекрасно слышно. Бату кивнул: – Говори, Субедей-багатур. Я всегда готов тебя выслушать, как слушал мой дед Чингисхан Потрясатель вселенной. Присутствующие выкрикнули слова памяти великому хану. Субедей тоже пошевелил губами, изображая такие же слова, к чему их кричать вслух? Темуджин и без того всегда в его сердце и памяти, иначе сейчас он бы грел свои старые кости возле очага в родной степи, а не мерз в этом далеком урусском лесу, помогая его внуку. Но говорить об этом собравшимся ни к чему. – Прикажи, Великий хан, – все промолчали на такую явную лесть со стороны Субедея, ведь Бату пока не Великий, у него нет своего улуса, своей орды, он всего лишь делит власть со старшим братом, – не убивать молодых и смелых урусских князей, пусть их сначала попытаются убедить служить тебе. Вот если это не удастся, тогда можно убить. Мало кто заметил, как поморщился Бурундай, уже испытавший на себе силу и стойкость русских, разве таких уговоришь? Но Батый согласно кивнул, следом был вынужден кивнуть и сам Бурундай: – Я сделаю, как ты велишь, Великий хан. В единственном глазу Субедея мелькнула усмешка, которую он быстро спрятал: вот тебя и называют Великим, Бату, и заслуга в этом моя… Бурундай собрал свой тумен, вышел навстречу, монголам уже донесли о том, что войско собирается на реке Сить. Следом уходили тумен за туменом. Разведка уводила татар в сторону, нужно было не только самим уйти, но и завести проклятых туда, откуда и выхода нет, да чтоб не сразу поняли, что впереди русского нет. Для того разделились, трое пошли в одну сторону, и только Путятич ужом скользнул куда надо потаенной тропой к спрятанному коню. Ерема просил: – Не рискуй, дойди, князь знать должен, что увидели. Парень покивал и исчез между деревьями так, словно и не было его в этом лесу вовсе. Остальные пошумели, вроде и нечаянно, дождались, пока татары их след взяли, и рванули в другую сторону. За собой сначала не очень, а потом все щедрее кидали чеснок – железных ежей, которые, как ни брось, все вверх шипами лягут. Те шипы для коней смерть, наступив, враз на колени валятся, а седок, если коня торопил, через голову летит. По голосам сзади поняли, что первые уж налетели на чеснок, заругались, заголосили по-своему. Для татарина конь первое дело, без него и воин не воин. Русичи переглянулись между собой, снова тронули вперед, теперь вытянулись цепочкой. Все местные, округу хорошо знали, исчезнуть могли посреди леса вместе с лошадьми без следа, потому как лошади тоже с древних лет приучены затихать в каком-нибудь овраге до поры без звука. И в разведку ездили на кобылах, кобыла не конь, зря ржать не станет, на зов жеребца не отзовется. Скакали и скакали, оставляя за собой рассыпанную лошадиную погибель (самим бы после не забыть да не проехать по тем же тропинкам). Выбросив весь припасенный чеснок, метнулся в кусты и исчез Степан, ехавший последним. За него принялся кидать железяки на тропу Петрич. Они вдвоем с Радоком еще долго манили за собой татар, пока не остался на тропе один Радок. Но тому уж ни к чему было гнать, отстали татары, видно, загубили своих лошадей. Теперь оставалось разыскать князя, и как можно скорее, мало ли что случилось с Путятичем. Радок тоже исчез с тропы, словно его и не было. Последний татарин, гнавшийся за русской разведкой, еще потоптался на месте, пытаясь понять по оставленным следам, куда направился русский, но вынужден был повернуть обратно, потому как и его конь наступил на чесночок. «Последний», – с удовольствием подумал притаившийся Радок. В этот момент конь татарина, почуяв кобылку русского, вдруг заржал. Татарин напрягся, он не хуже Радока понимал, что конь почуял кобылу, даже рана не остановила. Прячась за деревьями, принялся оглядываться. Радоку, наблюдавшему из-за большой кочки, было смешно, снять татарина стрелой даже в лесу не составляло труда, слишком тот на виду. И вдруг мелькнула шальная мысль: привести с собой татя! Коснувшись лошадиной шеи, чтоб молчала и не поднималась, он ужом скользнул в сторону, почти не задев кустов. Но татарин попался опытный, видно, был отличным охотником, он успел заметить движение и, не задумываясь, выпустил туда две стрелы. Если б Радок чуть замедлил, быть простреленному. Не выдержав, чуть дернулась кобыла, ее-то и увидел татарин, снова замер, рус воспользовался его вниманием к лошади, успел неслышно переместиться еще дальше. Татарин, видно, решил взять лошадь, ведь своя-то пострадала, подломив ногу. Радоку стоило труда не выскочить на него, когда принялся поднимать кобылу плетью. Но он все стерпел, не время себя обнаруживать. Татарин уже сел в седло, когда со стороны оврага вдруг послышался какой-то легкий пересвист, птица не птица, только лошадь вдруг встала как вкопанная, пока соображал, задницу обожгла стрела, а следом и правое плечо, заставив выпустить поднятый лук. Спешно заталкивая в рот татю мох, чтоб не орал благим матом, Радок бросил его поперек седла и рванул по тропинке дальше, щедро рассыпав чеснок для тех, кто попытается догнать. Железяки хорошо ранили не только коней, они и людям мешали. Вовремя, потому что спешившиеся раньше уже бежали на шум и вскрик товарища. Пришлось еще и свернуть прямо в лес, где стрелы уже не могли так достать, а потом съехать в большой овраг, где внизу тек ручей. Оставив кобылу вместе с пленником лежать, Радок чуть высунулся наверх, долго наблюдал, пока не убедился, что татары отстали окончательно, и только после этого вернулся к своему татарину. Татарина в стан он привез едва живого, первая стрела пробила задницу, потому он ни сидеть, ни лежать не мог, из плеча тоже сильно кровило. Оказалось, не зря тащил татя и сам добирался к князю, Путятич куда-то подевался, в конце концов вернулись все, кроме него. А татарин оказался ценным, получив совершенно неприличную рану, он умолял убить его, только не отправлять обратно. Вообще-то он не был татарином, был бродником, прибился к войску по пути, стал даже пусть небольшим, но начальником. Видно, зная, что его ждет, если попадет к своим, он готов был сказать все, что ни спросят, только бы убили. Но зря русы проводили разведку, не успели даже толком расспросить пленника, как из-за леса вдруг показались… татарские всадники! Это подошел со своими туменами Бурундай… Битва состоялась 4 марта 1238 года и стала для многих русских князей последней. Кровавая сеча продолжалась с утра до самого вечера. Один за другим падали княжеские стяги, сам Великий князь Юрий Всеволодович был убит монгольским воином Нарыком. Монгол не просто убил князя, он отсек голову и насадил ее на навершие своего знамени. Больший удар по русским войскам трудно было нанести. Помня о приказе по возможности брать князей в плен, монголы очень старались, но удалось это сделать только с Васильком Константиновичем Ростовским. Князь, пятнадцать лет назад не успевший к битве на Калке, встретил свою смерть теперь. Он не склонил головы и не поддался на уговоры монголов служить им. Князь Василько Ростовский был замучен врагами в ответ на отказ перейти на их сторону. Батый не сдержался и напомнил Субедею о его намерении уговаривать урусских князей. Полководец едва заметно улыбнулся: – Неразумные сложили головы, хан, остались разумные. Они будут договариваться. Вообще Бату не всегда понимал своего наставника сразу, хотя безусловно доверял его опыту. После Торжка до большого богатого Новгорода оставалось совсем немного, еще один бросок, и они осадят и этот город. Но Субедей… вдруг остановил наступление! Никто не понял почему. Распутица? Нет, зима стояла морозная, болота еще не начали оттаивать и не скоро начнут. Корма лошадям не хватало? Но в Новгороде есть запасы, стоит только взять его, и урусы выложат не сено, овес! Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/natalya-pavlischeva/daniil-galickiy-pervyy-russkiy-korol/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 299.00 руб.