Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Королева Виктория. Женщина-эпоха

Королева Виктория. Женщина-эпоха
Королева Виктория. Женщина-эпоха Наталья Павловна Павлищева Легендарная королева Виктория. Живой символ британской монархии, правившая 64 года… Мы знаем ее по поздним портретам как тучную пожилую женщину с усталыми глазами и одутловатым лицом, чопорную, холодную, давшую имя целой исторической эпохе строгих моральных принципов, переходящих в ханжество. Но ведь и она была когда?то страстной и молодой! Виктория могла стать русской императрицей – но не захотела отказаться от британской короны, и великий князь Александр Николаевич (будущий Царь-Освободитель Александр II) женился на другой. Взойдя на престол в 18 лет, она получила в наследство, кроме трона, еще и ненависть собственного народа, плевавшего при одном упоминании о беспутной королевской семейке, – и смогла поднять авторитет монархии настолько, что ее кончина стала личным горем для каждого англичанина. Длинноносая дурнушка, склонная к полноте, она завоевала любовь первого красавца Европы, которому сама сделала предложение и с которым прожила в счастливом браке больше 20 лет. Смерть любимого супруга едва не оборвала ее собственную жизнь, но судьба подарила Виктории еще одного мужчину, сумевшего вернуть ей если не молодость, то способность радоваться каждому дню. Королева-пуританка, известная строгостью нравов, в объятиях слуги – возможно ли такое?! В жизни нет ничего невозможного… Читайте новую книгу от автора бестселлеров «Княгиня Ольга» и «Нефертити» – захватывающий роман о величайшей королеве, именем которой названа незабвенная Викторианская Эпоха. Наталья Павлищева Королева Виктория. Женщина-эпоха Рождение наследницы – Еще одну минутку, сэр, мне нужно послушать вот тут… – доктор весь обратился в слух, пытаясь определить, есть все же камень в мочевом пузыре или нет. И вдруг… нет, он не ослышался, внутри что-то откровенно булькало! С изумлением отстранившись от пациента, хирург понял, что не получил повреждение рассудка или слуха, лорд Сефтон, которого обследовал хирург, попросту хохотал. Что могло быть смешного в осмотре по поводу камней в мочевом пузыре? Может, пациенту просто щекотно? Хирург готов извиниться за доставленное неудобство, но лорд замахал на него руками: – Нет-нет, я смеюсь из-за полученного письма, извините, если помешал вам своим поведением, – лорд Сефтон показал листок, который держал в руках. – Что вы, ничуть. Я рад сообщить, что пока никакой угрозы не обнаружил. Но вам следует быть как можно осторожней, ведь то, чего нет сейчас… Доктор еще долго объяснял необходимость соблюдать все: режим, диету, умеренность в питье, физических нагрузках, развлечениях и даже сне. Лорд слушал, время от времени кивая, но врач прекрасно видел, что он лишь вежливо изображает внимание, попросту не слыша ни слова, мысли лорда Сефтона были далеко от собственного мочевого пузыря. Откланявшись, врач вышел, размышляя нал тем, что же такого узнал из письма лорд, что заставило его потерять интерес даже к собственному здоровью. Письмо действительно оказалось занятным. Оно было из Брюсселя от величайшего сплетника в Европе мистера Чарльза Криви, служившего источником закулисных знаний всем и обо всем. Мистер Криви пересказывал содержание своей беседы с четвертым сыном короля Англии Георга III герцогом Кентским. Казалось бы, какое дело мистеру Криви и лорду Сефтону до сидевшего спокойно в своем имении Аморбах герцога? Однако дело было, потому что кроме проблем с собственным здоровьем, то бишь сумасшествия, королю Георгу страшно не везло с наследниками, у него категорически не было внуков, вернее, их было более чем достаточно, но все бастарды. Семеро сыновей короля никак либо не могли произвести на свет законного наследника или хотя бы наследницу, потому что жили вместо собственных жен с кем попало, либо вообще не были женаты. Не лучше обстояло дело и с дочерями, две замужние из пяти были бездетны, а три остались старыми девами и надежды не только родить, но и вообще обратить на себя внимание противоположного пола не имели. Сам король Георг давно неизлечимо болен, его приступы порфирии участились и привели к полной слепоте, а затем и полному безумию. Пока билось сердце безумного короля, регентом при нем назван самый беспокойный из сыновей Георг Август Фредерик. Хуже выбора сделать невозможно, но Георг Август – старший из сыновей короля, его право быть регентом. Ни парламент, ни англичане в восторге от такого наследника не были, потому как он образцом для подражания отнюдь не являлся, напротив, отличался распутством, пьянством и мотовством. Понимать, что деньги страны улетают на любовниц Георга и его попойки не слишком приятно. Единственная законная внучка короля Георга III дочь принца-регента Шарлотта совсем недавно умерла при родах. Теперь законных наследников в третьем поколении у сошедшего с ума короля Георга просто не имелось. Единственным выходом оказывалась срочная женитьба младших сыновей, потому как надеяться, что старший сын еще раз осчастливит нацию наследником или наследницей не приходилось. Узнав о смерти племянницы, четвертый сын Георга Эдуард Август герцог Кентский решил «принести себя в жертву», то есть сочетаться династическим браком, чтобы дать, наконец, жизнеспособное королевское потомство несчастной Англии. Но содержать супругу на собственные доходы не представлялось возможным, и хитрый герцог Кентский решил при посредничестве мистера Криви намекнуть парламенту, что при соответствующем материальном обеспечении он готов «поработать» во славу королевства и даже подобрал кандидатуру в супруги. Что же показалось смешным в этом сообщении лорду Сефтону? Просто он слишком хорошо знал, что представляет собой потомство сумасшедшего короля Георга. Ни один из его сыновей склонностью к тихой семейной жизни не отличался, напротив, каждый в меру сил и, главное, средств, пристрастился к разврату, и даже будучи женатыми, принцы жили с женами врозь, отчего дети, как известно, не рождаются, заводили любовниц и плодили незаконных отпрысков. Младшие принцы вообще не были женаты, несмотря на далеко не юный уже возраст. Того же герцога Кентского затащить под венец не представлялось возможным, ни быть привязанным к семейному очагу, ни содержать жену с детьми он просто не мог. И вдруг такое рвение… Даже готовность немедленно и без шума (какие же будут нужны отступные?!) порвать с многолетней любовницей. Понятно, для того, чтобы немедленно родить наследника (или наследницу, что тоже сойдет) и получить пожизненное содержание от парламента. Было над чем посмеяться, между младшими братьями начиналась гонка: кто раньше женится и произведет потомство. Конечно, Эдуарда Августа герцога Кентского запросто может обскакать герцог Кларентийский, но рискнуть стоило. Главное – найти крепкую и способную произвести столь же крепкое потомство особу королевской крови. Неужели нашел? Сообразив, кого имел в виду герцог Кентский, лорд Сефтон снова рассмеялся, наверняка, сестру принца Леопольда, супруга только что умершей Шарлотты, Викторию. Вдовушка свою способность рожать здоровых младенцев доказала, у нее двое симпатичных детишек, нрав не легкомысленный, зато весьма строга, как все немки. Ну не все, конечно, но многие… Что ж, в сообразительности герцогу Кентскому не откажешь, особа вполне подходящая для производства наследника английской короны. Браво! Только парламент вряд ли выделит на содержание новой семьи деньги, достаточные для покрытия долгов, сделанных Эдуардом герцогом Кентским. Кто знает, что еще выйдет из его брака, а оплачивать долги королевской семьи Англии уже надоело. И все-таки он рискнул! А сестра принца Леопольда Виктория Мария Луиза дочь Френсиса герцога Сакс-Кобург-Салфилдского согласилась. Собственно, вдове с двумя детьми выбирать особенно не приходилось, но сначала семья герцога Кентского попросту бедствовала и тридцатидвухлетняя новая герцогиня вполне ощутила прелести нового замужества. Но невысокая, крепенькая, кареглазая и розовощекая брюнетка не унывала, она всегда была оживленной, приветливой и умела держать себя даже в недорогих нарядах по-королевски. Оставалось только родить наследника. За этим дело не встало, довольно скоро Виктория Мария Луиза определенно могла сказать супругу, что ждет ребенка. Герцог Кентский не сразу принял решение немедленно ехать в Англию, то ли не до конца верил в то, что сможет стать отцом, ведь у него-то побочных детей не было, то ли просто не имел средств на переезд. Но все же ехать пришлось, потому что ребенок обязательно должен родиться в Англии и быть англичанином, иначе позже могли возникнуть проблемы с наследованием престола (герцог ни на мгновение не сомневался, что это будет!) из-за рождения ребенка за пределами страны. – Ваша задача, мадам, не родить по пути. То, что у вас в животе, должно целым добраться до Лондона или хотя бы до побережья Англии и только тогда появиться на свет. Эдуард Август герцог Кентский выговаривал это своей беременной супруге, устраивая ее и ее четырнадцатилетнюю дочь от первого брака Феодору в наемной карете. Ни герцога, ни Викторию Марию Луизу герцогиню Кентскую не смущало отсутствие возницы на облучке, притом, что внутри кареты было полно служанок, нянек и домашней живности вроде маленьких собачек и клеток с канарейками, а следом тащится еще десяток экипажей и возов с придворными, прислугой и всякой всячиной. Герцог Кентский суров и требователен, он был настоящим бравым воякой, привыкшим сам и приучившим остальных к жесткой дисциплине. Никто не сомневался, что не родившийся ребенок тоже подчинится требованиям отца и родится только в Кенсингтонском дворце, даже если для этого придется задержаться на пару месяцев. Единственный разлад, который имелся в мыслях герцога, касался пола ребенка. Некогда, еще в его бытность в Гибралтаре, цыганка предрекла, что герцог умрет вполне счастливым, а его единственная дочь станет королевой Англии и будет править долго. Со счастливым финалом собственной жизни герцог был вполне согласен, как и с тем, что его дитя станет править Англией, но вот дочь… да еще и единственная… Хотелось бы сына и не одного. Однако пока он собственноручно погонял лошадей, стараясь, чтобы колеса кареты не попадали в ямы не столько из-за удобства пассажирок, сколько из опасений, что экипаж развалится и придется искать новый, а это потеря времени и, главное, средств, которых категорически недоставало. Герцога не оскорбляла даже необходимость лично работать кнутом, по дороге к престолу Англии он готов был идти и пешком, но боялся опоздать до рождения ребенка. Они добрались до Англии и даже до Кенсингтонского дворца, где 24 мая 1819 года на свет появилась девочка, получившая имя Александрина-Виктория. Ее крестными были названы в том числе принц-регент и император Российской империи Александр I. На что рассчитывал герцог, выбирая в крестные своей дочери правителя далекой страны? Прежде всего он рассчитывал на исполнение пророчества гадалки. Пока оно сбывалось – у него дочь, и он в Англии. У гадалки было еще одно пророчество: что в следующем году в королевской семье умрут двое, и это сильно повлияет на судьбу девочки. Двое из королевской семьи могли быть только теми, кто пока загораживал дорогу к престолу самому герцогу – несчастный король Георг ну и либо принц-регент, либо его супруга, которая снова беременна и переносит свое положение тяжело. Герцог вспоминал умершую во время тяжелых родов Шарлотту, после чего началось его движение к английской короне, и… Нет, он не желал герцогине Кларентийской или своему брату ничего плохого, но ведь кто-то же должен покинуть этот бренный мир и перейти в иной? Старый король просто развалина, за ним дело не станет, кто мог быть вторым? Его собственная супруга Виктория Мария Луиза герцогиня Кентская здоровьем крепка, родившаяся девочка тоже, сам герцог отличался не только силой духа, но и тела. Оставались только члены семьи регента. В январе во время долгой пешей прогулки, совершаемой ради укрепления здоровья (ведь ему предстояло долгое правление Англией, в чем сомнений не было), герцог Кентский основательно промочил ноги. Конечно, он погрелся у камина, но вот чулки сменить поленился. Уже к вечеру у герцога поднялась температура и был такой кашель, что, казалось, содрогаются стены дома, доктор Стокмар в ужасе констатировал воспаление легких, лечить которое не очень получалось. Герцог сгорел быстро, уже 22 января он отдал Богу душу, выполнив половину страшного пророчества гадалки. Герцогиня Кентская осталась вдовой с детьми, массой родственников королевской крови и огромнейшими долгами мужа, а маленькая Александрина-Виктория сиротой. Через шесть дней сбылась вторая половина цыганского пророчества – за герцогом последовал и старый король, но это мало помогло вдове. Средства на содержание семьи были выделены минимальные, потому что по-прежнему надеждой престола оставалась герцогиня Кларентийская, дети которой, однако, не отличались жизнеспособностью. Ее вторая дочь умерла, едва протянув три месяца. Зато Александрина-Виктория отличалась крепким здоровьем и телосложением. Вдова герцога Кентского могла бы вернуться в свой Аморбах и жить с дочерьми там, но она предпочла биться до конца. Серьезную поддержку сестре оказал принц Леопольд, у него были далеко идущие планы по поводу малышки Дрины, как Александрину-Викторию называли близкие. В коридорах Кенсингтонского дворца крики и восторженный детский визг – это маленькая Дрина радовалась тому, что удалось ускользнуть из рук нянек и старшей сестры Феодоры. Ребенок носился, ловко уворачиваясь от взрослых и крича, пока, наконец, одной из фрейлин не удалось поймать непослушное дитя. Теперь вопли перешли в другой разряд, это уже не был восторженный визг, девочка топала ногами, требуя немедленно ее отпустить! Баронесса Шпэт не смогла удержать строптивицу, и та снова вырвалась, но почти сразу попала в руки матери. Герцогиня Кентская относилась к дочери строго, упрекая остальных в том, что ее дитя просто портят своей снисходительностью. Сама Виктория Мария Луиза была немыслимо требовательна к маленькому ребенку, стараясь воспитать в ней те качества, которые обязательно должны быть у добропорядочной немецкой женщины. Для Кенсингтонского дворца начала девятнадцатого века это были весьма непривычные требования. Ставший королем Георг IV своих привычек к разгульному образу жизни не бросил, его супруга, много лет прожившая на континенте и вернувшаяся в Англию, и сама образцом поведения мягко говоря не являлась, к тому же скоро умерла, сдерживать королевские загулы стало и вовсе некому, остальные родственники тоже не считали себя обязанными вести монашеский образ жизни. Вся королевская семья была просто образцом того, как не следует себя вести и жить. Поведение герцогини Кентской и воспитание ею дочери резко контрастировали с остальным двором и сразу обратили на себя внимание. Особенно внимательно к малышке Дрине присмотрелись, когда умер и Георг IV, естественно, не оставив потомства, а у новой королевы бывшей графини Кларентийской детей быть уже просто не могло. Единственным законнорожденным ребенком в огромном королевском семействе вдруг оказалась маленькая дочь герцогини Кентской! К этому времени у Дрины появилась новая воспитательница… Девочка скакала на одной ножке, категорически отказываясь выполнять требование баронессы де Шпэт: – Не буду, не буду, не буду, не буду! – Она остановилась и, блестя своими большими голубыми глазами, повторила еще раз: – Не бу-ду! Бедная баронесса, была не в состоянии справиться со строптивицей, которую, впрочем, все просто обожали, потому что не любить живого, румяного, по натуре доброго и ласкового ребенка было невозможно. Ее характер портили только вот такие приступы строптивости, после которых Дрина плакала, просила прощения, но делала все равно по-своему. Это сочетание доброжелательности и своенравия приносило немало проблем, и справиться с капризами ребенка пока не удавалось никому. А ведь ей только пять, что же будет дальше, невозможно же постоянно жаловаться строгой матери? Вдруг дверь распахнулась и в комнату вошла сама герцогиня Кентская в сопровождении пожилой дамы. – Что вы не будете, Александрина-Виктория? Так называла малышку только мать, остальные обходились простым «Дрина». За девочку ответила баронесса: – Мисс не желает учить алфавит. Мать всего лишь приподняла бровь, что означало неудовольствие, девочка опустила глаза, но все равно упрямо помотала головой: – Нет. В другое время последовало бы наказание, но сейчас у герцогини были другие интересы: – Мы поговорим об этом позже. А сейчас подойди и познакомься с фройлен Лецен. Это твоя новая воспитательница. Дрина вскинула на Луизу Лецен большущие голубые глаза, явно пытаясь что-то вспомнить. Да-да, конечно, это бывшая гувернантка старшей сестры Феодоры! Видно мать решила, что подходящим образом воспитать маленькую принцессу сможет только настоящая немка. Дрина присела в легком книксене, но глаз не опустила, любопытство было слишком велико. В этот момент в комнату вбежала сама Феодора и, на ходу присев перед матерью, бросилась к фройлен Лецен: – Добрый день, фройлен Луиза! Как я рада вас видеть! – Я тоже очень рада видеть вас, мисс. По тому, как они пожимали друг дружке руки и как блестели глаза девушки и женщины, было понятно, что они очень дружны и дорожили этими отношениями. Несколько мгновений Дрина разглядывала эту сцену, склонив головку к плечу, а потом вдруг решительным шагом направилась к Лецен и схватила ее за руку, ревниво возразив: – Это теперь моя гувернантка! – Это очень хорошо, Дрина. Тебе понравится заниматься с фройлен Лецен, и ты легко выучишь алфавит. Зря Феодора упомянула камень преткновения Дрины с предыдущими наставницами, девочка топнула ножкой: – Ничего я учить не буду! Я не буду учить ваш противный алфавит! На мгновение установилась тишина, но герцогиня не успела открыть рот, чтобы сделать выговор младшей дочери, положение спасла сама фройлен Лецен. Гувернантка неожиданно согласилась: – Хорошо, ты не станешь учить алфавит. Просто я научу тебя читать. Принцесса должна быть грамотной. Девочка немного посопела молча, возражать, когда с тобой соглашаются, нелепо, а потом вдруг потащила свою новую наставницу к столу, за которым обычно занималась: – Пойдемте учиться читать, фройлен Лецен. Присутствующие дамы облегченно вздохнули, а Феодора даже рассмеялась. Контакт между гувернанткой и строптивой принцессой был налажен. Дрина была доброй и ласковой девочкой, к тому же очень ответственной и любящей правду. Солгать ее ничто не могло заставить, даже угроза серьезного наказания. Это сильно облегчало задачу воспитания и матери, и гувернантке. На следующее утро герцогиня наблюдала интересную картину, подавшую ей надежду, что теперь будет кому справиться со строптивой дочерью. – Мисс, пора вставать, – голос фройлен Лецен мягок и тверд одновременно, кажется, не подчиниться невозможно. Но принцесса продолжала спокойно валяться в постели. – Вы меня не расслышали? – А вы разве не знаете, что я непослушный и неуправляемый ребенок? Фройлен Лецен понадобилось усилие, чтобы сохранить спокойствие, тем более мать девочки предпочла не вмешиваться в разговор, что, наверное, к лучшему, ведь решалось, найдет ли гувернантка подход к маленькой строптивице. – Я не собираюсь вами управлять, просто знаю, что до завтрака нужно успеть умыться и одеться, иначе останетесь голодной. При этом женщина спокойно протягивала руку девочке, чтобы помочь подняться, а второй рукой подзывала ее няню: – Миссис Брук, скорее, помогите мисс одеться, не то она может опоздать к завтраку. Дрин подчинилась, но во время умывания и потом одевания нашла повод, чтобы закатить скандал. Герцогиня, слушая, как за дверью в их общей с младшей дочерью спальне, привычно скандалит ее дитя, только вздохнула: кажется, даже спокойствие Луизы Лецен не исправит положение. То ли еще будет, ведь после завтрака Дрин предстоял урок фортепьяно, которое та ненавидела. Почему девочке, у которой был и прекрасный слух и голос, не давалась игра на инструменте, не понимал никто. Добродушный толстяк Луиджи Лаблаш, учивший малышку вокалу, зачем-то поинтересовался, хорошо ли она вела себя с утра. Герцогиня вздохнула: – Принцесса была похожа на ураган. Дрин вскинула на мать глаза и со вздохом поправила: – На два урагана, мама. Это были целых два урагана. Пухлые щеки мсье Лаблаша заколыхались от смеха, он обожал этого ребенка и был просто не в состоянии сердиться на Дрину, хотя ему-то сердиться было не на что, вокалом девочка занималась с удовольствием. А вот учиться игре на фортепьяно терпеть не могла, когда возмущенная ее нежеланием серьезно трудиться над гаммами баронесса Шпэт заметила ей, что в таком деле не бывает королевских дорог и принцесса должна трудиться так же, как и остальные, Дрина возмущенно фыркнула: – Ничего я никому не должна! Луиза Лецен наблюдала за Луиджи Лаблашем, пытаясь понять, почему ему удается так легко ладить с принцессой. Луиджи был очаровательным толстяком, из-за короткой шеи воротник всегда упирался ему в загривок и щеки, густые седые волосы стояли дыбом, массивный нос был красен, а кустистые брови сурово сведены к переносице. Но уж суровостью Лаблаш не отличался вовсе, напротив, он любил посмеяться, при этом золотая цепочка от карманных часов уморительно подскакивала на его объемистом животе. Больше всего Луиджи любил бельканто и за хороший голос и слух мог простить что угодно, а уж строптивость очаровательному ребенку тем более. Луиза Лецен, кажется, поняла, чем же берет свою ученицу Лаблаш, он ее просто любил всей душой, а дети всегда чувствуют любовь и отвечают взаимностью. Фройлен Лецен была права, малышка Дрина очень любила тех, кто любил ее, – своего дорогого дядю Леопольда, брата матери, баронессу Шпэт, миссис Луи, служанку Феодоры, которая все чаще прислуживала ей самой, свою няню миссис Брук, дорогую сестрицу Федору, ну и конечно, свою мать герцогиню Кентскую. Но у Луизы Лецен закралось подозрение, что мать Дрина любит, потому что обязана это делать. В самой Луизе очень счастливо сочетались исключительная строгость и требовательность с умением понять и развлечь ребенка. К тому же гувернантка тоже полюбила свою не всегда послушную, но такую живую и очаровательную воспитанницу. Девочка ответила ей тем же, Дрина на долгие годы сохранила привязанность и уважение к своей гувернантке, а в детстве и вовсе боготворила ее. В Кенсингтоне ребенку скучно, неимоверно скучно, даже старшая сестра Феодора мечтала о том, чтобы вырваться оттуда на волю. Приученная к строгому распорядку и ответственная с малых лет, Дрина все же была живым ребенком, ей очень хотелось хоть каких-то развлечений, а играть, кроме как с Феодорой (но та намного старше) и своими многочисленными деревянными куклами, больше не с кем, вокруг только взрослые и однообразная, расписанная по минутам жизнь, в которой изредка бывали хоть какие-то развлечения. – Феодора! – голос девочки звенел от восторга. – Феодора! Нам разрешили поехать к дяде Леопольду в Клермонт! Радоваться было отчего, мать дома задерживали какие-то дела, и она решила отправить девочек только под присмотром Луизы Лецен. Ехать к любимому дяде да еще и самостоятельно… это ли ни повод для восторга?! Когда, получив тысячу и одно наставление, как себя вести, а Луиза Лецен, как не допустить ничего неприличного, все уселись в карету, и та покинула пределы Кенсингтоского парка, Дрина вдруг отчетливо произнесла: – Когда вырасту взрослой, буду ездить куда захочу, у меня будет своя софа и своя комната… и я не буду есть на обед баранину… Вид у девочки был столь решительный, что фройлен Луизе стало смешно, но она сумела удержаться даже от легкой улыбки, потому что это вызвало бы огромную обиду ее подопечной. Сама герцогиня в это время смотрела вслед удалявшейся карете и думала, что дочь пора так или иначе показать другому ее дяде – королю Георгу. В конце концов, никого другого из наследников второй очереди у короля нет и уже не будет, он просто обязан заботиться о девочке, ну и ее матери, естественно. Король так не считал, о племяннице он и не вспоминал, а о ее матери слышать не хотел вовсе! И все же, поговорив с Джоном Конроем, главным своим советчиком, герцогиня решилась на отчаянный шаг, она сама повезла дочь в королевскую резиденцию в Карлтон-Хаус. Этому предшествовала серьезная подготовка. – Нет-нет, дорогая, реверанс должен быть куда глубже, ведь это король, а не твой учитель танцев. Пожалуйста, еще ниже. У Дрины уже болели ноги, потому что присесть в глубоком реверансе один раз и даже десять это одно, а заниматься приседаниями полдня – совсем другое. Но девочка старательно держала спину, не подавая вида, как ей тяжело, и вовсе не капризничала. Она понимала, что предстоит что-то сверх важное, к чему обязательно нужно хорошо подготовиться. Когда мать, наконец, удовлетворил сделанный реверанс и его повторили еще раз пять, принцессу отпустили привести себя в порядок. Герцогиня Кентская обернулась к баронессе Шпэт: – Мне кажется, у Дрин получается. У нее можно воспитать изящные манеры. – Они уже воспитаны, дорогая. Малышка держится так, словно знает о предстоящем будущем. – Нет-нет, только не это! Я всем, даже брату Леопольду запретила говорить Дрин о надеждах на престол, нельзя, чтобы она раньше времени думала об этом, иначе мы еще хлебнем с ней горя. – Это посоветовал Джон? – Да, конечно, и я с ним согласилась, вокруг слишком много опасностей, если с малышкой что-то случится или у нее испортится характер, я не переживу. Дальше последовали наставления о том, что можно и чего нельзя говорить при его величестве, как себя держать, как улыбаться: – Дрин, пожалуйста, только уголки губ вверх, ты смеешься совершенно неприлично! Еще раз. Нет, не так. Вот, смотри. – Мать слегка растягивала рот, приподнимая вверх уголки губ, отчего улыбка совсем переставала выглядеть естественной и превращалась в вымученную. Дочь с тоской пыталась повторить, к счастью, это просто не удавалось. – И еще, не вздумай проявлять инициативу сама, после приветствия только отвечай на вопросы. Это будет куда лучше, а то вдруг королю не понравится то, что ты скажешь. Бедной Дрин уже вовсе не хотелось идти ни к какому королю, что она робко предложила матери. Герцогиня Кентская пришла в неописуемый ужас: – Дитя мое, я столько лет бьюсь здесь в Англии, хотя могла бы спокойно жить в Аморбахе, только потому, что хочу, чтобы ты… – Она почти закусила губу, едва не сказав: «Стала королевой», – чтобы ты могла предстать при дворе! Как можно не желать быть принятой королем?! У Дрины на глазах даже выступили слезы, она не просто не хотела быть принятой королем, она боялась этого до смерти. Но девочка только вздохнула, поняв, что ничто, даже самый жуткий скандал или истерика с топаньем ногами, не избавят ее от этой экзекуции. Оставалось воспринимать будущее представление его величеству как жестокое, но совершенно неизбежное наказание. – Ты должна… – Да, мама. – Ты не должна… – Да, мама. – Не вздумай… – Да, мама. – Не забудь… – Да, мама. – Ты не слушаешь меня?! – Слушаю, мама. – Повтори, что я сказала. – Я должна… я не должна… я не вздумаю… я не забуду… Герцогиня чуть смутилась, ее дочь была куда толковей и даже взрослей, чем ей казалось. Все же Джон, видимо, прав, отсутствие детей благотворно влияет на воспитание девочки. – Хорошо, давай еще раз повторим слова приветствия королю, которые ты произнесешь, когда он обратится к тебе. Дрин повторила без запинки. Мать чуть призадумалась, но все же заметила: – Не произноси слова деревянным тоном, ты должна говорить с чувством, душевно. Попробуй еще раз. После десятого повтора получилось, по мнению матери, с достаточным чувством. – Не забудь: только после того, как он сам к тебе обратится! Присесть как можно ниже и приветствовать, не поднимая глаз. Забудь о своей привычке глазеть на взрослых и вообще по сторонам. Это было ужасно! Если можно, то Дрина проплакала бы всю ночь, но плакать тоже было нельзя, иначе завтра будут красные глаза и нос. Феодора успокоила, что это все не так страшно, она уже бывала на королевских приемах, там так много людей, что король не успевает поговорить со многими, поэтому все пройдет достаточно быстро, а потом их угостят сладким. Такую приятную новость девочкам сообщила баронесса Шпэт. Но даже обещание сладкого не утешило бедную Дрину, тем более мать сказала, что никакой толпы придворных на приеме не будет, она нарочно выбрала день, когда людей мало, чтобы, если дочь опозорится, позор не был прилюдным. Такое предположение задело девочку, и она упрямо вскинула головку: – Я не опозорюсь, мама. Обещаю. Мать только вздохнула. И вот они с матерью и Феодорой в Карлтон-Хаусе. Придворных в тот день действительно было немного, но Дрине все равно казалось, что гудит целый рой пчел, однажды она слышала такой гул. – Его величество! – шепот матери с оттенком ужаса, она быстро окинула взглядом своих девочек, видно, осталась довольна и растянула губы в той самой «приятной» по ее мнению улыбке – уголки губ вверх, но зубы закрыты. Бедные принцессы последовали ее примеру. Король шел в окружении нескольких придворных, но Дрине не удалось ничего увидеть, она присела, упустив глаза вниз в ожидании, когда его величество соизволит обратиться, чтобы ответить душевно и скромно. Мысленно девочка повторяла слова своего ответа, уговаривая сама себя не бояться и ничего не перепутать. По тому, как живей зашелестели вокруг юбки дам, стало ясно, что король приближается. У девочек уже болели ноги и спина от долгого и уж очень низкого реверанса, но они терпели. Шаг, еще шаг… и вот его величество уже рядом, совсем рядом… сейчас… еще мгновение, и он обратится… тогда надо чуть вскинуть глаза, потом скромно опустить и, снова присев поглубже (куда ж еще?!), ответить… Ну… ну же! Она так долго стоять в неудобном положении не сможет… вот юбки зашелестели снова… Дрина рискнула чуть приподнять глаза и с изумлением увидела, что приветствует уже не короля, а идущих за ним придворных. Это же делала мать, пока не сообразила, что король прошел мимо, не только не поинтересовавшись своей племянницей, но и не заметив их. Когда они выпрямились и чуть отошли в сторону, девочки услышали, как мать прошипела по-немецки: «Слепая развалина…». Герцогиня решила, что король либо отвлекся, либо просто сослепу не узнал свою невестку и племянницу. Положение срочно требовалось исправлять, поэтому герцогиня Кентская сделала еще две попытки нарочно попасть на глаза королю, во время третьей стало слишком заметно, что его величество избегает встречи с вдовой брата и ее дочерьми. В ту ночь плакала не смертельно уставшая Дрина, а ее мать, обещавшая сквозь слезы шепотом и по-немецки, что уедет в Аморбах и увезет единственную наследницу трона… Хорошо, что девочка уже спала и ничего не слышала. А на следующий день Дрина стала невольной свидетельницей разговора, заметно повлиявшего на ее отношение к Джону Конрою. Феодора уехала куда-то с баронессой Шпэт и фройлен Луизой, няня миссис Брук ушла к прачкам, Дрина играла со своими куклами в некотором одиночестве, потому что в соседней комнате, дверь в которую была приоткрыта, герцогиня Кентская писала письма. Кукол у Дрины и Феодоры было множество – больше ста тридцати. Они были наряжены в довольно сложные костюмы, часто имитирующие исторические, некоторые даже изображали реальных персонажей. За неимением подруг для игры приходилось делать вид, что дружишь с королевой Елизаветой или королевой Анной, ведешь беседы с королем Генрихом Вильгельмом Завоевателем… Многие куклы были просто дамами, но их никак не удавалось научить делать реверанс, их деревянные ноги не выдерживали напряжения. Зато у них хорошо получались разговоры о погоде… Куклы весьма натурально ахали при одном подозрении, что завтра снова дождь, правда, делали они это голосом самой Дрины, но для девочки кукольное поведение вполне заменяло жизнь. Дама в левой руке убеждала даму в правой, что не стоит ходить по парку в дождь, потому что могут промокнуть ноги и будет болеть горло. Дрина серьезно кивала и обещала голосом другой дамы, что ни за что не покинет дворец в случае плохой погоды. Она так увлеклась, что не услышала, как в соседнюю комнату вошел сэр Джон Конрой, обратила внимание, только когда тот стал выговаривать матери за ее неподобающее поведение. Обвинять герцогиню Кентскую в неподобающем поведении?! Дрина с трудом удержалась от вопля изумления. А Конрой действительно почти ругал герцогиню за слабоволие: – Неужели из-за единственной неудачи вы готовы бросить все?! Возможно, у короля было дурное настроение, болела печень, что часто бывает в последнее время, его кто-то разозлил… Мать что-то отвечала, оправдываясь, она говорила тихо, потому Дрина не разобрала. Очень хотелось подойти к двери поближе и послушать, но девочка понимала, что если взрослые поймут, что она подслушивает, то рассердятся. Да и вообще это некрасиво – подслушивать. Но прислушиваться не прекратила. Сэр Джон обещал посодействовать через принцессу Софью, сестру короля, которую тот просто обожал. Принцессу Софию Дрина знала, эта сестра короля жила в Кенсингтонском дворце, только в другом его крыле. Джон Конрой почти открыто распоряжался всеми финансами Софии и ее большими домами, будучи неофициальным представителем принцессы повсюду, помогал воспитывать незаконнорожденного сына, удерживая того от неблаговидных поступков. Дрина слышала, как об этом однажды говорили меж собой баронесса и сама сестра короля. Тогда еще подумалось, что за неблаговидные поступки могут быть у Гарта? Наверное, он ел слишком много сладкого, отказывался от баранины и плохо мыл за ушами. Дрине было все равно, какие там неблаговидные поступки Джон Конрой мешал совершать ее незаконнорожденному двоюродному брату, но тон, которым сэр Джон разговаривал с матерью, возмутил. Герцогиня оправдывалась, словно тоже совершила неблаговидный поступок. Вот еще! Неизвестно, во что бы вылилось возмущение девочки, но пришла ее няня с выстиранными и выглаженными кукольными платьями, подслушивать больше не получалось, да и сама Дрина тоже отвлеклась. Но осадок остался, как и убеждение, что Джон Конрой плохо относится к ее матери. Принцесса София чем могла помогла своему дорогому Конрою, но это было совсем не то, чего ждала герцогиня Кентская. Просто фройлен Луизу Лецен произвели в баронессы Ганноверские, а сам Джон Конрой стал рыцарем Ганноверского ордена. Об аудиенции у короля речи снова не шло. Но новый рыцарь не позволял герцогине опустить руки, он был настойчив. И все же вовсе не его настойчивостью встреча короля и маленькой племянницы состоялась. Вмешался случай, как часто и бывает в жизни. Король Георг Георг IV был королем, по сути, с 1811 года, когда здоровье его отца короля Георга III стало настолько плохим, что пришлось назначать регента. Георг III страдал страшным заболеванием – порфирией, приведшей к полной слепоте, а до этого еще и к приступам умопомешательства. Георг-младший, воспитанный родителями в строгости и умеренности, стоило ему вырваться на свободу, пустился во все тяжкие. Бесконечные любовницы с огромными тратами на них, постоянными скандалами и попойками отнюдь не добавляли популярности наследнику престола и весьма раздражали короля, вынужденного оплачивать долги сына. Став совершеннолетним, Георг-младший переехал в свою собственную резиденцию Карлтон-Хаус, где безобразный образ жизни приобрел такой размах, что не хватало не только выделенной парламентом огромной суммы в 50 000 фунтов стерлингов в год, но и денег, добавляемых отцом. Оплатив в очередной раз громадный долг сына, король поставил условие, что будет содержать его только при условии, что наследник престола женится, причем на немке. Зря Георг III надеялся, что супруга-немка сможет упорядочить жизнь его безалаберного отпрыска. Свободных приличных германских невест не нашлось, после некоторых поисков вспомнили о Каролине Брауншвейгской, которой было 26 лет и давно пора замуж. У Георга-младшего была уже не просто любовница, а тайная жена, с которой пришлось развестись ради новой супруги, и еще одна любовница, потому он махнул рукой и дал согласие, не глядя, о чем потом серьезно пожалел. Даже нарочно задавшись целью подобрать совершенно неподходящую для Георга супругу, более точно выбрать было бы невозможно. Каролина олицетворяла все, что терпеть не мог ее будущий муж. Она была толста, груба и крайне неопрятна. Упитанная, точно дворовая девка, невеста наследника имела и облик под стать, была краснощека, красноноса и толстозада. Вопиющее отсутствие вкуса во всем, начиная от манеры одеваться во что попало до привычки болтать без умолку и хохотать грубым голосом, повергло жениха в такое уныние, что тот явился на собственное бракосочетание в стельку пьяным, а первую брачную ночь проспал одетым, упав в, к счастью, незажженный камин. Бедная Каролина была невиновата в том, что у собственных родителей до дочери попросту не доходили руки, все время тратилось на ссоры. Девушка росла, как сорная трава в «здоровом» обществе прислуги, да еще и рядом с буйно-помешанными братьями (семейство Брауншвейгских славилось умственными расстройствами). Будущую королеву приучили мыться ежедневно, менять белье и носить наряды, подходящие по цвету, научили больше молчать, смеяться, только когда смеются остальные, и не использовать румяна, поскольку собственные щеки и без того были ярко-красными. Но, даже отмыв, переодев и причесав, не смогли изменить натуру, для этого требовался муж совсем не такой, какой ей достался. Каролина была объектом насмешек всюду, где бы ни появлялась, она оставалась чужой, не удосужившись нормально выучить английский язык и разговаривая на нем с немыслимым количеством ошибок. Но главное, для чего ее привезли в Англию – рождение ребенка – выполнила. Девочку назвали Шарлоттой. Это тоже был никому не нужный ребенок. Георг ненавидел жену, называя гнуснейшей заразой из всех, какими когда-либо был проклят этот мир. Они разъехались по разным домам и жили врозь, когда Каролина решила, что если мужу можно иметь любовниц, то почему же ей нельзя любовников? И отплатила Георгу-младшему той же монетой сполна, принц оценил, каково это быть рогатым. Скандал следовал за скандалом, принцесса натворила много чего и, в конце концов, была обвинена в рождении незаконного ребенка. Это давало Георгу повод с ней развестись. Но проведенное расследование вины Каролины не обнаружило, а самой принцессе надоела Англия, и она укатила людей посмотреть и себя показать всей Европе. В следующие годы Европа немало насмотрелась, вернее, надивилась на будущую английскую королеву, ведь развод-то так и не состоялся. Каролина вернулась в Лондон, как только узнала, что вообще-то является женой короля, но короноваться ей просто не позволили, а чуть позже женщина как-то уж очень своевременно вдруг скончалась, притом что всегда отличалась завидным здоровьем и отменным аппетитом. Больший ущерб авторитету монархии, чем эти двое, нанести было просто невозможно. Развратный пьяница, не вылезающий из долгов, и распутная грубая баба без мозгов в голове едва ли могли стать популярной королевской четой. При одном упоминании о королевской семье многие англичане начинали либо плеваться, либо отпускать крайне неуважительные шуточки. Авторитет монархии упал до нижнего предела. Свою лепту внесли и братья Георга, особенно отличился Эрнст Август герцог Камберлендский, про которого говорили, что он убил собственного лакея и сожительствовал с сестрой. При мысли, что в будущем королем может стать одноглазый Эрнст (он потерял левый глаз на войне с Наполеоном), страна приходила в шоковое состояние. Пожалуй, самым безобидным из братьев был отец Дрины Эдвард Август, столь рано умерший. Лишь он не замечен в буйных попойках или разврате, любовницу, конечно, имел, но только до женитьбы и постоянную, что сродни супруге. От неудачного брака у Георга осталась дочь Шарлотта и стойкое отвращение к германским принцессам. Дочь нравом отчасти удалась в мать, а потому доставила отцу немало беспокойства. Она то и дело влюблялась и даже дала согласие на брак, но потом помолвку расторгла, на ее и англичан счастье, принцесса все же вышла замуж по любви за принца Леопольда Саксен-Кобургского, немыслимого красавца и боевого генерала русской армии, чей портрет не зря красовался в Военной галерее Зимнего дворца в Санкт-Петербурге. Но принцессу, конечно, привлекали не военные заслуги принца, а его внешность и обаяние, даже Наполеон Бонапарт говорил, что более красивого молодого человека он не встречал. Шарлотта была влюблена, а потому стала послушной. К чести принца, он сумел взять в руки свою взбалмошную супругу, и пара была очень популярной в Англии. Но счастье длилось недолго, первые двое детей оказались нежизнеспособны, а, не родив третьего, Шарлотта скончалась. Вот и получилось, что Георг IV в старости оказался одинок, болен и несчастен. А его наследницей кроме бездетных братьев получалась только племянница – дочь Эдуарда Августа герцога Кентского Александрина-Виктория. Но то, что она племянница и Леопольда (герцогиня Кентская была сестрой принца), не добавляло девочке приятности в глазах короля. Александрина-Виктория дочь принцессы из Брауншвейгского рода, этим все сказано. Наверное, Георг и сам не смог бы объяснить, чем провинилась перед ним маленькая девочка, но видеть ее мать просто не желал, и, пока мог, этого предпочитал не делать, как бы герцогиня Кентская ни старалась попасться на глаза. Король стоял у окна Виндзорского замка и любовался видами. В то утро у Георга было прекрасное настроение, бок почти не колол, во рту не горчило, голова не трещала, просто случилось так, что в предыдущий день он почти не пил, да и всю неделю тоже. Необычно, конечно, но надо же дать отдых своему потрепанному организму. Вдруг на глаза ему попалась собственная сестра Мария герцогиня Глостерская, держащая за руку симпатичного ребенка. Очаровательная девочка была маленькой, упитанной и похожа на ангелочка. – Кто это? Леди Каннингем, бывшая в то время любовницей короля, удивленно пожала плечами: – Герцогиня Глостерская. – Нет, ребенок! Что это за ребенок? Выглянув в окно, леди Каннингем рассмеялась: – Ваше величество, это ваша племянница и наследница престола Александрина-Виктория. – Что вы говорите? Приведите-ка ее сюда. Подивившись чудачествам короля, еще вчера старательно не замечавшего племянницу и ее мать, леди все же распорядилась, чтобы одна из дам позвала девочку, конечно, вместе с герцогиней Глостерской. Король успел отойти от окна к своему креслу, а потому не видел, что к дочери подошла и ее мать герцогиня Кентская, не то, возможно, успел бы отменить свое приказание. Требование Георга IV привести к нему племянницу, привело герцогиню Кентскую в состояние близкое к обмороку. Быстро оглядев дочь и поправив несколько складочек на ее далеко не новом платье, герцогиня почти потащила дочь к входу во дворец, на ходу напоминая: – Ты должна… ты не должна… не забудь… не вздумай… В ответ слышалось привычное: – Да, мама… Конечно, семилетняя девочка, увидев короля вблизи, забыла почти все наставления матери, но вышколенная и привыкшая всегда и во всем сдерживаться, она невольно повела себя «правильно». У короля все же было великолепное настроение, даже появление вместе с Александриной-Викторией ее матери герцогини Кентской положения не испортило. Георг протянул принцессе руку: – Дай мне свою лапку. Для ребенка, привыкшего к строгим правилам приличного обращения, такая вольность со стороны монарха была подобна грому среди ясного неба. Она впервые видела такое сочетание превосходных манер и свободного обращения. Дрине и в голову не приходило, что она для короля, по сути, никто, потому и так естественно его поведение. Наследница? Как сказать… Да и какая разница, кто будет ему наследовать, когда его самого уже не будет на свете. К тому же принцесса была наследницей второй очереди, первым стоял брат короля герцог Йоркский, потом герцог Кларенский, за ним еще были братья и сестры, хотя парламент назвал следующей за Вильгельмом герцогом Кларенским эту малышку, это мало что пока значило. Рука у короля была полная, мягкая, но достаточно крепкая. – Поцелуй меня… Король поставил семилетней племяннице щеку. Девочка обняла дядюшку-короля за шею и прикоснулась к его щеке губами. Он неловкого движения ее руки парик чуть съехал, но ни Георг, ни она сама не заметили. Парик пах пылью, вблизи стало заметно, что он уже весьма потрепан, даже слишком потрепан, чтобы это было приличным, а щека короля замазана толстым слоем румян. Кроме того, и щека, и шея, и вообще весь король был мягким, оплывшим, каким-то студенистым… Двойной подбородок просто колыхался в пределах высокого воротника, мешки под глазами вблизи стали особенно заметны. Но девочке не до того, только много позже она вспомнит этот запах пыли и грима, а тогда манеры короля, его чувство собственного достоинства, его доброта очаровали Дрину. Тем более за поцелуем последовал щедрый дар – леди Каннингем по его просьбе принесла и приколола принцессе крошечную миниатюру с портретом короля, украшенную бриллиантами и голубой лентой. Герцогиня замерла, такой дар означал, что король признает ее дочь принцессой и принимает в число своих близких. Король что-то спрашивал, Дрина отвечала, ее ответы вызывали улыбку и новые вопросы Георга. Герцогиню не пригласили ближе, сколько ни прислушивалась, ничего разобрать не удавалось, потому приходилось довольствоваться только тем, что видела. Наконец, король дал знак, что принцесса может идти. Низкий столько раз репетированный реверанс пришелся кстати. Рядом с растянутыми уголками губ приседала мать… Стоило им выйти из помещения, как герцогиня зашипела: – Ты недостаточно низко присела сразу, когда вошла в дверь… к чему было обнимать его величество за шею, ты сбила ему парик… я просила тебя не улыбаться широко, это неприлично… Но как бы ни выговаривала мать, она понимала одно: девочка понравилась королю своей естественностью, и заслуга дочери в том, что король был так мил. На следующий день они прогуливались с матерью неподалеку от дворца. Герцогиня решила, что это место прогулок крайне полезно не столько для здоровья, сколько для будущего дочери, а значит, и ее собственного. Герцогиня Кентская была права, когда их догнал роскошный фаэтон с сидевшими в нем королем и Мэри Глостерской, король приказал остановиться и попросил мать подсадить дочь в карету. Уголки губ герцогини привычно изобразили улыбку, Дрина взлетела на подножку, а потом уселась между тетей и дядей и отправилась дальше, едва успев помахать матери рукой. И вдруг герцогине пришло в голову, что ее ребенка могут просто похитить. Что мешает королю высадить Дрину где-нибудь посреди парка так же, как он посадил малышку в карету? Мысль была глупой, все же Дрина сидела рядом с герцогиней Глостерской, которая крепко держала девочку за плечи. Конечно, ребенка вернули обратно в целости и просто счастливой. С этого дня началось возвышение Дрины. Она вела себя просто прекрасно, с одной стороны, сказывалось строгое воспитание матери и постоянные ее напоминания о правилах приличия, с другой – выглядеть деревянной куклой, зажатой этими самыми правилами, не позволяли возраст и природный темперамент. Король просил называть его дядюшкой, приглашал маленькую племянницу на прогулки в карете, на большую разукрашенную баржу, с которой удили для развлечения рыбу, в зоопарк Сэндпит-Гейт, на выступления танцоров, предлагал своему духовому оркестру исполнить ее любимую мелодию… Дрина сидела со своими куклами, шепотом пересказывая им произошедшее за день и одновременно прислушивалась к разговорам взрослых. По требованию матери девочка ни на минуту не оставалась одна, кроме того, вечерами она присутствовала на вот таких посиделках дам, когда те обсуждали события и высказывали свое мнение. То ли герцогиня Кентская считала, что так прививает дочери умение вести светские разговоры, то ли просто не задумывалась, что ребенку вовсе не стоило бы слушать все подряд, но от девочки ничего не скрывали, хотя, собственно, скрывать было нечего. Теперь обсуждали преимущественно саму Дрину и отношение к ней короля. Леди Гастинг, любимая придворная дама матери, восторженно ахала: – Ах, дорогая, только вы могли воспитать у своей дочери такое чувство такта и находчивость! Ответить королю, что ее любимая мелодия «Боже, спаси короля»… До этого не всякий взрослый догадался бы! Дамы активно поддержали миссис Гастинг в ее уверенности и принялись охать и ахать каждая на свой лад. Герцогиня скромно опустила глаза, признавая столь явные успехи в воспитании дочери. Она и сама удивилась, узнав, какую мелодию заказала Дрина «дядюшкиному оркестру». Пожалуй, эта малышка хитрее, чем кажется. А сама Дрина осторожно прислушивалась и удивлялась, чему удивляются другие. Ничего она не придумывала, ей действительно очень нравилась эта мелодия, и никакая хитрость здесь ни при чем. Но всему хорошему приходит конец, наступила осень, прогулки в карете и на барже стали невозможны, пребывание в Виндзорском замке подошло к концу, вечно терпеть герцогиню Кентскую рядом с собой король не собирался. Одно дело привечать маленькую племянницу и совсем другое – допустить в свое общество ее мать. Георг хорошо помнил, какими бывают немки, и хотя герцогиня ни в малейшей степени не походила на его бывшую супругу Каролину, неприязнь оставалась. Снова потянулись крайне скучные и однообразные дни в Кенсингтонском дворце. Герцогиня Кентская чувствовала себя просто несчастной, она погрязла в долгах, но не потому что была, как нынешний король, крайне расточительной, напротив, а потому что жить просто не на что. Конечно, правительство выделяло средства на содержание принцессы, оставшейся без отца, но этого было так мало… К шести тысячам фунтов, определенным парламентом, свои три тысячи добавлял дядя Дрины принц Леопольд, но вес равно хватало едва-едва. Позже Виктория вспоминала, что новые платья шились только тогда, когда старые становились неприлично коротки, а наставлять их подолы кружевами было уже невозможно. Что на обед обязательно ели суп из дешевой баранины, да и то в очень ограниченном количестве. Сладости не позволялись совсем, а ни единого ковра, не затертого попросту до дыр, во дворце не существовало. Королю Георгу, которому не хватало на любовниц пятидесяти тысяч фунтов стерлингов, в голову не приходило, что вдова не может жить с двумя дочерьми на сумму в несколько раз меньшую. Хорошо еще помогал принц Леопольд, но его помощь герцогиня Кентская принимала со все большей осторожностью. Леопольд несколько пал в глазах сестры. Дядя Леопольд Принц Леопольд был личностью совершенно замечательной. Будучи не первым сыном герцога Саксен-Кобургского, Леопольд не мог рассчитывать фактически ни на что. Воспитывала его знаменитая бабушка герцогиня Брауншвейгская, женщина настолько властная, что ее боялся собственный муж. Ребенок рос умным, толковым и очень красивым. Красавцем Леопольд был всегда, и всегда вокруг него вились влюбленные женщины. Пытаясь сделать военную карьеру, он служил то у русского императора, то у французского, переходя линию фронта при необходимости. Но в войне с Наполеоном все же отличился, недаром его портрет находился в портретной галереи Зимнего дворца в Петербурге рядом с портретами прославленных военачальников Отечественной войны. Женись он на какой-нибудь русской княжне, кто знает, как повернула бы история всей Европы, но судьба занесла красавца Леопольда в Лондон. К этому времени единственная наследница королевской семьи в следующем поколении дочь принца-регента Георга и известной своими странностями его супруги Каролины, затерявшейся где-то на просторах Европы, Шарлотта выбирала себе суженого. Она меняла свои решения по пяти раз на дню, когда разорвав помолвку с Вильгельмом Оранским, она вдруг влюбилась и стала тайно встречаться с племянником прусского короля Фредериком. Почувствовав, что дочь явно пошла в весьма эксцентричную мамашу, Георг посадил дочь под замок, но Фредерик вовремя одумался и отказался от чести стать зятем английского короля. Вот тогда к обольщению беспутной принцессы приступил саксен-кобургский принц Леопольд. Красивый и обходительный молодой человек не мог не понравиться взбалмошной Шарлотте, она влюбилась. В очередной раз и, конечно, страстно. Папаше Георгу было уже все равно за кого выдавать строптивую дочь, он дал согласие, и для Леопольда началась сказка. Он вдруг стал богат, получил все, что нужно для красивой жизни в Англии, правда, в придачу была супруга. Но тут произошло чудо и с самой Шарлоттой. Эта пара была ярким примером того, что может сделать с людьми любовь. Крайне строптивая и непредсказуемая Шарлотта вмиг остепенилась, она полностью подчинилась супругу и стала вести жизнь добропорядочной леди. Англичане не могли нарадоваться красавцу принцу, взявшему в руки будущую королеву. На такого не жаль и денег. Но судьба распорядилась по-своему. Двое первых детей пары оказались нежизнеспособными, а при рождении третьего из-за ошибки врача, то и дело пускавшего кровь и без того ослабшей от 52-дневных попыток родить Шарлотте, она умерла. Горе Леопольда было настоящим, он успел полюбить свою далеко не красивую и не слишком умную супругу. Не меньше горевала и вся Англия, лишившаяся наследницы престола. Несколько лет Леопольд действительно не находил себе места, он продолжал жить во дворце, где проходили их с Шарлоттой счастливые дни и ночи, ежеминутно вспоминал ее, оборачивался вслед каждой мало-мальски похожей на покойную супругу женщине, со вздохом отмечая: «Не она…» Но время, как известно, лечит все, в том числе сердечные раны… И вот теперь он оказался занят исключительно личными делами. Все очень просто – прославленный боевой генерал снова влюбился, но не в принцессу или достойную леди, а в актрису. Оправдывало его только то, что любовница была очень похожа на покойную Шарлотту. Но поведение брата герцогиня Кентская оправдать не могла никак. Леопольд привез свое сокровище в Клермонт, поселил в дальнем доме и почти все время проводил, любуясь красоткой, без зазрения совести использовавшей свое положение. Нет, Леопольд не наделал долгов, не пьянствовал и не распутничал, но даже такое немного вольное поведение вызывало у герцогини отторжение. Конечно, визиты Дрины и Феодоры в Клермонт теперь были крайне ограничены. Допустить их встречу с «этой актрисой» мать не могла. Дальнейшая судьба Леопольда Кобургского, как и предшествовавшая его жизни в Англии, была удивительна: именно он стал первым королем Бельгии, когда Нидерланды разделились на две части. Но до этого еще много что произошло в самой Англии. В 1827 году умер герцог Йоркский, и Виктория стала на шаг ближе к трону. Теперь ее от королевской мантии отделяли всего двое – потрепанный бурной жизнью король Георг IV и бездетный герцог Кларенский. Но сама девочка об этом даже не подозревала, ей никто не говорил, что она вообще-то наследница, пусть и второй очереди. И все же Дрина с самых малых лет чувствовала, что с ней обращаются, хотя и строго, но как-то не так, как с другими детьми, это подчеркнутое внимание воспитало в ней чувство, если не превосходства, то обостренное чувство собственного достоинства. Девочка вела себя действительно как принцесса, послушная, не смеющая возразить и скромно одетая, но принцесса. А вот чувства ущербности из-за откровенной экономии на всем у Дрины не было. Возможно, потому, что она просто не знала жизни за пределами Кенсингтонского дворца, не встречалась с другими детьми и считала, что так живут и все остальные. Строгие правила поведения, умеренность и экономия, скромность были привиты именно тогда и сопровождали ее всю жизнь. А природная живость и энергия вылились в стремление во всем иметь собственное мнение и признавать только его, правда, держа при себе. Пока держа… В 1828 году девочка лишилась и возможности ежедневно болтать со своей любимой старшей сестрой, Феодора, наконец, осуществила свою мечту покинуть Кенсингтонский дворец, она вышла замуж. Это было огромной потерей для Дрины, которую все чаще называли Викторией. Среди взрослых девятилетняя девочка осталась одна… У нее была навязанная матерью, вернее наставником матери, подружка – дочь Джона Конроя Виктора, но одно дело гулять по парку за ручку, изображая по приказу взрослых дружбу, и совсем другое действительно дружить. Став королевой, Виктория даже не вспомнила свою «подругу». Джон Конрой был наставником герцогини Кентской давно, хотя числился всего лишь ее секретарем… Сэр Джон Конрой – Сэр Рэлли, вы выглядите сегодня как настоящий пират! Не хватает только сабли в руках. Я слышала, пираты носят кривые сабли. Сэр Рэлли попытался согнуть деревянную ногу, чтобы как можно изящней поклониться королеве, но это не удавалось, все же деревянные куклы не слишком подвижны, даже если очень стараться. Но деревянный Рэлли все равно был весьма учтив с королевой Елизаветой: – Я не ношу саблю, когда иду на встречу с вами, ваше величество… Дрина приучена говорить тихо, чтобы не мешать взрослым разговорам, потому даже когда дам рядом нет, все равно говорила тише чем вполголоса. Вообще-то она все реже играла с куклами и все больше рисовала, училась танцевать, много и с удовольствием занималась вокалом, языками, под приглядом матери читала. Но читала редко и без особого удовольствия, потому что занятные книги ей попросту не давали, а те, что предлагались, были либо по-взрослому скучны, либо совершенно непонятны, а чаще всего и то и другое. И все это под неусыпным приглядом матери либо кого-то из взрослых. Вот такие минуты, когда ее оставляли хотя бы на четверть часа одну, выпадали так редко, что девочке и в голову не приходило воспользоваться свободой. Хотя, какая же это свобода, если в их с матерью спальне горничные меняли постельное белье, о чем-то переговариваясь и хихикая. Герцогиня уехала по делам вместе с сэром Конроем, это означало, что дела – финансовые, у баронессы Шпэт третий день была мигрень из-за зуба, а дорогая Лецен беседовала о чем-то с пастором, приехавшим из Германии по делам, они были знакомы с отцом Лецен, и пастор передавал многочисленные приветы от родни из дома. Потому вся свобода Дрины ограничивалась углом в комнате, где сидели в рядок ее куклы, каждая из которых была занесена в соответствующий реестр и пронумерована, что не мешало дать многим из них имена и любить больше остальных. Куклы не имели портретного сходства с оригиналами, просто были одеты в исторические костюмы, считалось, что так девочка лучше запомнит славных предков королевской семьи. Деревянной королеве Елизавете надоело беседовать с деревянным покорителем морских просторов, и они отправились на место. Дрина всегда рассаживала кукол в строгом порядке, тщательно расправив платье и убедившись, что ни одна из них не нарушила линию, в которую вытянут весь ряд. В этот момент девочка и услышала часть разговора горничных… Они говорили о сэре Джоне Конрое и герцогине. – Да уж, в этом доме все делается по воле сэра Конроя… Дрина не собиралась подслушивать, но поневоле обратила внимание на не слишком-то уважительный тон по отношению к материнскому наставнику и самой матери. Из слов горничной постарше выходило, что сэр Конрой причастен ко всему, даже к появлению на свет самой маленькой принцессы… От неожиданности Дрина задела кукол, и две из них, те, рядом с которыми должен быть уютно устроиться до следующего раза деревянный пират Рэлли, со стуком упали. Голоса в спальне немедленно затихли, а в приоткрытую дверь осторожно выглянула горничная. Но Дрина уже взяла себя в руки и старательно пристраивала упавших деревянных друзей обратно на их законное место, сделав вид, что ничего не слышала. А в голове метались мысли… Они намекали на то, что сэр Джон… о, нет! Нет, нет! Она с трудом сдержалась, чтобы не броситься с рыданиями разыскивать свою гувернантку. Немыслимо, эти болтушки посмели хотя бы на миг усомниться в том, что ее отец герцог Кентский! Конечно, Дрина еще мала, но она так часто присутствовала незаметной мышкой при разговорах взрослых дам, что многое знала и понимала. Она прекрасно осведомлена о любовницах и любовниках королевской семьи, о незаконнорожденных детях, своих кузинах и кузенах, о том, что супружеская верность отнюдь не является ныне безусловным достоинством. Но допустить мысль, что этим могла грешить ее безгрешная мать?! Да еще и она сама явиться плодом греха… О нет, это было слишком! На счастье девочки вернулась баронесса Лецен и отвлекла ее от страшных мыслей. Постепенно разговор двух глупых горничных забылся, но следствием его явилось полное неприятие Дриной сэра Джона Конроя. Принцесса и без того не слишком любила Конроя, тот никогда не относился к ней как к равной, всегда был насмешлив, причем так насмешлив, словно хотел продемонстрировать свое превосходство. Он издевался над наивностью девочки, ее доверчивостью и неумением хитрить. Сэру Джону в голову не приходило, что это не неумение, а нежелание хитрить, Дрина росла исключительно правдивой, попросту неспособной ко лжи. А сэра Конроя она постепенно возненавидела и не только за некрасивые подозрения горничных или его насмешки, но и за введенную им «Кенсингтонскую» систему воспитания и жизни принцессы. Джон Конрой происходил из древнего ирландского рода, но всего в жизни добился сам. Для начала он попытался сделать военную карьеру и с семнадцати лет уже находился в армии. Но везение его началось, пожалуй, с тех пор, как он женился на племяннице епископа Фишера, дружившего с герцогом Кентским. Супруга не принесла Джону ничего, кроме шести детей и знакомства с герцогом, у которого он и стал конюшим. Вместе с семьей герцога Конрой последовал в Англию и после его смерти занимал уже уникальное положение не только при вдове, но и вообще при королевской семье. Конрой был неофициальным представителем сестры короля Георга IV принцессы Софии, финансами которой распоряжался как своими собственными, а уж герцогиня Кентская и вовсе была послушна его воле, точно мужниной. Многие считали, что Конрой является по совместительству и любовником вдовы, а некоторые, что даже отцом ее младшей дочери. Вот об этом и болтали горничные, убирая в спальне герцогини Кентской. Нет, в появлении на свет Дрины заслуги сэра Джона не было, хотя, тогда он и сэром еще не был. Первый шаг к своему восхождению Конрой сделал даже не женившись на дочери Фишера или став конюшим у герцога Кентского. Невелика честь быть конюшим у человека, финансы которого не позволяли этому конюшему нормально платить. Первым удачным шагом был совет через своего тестя герцогу, чтобы его наследник (или наследница, не важно) родился непременно в Англии, иначе могут быть проблемы с наследованием. Вместе с семьей герцога Кентского в Англию отправилась и семья Джона Конроя. А потом герцог вдруг простудился и умер, оставив вдову с дочерью без средств к существованию и с огромными долгами. Конрой к этому времени уже приглядел себе жертву – принцессу Софию, которой никак не удавалось приструнить ее незаконнорожденного сына Гарда. Джон сумел справиться с глупым мальчишкой и стал для принцессы совсем своим человеком, спасителем. Ловкий подход к делу превратил его в неофициального представителя принцессы и позволил распоряжаться ее финансовыми делами и недвижимостью, не забывая при этом и себя. Конрой был куда состоятельней герцогини Кентской, но оказался одним их тех, кто настоял, чтобы она не возвращалась в Аморбах. Брат герцогини принц Леопольд называл Конроя Мефистофелем и предостерегал сестру от слишком большого влияния этого человека, но у брата были свои дела, а сестре нужна поддержка и помощь. Конрою довольно быстро удалось настроить сестру против принца Леопольда, просто тот завел себе любовницу, а это в глазах герцогини Кентской было почти преступлением против морали. К чему уже достаточно состоятельному Джону Конрою понадобилось сначала быть жилеткой для слез у герцогини, а потом и организатором всей ее жизни и жизни Кенсингтонского дворца? Принц Леопольд прав, Джон Конрой вполне годился на роль Мефистофеля, он раньше других сообразил, что может дать маленькая девочка, едва научившаяся ходить, какие перспективы открыть. Это был второй шаг к вершинам власти для Конроя. Конечно, ждать предстояло очень долго, ведь на пути Дрины к престолу три дядюшки – правящий король и его братья герцоги Йоркский и Кларенский. Но все трое далеко не молоды и бездетны, а значит, дочь герцогини Кентской непременно будет королевой. Такой проект стоил и долгих усилий, и необходимого времени. Герцогиня легко попала под его влияние, оставалось вырастить такой же дочь, и Конрой мог рассчитывать на блестящее будущее собственное и собственных детей. Девчонка оказалась строптивой, но у сэра Джона хватило ума и выдержки не ломать ее через колено, а медленно, день за днем гнуть, чтобы согнулась по его воле. Постепенно Джон Конрой взял в свои руки не только финансы герцогини, но и всю жизнь в Кенсингтонском дворце. Сначала мать Дрины с удовольствием соглашалась с его требованиями и правилами, она тоже считала, что лучшее украшение любой девушки это добродетели, что Дрина должна расти ответственной, послушной, не знать излишеств, ни в коем случае не встречаться с людьми, могущими хоть в какой-то степени подать дурной пример. Но день за днем Конрой подчинял себе герцогиню и все, что было с ней связано. Особенно это проявилось после смерти короля Георга IV. Наследница первой очереди Герцогиня Кентская решила, что дочь достаточно взрослая, чтобы выдержать первый экзамен для проверки своих знаний. В одиннадцать лет Дрине предстояло показать первые результаты обучения, чтобы понять, следует ли что-то изменить в системе ее образования. Принцесса прекрасно рисовала, особенно увлекаясь акварелями, у нее был хорошо поставлен голос, мягкое сопрано, она изящно двигалась в танце, была грациозна и отменно учтива. Все видевшие Дрину дамы отмечали хороший вкус, умение держаться, прекрасные манеры, великолепную осанку, не вполне еще сложившуюся фигуру и маленький рост. Ее алый ротик всегда чуть приоткрыт, однако, это не придавало лицу глуповатого выражения. Девочка чувствовала себя принцессой от рождения и держалась соответственно. Во время устроенного экзамена епископы Лондонский и Линкольнский и архиепископ Кентерберийский убедились, что принцесса Александрина-Виктория весьма подготовлена во многих вопросах, показала хорошее знание основ Священного Писания, истории Англии, географии, арифметики, латинского языка и некоторых других языков. Воспитание и обучение было признано весьма действенным и удовлетворительным, его можно продолжать в том же духе. Воодушевленная похвалой столь уважаемых людей, герцогиня решила, что пришла пора объяснить Дрине кое-что, касающееся ее положения. Экзамен прошел успешно, Дрина чувствовала себя немного уставшей, но довольной, получать не выговоры, а похвалы всегда приятно… Но занятий никто не отменял. В учебник истории Англии был вложен большой лист, расчерченный и подписанный рукой баронессы Лецен. Дрина, понимавшая, что в этом доме ничего не делается просто так, развернула лист и принялась изучать. Баронесса, сидевшая в кресле с рукоделием, сделала вид, что увлечена подбором ниток и это занятие оказалось столь важным, что оторваться от него, чтобы помочь воспитаннице освоить изображенное на листе, никак нельзя. Но в этом и не было необходимости, все имена на листе, написанные рукой баронессы, Дрине были хорошо знакомы. Это просто родословная нынешней королевской семьи, начиная с правящего короля Георга III. Строчкой ниже расположились его сыновья. Вот правящий «дядюшка-король» Георг IV, так и помечено, что правит он. Рядом его братья: умерший три года назад Фредерик герцог Йоркский, потом Вильгельм герцог Кларенский, тетушка Шарлотта, отец Дрины Эдуард герцог Кентский, тетушка София, Эрнст Август герцог Камберлендский, Август Фредерик герцог Сассекский, герцог Кембриджский, тетушка Мария герцогиня Глостерская… Эту схему девочка прекрасно знала и уже не раз видела, но, главное, всех (или почти всех) обозначенных людей она видела сама, а герцога Камберлендского даже очень боялась из-за его жуткой репутации убийцы. Но на сей раз, в схеме были еще и пометки, явно сделанные нарочно для Дрины. Видно, дело в них. Пометки гласили: «без потомства» и относились к большинству имен, Дрина знала и то, что это означает: что нет законного потомства, а, например, у герцога и герцогини Кларенских рожденные дети умерли, зато незаконнорожденных дядя-моряк имел множество и довольно крепких. Но бастарды в схеме не фигурировали. Зато стояли цифры, обозначавшие порядок наследования королевской власти, если все останется так, как есть сейчас. За правящим ныне королем Георгом IV следовал, как и ожидалось, Вильгельм герцог Кларенский, а второй номер стоял у… Дрина вскинула свои большие глаза на баронессу Лецен, но та продолжала старательно прикладывать нитки к вышивке. Пришлось попытаться еще раз разобраться самой. Но от минутного перерыва на листе ничего не изменилось, вторая цифра стояла рядом с ее собственным именем! Это означало, что она, Александрина-Виктория, наследница второй очереди?! Она так близко к трону, что и подумать страшно?! У дяди Вильгельма и герцогини Кларенской нет и уже вряд ли будут дети, значит, когда-то придет и ее черед? – Я наследница за дядей Вильгельмом? Удивительно, но голос девочки даже не дрогнул. Баронесса Лецен подняла на нее глаза: – Да, дорогая. Дрина, наступит день, когда ты сможешь стать королевой Англии. Девочка замерла, она гордилась принадлежностью к королевской семье, ощущала какое-то свое особое положение, но сейчас в душе был разлад. Ей столько времени внушали, что королевская семья должна быть образцом для всех подданных, а она видела противоположное, что поведение самого короля и его братьев не отвечает требованиям морали или просто порядочности. О дяде-короле Георге говорили такое…. Да и сама Дрина вовсе не так глупа, чтобы не понять, что находившаяся рядом с королем леди Каннингем королевой не является, и то, какое отношение эта леди имеет к его величеству. Мотовство, распутство, пьянство и даже убийство, как у герцога Камберлендского… да и король Георг нанял бандитов, чтобы не допустить собственную супругу Каролину на коронацию… а потом она вдруг умерла, хотя была очень крепкой и здоровой… Нет, Дрина не собиралась обвинять своих родственников, но она уже знала другое – она никогда не будет такой же вот, чтобы никто из подданных не мог плюнуть в сторону при упоминании ее имени, чтобы никакие сплетни не могли ее коснуться. – Я буду хорошей… Голос тих и тверд, глаза широко раскрыты, а уж что бушевало внутри, ее уже приучили тщательно скрывать… На всякий случай баронесса Лецен все же напомнила, что тетушка Аделаида герцогиня Кларенская еще молода и может родить наследника… Незаконные дети Вильгельма Кларенского не в счет… Девочка вдруг расплакалась. Сначала Лецен пыталась ее успокоить, говоря, что это вовсе не обязательно, потому что сам герцог уже совсем немолод, ему шестьдесят пять лет, в таком возрасте даже у крепких мужчин редко рождаются здоровые дети. Она не знала, что Дрина плакала вовсе не потому, что переживала за тетушку Аделаиду, а потому что неожиданно вспомнила разговор двух горничных. А что если и она сама незаконнорожденная?! Стало страшно. Вдруг это обнаружится уже тогда, когда придет ее очередь становиться королевой, ведь и дядя-король, и дядя Вильгельм просто стары. – Покажи мне портреты моих предков. – Пойдем, посмотрим. Дрина стояла перед большим портретом отца и пыталась понять, похожа или нет. – Луиза, я похожа на… на отца? – Нет, честно говоря, ты куда больше похожа… – Ужас, который сковал, кажется, само дыхание девочки, трудно передать, она с трудом удержалась на ногах в ожидании, что гувернантка сейчас назовет имя ненавистного сэра Джона Конроя! Но та продолжила: —…на своего дедушку Георга III. Особенно это было заметно, когда ты была совсем маленькой, ну просто вылитый дедушка Георг. Все жалели, что тебя не назвали Георгиной в его честь. Но сделать это не позволил нынешний король, он тогда был принцем-регентом и твоим крестным, и выбрал тебе имя Виктория в честь матери. Баронесса Лецен болтала, а Дрина чувствовала, как с души свалился не просто камень, а огромная гранитная глыба, еще минуту назад придавившая все ее существо. – А ты в этом уверена? – В чем, в том, что это Георг IV выбрал тебе имя? Хочешь, расскажу, как все было, я даже сама видела… Она принялась рассказывать, как не любивший своего брата принц-регент долго вообще ничего не говорил по поводу имени и только во время самого крещения вдруг заявил, что девочку назовут Александриной в честь русского императора, а вторым именем он не позволяет взять свое, потому что поставить его перед именем императора некрасиво, а после оскорбительно. Вот тогда и было предложено второе имя в честь матери – Виктория. Дрина вежливо выслушала рассказ, прекрасно помня, что перебивать старших некрасиво, но потом все же поинтересовалась: – Нет, в том, что я похожа на дедушку Георга? Баронессе Лецен пришлось признаться, что сама она короля Георга III не видела, когда они приехали в Англию, тот был уже совсем болен, ослеп и жил взаперти, но все вокруг в один голос говорили, что, безусловно, похожа! Нельзя сказать, чтобы это утверждение успокоило принцессу. Она подошла к портрету Георга III, вернее, копии с портрета, настоящий висел не в Кенсингтонском дворце. Увиденное не обрадовало совсем – на портрете человек в треуголке с красным одутловатым лицом и глазами чуть навыкате смотрел куда-то в сторону полубезумным взглядом. – Я похожа на него? – почему-то шепотом поинтересовалась Дрина. Казалось, если спросить громче, король на портрете обернется, а встречаться с его страшным взглядом принцессе не хотелось вовсе. – Сейчас нет, а… – А в детстве была? Баронесса не вполне поняла отчаяния девочки, принялась ее успокаивать: – Так говорили многие, но они не правы, уверяю тебя! Ты была и есть очень симпатичный ребенок, никаких безумных глаз, и форма лица совершенно другая, к тому же он был высоким и крупным, как все его сыновья, а ты маленькая… Вовсе ты не похожа на короля Георга III! Дрина залилась горючими слезами. Если бы только ее любимая гувернантка подозревала, в чем причина слез девочки, она с куда большим рвением принялась бы ее убеждать, что безумно похожа, просто копия своего сумасшедшего деда, тем более Дрина и впрямь по всеобщему утверждению была очень похожа на короля Георга III, но не в пору его старческого безумия, а в пору его молодости. Но баронесса не подозревала и успокаивала свою любимицу как могла, находя все новые и новые отличия от деда, закончилось все откровенной глупостью, Лецен сообщила, что главное отличие в том, что… он мужчина! Дрина вскинула на баронессу заплаканные глаза и вдруг рассмеялась! Баронесса облегченно засмеялась тоже: – Вот глупости, выдумала, что она похожа на старого дурака Георга! Да ничуть! Несколько дней после Дрина жила в ожидании, что кто-нибудь объявит о ее несходстве с королевской семьей и намекнет на похожесть на Джона Конроя. Она старательно приглядывалась к самому Конрою, пока тот не вскинул удивленно брови: – Что вы так смотрите? Что-то не так? – Все так! Нет, на Конроя она не похожа вовсе! У него узкое лицо, длинный нос, и совсем не такие, как у нее глаза. Она не может быть дочерью Конроя. Спросить бы у матери, та-то знала наверняка, но столь простой выход Дрине не приходил в голову. В конце концов, она сообразила сравнить себя с дочерьми Конроя, снова пришла к выводу, что не похожа, и немного успокоилась. Она никогда и никому не признается в своих сомнениях, и ее слезы после осознания своего места в королевской иерархии не поймет никто, все решат, что девочка просто испугалась и слишком серьезно приняла эти сведения. Зато теперь она знала, почему так раскланиваются с ней незнакомые важные мужчины, встретив где-нибудь на прогулке. Дрина всегда чувствовала, что кланяются и снимают шляпу именно перед ней, а не перед сопровождавшей ее баронессой, и даже не перед герцогиней, как это ни было странно. А немного погодя в конце июня 1830 года в своем дворце скончался после бурной жизни дядюшка-король Георг IV, и новым королем стал его брат Вильгельм герцог Кларенский, а Дрина превратилась в наследницу первой очереди. Так решил парламент, представить себе в качестве короля одноглазого Эрнста герцога Камберлендского лорды не могли бы и в страшном сне. Принцесса Виктория (теперь Дрину звали только так) не могла понять, жалко ей умершего дядюшку-короля или нет. Наверное, все-таки жалко, он был добрым дядюшкой, хотя и весьма беспутным. Ее жизнь изменилась очень мало, разве что надзор стал еще строже, куклы были забыты, а занятия, например вокалом, стали чаще. Виктории уже полагалось хорошо танцевать, уметь вести светские беседы ни о чем и показываться на людях. Англия должна была привыкать к своей будущей королеве и к тому, что она кардинально отличается от предыдущих правителей. Она выгодно отличалась от предшественников. И не только тем, что на смену потрепанным жизнью старикам могла прийти молоденькая девушка. Виктория отличалась своим образом жизни, воспитанием, невинностью. Англия, много раз шокированная распутством и мотовством своих королей, их бесконечными скандалами, могла получить королеву, ничем не запятнанную, строго воспитанную и очень скромную. Вильгельм IV, ставший королем в шестьдесят пять лет, едва ли когда-то вообще полагал, что такое случится. Он не был наследным принцем, потому сразу выбрал для себя службу на флоте, воевал под командованием прославленного адмирала Нельсона и на всю жизнь остался моряком не только по прозвищу, но и по натуре. Крупный, рослый, добродушный и сердечный, он мог бы стать хорошим королем, если бы успел. Но возраст давал о себе знать, король ходил так, словно вот-вот зацепится за что-нибудь и упадет. Однако королю Вильгельму очень нравились пешие прогулки по Лондону, когда его приветствовали со всех сторон, а он важно раскланивался, упиваясь своей популярностью. Новый король имел десять незаконнорожденных детей, известных как Фицкларенсы, к которым королева относилась весьма снисходительно и которые стали спешно переселяться во дворец, но это не испортило отношения к Вильгельму англичан. Из двух зол нация выбирала меньшее. Лучше спокойные бастарды, чем распутный пьяница Георг со своими любовницами. Англия почти спокойно вздохнула, у страны был король-добряк и наследница с не испорченной репутацией. Но не все оказалось так гладко, за следующие годы Виктория пролила немало слез, временами даже горьких. – Виктория, – Джон Конрой наедине называл герцогиню Кентскую ее личным именем, которое было и у младшей дочери герцогини, – я принес письмо, которое вы должны немедленно подписать и отправить герцогу Веллингтону! Тон Джона Конроя не допускал возражений. Герцогиня Кентская даже растерялась. Только что получено известие о кончине короля Георга, время ли переписываться с герцогом? Но она послушно взяла с руки лист. От ее имени через герцога Веллингтона новому королю напоминалось о том, что теперь наследницей является принцесса Виктория, следовательно, в ее положение нужно внести некоторые изменения. Эти изменения предполагали назначение регентом при дочери ее матери герцогини Кентской со всеми вытекающими отсюда последствиями. Во-вторых, для принцессы требовалось назначить официальную гувернантку из достойных английских леди. И, в-третьих, предлагалось признать саму герцогиню Кентскую вдовствующей принцессой Уэльской. Соответственно заметно увеличивалось и денежное содержание будущей королевы и ее матери. Виктория-старшая вскинула на своего советчика глаза, тон ее был неуверенным: – Но своевременно ли такое послание, ведь король едва скончался. Может, после коронации Вильгельма? Конрой вспылил: – Когда вы научитесь быть решительной?! Как можно быть такой вялой и жить, словно в тумане?! Ставьте подпись и немедленно! Герцогиня Кентская подчинилась. Она могла быть очень строгой с дочерью, но не решалась возражать Джону Конрою, очень боясь лишиться его поддержки. Виктория-старшая только казалась железной леди, а в действительности не была и медной, только ее дочь об этом не догадывалась. Перо дрогнуло во взволнованной руке, и на бумагу едва не скользнула большая клякса. Нет, герцогине удалось сдержать себя, она с облегченным вздохом подала письмо Конрою. Герцог Веллингтонский прекрасно понял, чьих это рук дело, кто подсказал герцогине написать это письмо, но он не мог не признать, что по сути оно верно своевременно. Напуганные возможностью даже просто заявить свои права на регентство при Александрине-Виктории герцога Камберлендского, и лорды, и депутаты палаты общин обязательно примут закон о регентстве в пользу герцогини Кентской. Ай да Конрой! Ловок, нечего сказать. Если честно, то для герцога Веллингтона регентство герцогини Кентской ничем не лучше, чем герцога Камберлендского просто потому, что вместо нее всем заправлять, естественно, стал бы столь же ненавистный Конрой. Но в данный момент думать о предстоящем регентстве можно было только в предположительном варианте и в будущем, король Вильгельм еще даже не был коронован. Герцог Веллингтон ответил герцогине Кентской в насмешливом тоне, но немного погодя все равно случилось именно так, как настаивал Джон Конрой. Согласно принятому закону о регентстве таковой до совершеннолетия дочери становилась герцогиня Кентская, содержание семьи увеличивалось, но ей самой стать вдовствующей принцессой Уэльской все же не удалось. Официальной гувернанткой принцессы Виктории была назначена герцогиня Нортумберлендская. За первой победой герцогини и Конроя последовали многочисленные скандалы и ссоры с королем. Герцогиня категорически не желала для своей дочери никаких контактов и даже присутствия рядом с незаконнорожденными детьми короля Вильгельма. Королева Аделаида относилась к бастардам спокойно и принимала их при дворе. Скандал разгорелся, когда обсуждалась церемония коронации Вильгельма. Сам король не считал своих незаконнорожденных детей недостойными и настаивал на том, чтобы они шли на церемонии впереди принцессы Виктории. Допустить такого герцогиня не могла, она с возмущением доказывала право дочери следовать сразу за королем, а когда настоять на своем не удалось, заявила, что принцесса вовсе не появится на коронации. Нашла коса на камень, так и получилось. Вместо того чтобы радоваться вместе со всеми, следуя хотя бы за своими незаконными кузенами, бедная Виктория сидела дома в Кенсингтонском дворце, обливаясь слезами. Этот отказ участвовать в церемонии позже сыграл с ней дурную шутку, потому что, когда пришло время ее собственной коронации, бедная девушка даже не представляла, как все происходит. Побывав на коронации дядюшки, она, несомненно, все запомнила бы. Девушка рыдала в спальне, и Лецен ничем не могла ее утешить. Это было немыслимо обидно – понимать, что следующая коронация может быть твоей собственной и из-за неуступчивости матери и дяди не иметь возможности посетить настоящую. Виктория была еще слишком юна, чтобы закатить настоящий скандал, а простое хныканье с топаньем ножками выглядело бы уже ребячеством. Принцесса как-то сразу вдруг повзрослела, она уже не только выглядела взрослой, но и стала ею, хотя девочке шел всего двенадцатый год. Неимоверный груз ответственности едва не придавил ребенка, чему очень способствовала ее собственная мать. Требования «ты должна… ты не должна…» перешли на новый уровень. Кенсингтонская система – Мадам, мне нужно с вами серьезно поговорить. Герцогиня вскинула на Джона Конроя почти испуганные глаза, его тон предполагал, что разговор будет не из приятных. Неужели снова проблемы с финансами? Как же она устала столько лет экономить на всем, вечно быть в долгах, вечно кроить и перекраивать бюджет, стараясь, чтобы все выглядело прилично и никто не заметил откровенных прорех! Мебель в комнатах давно не менялась, ее старательно и осторожно чистили, на ковры наступать в отсутствии гостей не полагалось, платья по несколько раз перешивались и перелицовывались, а меню обеда в отсутствие чужих было крайне скудным и ограниченным. После отъезда к мужу старшей дочери Феодоры к младшей перешли все ее вещи, не выбрасывать же! Ни единой лишней комнаты, ни одного лишнего человека из прислуги, ни малейшего послабления в экономии. Сколько же это будет продолжаться?! Герцогиня Кентская была даже рада случившемуся скандалу по поводу коронации, иначе пришлось бы ломать голову над нарядами, а позволить себе лишнее платье ни для себя, ни даже для Дрины она не могла. Конрой настоял, чтобы она потребовала увеличения содержания принцессы. Это логично, Англия, выбрасывавшая такие деньги на покрытие долгов распутного короля Георга, могла бы выделить дополнительные средства, чтобы ее будущая королева не ходила в тайком перешитых платьях и не питалась одной бараниной. Конечно, скромность и экономия во всем это прекрасно, но не до такой же степени. Необходимость дать хотя бы какое-то приданое старшей дочери окончательно подкосила финансовое положение герцогини, не помогла даже помощь ее брата Леопольда. Размышления герцогини Кентской по поводу печального состояния ее финансов прервал Джон Конрой. – Нам нужно усилить меры безопасности вокруг Дрины. – Почему? – Виктория, поймите, сейчас для герцога Камберлендского между ним и троном стоит только труп Дрины. Герцогиня рухнула в кресло, не в состоянии вымолвить хоть слово. Несколько мгновений она беззвучно разевала рот, потом с трудом глотнула и вымолвила: – Ка…какой труп?! – Я говорю образно. Дрина названа парламентом наследницей первой очереди, герцог Камберлендский – второй. Вы полагаете, его остановят моральные соображения от того, чтобы обесчестить, опорочить и даже отравить мешающую принцессу? Герцогиня держала руку прижатой к горлу, ей все еще плохо давалось понимание произносимого Конроем и даже дышать было трудно. Пришлось Джону повторить еще раз. – Вовремя сделанным обращением к парламенту, хотя вы и возражали против него… Герцогиня хотела сказать, что не возражала, просто просила, нельзя ли позже, после коронации Вильгельма, но подумала, что позже могло действительно быть поздно, Джон прав, а потому молча кивнула. Конрой тоже кивнул и продолжил: – …нам удалось сделать вас регентшей принцессы, но кто может помешать герцогу Камберлендскому устранить вашу дочь? Конрой прошелся по комнате, наступая на ковер, чего делать не гостям не полагалось. Но какой же он гость, он давно хозяин в этом доме, причем хозяин строгий… Герцогиня со вздохом посмотрела на своего наставника. Джон Конрой был хорош собой, но не так, как брат Леопольд, тот просто красавец, а Конрой выхоленный. Строгий прямой нос, глаза, взгляд которых выдерживал не всякий, всегда идеально подбритые бачки, высокий воротник обрамлял подбородок и щеки, не впиваясь в них – сэр Джон умел держать голову прямо, холеные руки с тщательно ухоженными ногтями… А главное – его ум, решительность и твердость характера. Герцогиня и сама считалась твердой и строгой, но это все под влиянием Конроя, без него расплылась бы, как пудинг, так твердил сам Джон, и герцогиня была согласна. – Англия устала от распутства, мотовства и пьянства своих монархов. Даже король Вильгельм, хотя и милосерден, дает столько поводов к осуждению… Одни его Фицкларенс (незаконнорожденные дети) чего стоят! – О да! Я категорически возражала против общения и даже присутствия рядом Виктории и этих бастардов. – Бог с ними, сейчас речь идет не об этом. Англия должна получить королеву с совершенно незапятнанной репутацией. Совершенно, понимаете? Герцогиня кивнула: – Но у Дрины так и есть. Никто не может сказать ни малейшего дурного слова о принцессе. – С сегодняшнего дня все будет много строже. – Король предложил сменить имя Виктории, – неожиданно заявила герцогиня. – Что?! Почему я узнаю об этом только сейчас? И какое имя он предложил? – Елизавету. Он считает, что Виктория не английское имя, и предложил назвать принцессу в честь королевы Елизаветы. Чуть подумав, Конрой решительно фыркнул: – Не соглашайтесь. Это ненужная уступка. Принцесса названа в честь матери, почему ее нужно переименовывать в честь давно почившей королевы? Это оскорбительно. – К тому же его величество дал понять, что желал бы много чаще видеть принцессу при дворе, но не желал бы столько же часто видеть нас с вами, сэр. Конрой прошипел: – Старый дурак! Он стоял, барабаня длинными белыми пальцами по стеклу окна и о чем-то размышляя. Герцогиня ждала. Она уже давно была под влиянием этого умного и решительного человека и ничего не делала без его совета и его ведома. Почти согласившись поменять дочери имя, назвав ее в честь королевы Елизаветы, герцогиня теперь думала, насколько это было бы унизительно для нее самой, словно имя матери менее достояно, чем имя королевы, у которой, кстати, репутация тоже не была блестящей. Умница Конрой вовремя это заметил. Герцогиня решила сегодня же отправить вежливый, но решительный отказ королю и оставить имя принцессы прежним. Им не нравится Александрина, пусть будет Викторией. А что касается необычности, то ничего, Англия привыкнет, главное. Чтобы репутация будущей королевы была безукоризненной. Но уж в этом мать не сомневалась, она достаточно пристально следила за своей девочкой и внушала ей самые добродетельные мысли. Мысли самой герцогини вернулись к опасениям Конроя. Джон прав, над Дриной нависла настоящая опасность, герцогу Камберлендскому принцесса теперь очень мешает, и защитить юную девушку могут только двое – мать и Джон Конрой. – Мы найдем повод не отпускать принцессу ко двору слишком часто, там она может попасть под дурное влияние. Этим поводом может служить нежелание ее встреч с бастардами. – Чуть подумав, Конрой продолжал: – Но Англия должна видеть свою будущую королеву и знать, что ее поведение кардинально отличается от поведения родственников. Джон отошел от окна, сел в кресло, прямой и строгий, и вдруг усмехнулся: – Вы знаете, почему англичане приняли и приветствовали в качестве королевы Елизавету? Именно потому что она отличалась и от своего отца, и от своей старшей сестры Марии Кровавой. Мы должны не просто воспитать принцессу по строгим моральным принципам, но и сделать так, чтобы об этом знала нация. Король Вильгельм стар, он долго не протянет, а до восемнадцати лет Виктории еще далеко, готовьтесь стать регентом, мадам. Герцогиню беспокоило другое: – Но как же мы сможем одновременно оградить Дрину от всего и показывать ее Англии? – Отвыкайте, мадам, называть дочь Дриной и прикажите это всем остальным. Отныне она Виктория. Ее высочество Виктория, а дополнения «королевское» мы все же добьемся. Кстати, нам самим стоит ее именовать именно так: «ваше королевское высочество» и подчеркивать это всюду. Конрой снова встал и прошелся по комнате, остановился перед креслом, в котором сидела герцогиня. – Что касается необходимости уберечь принцессу от опасности: в Кенсингтон более никто не допускается без нашего на то разрешения, кроме разве самих короля и королевы. Да и то нежелательно, с ними наверняка увязались бы Фицкларенсы. Принцессу изолировать от общения с нежелательными людьми, будь они даже давно привычными и близкими. Мне кажется, баронесса Лецен недостаточно хорошо влияет на Викторию. – Но Дрина так любит ее… – Не Дрина, а Виктория. И все же я настаиваю, чтобы баронесса была удалена. – Боюсь, это невозможно. Это приведет к серьезной ссоре с дочерью, чего я не желала бы. – Значит, сделаем так, чтобы баронесса Лецен покинула Кенсингтон сама. Герцогиня только вздохнула в ответ. – А показать Англии ее будущую королеву нужно обязательно. Немного погодя мы так и сделаем, станем совершать поездки по стране, чтобы народ смог увидеть свою Викторию. К счастью, ваша дочь, хотя и имеет строптивый нрав, знает, что такое послушание. Вопросами безопасности, как физической, так и нравственной, я займусь сам. Вам остается только продолжить воспитание в том же духе. Уже закончив разговор, Конрой вдруг вспомнил еще одно: – Кстати, нужно подробно рассказать принцессе о ее предках, особо подчеркивая их негативные качества и внушая, что это не привело ни к чему хорошему. Виктория должна твердо усвоить, что только послушание вам и мне, только твердое следование правилам приличия и добропорядочности поможет избежать такой репутации, какая была у ее предков. – Но как можно совсем юной девушке рассказывать о распутстве и мотовстве? – Лучше если об этом расскажете вы, мадам, чем кто-то другой. Вы сможете обратить внимание на негативную сторону поведения и помочь сделать нужные выводы. Каждый приступил с осуществлению своей части воспитания и обучения принцессы Виктории, что, правда, счастья ей не добавило, скорее напротив. В клетке на высоком столике щебетали, точно перебивая друг дружку, две канарейки. Они то подавали голоса по очереди, то вдруг начинали беспокойно «спорить». Слушать их было бы смешно, но Виктория не могла себе этого позволить. Герцогиня Нортумберлендская рассказывала о ее предках, упирая на всевозможные прегрешения и то, к чему это привело. Да уж, Ганноверская династия в прегрешениях весьма преуспела, хотя и остальные европейские немногим лучше. – Итак, король Георг I. Он стал королем после смерти королевы Анны в 1714 году, когда ему было 54 года. Не знал ни слова по-английски, – герцогиня произнесла это с явным пренебрежением, из чего Виктория заключила, что незнание английского языка ставит даже короля в положение ниже лакея. – Его супруга София-Доротея отличалась не просто нескромностью, но откровенным пренебрежением к супружеской верности. Она завела любовника и даже бежала с ним из Ганновера, где будущий король жил. Была возвращена и посажена в заключение в замок Альден, где и жила до конца своих дней. – А у короля были любовницы? – вопрос задан самым невинным тоном, при этом принцесса что-то рисовала, временами вскидывая глаза на саму герцогиню Нортумберлендскую, явно сверяя рисунок с оригиналом. – О да! Его величество Георг I не отличался от остальных. Две его любовницы Эренгарда Шуленберг и баронесса фон Кильмансэгг едва не разодрали бедную Англию на части, стараясь ухватить кусок побольше. К счастью, король Георг предпочитал свой Ганновер. Кстати, эти две леди, хотя едва ли их можно так назвать, получили нелестные прозвища, Шуленберг, ставшая герцогиней Кэнделл, за то, что была длинной и тощей, названа Майским Шестом… Девочка, не в силах сдержаться, хихикнула, но тут же слегка закашлялась, чтобы скрыть этот смешок. Герцогиня Нортумберлендская продолжила: – Вторая ганноверская пассия короля Георга Кильмансэгг, получившая титул графини Дарлингтон, была толстой и неповоротливой, ее прозвали Мадам Элефант. Впрочем, чего ожидать от ганноверских красоток, последовавших за своим любовником в Англию? Виктория краем глаза заметила, как недовольно поморщилась мать, ясно, для герцогини Кентской любое уничижительное упоминание германских родственников и всего немецкого, даже если оно верно, слишком неприятно, чтобы сдержаться. – Король Георг к тому же не ладил с сыном, ставшим после его смерти королем Георгом II, причем не ладил настолько, что даже изгнал из Сент-Джеймсского дворца наследника с его супругой. Супруга Георга II Каролина Ансбахская была просто образцом жены. Она терпеливо сносила все недостатки мужа, благотворно влияла на его поведение и, даже когда была уже при смерти, нашла в себе силы, чтобы благословить его на новый брак, попросив жениться еще раз. На что король ответил: Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/natalya-pavlischeva/koroleva-viktoriya-zhenschina-epoha/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 299.00 руб.