Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Погибаю, но не сдаюсь! Разведгруппа принимает неравный бой

Погибаю, но не сдаюсь! Разведгруппа принимает неравный бой
Автор: Александр Лысёв Жанр: Книги о войне Тип: Книга Издательство: Яуза, Эксмо Год издания: 2011 Цена: 279.00 руб. Просмотры: 78 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 279.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Погибаю, но не сдаюсь! Разведгруппа принимает неравный бой Александр Владимирович Лысёв Новый роман от автора бестселлера «Не отступать! Не сдаваться!». Кровавая «окопная правда» 1945 года. Последний бой, он трудный самый! Хотя Красная Армия теснит противника на всех фронтах, немцы продолжают оказывать отчаянное сопротивление. Не спешат сложить оружие и союзники гитлеровцев – венгры, хорватские усташи, власовцы, белогвардейцы из Русского корпуса. По накалу боев и тяжести потерь эти последние сражения Великой Отечественной зачастую не уступают мясорубке 1941 года… Из всей разведроты капитана Маркова в строю осталось меньше взвода, но их вновь отправляют в самое пекло, в смертельно опасный рейд по вражеским тылам. Фронтовых разведчиков не зря за глаза называют смертниками – потери у них не ниже, чем в штрафбате, а шансы выжить – один к десяти. Как и у штрафников, в войсковой разведке один закон – любой ценой исполнять даже самый невыполнимый приказ! Если придется – принимать неравный бой! Погибать, но не сдаваться! Александр Лысёв Погибаю, но не сдаюсь! Разведгруппа принимает неравный бой 1 Наступление развивалось стремительно. Противник практически не оказывал сопротивления. На запад ехало, шло, перемещалось все, что составляло армию. Двигалась огромная масса людей и техники – от боевых частей, до обозов, полевых кухонь, ремонтных мастерских – словом, всего, что называется одним емким словом «обеспечение». Причем если танки и пехота, вырвавшись вперед, следовали в относительном порядке, то растянувшиеся тылы запрудили все дороги прифронтовой полосы. Впрочем, линии фронта как таковой не существовало. Подобное за войну с Марковым уже случалось не раз после успешного нашего прорыва. Прошлым летом в Белоруссии немцы отступали так стремительно, что даже разведка потеряла на какое-то время контакт с их арьергардами. Зато потом у границ Польши они натолкнулись на хорошо организованное и ожесточенное сопротивление. Между тем нечто в этом роде тогда ожидалось. Как и ожидались постоянно бои – большие и маленькие – все последние долгие четыре года. Но в эти весенние дни в самом воздухе витала надежда, что скоро конец. Робкая, возникшая после последних тяжелых боев на Балатоне, эта надежда подобно вступавшей в свои права весне все усиливалась с каждым днем, с каждой минутой. От нее замирало сердце, в нее не верилось. И в то же время хотелось больше всего на свете, чтобы она не обманула. Надежда мелькала в солдатских взглядах из-под надвинутых до бровей выгоревших пилоток, осторожными намеками звучала в разговорах на коротких привалах, заставляла на несколько секунд отвлечься, сделать небольшую паузу перед отдачей очередного боевого приказа. Благо обстановка пока это позволяла. Подобным ощущением прониклись, казалось, все – от командования до рядового. И в то же время все будто боялись эту надежду спугнуть превращением ее в уверенность. По неписаным фронтовым законам никто не осмеливался прежде времени высказывать владевшие всеми без исключения чувства в форме однозначного утверждения. Война научила не спешить верить в хорошее. Вместе с тем, пожалуй, каждый в эти дни нес внутри себя смутное, не до конца оформившееся чувство, манившее своим невероятным для произнесения вслух, но в то же время вполне обоснованным последними событиями и новостями правдоподобием. Чувство, которое могло быть выражено всего несколькими словами – «скоро кончится война». Это было для привыкших все измерять в последние годы категориями противостояния людей немыслимо, невероятно. Но это было очень похоже на правду. Если позволить этим чувствам хотя бы на миг завладеть собой, то они становились похожими на правду упоительно, до дрожи во всем теле, до замирания сердца, до наворачивающихся на глаза сами собой слез. Никто еще не решался произнести эту правду вслух. Пока она не стала свершившимся фактом, ее надо было гнать прочь – от греха подальше. Усилием воли люди отодвигали подобные мысли и чувства, привычно отдавая себя повседневной ратной работе. И шагали, шагали по пыльным дорогам на запад, с прежним упорством и хронической усталостью вперемешку. Однако, этой весной на запад шагалось действительно по-особенному. Стоял апрель 1945 года… В этом апреле по-особенному и полосовали душу иногда раздававшиеся то слева, то справа в отдалении звуки вдруг неожиданно вспыхивающих коротких перестрелок. Где-то северо-западнее советские войска штурмовали Вену. Ожидалось ее взятие со дня на день. Левый фланг фронта, увлеченный общим порывом, тоже двинулся вперед. Немцы повсюду снимались и уходили на запад. Уходили организованно, в порядке, почти не оставляя пленных и брошенной техники. Но это было уже неважно. Добрая половина Европы осталась за солдатскими спинами в серых русских шинелях, и деться противнику все равно уже некуда. Не выкрутиться, как ни бегай – эту стратегическую истину твердо знал как командующий фронтом, так и ротный повар, примостившийся на передке полевой кухни, что бодро шла вперед на конной тяге вместе с боевыми частями. Однако, в эти дни солдатские лица более обычного мрачнели от перестрелок, периодически возникавших с немецкими заслонами. Казалось, автоматные очереди ранили в самое сердце, даже если пули проходили мимо. Люди, болезненно морщась, отворачивались от наших убитых. Как будто каждый и не повидал сотни смертей за долгую-долгую войну. Смерть этой весной воспринималась живыми особенно мучительно. Третьего дня разведрота капитана Маркова влипла в историю. Иначе случившееся и назвать нельзя. Немцев бравые разведчики откровенно прохлопали. Числом своим значительно менее взвода после боев в центральной Венгрии вся команда капитана Маркова размещалась теперь в кузове трофейного немецкого грузовика «Опель-блиц». Грузовик обрели в конце марта, когда авиация союзников разбомбила отступавшую к австрийской границе колонну вражеской моторизованной дивизии. Территория эта оказалась занята советскими войсками в результате стремительного марша. Немцы, как это нередко бывало в последние дни, боя не приняли – забрав раненых, ушли горными тропами. Часть брошенной на дороге неприятельской техники оказалась искореженной, часть сгорела, но какая-то часть осталась совершенно целой. Вот и решила сбившая ноги на чужих дорогах разведка, раз ее услуги пока не были востребованы, что идти вперед хорошо, а ехать еще лучше. Выбрали новенький, будто недавно с конвейера, грузовой «Опель». Задние колеса с цепями для езды по обледенелым горным дорогам, запаска, полный комплект инструментов в наличии, камуфлированная раскраска, аккуратно свернутый штатный тент, дуги на кузов под него. Сказка, а не автомобиль! В трофейную машину закинули нехитрые солдатские пожитки, радиостанцию, запас продовольствия и боеприпасов. Там же расселся и личный состав с оружием наперевес. Хозяйственный сержант Куценко, по его собственному выражению, «потрофеив фрица», натащил откуда-то уйму двадцатилитровых канистр с бензином. На них и разместились почти все солдаты роты, от которой осталось одно название. Канистры предполагалось пополнять в дороге по мере возможности. За баранку уселся шоферивший с довоенных времен ефрейтор Быков – молчаливый сорокалетний ярославский мужик, виртуозно владевший ножом, не раз и не два с успехом применявший свое искусство в рейдах по тылам врага. За притащенные в кузов канистры с бензином на Куценко стал ругаться старшина, приводя весомые аргументы, что в случае чего вся команда погорит синим пламенем от первого же попадания в грузовик. Вальяжно развалившиеся в кузове разведчики, застелив канистры плащ-палатками, лениво наблюдали через борт за перепалкой Куценко со старшиной. Вылезать никто и не подумал. А без бензина далеко на трофейной машине не уедешь. Рассчитывать же на отпуск горючего со своих заправщиков было бесполезно – не положено. Хоть стреляй – не дадут. Это прекрасно понимали все. Быков, сноровисто осмотрев машину, между тем залез в кабину на водительское место, захлопнул дверь и, поправляя большое круглое зеркало через открытое окно, весомо заметил, перегнувшись через локоть: – Поехали, а? Стрекотнул стартер. Двигатель солидно кашлянул и тут же глухо заурчал на холостых оборотах. Отражавшуюся в боковом зеркале физиономию Быкова чуть тронула довольная ухмылка. Куценко забрался в кузов и тянул оттуда руку старшине: – Ну? – А, чтоб вас… – тот махнул рукой и полез ко всем остальным. Марков подошел к правой дверце кабины. На ней был аккуратно выведен белый крест из четырех прямых углов. Чуть ниже и сбоку красовался разноцветный щиток, напоминавший рыцарский, – эмблема немецкой дивизии, к которой принадлежала автомашина. Такие же раскрашенные наискось щитки были и по бортам. Усаживаясь справа от Быкова, капитан произнес: – Геральдику на бортах закрась. Тот молча утвердительно покачал головой и с хрустом воткнул передачу. «Опель», фырча, бодро отчалил от обочины. – Все сделаем в лучшем виде, товарищ капитан, – вместо Быкова весело отрапортовал сержант Куценко, высовываясь из кузова. Марков кивнул и захлопнул пассажирскую дверь. Началось долгое и необременительное путешествие с полным комфортом. Миновав череду горных перевалов, спустились в равнину. Стало заметно теплее. Слизываемый апрельским солнцем, быстро исчезал снег. Он не был здесь таким глубоким, как в России, да и лежал, вероятно, относительно недолго. Сняли цепи с колес грузовика – машина пошла заметно ровнее и мягче. Предприимчивый Куценко умудрялся на коротких остановках в пути заливать в опорожненные канистры бензин. Запас его пополнялся с завидной регулярностью. Где и как он доставал бензин долго оставалось загадкой. На все расспросы Куценко лишь многозначительно ухмылялся. Вскоре, однако, дело разъяснилось. На дневках и ночевках сержант подолгу пропадал в шедшем с ними уже третью неделю одним и тем же маршрутом отдельном автотранспортном полку. С начальником склада ГСМ этого полка, одним старшим лейтенантом, Куценко наладил натуральный обмен. На чем они изначально сошлись – одному Богу известно. Но теперь периодически к тыловику-старлею посредничеством сержанта перекочевывали некоторые трофейные вещицы из сидоров разведчиков: зажигалки, портсигары, колоды игральных карт, несколько отличных золингеновских ножей. Один раз ушло даже охотничье ружье фирмы «Зауэр» – великолепная горизонталка. Личный состав не возражал, добровольно предоставляя своему сержанту предметы для обмена. Опорожненные за очередной отрезок пути канистры чудесным образом поутру снова становились полными. Как-то они расположились на ночлег в одной аккуратненькой австрийской деревушке с ровными рядами чистеньких домов под одинаковыми черепичными крышами. Деревня была совершенно нетронута войной. Под вечер, прихватив с собой кубанского хлебороба Пашку Клюева по прозвищу Комбайнер, Куценко исчез в сгустившихся сумерках. Около полуночи они прикатили глухо плескавшуюся бочку с бензином, поломав палисадник австрийской усадьбы, в которой разведчики расположились на ночлег. Бочку общими усилиями поместили в кузов. Наутро Марков подозвал к себе Куценко и приказал ему палисадник починить. Сержант вздохнул и отрапортовал без особого энтузиазма: – Есть! Разговор происходил наедине. – Спер? – кивнув на кузов, где была упрятана заботливо прикрытая ватником бочка, сурово спросил капитан. – Да не в жизнь! – по-простецки всплеснул руками Куценко, хлопая себя по бокам. И тут же поправился, вытягиваясь по стойке «смирно»: – Никак нет! На «вальтер» трофейный сменял… Марков оглядел бойца. На добытом с немецкого офицера ремне добротной желтой кожи, в котором щеголял сержант с прошлого лета, отсутствовала давно ставшая всем привычной кобура – трофейного пистолета и вправду не было. – Смотри, – строго проговорил Марков, – вскроется на складе недостача горючего, всех под монастырь подведешь. – У Петюни не вскроется, – расплылся в улыбке Куценко и тут же одернул сам себя. – Я говорю, у товарища старшего лейтенанта на складе полный порядок. Комар носа не подточит! И потом, товарищ капитан, я же для нашего дела стараюсь. Так хорошо едем… – Наше дело, – протянул Марков, чуть усмехнувшись краешком рта. – Сosa nostra. – Чего? – не понял боец. – Идите с Клюевым забор чинить. Живо! – Есть, – поник Куценко. Развернувшись на каблуках, Марков молодо зашагал в сторону просторного каменного дома австрийского бауэра. Через час было назначено выдвижение подразделений походным порядком… А три дня назад все и случилось. В небольшом австрийском городишке, будто вымершем, но тоже, как и деревня, совершенно целом, колонне была определена дневка. Грузовик запарковали в тени готической кирхи на центральной площади городка. Марков распахнул дверцу и присел на подножку, опираясь локтем о выпуклое автомобильное крыло. Стянул с головы видавшую виды суконную командирскую пилотку с затертыми малиновыми выпушками. Пилотка была прожжена в нескольких местах и аккуратно заштопана. Марков носил ее с Курской дуги. Завел, когда получил звание младшего лейтенанта. Вспомнил, как летом сорок третьего ему выдавали темно-зеленые, еще с царских складов пришедшие в часть, побитые молью знакомые погоны с одним просветом и тусклой звездочкой на каждом. «Прапорщик!» – мысленно усмехнулся тогда Марков, привычно классифицировав новое звание по старому чину. Когда-то давно, в самый канун войны, названной современниками Великой, а потом старательно забытой на родине как империалистической, Марков уже был произведен в офицеры. В сорок третьем под Курском, в самый разгар еще более страшной войны, заново надевая офицерские погоны, Маркову на мгновение показалось, что повторяется история его молодости. Впрочем, он твердо знал – это лишь показалось. Иллюзий, какими бы заманчивыми они ни были, он на сей счет не питал… Капитан распахнул выцветший стеганый ватник, накинутый поверх гимнастерки, расстегнул две верхние пуговицы на воротнике, повел затекшими после долгой езды плечами. Весеннее солнышко безмятежно пригревало, выложенная брусчаткой круглая площадь выглядела так, словно ее перед этим драили с мылом. Впрочем, возможно, так оно и было. С бокового переулка на площадь вступала пехотная часть. Солдаты появлялись в колонне по двое, огибали ратушу и исчезали в уходившей под уклон улице, обсаженной вязами. Шли не в ногу, сгибаясь под тяжестью оружия и снаряжения. Усталые лица, винтовки на ремень, шинели в скатках. Мерно постукивали подвешенные к вещмешкам котелки и каски на поясах. Марков чуть прикрыл глаза. Возникла вдруг картина из давно забытого прошлого. Она появилась так ясно, что вдруг засосало под ложечкой. Провинциальный немецкий городишко, такая же площадь и даже кирха с ратушей напоминают те, что окружали Маркова сейчас, в апреле сорок пятого. Стук манерок, неровно колышется лес взятых на плечо винтовок с примкнутыми штыками. Те же скатки и погоны, то же тридцать лет почти неизменное солдатское снаряжение, заплечные торбы. Только на головах у бойцов не пилотки, а фуражки. И касок тогда еще не было. Здесь Австрия, там – Восточная Пруссия. Городишко назывался, кажется, Алленштайн. Август 1914 года. Сбив сопротивление немцев под Гумбиненом, в Германию вступают русские войска. На площади вся рота начинает кричать «ура» и подбрасывать вверх головные уборы. На курносых солдатских лицах неподдельное удивление, все крутят головами, с любопытством осматривают окрестности. Кто-то пустил слух, что они вошли в Берлин. Деревенский парень в солдатской косоворотке, смущенно улыбаясь, с робкой надеждой обращается к Маркову: «Так теперь, стало быть, ваше благородие, и войне конец?». Подпоручик Марков терпеливо разъясняет солдатам, что до Берлина пока далеко и повоевать еще придется. Всеобщее огорчение, но по команде все строятся бодро и четко. Покидают площадь, печатая шаг, по такой же уходящей вниз, к окрестным золотистым полям, улице. Только обсажена та улица была, помнится, не вязами, а липами. И подпоручик был совсем-совсем молодой… Пехота прошла. Видение исчезло. Марков поднялся с подножки и залез в кабину «Опеля». – Товарищ капитан, разрешите обратиться. – Перед дверцей грузовика, держа ладонь у пилотки, возникает ротный старшина. – Так, стало быть, кухня отстала, и кормить мне народ нечем. Это до вечера, в лучшем случае, – докладывает старшина. – Разве что прошвырнуться по окрестностям… Выжидательный взгляд. – Товарищ капитан, ну давайте прошвырнемся, – канючит высунувшийся из кузова сержант Куценко. Чуть изогнутая в ожидании бровь старшины. Все тот же вопросительный взгляд. Подобные сцены разыгрываются с завидной регулярностью с тех пор, как разведчики обзавелись грузовиком. – Я по дороге фольварк заприметил, – продолжает Куценко и считает необходимым сделать уточнение. – Он уже у нас в тылу. – Территория давно и прочно занята нашими войсками, – как бы невзначай подключается к разговору комвзвода лейтенант Чередниченко. В его взводе осталось четыре человека. Разложив шинели, «взвод» Чередниченко в полном составе валяется на скамейках в близлежащем скверике с начинающей просыпаться после зимы чахлой древовидной растительностью. – Товарищ капитан?.. – Снова приложив ладонь к пилотке, старшина изгибает бровь так, что кажется, сейчас глаза съедутся на переносицу. – Ладно, – произносит Марков, выдержав паузу. – Быков, заводи! Судя по моментально запустившемуся мотору, ефрейтор уже был начеку. Чередниченко берется за деревянный борт автомобиля. – Останешься здесь, – останавливает его Марков. – Подыщи нам квартиру. Скорее всего, здесь и заночуем. – Есть! – отзывается лейтенант и возвращается в сторону сквера к своему «взводу»… Через полтора часа они подъехали к запримеченному Куценко фольварку. Пришлось дать крюк по проселку через поля – шоссе было забито двигавшимися на запад войсками. Быков давил на всю катушку. Грузовик потряхивало, следом неотступным шлейфом за ними шло облако пыли. Крестьянское хозяйство расположилось несколько в отдалении от чрезвычайно оживленных в последнее время дорог. По всему видать, хозяйство крепкое, даже зажиточное. И здесь поначалу открылась ставшая уже привычной за минувшие дни картина: все цело, но на огромном подворье ни души. Расслабленные давним отсутствием боевых столкновений, разведчики загнали грузовик прямо в открытые настежь ворота деревенской усадьбы. Правда, у Маркова где-то в подсознании мелькнула настороженная мысль – почему открыты ворота? Но додумать до конца капитан не успел. Быков тормознул посреди двора. – Да куда они все провалились-то? – откинув задний борт грузовика и спрыгнув на землю, недоуменно произнес старшина. И тут же справа, как показалось, со стороны каменного хозяйского дома, на них с характерным сухим треском обрушился автоматный огонь немецких МП. Как подкошенный, не издав ни звука, упал на посыпанный опилками песок двора старшина. В кузове загрохотали сапоги – разведчиков как ветром сдуло на землю, под прикрытие машины. Открыв настежь водительскую дверь, рыбкой скользнул наружу Быков, привычно сдернув за собой автомат за ремень. В следующую секунду во всю длину передних сидений плюхнулся поперек кабины Марков, прикрываясь правой закрытой дверцей. С левой стороны грузовик не обстреливали. Работая локтями, Марков вывалился наружу вслед за ефрейтором. По дому ответным шквалом дружно замолотили автоматы разведчиков, моментально перекрыв своими дробными голосами немецкие. Марков, передернув затвор своего ППШ, осторожно выглянул из-за капота. Стреляли по ним как минимум из трех мест – из-за кирпичного столба въездных ворот, от сарая, расположенного в глубине двора и из окна дома. Пули выбивали фонтанчики пыли под бампером грузовика. Со звоном разбилась фара, сыпанув за шиворот капитану осколками стекла. Марков поспешил убраться назад. Оглядел своих бойцов – в наличии семь человек. Из-под кабины рядом торчали ноги в стоптанных яловых сапогах – занял позицию Быков. Марков залег рядом, осмотрелся. Мельком увидал сосредоточенное лицо ефрейтора с автоматом на изготовку. Паша-Комбайнер установил на сошки под задним колесом пулемет Дегтярева, привычным хлопком ладони до щелчка вогнал сверху круглый диск. Взвел, присмотрелся и лупанул несколькими короткими очередями по дому. Стрельба из окна по ним прекратилась. Коренастый солдат Фомичев выкладывал перед собой из карманов лимонки. Двое уже меняли диски автоматов, остальные перестреливались с немцами в двух направлениях – у сарая и у ворот. С обеих сторон разведчикам ожесточенно отвечали длинными очередями. Марков почувствовал, как его дергают за рукав. Перед капитаном возникло бледное лицо Куценко. Сержант молча потыкал пальцем о днище грузовика. С бортов на песок било несколько струек бензина – видимо, пробило лежавшие в кузове канистры. – Фомичев, ворота! Клюев – сарай! Остальные прикрывают, – негромко отдал распоряжения Марков. Ударили автоматы в сторону въезда. Высунувшись из-под заднего борта «Опеля», одну за другой закинул за столб ворот свои гранаты Фомичев. Грохнули два взрыва. И сразу же по ушам хлестнул истошный крик. Из-за ограды орали взахлеб, стрельба с той стороны стразу умолкла. Видимо, от неожиданности на время прекратил стрельбу и немецкий автоматчик у сарая. – Пашка! – рявкнул Марков, выкатываясь из-под машины и вскакивая на ноги. Последовала затяжная пулеметная очередь по сараю. Марков и Быков, петляя, кинулись вперед. У каменной стенки отчаянно заметалась серая фигура. Открытое расстояние в двадцать метров было преодолено в мгновение ока. Пытавшегося юркнуть в дверной проем немца Марков на бегу срезал автоматной очередью веером. Стреляные гильзы от работавшего с двух рук на уровне пояса ППШ больно ударили капитана по виску. Вместе с Быковым они шлепнулись за поленницей дров. В дверь сарая полетела граната. Почти одновременно раздалось еще несколько взрывов – перебежавшие от грузовика под стену дома разведчики закидали лимонками все открытые окна. Не высовываясь, прикладами снизу выбили оставшиеся целыми стекла – туда полетели еще несколько гранат. Дом содрогнулся изнутри, но когда дым рассеялся, выглядел совершенно целым. Стрельба стихла. Лишь за воротами продолжал с животным надрывом дико вопить раненый немец. С автоматами на изготовку к воротам перебежали, прикрывая друг друга, трое разведчиков. Один из них осторожно выглянул за ограду. Затем встал в рост и, не пригибаясь, вышел на улицу с автоматом в опущенной книзу руке. Крик за воротами взмыл до таких невообразимо высоких нот, что Марков сморщился, как от зубной боли. Треснул одиночный выстрел, и сразу стало тихо. В вернувшемся во двор усталой походкой солдате Марков узнал Фомичева. Тот отсоединил автоматный рожок и буднично загонял его в висевший на поясе брезентовый подсумок… Осмотрели дом и прилегающие постройки – больше здесь воевать было не с кем. Немцев оказалось четверо. Двое лежали за воротами – совсем зеленые пацаны в коротких кителях и кепи фельдграу. Даже без касок. Видимо, последний призыв. Один лежал скрючившись, зажимая застывшими руками развороченный осколками живот. Прямо посередине его лба зияло входное пулевое отверстие. Под сараем обнаружился застреленный армейский унтер-офицер в полном походном снаряжении. А вот в доме была важная персона. Вернее, то, что от нее осталось. Под окном на полу, изувеченное взрывом, на пол-лица обгоревшее, лежало тело в короткой камуфлированной куртке, изорванной пулями. Из-под закопченного подбородка торчал воротник эсэсовского мундира. Штанина на левой ноге убитого была распорота выше колена, один сапог снят. Сама нога обмотана грязными окровавленными бинтами. В углу стоял прислоненный к стене наспех выструганный самодельный костыль. Скорее всего, из-за этого раненого немца остальные и были вынуждены задержаться в фольварке. Быков подобрал с подоконника штурмгевер эсэсовца и, вернувшись во двор, закинул трофей в грузовик. Туда же принесли и три остальных подобранных немецких автомата. К Маркову подошел угрюмый сержант Куценко, доложил: – Четыре ганса, старшина убит. 2 По приказу Маркова выставили боевое охранение. Куценко сходил-таки в сарай и обнаружил в нем забившегося в дальний угол молочного поросенка. Обмотанный взятой здесь же со стены лошадиной упряжью, упирающийся свин был извлечен наружу. Далее Куценко застыл посреди двора в серьезном раздумии. Поросенок, как собачонка на поводке, хрюкал и рыл землю копытцами, норовя вырваться. Под окнами дома курили разведчики, усевшись прямо на землю. Перед ними лежало накрытое плащ-палаткой тело старшины. Убитых немцев подбирать не стали. Обитатели фольварка так и не появились, хотя по всем приметам было видно, что хозяйство аккуратно велось ими вплоть до сегодняшнего дня. К Маркову подошел ефрейтор Быков. – Товарищ капитан, разрешите, – Быков кивнул на грузовик. – Мне бы полчасика… Марков утвердительно кивнул. Вместе с Пашей-Комбайнером ефрейтор обследовал грузовик. «Опель» осел на пробитое переднее колесо. Одна фара была разбита, на правой створке ветрового стекла зияли в паутине трещин несколько пулевых отверстий. Правая дверца оказалась изрешечена, красивая эмблема-щиток, которую так и не закрасили, была пробита в нескольких местах. С полдюжины дырок обнаружилось в крышке капота. Доски правого борта пошли трещинами. Выбитые пулями, клочьями висели на них щепки. Под радиатором натекла лужа воды. Пробитые канистры уже выкинули из кузова. Бензобак, к счастью, остался цел. – Жалко бросать, – констатировал Быков и полез за инструментами. – Вот ведь, товарищ капитан, – подтянув поросенка к ноге, как заправский собачник на утреннем выгуле, заговорил рядом с Марковым сержант Куценко. – Хорошо, что не перекрасились. Они, – сержант мотнул головой в сторону ворот, где лежали пострелянные немцы, – они нас по машине за своих приняли. Когда разобрались, успели только самую малость рассредоточиться. А иначе, я так полагаю, нам бы еще хуже встречу устроили… – Да мы тоже вояки – ввалились как к теще на блины, – подал голос от завалинки Фомичев. – Расслабились, – резюмировал Марков, обводя взглядом своих бойцов. – Больше никакой самодеятельности с подобными поездками. Война еще не закончилась. А про себя капитан добавил: «И я тоже хорош!» Между тем Паша-Комбайнер поставил запаску вместо пробитого колеса. Быков, взобравшись на передний бампер, подняв крышку капота, осмотрел моторный отсек. Спрыгнув, с увлечением побежал в кузов за инструментами, довольно мурлыча себе под нос: «Аккумулятор цел». Ефрейтор разложил перед машиной набор ключей, снова сбегал в кузов, открутил откуда-то несколько болтов разного размера. Из дверного проема хозяйского сарая надергал пакли, намотал ее на болты и вкрутил их в те места, где радиатор пробили пули. Сбегал к колодцу, принес воды. Через оказавшуюся на штатном месте воронку (спасибо прежнему хозяину машины!) залил жидкость в горловину радиатора. Попросил бойцов катнуть грузовик метров на пять вперед по двору на сухое место. Те катнули. Быков сноровисто поползал под машиной, осматривая, нет ли где течи. Вылез ефрейтор довольный и, отряхнувшись, уселся за руль. Секунд тридцать стартер крутился вхолостую, а затем «Опель», закашлявшись, выпустил из выхлопной трубы облако сизого дыма. Выждав секунд десять, Быков снова запустил стартер. Грузовик взревел мотором. Погазовав на холостых оборотах, ефрейтор выпрыгнул из кабины, оставив двигатель работающим. Подошел к Маркову и, козырнув, доложил: – Можно ехать, товарищ капитан! Тело старшины положили ближе к кабине. Остальные разведчики уселись вдоль бортов. Оружие держали на изготовку. Куценко с поросенком поместился у заднего борта. Вконец ошалевший свин метнулся было по кузову в сторону кабины, но сержант отходил его несколько раз со всего размаху упряжью по щетинистой спине, приговаривая: – Я тя, у-ух! Фомичев посмотрел на накрытого плащ-палаткой товарища, потом перевел взгляд на Куценко с поросенком. Ничего не сказал, отвернулся. Куценко, перехватив его взгляд, поскреб ногтями небритый подбородок и отчаянно с ноги заехал напоследок поросенку в пузо. Тот хрюкнул и забился под лавку. Грузовик покинул злополучный фольварк и выехал на знакомый проселок. В кабине Марков стянул с головы пилотку, повертел в руках. Головной убор был пробит пулей и обожжен на самой маковке. Марков и не почувствовал в горячке боя, когда это произошло. Вытащив из-за отворота той же пилотки плоскую картонку с иголкой и ниткой, аккуратно расправил края головного убора на колене и принялся штопать дырку, раскачиваясь в такт движению машины. Быков покосился на капитана и только молча покачал головой… Через пару часов вернулись в городок. Оставленный лейтенантом Чередниченко на площади у ратуши боец проводил их на уютную тенистую улочку с симпатичными двухэтажными особнячками. Визжащего поросенка сержант Куценко уволок через просторную кухню на задний двор. В переднюю вышла хозяйка, статная женщина лет пятидесяти. Накрахмаленный передник, плотно сжатые губы, настороженный, но в то же время исполненный достоинства взгляд. Марков козырнул хозяйке, поздоровался по-немецки и демонстративно замер у порога. Женщина подняла глаза на немолодого, но подтянутого офицера с безупречной выправкой, пристально поглядела на него несколько секунд и, сделав какие-то выводы для себя, слегка наклонила голову, произнеся «вitte». Пропустив хозяйку вперед, Марков вошел вслед за ней в гостиную. Сразу же бросились в глаза две фотографии над камином. На одной был запечатлен серьезный полковник одних примерно с Марковым лет в общевойсковой форме вермахта. На другой – улыбающийся молодой человек в кителе и фуражке люфтваффе, с белокурой плойкой волос, выбивающейся из-под козырька. «Муж и сын», – сразу же отметил про себя Марков. Хозяйка, перехватив его взгляд, даже не сделала попытки отвести глаза. Сложив кисти рук на переднике, она всем своим видом словно говорила – что есть, то есть. Из этой немой сцены однозначно следовало, что фотографии в подобранных со вкусом рамках орехового дерева остались на своих видных местах преднамеренно. Марков объявил женщине, что некоторое время он и его подчиненные будут квартировать в ее доме. Затем осведомился, где располагается городское кладбище. – Кладбище? – удивленно переспросила хозяйка. Не понять хоть и слегка старомодного, но прекрасно поставленного в свое время немецкого Маркова она не могла и была удивлена именно характером вопроса. Капитан попросил подробно объяснить ему туда дорогу. Женщина рассказала. Поблагодарив, Марков инстинктивно закончил разговор легким полупоклоном, чем снова вызвал пристальный взгляд хозяйки. Уже выходя из комнаты, машинально задержался еще перед одной настенной фотографией. На ней статный молодой лейтенант в кайзеровском мундире и пикхельме с достоинством облокотился о спинку резного готического кресла. В кресле сидела, склонив голову, красивая девушка в белом платье с розой в руке. На карточке было выведено золотистой вязью с завитушками: «Потсдам, 1912». С поправкой на возраст Марков признал в девушке и лейтенанте хозяйку и полковника вермахта из первой фотографии на каминной полке. Губы хозяйки чуть дрогнули. – Извините, – поспешно сказал Марков и вышел на улицу. С заднего двора на кухню ввалился сержант Куценко. Зашвырнул в раковину окровавленный нож. На дворе стояла тишина – с поросенком было покончено. Свин даже не пикнул. – А ну, мамаша, дай пройти. – Вытерев грязные окровавленные руки о висевший на крючке кухонный передник, сержант протиснулся между немкой и лейтенантом Чередниченко. Хозяйка так и остолбенела, уставившись на передник, и, казалось, потеряла дар речи. Чередниченко поспешил следом за сержантом. – И чего товарищ капитан с ней возится? – закуривая трофейную сигарету, произнес Куценко. – Старая школа, – уважительно произнес Чередниченко. – Да уж, давно заметил. – Выпуская дым через нижнюю губу, покивал в ответ сержант и значительно поглядел на собеседника. – Ладно, пойду гляну, где у этой ведьмы сковородки… Чередниченко всплеснул руками и прыснул беззвучным смехом в собранные лодочкой к лицу ладони. Городское кладбище располагалось на живописном холме. Снаружи по периметру каменной оштукатуренной ограды были посажены вековые дубы. Грузовик подогнали прямо к кованым чугунным воротам. Куценко сам попросил оставить его на хозяйстве. Проводив отъезжавший от особняка «Опель», сержант отвинтил крышку трофейной фляги в суконном чехле и, сделав приличный глоток, отправился на кухню. Остальные разведчики были сейчас тут, на кладбище. В маленькой мастерской, совмещенной с домиком кладбищенского смотрителя, обнаружили свежеструганый сосновый гроб. Немец-старик в клетчатом пледе, наброшенном поверх потертого пиджака, указал место и отошел на приличное расстояние. Понурая овчарка, такая же, наверное, старая по собачьим меркам, как и ее хозяин по человеческим, медленно подошла к смотрителю и устало улеглась у его ног. Старик маячил в отдалении, худой и прямой, как палка, все время, пока солдаты копали могилу. Старшину похоронили рядом с роскошным надгробием из черного мрамора, под которым, судя по надписи, уже сорок лет покоился некий Курт Майер. «Мужу, отцу, дедушке и прадедушке», – перевел лейтенант Чередниченко, бравший у Маркова уроки немецкого. – Ого, восемьдесят лет прожил! – позавидовал Курту Майеру Пашка Клюев, прочитав даты жизни на обелиске. – Старшина в два раза меньше, – буркнул Фомичев, надписывая химическим карандашом фанерную табличку. – По нынешним временам неплохо, – философски заметил Быков. – Да чего ж хорошего?! – подивился молодой солдатик Вася Бурцев. – А ты попробуй, проживи, – как эхо, отозвался Быков. И, отвернувшись, начал вычищать о цоколь прихваченную с грузовика большую саперную лопату. – А чего, и вправду не так уж и плохо, – неожиданно принялся развивать тему Фомичев. – Не без вести пропал, и то слава Богу. Семья хоть денег получит. Да еще и схоронили в гробу… – Ему без разницы, – обронил кто-то. – Это точно. Только неизвестно, как и где нас зароют. – Фомичев воткнул готовую табличку в свеженасыпанный холмик. Оглядел всех собравшихся и добавил: – Да и зароют ли вообще… – Харе, Игнат, и без тебя тошно, – раздался голос еще одного из разведчиков. На обратном пути Чередниченко практиковался в иностранном языке путем чтения надписей на надгробиях. За немецкими фразами обычно тут же следовал в исполнении лейтенанта перевод. – «Der Tod findet schon eine Ursache», – прочитал Чередниченко на одном из надгробий ближе к выходу. – Это что значит, товарищ капитан? – «Смерть уже ищет причину», – машинально с ходу перевел Марков. Разведчики остановились как вкопанные. Паша-Комбайнер поперхнулся и закашлялся. Фомичев судорожно сглотнул. Вася Бурцев быстро-быстро захлопал глазами. – Давай, лейтенант, завязывай, – глухо проговорил Быков и, шагнув за ворота, закинул лопату в кузов грузовика. С затянутого тучами неба стал накрапывать мелкий дождик. Все забрались в машину. Марков сел на свое место рядом с водителем. «Опель» начал медленно пятиться задним ходом в сторону перекрестка. Закрыв створки кладбищенских ворот на цепочку, взглядом провожал машину старик-смотритель. Овчарка подошла и легла у его ног, положив голову на лапы. Пока не развернулись, Марков долго наблюдал за ними в пробитое пулями ветровое стекло… 3 Вечером всей командой ели поросенка. Куценко нажарил свинины в нескольких огромных сковородках, выставил на стол прямо в гостиной хозяйский хрусталь. Надо полагать, без спроса. Марков распорядился назначить часовых. – Надо бы еще в батальон съездить, – озабоченно проговорил Куценко. – Мы довольствие три дня не получали. – Съездим, – поддержал Марков. – Только чтобы караулы были всю ночь. Ясно? Несколько секунд Марков буравил сержанта взглядом, пока тот не начал чуть ли не физически съеживаться за столом прямо на глазах. – Ка-ра-улы! – раздельно повторил капитан. – Лейтенант Чередниченко, проследите! – Есть! – чертиком из табакерки подскочил Чередниченко. – А теперь можете получить продукты. – Быков, за мной! – направился к выходу лейтенант. – Махни на дорожку, – придержав ефрейтора за рукав, шепнул ему Куценко, как шахматной фигурой на доске, двигая по столу наполненной мельхиоровой стопкой. – За рулем не пью, – отрезал водитель «Опеля». Через час Чередниченко с Быковым благополучно вернулись. Раздали всем хлеб, консервы и сухари по распоряжению Маркова убрали в два потертых вещмешка как неприкосновенный запас. Сегодня в центре внимания была жареная свинина. Куценко исхитрился еще где-то достать картошки. Вполне возможно, что в хозяйском погребе. Марков разрешил выложить на стол четыре фляги. – Дык, товарищ капитан, закусон-то мировой, – робко попытался увеличить ставку Куценко. И тут же потупился под пристальным взглядом серых глаз – все знали, что спорить с командиром бесполезно. А ослушаться втихаря никому и в голову бы не пришло. Так уж в подразделении повелось. И дело было не только в соблюдении буквы устава… В караул заступил Фомичев. Остальные разведчики расселись вокруг массивного дубового стола. Марков оглядел ребят – вот они все, двенадцать человек. Еще сегодня утром было тринадцать. Его, Маркова, разведрота… …Почему-то капитану вспомнилась встреча нового, 1945 года. Четыре взвода роты, насчитывавшие тогда по десять-пятнадцать человек каждый, расположились в подвалах разрушенного универмага на окраине Будапешта. Расположились с комфортом, даже умудрились наладить откуда-то подачу электричества в подземные апартаменты. Лампочки под низкими сводами мигали, но освещали помещения вполне приемлемо. Куценко со старшиной вместо новогодней елки притащили откуда-то невысокую сосенку со срезанной осколком макушкой. Ее украсили разной всячиной, составив целые гирлянды из солдатской амуниции. Все тот же неутомимый Куценко разнюхал дорогу к какому-то заваленному венгерскому складу, откуда добыл целый ящик шампанского. Как ни просили соседи-минометчики раскрыть сержанта тайну местоположения склада, Куценко оставался непреклонен. Даже в изрядно нагрузившемся к утру состоянии. А потом продолжились упорные уличные бои за каждый квартал. С рассветом импровизированный новогодний стол сменился катакомбами подземных коммуникаций венгерской столицы. Все ночи разведчики, по колено в воде, соседствуя с крысами, проводили в поисках, по большей части безрезультатных. Караульная служба у окруженного вражеского гарнизона была налажена великолепно. Долго не удавалось нащупать слабое место в обороне противника на участке их дивизии. В роте росли потери, а результата не было. Стрелковые подразделения штурмовали один за другим укрепленные кварталы города вслепую. И по большей части откатывались назад. Наконец в одном из рейдов Быкову удалось подкараулить и оглушить венгерского офицера. Разведчики перед этим долго высиживали свою жертву, скрываясь под днищем подбитой венгерской самоходки «зриньи» – приземистого свиноподобного детища венгерского танкостроения. Вместе с Фомичевым запихали «языка» в канализационный люк, где их поджидали остальные участники разведгруппы, и благополучно добрались в расположение своих войск, шлепая по пояс в зловонной жиже. И тут выяснилось, что никто даже самую малость не говорит по-венгрески: ни в роте, ни в батальонах, ни в штабе полка. Пленного венгра переправили в дивизионный разведотдел. Весь вечер гадали, что же он пытался сообщить. Дело в том, что венгр еще в разведроте и не думал упорствовать – болтал без умолку, с надеждой глядя на разведчиков красивыми и печальными карими глазами. Те лишь сочувственно разводили руками и дали пленному краюху хлеба и полбанки тушенки. А на следующий день стрелковый полк пошел в атаку на территорию завода, с которого умыкнули венгерского офицера. Полк натолкнулся на кинжальный пулеметный огонь и, понеся большие потери, откатился на исходные позиции… Фомичев, ввалившись тогда в подвал, где отдыхали разведчики, обтер о засаленный ватник выпачканные мазутом руки. Обливаясь, сделал из фляги несколько глотков и между делом сообщил товарищам: – Шлепнули нашего мадьярчика-красавчика. Ложную схему огня нарисовал. Старательно рисовал, сука! Мне корешок из штаба по секрету шепнул – сам комдив приказал. За проваленную атаку. Якобы при попытке к бегству… Быков саркастически хмыкнул и, вытерев о штанину нож разведчика, аккуратно отрезал себе кусок сала, отправил его в рот и принялся жевать с невозмутимым видом. Остальные завалились спать – ночью предстоял очередной поиск. Но в тот раз поиск не состоялся. Дивизию вечером сняли с занимаемых позиций и спешно перебросили вниз по Дунаю. Затем развернули фронтом на запад и приказали выдвинуться к новому рубежу обороны. Выяснилось: немцы крупными силами перешли в наступление с целью деблокировать окруженную группировку своих войск в Будапеште. Бои по всему фронту начались 2 января и продолжались с нарастающим ожесточением. В последующие дни немцы подтянули из резерва группы армий «Юг» полностью укомплектованный танковый корпус СС и несколько армейских танковых и моторизованных соединений. Внешнее кольцо советского окружения затрещало по швам, местами дрогнуло и начало подаваться обратно на восток. После двух дней пешего марша в январской поземке ненадолго выглянуло скромное зимнее солнышко. Разведрота вместе с остальными частями потрепанной в уличных боях дивизии расположилась на короткую дневку прямо по обочинам шоссе. Марков снял шапку и умывался чистым снегом, в изобилии наметенном в придорожный кювет. Когда вдалеке заслышался гул авиационных моторов, никто и ухом не повел – настолько привыкли за последнее время, что в небе господствует своя авиация. Поэтому появление эскадры немецких штурмовиков оказалось полной неожиданностью. Паша-Комбайнер разинул рот, да так и оставался стоять посреди дороги, пока метрах в пятидесяти перед ним не ударила в землю первая бомба. – Во-о-оздух! – запоздало с отчаянием заорал Фомичев и сиганул в кювет. Самолеты, кружась над колонной, сбрасывали свой смертоносный груз. Им практически никто не мешал. К бою кое-как из походного положения успели привести лишь одно зенитное орудие. Расчеты остальных, как зайцы, запетляли по заснеженному полю, оставив открытыми нараспашку дверцы транспортировавших артиллерию заморских «студебеккеров». Попытавшаяся было тявкнуть в ответ на бомбардировку единственная зенитка была разбита после того, как немецкие самолеты сделали второй заход. «Студебеккер» рядом с ней горел, на снегу чернели тела убитых, в воздух взлетали комья мерзлой земли, с неба продолжали сыпаться бомбы. На третий круг «юнкерсы» пошли, включив пронзительные сирены. – Твою-ю ма-а-ать! – раскачиваясь из стороны в сторону, выл в кювете Фомичев, стоя на коленках и зажав ладонями виски. Автомат торчал рядом из снега прикладом кверху. В довершение всех бед из-за низких туч выскочила четверка Ме-109 и пошла на бреющем полете, поливая растерзанную колонну из пулеметов. Кто-то, наплевав на опасность, с колена высадил вслед истребителям целый автоматный магазин. Где-то отчетливо бахнуло несколько винтовочных выстрелов. Все тщетно – самолеты исчезли так же внезапно, как и появились. Немцы порезвились от души, сами не понеся никаких потерь. Выждав с минуту, Марков выбрался на дорогу, огляделся. Шоссе в обе стороны было затянуто густыми клубами черного дыма. Совсем рядом горел грузовик, еще от одного осталась лишь рама с жирно чадящими колесами. Кабина была разнесена в клочья. Полдороги перегородила не подававшая признаков жизни самоходка с перебитой гусеницей. Другая, сползшая в кювет, уткнулась стволом пушки в землю. Из открытого верхнего люка, перегнувшись пополам, свисала фигура в черном танкистском комбинезоне. Языки пламени, вырываясь из моторной решетки на корме, весело лизали запасные баки САУ. – Здравствуй, жопа, новый год! – оглядев картину произведенных разрушений, обалдело проговорил рядом с Марковым выбравшийся из канавы сержант Куценко. – Как в сорок первом… С поля возвращались смущенные зенитчики. Объезжая воронки и горящую технику, норовя вот-вот сорваться в занос, на бешеной скорости к ним приближался открытый «Виллис». Марков издалека узнал командира дивизии полковника Бутова. Головного убора на полковнике не было, седые волосы трепал ветер, от виска до подбородка – широкая кровавая полоса. Взвизгнули тормоза, «виллис» развернуло и поставило наискось поперек дороги. Ветровое стекло автомашины было разбито вдребезги, крупные осколки держались лишь по углам поднятой металлической рамки. В распахнутом полушубке и хромовых сапогах, комдив выпрыгнул на дорогу перед крайним совершенно целым зенитным орудием, прицепленным к новенькому «Студебеккеру», аккуратно выкрашенному согласно времени года в белый цвет. – Командира зенитной батареи ко мне! – оглушительно рявкнул комдив. Спотыкаясь и поскальзываясь на насте обочины, к «Виллису» подбегал средних лет майор в ладно пригнанной шинели, застегнутой на все крючки, затянутый в командирские плечевые ремни, с щегольской планшеткой на боку и коробкой трофейного цейсовского бинокля на груди. Согнутая в локте, будто сведенная судорогой, рука в обтягивающей кожаной перчатке пыталась отдать честь. Майору это не удалось, рука тряслась крупной дрожью. Широко раздувая ноздри, Бутов сделал шаг к майору и двумя резкими движениями сорвал с него погоны. – Расстрелять! Все окружающие замерли на своих местах. Стало тихо, лишь с легким потрескиванием за спинами у Маркова и Куценко догорал разбомбленный грузовик. Выпрыгнувший из «Виллиса» адъютант комдива подходил к майору, на ходу снимая с плеча ППС. Майор растерянно заозирался, очевидно, не понимая происходящее до конца. Когда адъютант с автоматом в руках поравнялся с командиром зенитчиков, тот, в одночасье все осознав, бухнулся перед Бутовым на колени, заголосив неестественно высоким фальцетом: – Товарищ полковник! Товарищ полковник! Я искуплю, я кровью… товарищ полковник!!! Бутов резко развернулся на каблуках и зашагал обратно к «Виллису». – Това-а-а-рищ полковник!.. – отчаянно неслось вслед. Щелкнул взводимый затвор. Огласивший округу душераздирающий животный крик «а-а-а-а!» оборвала короткая автоматная очередь… Всеми присутствующими овладело оцепенение. И, лишь дойдя до машины, комдив повернулся лицом к собравшимся вокруг офицерам: – Пятнадцать минут на наведение порядка. – Бутов посмотрел на наручные часы. – Ровно в 14–30 продолжить движение. Все! «Виллис» командира дивизии исчез так же стремительно, как и появился. И сразу все вокруг пришло в движение. Зазвучали команды, забегали люди. Через несколько минут приданные дивизии самоходчики уже утюжили гусеницами дорогу, безжалостно сбрасывая в кюветы сгоревшую и искореженную технику. – Старшина! Стройте подразделение, – негромко скомандовал Марков. Колонна снова двинулась вперед. Когда через час в сером небе опять послышался гул моторов, все инстинктивно вобрали головы в плечи, присматривая себе потенциальное укрытие на обочинах. Напряжение царило недолго, схлынув в пробежавшем по шеренгам выдохе: «Наши!» Над колонной, сменяя друг друга, до вечера барражировало не менее звена советских «яков». Полковник Бутов вызвал авиационное прикрытие… Через некоторое время встали в оборону вблизи венгерского города Секешфехервар. Простояли около двух недель относительно спокойно. Изрядно потрепанный стрелковый корпус, который сменила дивизия Бутова, оставил в наследство прекрасно оборудованные позиции и теплые блиндажи. Уставшие после переходов разведчики обогрелись и отдохнули. Куценко и Паша-Комбайнер склоняли на все лады название близлежащего города, изрядно веселя окружающих. – Секеш, Секеш… – начинал сержант Куценко. – Секешьвсехтовар, – уточнял Пашка. – Да не, Серешьнанавар… – Зачем на навар-то?! – Секешфехервар! – включался в разговор лейтенант Чередниченко. – Да ну, язык сломаешь, прости господи, – с улыбкой отмахивался Фомичев, довольный, что оклемался после авианалета. Вой немецких сирен выводил во всем остальном невозмутимого Игната из состояния равновесия. Так случалось всякий раз, после того как Фомичев сутки пролежал под бомбежкой на голом поле под Харьковом в мае сорок второго года и чудом остался цел. Один из всей роты… Тренировались в лингвистике несколько дней. По их прошествии Куценко мог среди бела дня ни с того ни с сего хлопнуть вдруг Пашку по плечу и без запинки отчеканить: – Секешфехервар! – Секешфехервар! – скороговоркой тут же отвечал Комбайнер. Разведчики, валявшиеся на нарах, ржали, как кони… А между тем на той стороне у немцев каждую ночь отчетливо был слышен рокот танковых двигателей. За передним краем противника разведрота, как обычно, вела тщательное наблюдение. В один из вечеров Марков вернулся из штаба дивизии. – Есть работа, – коротко произнес капитан, обведя взглядом подчиненных. Группу на следующую ночь повел лейтенант Чередниченко. Вернулись с рассветом, но без пленных. Доложили – вся прифронтовая полоса на немецкой стороне напичкана танковыми и моторизованными соединениями. Пройти дальше и думать нечего. Срочно доложили в штаб дивизии. Оттуда потребовали предпринять еще один поиск и взять «языка». – Позарез надо, – сказал на другом конце телефонного провода начальник штаба дивизии подполковник Ерохин. – Ждем! – Ждем! – тихонько передразнил подполковника Марков, положив трубку. И глубоко задумался. Линию фронта перешли, прижимаясь к стенкам извилистого оврага, запримеченного Марковым неделю назад. Овраг глубоко вклинивался в немецкие позиции. Десять человек, самых опытных. Половина в белых немецких маскировочных куртках с красными опознавательными полосами на рукавах. Прошли благополучно. Марков поправил на голове измазанную белилами немецкую каску, подтянул подбородочный ремешок, напряженно вглядываясь в темноту. Оставив половину группы прикрывать пути отхода в овраге, с остальными осторожно углубился в расположение противника. Спустились в немецкую траншею. Никого. Когда все, кроме Маркова, уже миновали ход сообщения, ведущий вглубь немецких позиций, скрипнула дверь блиндажа. – Gibt es eine Zigarette? – первым негромко окликнул вышедшего наружу немца Марков. Немец вскользь кинул взгляд на стоявшую в двух шагах от него белую фигуру в маскхалате и каске и совершенно спокойно полез за сигаретами. Протянул измятую пачку Маркову. Капитан, чуть приблизившись, разглядел пожилое одутловатое лицо и погоны рядового на серо-зеленой шинели. Не вариант. – Danke, Kamerad… – Взяв сигарету, капитан чуть хлопнул немца по плечу и, поворачиваясь спиной, успел заметить, как тот, устало кивнув головой в ответ, начал пробираться по траншее в противоположную сторону. За выступом хода сообщения Маркова уже ждал Быков. Окинул взглядом капитана и опустил руку с зажатым в ней ножом. Марков сделал знак глазами – все в порядке, идем дальше. И, лишь удалившись от блиндажа метров на двадцать, почувствовал, как по спине, несмотря на легкий ночной морозец, стекают липкие струйки пота. Сонного немецкого танкиста, вылезшего из боковой дверцы белой камуфлированной «четверки» до ветру, взяли красиво и аккуратно. Можно сказать, классически. Фомичев в мгновение ока ловко вставил немцу кляп. В овраге Быкова, выбившегося из сил тащить связанного «языка», сменил один из разведчиков, оставленных ждать возвращения ушедшей дальше во вражеский тыл группы. Вернулись, не поднимая шума. Над нейтралкой так и продолжали с завидной регулярностью взлетать осветительные ракеты, да немецкий дежурный пулемет периодически давал короткие очереди в сторону нашего переднего края через равные промежутки времени. Войдя в свой блиндаж, Марков аккуратно задвинул под нары немецкую каску и, стянув, повесил на гвоздь белую трофейную куртку, которую надевал поверх ватника. Предварительный допрос пленного устроили здесь же. Немец оказался из 4-го танкового корпуса СС. Пленный дал чрезвычайно ценные показания. Выяснилось, что к середине января юго-западнее Секешфехервара противник сосредоточил четыре танковые дивизии. Сюда же подтягивалась пехотная дивизия, переброшенная из Италии. Все они имели в своем составе от 500 до 600 танков и штурмовых орудий, множество бронетранспортеров, большое количество артиллерии – около тысячи стволов. Немецкий танкист также сообщил, что когда их подразделение выдвигалось сюда по железной дороге, он видел, что все станции и запасные пути забиты вагонами с боеприпасами и цистернами с горючим. По всему выходило, что в ближайшее время на этом участке фронта готовится очередное немецкое наступление. Под конвоем пленный под утро был отправлен в штаб дивизии. Туда же отправилось вместе с нарочным и написанное Марковым донесение по результатам их рейда в тыл врага. К нему был приложен первичный протокол допроса эсэсовца. В обед звонил из штаба дивизии подполковник Ерохин. Передавал благодарность комдива, щедро сулил награды отличившимся. «Лишь бы не прошляпили», – озабоченно думал Марков в последующие дни, тревожно прислушиваясь каждую ночь к нарастающему реву моторов на немецкой стороне. И все-таки немцев прошляпили. На рассвете 18 января 1945 года после мощной артподготовки части 4-го танкового корпуса СС перешли в наступление в общем направлении на Секешфехервар и южнее. Причем сразу же поразила плотность неприятельских танков и штурмовых орудий. На один километр фронта их приходилось здесь по полсотни штук – это казалось невероятным. Стальные чудовища обрушили на позиции дивизии шквал огня. Через несколько часов севернее в наступление перешел 3-й немецкий танковый корпус. Усиление его частей новыми танками не было вскрыто своевременно. Сбитые со своих позиций, советские войска покатились на восток. Был поспешно оставлен горящий Секешфехервар, уже охваченный с трех сторон немецкими танковыми клиньями и простреливаемый артиллерией насквозь. Сметая все на своем пути, в город ворвались эсэсовские танки. За ними следовала пехота на бронетранспортерах. Большая часть немецких подвижных соединений, не ввязываясь в уличные бои, на предельных скоростях потекла на восток. Немцы рвались к Дунаю. Дивизия Бутова поспешно отходила в юго-западном направлении. Из не получившего приказ на отход и оборонявшегося в городе стрелкового полка, подчиненного соседнему корпусу, каким-то чудом проскочил по уже контролировавшейся противником дороге мотоциклист – офицер связи. Он разыскал штабную колонну дивизии. Комдив был в передовой линии, офицера проводили к подполковнику Ерохину. Стрелковый полк просил прийти ему на выручку. Ерохин ссылался на незнание обстановки на флангах. Стрелковый офицер стал буквально упрашивать часть сил дивизии повернуть обратно на город и восстановить связь с его, скорее всего, уже окруженным соединением. Пока пытались выяснить обстановку, доложили, что танки и мотопехота противника уже в двух километрах от штабной дивизионной колонны. Связной упрашивал Ерохина хотя бы отступать не так быстро – полк попытается сам вырваться на восток. – Пытайтесь, – мрачно произнес Ерохин. На холме, у подножия которого происходил разговор, начали рваться снаряды. – Снимаемся! – коротко распорядился Ерохин. И чуть слышно буркнул себе под нос. – Еще не хватало под занавес в плен попасть. Больше на офицера связи никто не обращал внимания. Он постоял-постоял несколько минут в поднявшейся суете, плюнул в сердцах и, подойдя к мотоциклу, отчаянно дернул стартер. Глядя, как он направляется по дороге обратно в город, навстречу немецкой колонне, штабной писарь присвистнул и покрутил пальцем у виска. Стрелковый полк так из окрестностей города никуда и не вышел – ни в расположение их дивизии, ни к соседям… Зато дивизия к исходу второго дня боев откатилась к дунайским переправам. Вопреки обыкновению немцы не прекращали боевых действий даже ночью. Марков, вспоминая показания пленного о новейших приборах ночного видения, установленных на части немецких танков, только качал головой. Это было очень похоже на правду. К утру 20 января немцы вышли к Дунаю в районе Дунапентеле. Войска 3-го Украинского фронта оказались рассеченными на две части. – Далипенделя! – мрачно припомнил игру в коверканье названий городов сержант Куценко. Уцелевшие разведчики, чумазые и обожженные, угрюмо молчали, согнувшись в три погибели под ношей оружия и ящиков с боеприпасами. Оборудованных переправ на другой берег у Дунапентеле не имелось. Дивизия с грехом пополам закрепилась на правом берегу фронтом на северо-запад. Противник перенес основные усилия на север – эсэсовские танки ломились к Будапешту. Окруженная в венгерской столице, группировка попыталась организовать встречный прорыв. Расстояние между деблокирующими силами и котлом стремительно сокращалось. Под острие немецкого удара спешно перебрасывались свежие советские части. Вражеский напор на некоторое время удалось сдержать. Дивизия Бутова заняла оборону по гребню обледеневших холмов западного берега, упираясь правым флангом в Дунай. Давление противника на нее временно ослабло. К тому же комдив, носившийся на своем «Виллисе» по вверенным ему частям, появляясь то тут, то там, лично останавливал отступавшие поредевшие полки. Полковника подчиненные боялись, как огня. Временами боялись даже больше, чем немцев. При штабе испуганно перешептывались о том, как Бутов отправил в штрафную роту командира одного из батальонов, первого драпанувшего к Дунаю и начавшего наводить переправу на восточный берег из подручных средств. – Слава Богу, что не расстрелял! – боязливо озираясь по сторонам, вполголоса говорил штабной писарь, рассказывая эту историю своим забегавшим в штаб по служебным делам знакомцам из частей. Те испуганно кивали головами – верили. Крутой нрав полковника Бутова был известен во всей дивизии… Последующие дни все внимание на южном участке советско-германского фронта было приковано к Будапешту. В его окрестностях завязались тяжелые встречные бои. Советская авиация час за часом, волна за волной ходила на штурмовку немецких танковых колонн. Было необходимо выбить танки в рвущихся к венгерской столице немецких войсках. Противник по мере сил отвечал тем же – по несколько раз в день на восток проплывали в небе армады бомбардировщиков – «юнкерсы», «хейнкели», «дорнье». Бомбовозы сопровождало неожиданно сильное истребительное прикрытие. Над ними старались проскочить в окруженный город транспортные самолеты. Неприятельская группировка продолжала получать по воздуху оружие, боеприпасы, медикаменты и продовольствие. Внутренний фронт окружения также испытывал постоянное давление. Из города регулярно предпринимались вылазки и беспокоящие удары. И все-таки их не пустили. Отборные эсэсовские части, отдохнувшие, укомплектованные почти по штатному расписанию, снабженные современнейшей военной техникой, имеющие солидную поддержку с воздуха и огромный боевой опыт за плечами, а главное – уверенность в успехе, остановили в упорных боях изможденные мужики и пацаны в ватниках и серых шинелях. Мужиков и пацанов этих в который раз зачастую оставалось по несколько десятков на батальон. Сколько и где опять полегло их – одному Богу известно. Но не для того они шли сюда долгие четыре года, чтобы пропустить и покатиться назад. Даже те, кто был только-только призван и попал на фронт необстрелянным новобранцем – даже они все равно проделали этот путь военного лихолетья. Они погибали, калечились, попадали в плен, отступали и снова поднимались в атаки с молчаливым упорством. Потому что не могло уже быть по-другому зимой сорок пятого года. Хотя и было невероятно, мучительно трудно. А осознание того, что это, скорее всего, последняя военная зима, а здесь опять четвертый год те же кровь, месиво, мерзлые комья земли и убитые товарищи на развороченных артогнем позициях, такое осознание попросту сводило с ума. Нельзя, невозможно было думать об этом… После упорных боев войска 3-го Украинского фронта, действуя на флангах вражеской деблокирующей группировки, вынудили ее прекратить атаки и начать отвод своих сил на запад. К 7 февраля советские части вышли обратно на линию южнее озера Веленце, озеро Балатон и севернее Секешфехервара. Осознав, что операция по выручке будапештского гарнизона провалилась, противник предпринял последнюю попытку прорваться из обреченного города. В ночь на 12 февраля, сосредоточив на узком участке значительные силы, немцы и венгры прорвали внутренний фронт окружения. Пройдя с боями по тылам 3-го Украинского фронта и изрядно их потрепав, впрочем, сами понеся значительные потери, небольшие остатки упрямого гарнизона все-таки вышли к своим. 13 февраля все кварталы в обеих частях столицы Венгрии были прочно заняты советскими войсками. В плен попал командующий будапештской группировкой войск генерал СС Пфеффер-Вильденбрух со своим штабом. В это время разведчикам Маркова не было ровным счетом никакого дела ни до Вильденбруха, ни до его штаба. Оставив в траншее боевое охранение, личный состав поредевшей до полутора десятков человек роты спал мертвым сном в добротном трофейном блиндаже на участке фронта близ южной оконечности озера Балатон. Низкий поклон саперам – быстро переоборудовали оставленные без боя немецкие позиции фронтом на запад. Иначе сейчас вместо сна пришлось бы долбить киркой мерзлую землю. Известие о взятии Будапешта все восприняли равнодушно. Лишь Быков в ответ на короткую речь по поводу завершения боев в венгерской столице, произнесенную лично начальником политотдела дивизии подполковником Ратниковым, отстраненно протянул: – А-а-а… Больше никакой реакции не последовало. Ратников обходил позиции, рассказывая о последних новостях и наших успехах. – Теперь пойдем на Вену! – бодро произнес подполковник и рубанул воздух рукой в перчатке. – Ага, – устало выдохнул Быков. Кивнуть головой уже не было сил. Ратников огляделся вокруг – все собравшиеся на политинформацию бойцы, прислонившись к стенкам окопа, пытались бороться со сном. Ратников сделал паузу, и тут сержант Куценко выдал такую руладу, что все остальные непроизвольно взбодрились. – Во дает – стоя спит! – восхищенно произнес Паша-Комбайнер. Ратников обвел присутствующих полыхнувшим на миг взглядом, поиграл желваками и после некоторого замешательства произнес: – Отдыхайте, товарищи… Марков назначил часовых. Остальным сказал: – А ну, марш в блиндаж! Померзнете тут. И неожиданно для окружающих, да и для самого себя, добавил совершенно по-домашнему: – Фомичев уже печку растопил… Теперь обовшивевшие и грязные, в изодранном и обожженном обмундировании, покидав на нары снаряжение и вещмешки, развесив по стенам автоматы, разведчики спали. По блиндажу витал тяжкий дух непросушенной обуви и мокрых шинелей да без умолку храпел сержант Куценко. Прилег и Марков, велев разбудить себя через два часа. Капитану тогда приснился сон. Перегруженная бесконечными заботами и бессонными ночами психика под впечатлением от последних событий сплетала в периоды недолгого забытья причудливые узоры. Сначала снилась всякая белиберда: серый горизонт и грязный, весь в воронках от разрывов снег. На снегу барахтались люди, ездила туда-сюда какая-то техника. А потом Марков отчетливо увидел конный обоз. Обоз тянулся по заснеженному склону вверх. Там должен был быть перевал. Но перевала не видно, и от того кажется, что обоз уходит прямо в небо. Марков стоит в новенькой светло-серой шинели, постукивая друг о друга каблуками юфтевых сапог. Холодно. Но опускать каракулевый подбой папахи не хочется – будет выглядеть не солидно. Карпаты. Февраль 1915 года. Подпоручик Марков после госпиталя следует на передовую в свой полк. Так оно все и было в действительности. Все в русской армии бредили тогда спуском на Венгерскую равнину. «Теперь пойдем на Вену!» – громким басом говорит кто-то прямо над ухом. Совсем рядом остановились сани. Распахнутая шинель седока с красными отворотами, блестящие генеральские погоны, поблескивающее на переносице золотое пенсне. Марков берт под козырек. «Так точно, ваше превосходительство!» – бодро отзывается подпоручик… И в тот же момент он проснулся. Марков посмотрел с верхних нар в центр блиндажа. Несколько секунд спросонья он опасался, что произнес фразу вслух. У маленькой печурки сидел Фомичев и, открыв кованую дверцу, помешивал металлическим прутом чуть тлеющие угольки внутри. – Картошку будете, товарищ капитан? – поднял глаза на Маркова Фомичев. – А то я испек… Марков отрицательно покачал головой: – Нет, спасибо. – Поспите еще, вы и часу не отдыхали, – участливо предложил Фомичев. Марков закрыл глаза, но сна больше не было. Вытянувшись на спине, он смотрел на бревенчатый накат потолка. В землянке было подозрительно тихо. Чего-то не хватало. Так и есть – храп смолк, а сержант Куценко, спустившись к печурке, уже катал в ладонях, дуя на пальцы, горячую печеную картофелину. Прикрыв глаза, капитан слушал приглушенный солдатский разговор внизу. – Хороша картоха. Это Быков, видать, тоже не спится – подсел к ребятам. – Давай тушнину откроем, – с набитым ртом предложил Куценко. – Щас оформим. – Фомичев порылся в вещмешке, извлек большую банку американской тушенки, подбросил на ладони и любовно выставил на чурбачок. – Ленд-лиз, братва! В считаные секунды банка оказалась вскрытой маузеровским штык-ножом. – Э-э! Куда без меня хомячите! – на нижних нарах зашебуршился Паша-Комбайнер. – Второй фронт! – блаженно улыбнулся в полусумраке блиндажа Фомичев, вываливая щедрые куски мяса на подставленные товарищами ломти черного хлеба. В течение нескольких минут снизу раздавалось только сосредоточенное чавканье. Потом разговор продолжился. – Тушенка у них знатная, – сказал Фомичев. – А вот воюют союзнички хреново. – Бомбят они фрица на совесть, – не согласился вступивший в разговор старшина. – А что толку? – возразил Фомичев. – Только этим гансов не возьмешь. – Они вон немца с той стороны до Германии уже прогнали, – не сдавался старшина. – А немец развернулся, да и дал им по мордасам. Один раз только зубы показал по-настоящему – они и покатились. Слыхал, как союзнички в Арденнах обделались? Теперь полгода в себя приходить будут, не меньше… – Да, а немец за нас опять взялся… В установившейся на несколько минут тишине неожиданно отчетливо прозвучал вдруг усталый вопрос Быкова: – Когда войне конец?.. Все вздохнули и молчали еще некоторое время, глядя на мерцающие в печурке угольки. Потом в разговор вступил лейтенант Чередниченко: – За этот год должны справиться. А может, и раньше. К лету, например. – Ой ли? – прищурился Фомичев. – Каждый новый год за победу пьем, а где она? – В этот раз должны дожать, – уверенно заявил лейтенант. – Сводку слушали? Наши уже на Одере стоят. А там и до Берлина рукой подать. – Умоемся мы кровью за этот Берлин, – хмыкнул Фомичев. – Страшно подумать, сколько ж Гитлер туда войска нагнал, если в Венгрии так напирать может. Сами рассудите! – Стратег! – скривив губы, отмахнулся Быков – Наши ведут бои в Померании, – настойчиво продолжал лейтенант. – Теперь перед нами Вена. Так далеко мы еще никогда не заходили. – До Атлантики топать еще прилично, – сделал скептическую мину Фомичев. – Такими темпами за год не дойдем. – Не придется, – авторитетно заявил Чередниченко. – Там уже союзники. – Да кто их вообще живьем-то хоть раз видал… – проворчал Фомичев. Заметив, что на нарах зашевелился Марков, Чередниченко обратился с вопросом к нему: – Ведь не было у нас таких успехов в Первую мировую, Георгий Владимирович? Марков непроизвольно фыркнул и отрицательно покачал головой: – Таких – не было. Уловив грустную иронию в словах капитана, Чередниченко пристально поглядел на него снизу вверх. Марков счел необходимым пояснить, впрочем, весьма расплывчато: – Тогда, ребята, все было по-другому… Быков отворил дверцу печурки, поворошил угли металлическим прутом. Повернулся к остальным: – Кончай, мужики, порожняк гонять. Еще картоха поспела. Все, как по команде, забренчали котелками, выставляя их перед собой… …Сегодня, в апреле 1945-го, события последних тяжелых месяцев несколько отдалились, переместились на время в дальние уголки памяти каждого. И сидели разведчики не в блиндаже на корточках у маленькой печурки, а за старинным резным столом в прекрасном загородном особняке на тихой окраине австрийского городка. И вместо котелков был сервиз мейсонского фарфора, а вместо алюминиевых и эмалированных побитых кружек – хрустальные фужеры, серебряные стопки и даже настоящий рыцарский кубок, извлеченный сержантом Куценко из серванта в гостиной. Хозяйка только поджала губы, когда он его доставал, но промолчала… Обстановка на фронте кардинально изменилась к лучшему. Дорогой ценой были оплачены эти изменения. И каждый знал, что предъявленный им счет, скорее всего, будет увеличен еще и что расслабляться нельзя. Но так хотелось, чтобы это была последняя военная, победная весна… 4 Утром явился нарочный с приказанием прибыть в штаб дивизии, расположившийся в соседнем городке к западу. Их вызывал полковник Бутов. Метаморфоза последних дней стремительного продвижения вперед – штаб расположился на ночлег впереди подразделений разведки. Раньше подобное было бы немыслимо. Либо немцы их за это тут же жестоко бы наказали. Теперь грузовик с разведчиками, направляясь в назначенный им населенный пункт, обгонял бесконечную вереницу тянувшихся на запад подразделений. Несколько раз их окликали – спрашивали о каких-то воинских частях, кто-то отстал, кто-то искал своих. Выяснилось, что задававшие подобные вопросы даже не принадлежат к дивизии Бутова. – Бардак на дороге, – ворчал Быков, медленно объезжая по обочине одну колонну за другой. – Сейчас сюда, не дай Бог, хоть один немецкий самолет – таких бед натворит… – Не каркай, – негромко цедил сквозь зубы Марков, озабоченно поглядывая в небо из-под ветрового стекла. Наконец выбрались на пустой отрезок великолепного шоссе. «Опель» весело урчал двигателем, Быков поддал газу и, разогнавшись, воткнул пятую передачу. Минут десять катили с ветерком. Грузовик весь гудел, но уверенно пер вперед. – Восемьдесят километров жмем! – по-мальчишески восторженно глянул на Маркова обычно всегда сдержанный ефрейтор. – Дорога – сказка! Очень быстро сказка закончилась. Впереди нарисовалась пробка из людей и техники. Быков нажал на тормоза. Из кузова забарабанили кулаками в крышу кабины. – Полегче! – заорал сзади Паша-Комбайнер. – Не дрова везешь! – Ходи пешком! – чуть повернув голову, огрызнулся в открытое окно водитель. Вскоре разъяснилась причина затора. Навстречу гнали пленных немцев. Они шли по встречной обочине, понуро опустив головы. Сами по себе пленные никому не мешали. Оживленный разговор завязался с их конвоиром – средних лет мужичком в выцветшем солдатском обмундировании с коротким кавалерийским карабином за спиной. Мужичок ехал верхом на смешной пестрой кобылке. Насколько можно было увидать, был он один-одинешенек на целую толпу немцев человек в пятьдесят. Впрочем, конвоира это ничуть не смущало. Направив кобылку на нашу пехотную колонну, он громко покрикивал: – Гей, славяне! Дай дорогу – сверхчеловеков веду! Пехота гоготнула, замедлила шаг в ожидании представления. Мужичок верхом на кобылке продолжал балагурить, демонстрируя недюжинные познания во вражеской идеологии: – Высшая раса идет! Пехота ответила дружным ржачем. Немцы, почувствовав, что разговор касается их, понуро отводили глаза, сутулясь, наклоняли головы вниз. – Ну куда, куда ты прешь?! – в шутку легонько оттирая в сторону крупом лошади нашего парнишку-солдатика, покрикивал конвоир. – Дай пройти! Это ж белокурая бестия собственной персоной! Пехота сгрудилась, сломав строй, почти застопорилась на месте. Добрая половина пехотинцев хохотала, держась за животы. – Да что вы понимаете, чалдоны?! – притворно сердился конвойный. – Сразу видно – деревенщина неотесанная! У них дранг нах остен в самом разгаре! Из солдатской массы полетели выкрики, на какой «нах» идти немчуре. Всеобщее веселье охватило и людей в проезжающих грузовиках. – Давай-давай, – шутя, покрикивал на пехотинцев, остановившихся рядом с плетущимися немцами, конвоир. – Освобождай, робяты, жизненное пространство! Высшей расе дома места не хватало – на востоке плодиться захотелось! – Мы им плодилки-то поотрывали! – задорно выкрикнули из задних рядов. – Вместе с хотелками! – весело откликнулись с другого фланга. – И еще оторвем! – Под корень! – Гы-гы-гы! – улюлюкала и крючилась от смеха пехота. – Ой, балбесы, – высунувшись из окошка, качал головой Быков. – Имеют право, – констатировал Марков. – Это да… Немцы молчали, уныло двигались по краю обочины, инстинктивно вобрав головы еще глубже в плечи. Были среди них молодые и пожилые, в униформах и знаках различия почти всех родов войск. Распоясанные кителя и длиннополые шинели, пилотки и кепи, стоптанные сапоги и ботинки с брюками навыпуск, мешки, котомки, кое у кого затасканные уставные ранцы телячьей кожи за плечами. Землистые лица, многие уже заросшие недельной щетиной. Пацаны в форме гитлерюгенда плелись в самом хвосте колонны, заметно приотстав – двое поддерживали своего третьего товарища, сильно прихрамывавшего на одну ногу. В кузове «Опеля» Вася Бурцев спросил Фомичева, показывая пальцем на конвоира: – Дядя Игнат, а как он один с такой толпой управляется? У него ведь только карабин. Это ж карабин, да? – Да, Васек, коробок, – подтвердил Фомичев. – А управляется оттого, что бежать им некуда. Сломались они, Васек. А сломанный человек уже и не человек вовсе, а так – теленок несмышленый. Таких можно в одиночку целыми стадами гонять. Немецкая колонна, пыля, проплывала мимо. – Эй, Ганс, лови! – раздалось рядом. Словно в компенсацию за насмешки, с одного из грузовиков в сторону пленных полетела банка тушенки. Шедший с краю долговязый немец поймал банку и, поклонившись на ходу в сторону грузовика, поспешно убрал ее в карман шинели. Смех улегся. Пехота возобновила свое движение на запад. Кто-то, проходя мимо «Опеля» разведчиков, смачно харкнул в сторону пленных. Плевок повис на рукаве кителя рыжего унтер-офицера. Тот съежился, сжался весь, но продолжал движение, не решаясь вытереться у всех на виду. Плюнувший советский солдат, застыв на месте, долго провожал немца свирепым взглядом, шумно дыша и раздувая ноздри. – Пойдем, пойдем, – участливо развернули за плечи товарища однополчане, увлекая за собой. Один из пехотинцев на ходу протянул встречному пленному краюху хлеба. Сверкнув из-под кепи на мгновение полыхнувшим взглядом, тот убрал краюху за пазуху и быстро опустил голову. Пожилой солдат сунул раненому пареньку из гитлерюгенда что-то завернутое в домотканую тряпицу. Паренек опешил, заморгал светлыми водянистыми глазами, потом затряс головой на длинной шее в знак благодарности. Солдат, не оборачиваясь, быстро зашагал в противоположном направлении. Немцы уже почти прошли мимо разведроты, когда послышались лязг гусениц и нарастающий рев танкового двигателя. Все обернулись назад. На большой скорости по левой стороне обочины шла «тридцатьчетверка», оставляя за собой клубы пыли. Бывалый механик-водитель по нескольку раз ненадолго ловко зажимал правую гусеницу, левой забегая вперед, давая танку на ходу вполоборота накатиться на колонну немцев. – Дорогу, твари!!! – раздалось с башни. Из открытого командирского люка «тридцатьчетверки» по пояс высунулся вихрастый мальчишка-лейтенант, без шлемофона, с выбритыми висками и затылком, с лицом, наполовину обезображенным ожогом. Комбинезон распахнут, на гимнастерке лейтенанта – Золотая звезда Героя. Немцы, как горох из мешка, сыпанули в кювет. Танк промчался мимо. Мужичок-конвоир на пестрой лошадке ездил вдоль обочины и отчаянно матерился. Немцы вылезали из кювета, отряхивались. Обошлось без жертв. Раздались гортанные команды на чужом языке. Пленные построились сами, большинство привычно одергивали кителя без поясных ремней. – От так! – оглядев немцев, довольно произнес успокоившийся конвоир и каблуками сапог пнул конягу в мохнатые впалые бока. – Ком, ком, едрена мать! Карабин так и остался висеть у мужичка за спиной. Колонна пленных в полном составе двинулась дальше. К полудню прибыли в штаб дивизии. «Опель» оставили у добротной каменной ограды старинного двухэтажного особняка под красной черепицей с готическими башенками. В нем расположился штаб. Перед коваными воротами стоял роскошный «Мерседес» кремового цвета с открытым верхом. В заботливо полировавшем машину тряпочкой солдате Марков узнал бессменного комдивовского водителя. По всему видать, полковник тоже обзавелся трофейной автотехникой. Впрочем, видавший виды «Виллис» стоял тут же на дворе в натекших под колеса лужицах воды – верного боевого коня только что намыли. Марков направился к дверям особняка, по привычке глянув на часы. Приехали вовремя – минута в минуту. Быков, произнеся перед тем в кабине вопросительное «разрешите?», получил от капитана утвердительный кивок, выбрался из кабины и с нескрываемым интересом зашагал к «Мерседесу». Любознательный Чередниченко последовал за ним. Остальные разведчики остались в кузове грузовика. Адъютант комдива проводил Маркова в большой сумрачный зал и распахнул двустворчатые дубовые двери. Щелкнув каблуками, капитан по всей форме доложил о своем прибытии. – Садись, Георгий Владимирыч, – кивнул в ответ Бутов, махнув рукой в сторону выстроившегося вдоль стены целого ряда старинных стульев с причудливыми высокими спинками. Марков присел, чуть кивнув остальным дивизионным офицерам, собравшимся на совещание. Бутов расхаживал по наборному паркету в своих неизменных хромовых сапогах и кителе с расстегнутой верхней пуговицей. – Вот очень вовремя тут у нас командир разведроты появился, – продолжая ведшийся до прибытия Маркова разговор, произнес комдив. – Задача как раз для тебя, Георгий Владимирыч. Едва присевший Марков при обращении к нему тут же поднялся вновь. – Да сядь ты, сядь, прошу тебя, – по-свойски поморщился Бутов. Марков вновь опустился на стул. Комдив продолжил мерить помещение шагами. Полковник держал подчиненных, что называется, в кулаке. Командный состав всех подразделений и служб не был исключением. Но к командиру дивизионной разведки капитану Маркову Бутов испытывал особое уважение. Прежде всего оно было обусловлено доблестной боевой работой разведроты. Однако не последнюю роль играло, по-видимому, и прошлое Маркова. Комдиву было известно, что Марков служил офицером еще в первую мировую войну. Сам некогда доблестный солдат императорской армии, Федор Бутов был призван на военную службу в 1915 году. В 1916-м окончил пулеметную школу, заслужил геройскими действиями в составе пулеметной команды три солдатских Георгия. Один – за смелую разведку в германский тыл. Почти весь бурный 1917 год тяжело раненный на Северо-Западном фронте младший унтер-офицер Бутов провалялся в псковском госпитале. Вернулся в распропагандированный и почти развалившийся родной полк в середине ноября. Озлобленный распадом регулярной армии, вступил в Красную гвардию. Без военной службы Бутов себя не мыслил. Открывшиеся новые возможности привлекали отнюдь не чуждого честолюбивым помыслам Федора Бутова. Он принадлежал к той категории толковых нижних чинов, которые сделали в Красной армии быструю карьеру в годы гражданской войны – комвзвода, комроты, затем военная учеба. Был, впрочем, один момент в хрестоматийной истории будущего полковника. Он произошел летом 1919-го, при отражении наступления Деникина. Расстреляв все патроны, пулеметный расчет Бутова был взят в плен. Добровольцы оценили грамотные действия и мужество явно кадровых пулеметчиков, предложили служить у себя. Впрочем, альтернативой иначе все равно была бы пуля в лоб. Так Федор Бутов ненадолго снова надел унтер-офицерские погоны. Под Черниговом пулеметный расчет унтер-офицера Бутова метким огнем положил на землю контратаковавшие цепи красных, чем способствовал успеху Белозерского полка при занятии города. За это пулеметчики удостоились личной благодарности командира полка полковника Штейфона. В горячке боя не мог кадровый пулеметчик Федор Бутов исполнять свои обязанности плохо – это уже сидело в подсознании… Осенью при отступлении белых он перешел фронт, снова оказавшись у красных. Обычная ситуация тех времен! Все товарищи по пулеметному расчету к тому времени погибли, и Бутов предусмотрительно умолчал о своей службе в белой армии. Гражданскую войну краском Бутов закончил в 1922-м на Дальнем Востоке в должности заместителя командира полка. Двери для дальнейшей военной карьеры были распахнуты, и он не замедлил этим воспользоваться. Служба на Дальнем Востоке чудом уберегла его от репрессий в армии конца 1930-х – начала 1940-х годов. В декабре 1941-го в составе одной из сибирских дивизий он принимал участие в контрнаступлении под Москвой… – Скажу прямо, обстановка ни хрена непонятная. – Бутов скрипнул паркетом, резко развернувшись на каблуках. – Который день прем на запад. Это хорошо. Да только части перемешались. Где и кто соседи – бо-о-ольшой вопрос! Комдив сделал паузу, чтобы собравшиеся оценили значение и масштаб вопроса. Затем продолжил: – Соприкосновение с противником потеряно. Справа наши. Связь, слава Богу, с ними кое-как установлена. А вот слева – полный кавардак. По одним данным, там болгары, по другим – югославы. Или все вместе. Куда они продвинулись – черт их знает. Вроде стоят по реке Драве. Есть сведения, что югославы разные, не все за нас. Нас интересует НОАЮ… – Народная освободительная армия Югославии, – пояснил из-за стола начальник политотдела дивизии подполковник Ратников. – Понятно, – коротко кивнул Марков. – Да если бы! – подойдя к столу, звонко шлепнул по нему ладонью Бутов. – По тылам всякие фрицы недобитые шляются. Кто сдается, а кто и не хочет. Это ладно, не привыкать, разберемся. А что перед нами? Какие силы? Чьи? Тут тебе окромя болгар с югославами еще и венгры в союзнички записались. Но, опять-таки, не все… – Армия народного венгерского правительства, – снова заговорил Ратников ровным голосом, – является нашим новым союзником. Нас об этом информировали из штаба фронта. А вы с ними, Федор Емельянович… Ратников выразительно посмотрел на Бутова. О произошедшем на днях в расположении дивизии инциденте знали все. Новоиспеченные венгерские союзники, только-только отложившись от немцев, были обстреляны нашим передовым дозором. Среди венгров оказались убитые и раненые. Их командир уехал жаловаться на советское командование. Дело дошло до высоких штабов. Бутову пригрозили международными осложнениями. – Ох уж мне эта политика, – проворчал комдив. – Они на переправе решили в последний момент коней поменять, а мне вникай во все эти тонкости. Вчера в нас стреляли, теперь за нас. Союзники е…ые! Плохо дозор повоевал – надо было как с румынами… Случившуюся в прошлом году аналогичную историю с румынами в дивизии удалось замять. Марков был ее непосредственным участником. Тогда, в 1944-м Румыния перестала быть союзником Германии. Дело было уже после отъезда из страны румынского короля Михая, которого Маркову с разведчиками довелось случайно встретить по дороге к Бухаресту. Молодой король, растерянный и удрученный, в сопровождении советских офицеров проезжал мимо в открытом автомобиле. Румынские солдаты – вчерашние противники – неожиданно перестали быть таковыми. Но то румынское подразделение то ли не оповестили об изменившейся внешнеполитической обстановке, то ли у них самих имелись веские основания не вступать в контакт с советскими частями. Одним словом, когда разведрота Маркова подходила к занятой румынами деревне, те открыли по ней огонь. Румынов привычно выбили из деревни в считаные минуты. Но бой вышел ожесточенный. Озлобленные собственными потерями, разведчики Маркова пленных не взяли. – Так получилось, – развел руками перед Марковым старшина и поспешил отвернуться. Вскоре из дивизии приехал сам Бутов. – Никаких румын не было. Вел бой с немцами, – глядя на капитана, с напором произнес комдив. – Понял? Марков не возражал. На околице деревни лежали его убитые солдаты… Когда штурмовали Будапешт, дивизии попытались придать подразделения 7-го румынского армейского корпуса, ставшего к тому времени союзническим. Издерганный тяжелейшими уличными боями, Бутов, уже никого не стесняясь, кричал по телефону прямо в штаб армии открытым текстом: – На х… мне эти румыны! Слышать ничего не желаю! Что? Добровольческий венгерский полк? Сражается на нашей стороне? Убирайте его от меня к е. ой матери! Не понятно почему?! Да против меня венгры фронтом стоят, бардак выйдет, ба-р-дак!!! Нет, не ручаюсь. И не могу ручаться!.. Да… Сами справимся… По окончании Будапештской операции Бутова вызывали в военный совет фронта – песочили на тему интернационального долга советского офицера. Полковник вернулся разъяренный. Выпрыгнув из «Виллиса», бросил, не обращаясь ни к кому: – На передовую их всех, козлов!.. Теперь, в апреле 1945-го, по мере продвижения вперед надо было принимать во внимание еще и хитросплетения балканской политики. Но самое главное – выяснить обстановку на левом фланге дивизии и установить надежную связь с соседями. Эта задача и возлагалась на разведроту Маркова. – В дивизии осталось не более трех тысяч штыков, – обведя взглядом собравшихся офицеров, говорил сейчас на совещании Бутов. – Тылы отстали, боеприпасов на передовой линии в обрез. Если по нам сейчас вдарят… Все прекрасно понимали, что если вдарят – ничего хорошего не жди. А возможность такая отнюдь не исключалась. – Георгий Владимирыч, сколько у тебя людей? – поинтересовался Бутов. – Тринадцать человек, – поднявшись, доложил Марков. – Н-да… – пожевал губами комдив. – Маловато для роты. Марков поднял глаза на Бутова. Последнее пополнение разведрота получала относительно недавно – в конце февраля 1945 года. Тогда они после завершения боев в окрестностях Будапешта занимали позиции у озера Балатон. Надеялись хоть немного перевести дух в обороне и привести себя в порядок. Как выяснилось очень скоро – напрасно надеялись. Маркову прислали сразу пятьдесят новобранцев – мальчишек 1926 и даже 1927 годов рождения. И сразу же капитан отправился напрямую к комдиву, в непосредственном подчинении которого находилась разведка. Любого другого пришедшего к нему с подобным разговором Бутов послал бы ко всем чертям. Да никто другой, пожалуй, и не осмелился бы явиться. Маркова же комдив выслушал. Слушал долго и… соглашался. Марков, вопреки обыкновению, разгорячился и доказывал комдиву, что мальчишки совершенно непригодны для службы в разведке, что их еще надо абсолютно всему учить и учить, что в роту всегда отбирали обстрелянных и наиболее опытных бойцов из стрелковых частей, нередко добровольцев. «Это теперь не разведрота, а детский сад, – язвительно заметил тогда Марков. – Вы меня с классным наставником, Федор Емельянович, не путаете?» Бутов поиграл желваками, погасил внутри готовую по привычке вырваться наружу вспышку гнева. Насупился, угрюмо шмыгнул носом. «Занимай оборону, Георгий Владимирыч. Больше никого дать не могу. Есть данные, что в ближайшее время нам крепко достанется. И… учи ребят. Пока время есть». Времени как всегда не оказалось. И ребят практически ничему не научили. Успели только укрепить оборону на занимаемых рубежах и поглубже закопаться в мерзлую землю. Утром 6 марта 1945 года между озерами Веленце и Балатон противник нанес сокрушительный удар по советским войскам. Вместо широко разрекламированного нашего наступления на Вену начались тяжелейшие оборонительные бои. Таких боев в обороне Марков не мог припомнить, пожалуй, с самой Курской дуги. На них наступали крупные силы 6-й танковой армии СС, переброшенные с Западного фронта. Опять вперед поперла стальная лавина танков и штурмовых орудий, раскрашенных в грязно-серый зимний камуфляж. Немецкая авиация захватила господство в воздухе. «Ма-а-ть-перема-а-ть!» – протяжно начинал выть Фомичев при очередном авианалете, еще больше пугая и без того перепуганных новобранцев. «Игнат! Игнат, в укрытие!» – тщетно кричал ему старшина. Вместе с Быковым они всякий раз затаскивали ошалевшего Фомичева в блиндаж. Мальчишки жались по стенкам окопов, неуклюже приседали, испуганно вбирая головы в плечи. Рота начала нести первые потери. Позиции дивизии тонули в стене разрывов авиабомб и артиллерийских снарядов противника. В первый же день наступления немцам удалось вклиниться в советскую линию обороны. Как выяснилось потом, враг сосредоточил здесь до 500 единиц бронетехники. На участке прорыва немецкие танки и самоходки катились вперед, чуть ли не касаясь бортами друг друга. За ними на короткой дистанции следовали бронетранспортеры с пехотой. Их останавливали, подбивали, жгли, выводили из строя. Но от серой линии горизонта, где смыкались свинцовое небо и почерневший снег, появлялись все новые и новые. На второй день огневую завесу умело поставила наша артиллерия – по приказу командующего артиллерией фронта на направлении главного удара была создана артиллерийская группировка в составе полутора сотен орудий и минометов. Немцы ответили штурмовкой с воздуха. Советские воздушные армии бросили в бой сотни истребителей. В небе завязались ожесточенные бои. Перегруппировавшись, грязно-серые танки и самоходки снова полезли вперед. За горизонтом на западе в редкие минуты затишья грозно раздавались урчащие звуки новых танковых моторов. «Опять поперли, – размазывал грязь по лицу Паша-Комбайнер. – Во дают эсэсы. И откуда здоровья столько?..» Советские танки и механизированные соединения, действуя из засад, пытались воспрепятствовать продвижению эсэсовских бронемашин. Тщетно. На четвертый день сражения навстречу наступавшему противнику бросили самоходно-артиллерийскую бригаду и… зачем-то части гвардейского кавалерийского корпуса. К вечеру, уже обойденные немцами с двух сторон, солдаты дивизии Бутова уныло смотрели из окопов на поля слева и справа вокруг своих позиций. Там густо чадили сожженные советские самоходки. В вечернем сумраке бродили кони без седоков. Весь передний край был усеян трупами всадников и лошадей. Немцы, прорвавшись на флангах, стремительно продвигались на восток. «На хрена кидали?!» – глядя на полегшую перед позициями стрелкового полка конницу, думал Марков. Впрочем, времени на рассуждения у них не было. К ночи выяснилось, что большинство частей дивизии оказалось в окружении. «Выручат! – решительно заявил на своем КП полковник Бутов. – Не сорок второй год. Занять круговую оборону». Ночью пришел приказ – позиции удерживать любой ценой. Марков хотел отправить под прикрытием темноты раненых в медсанбат. Тех, кто нуждался в эвакуации, набралось уже более двух десятков. И примерно столько же уложили в ходах сообщения, прикрыв плащ-палатками – им медицинская помощь уже не понадобится. Еще несколько человек с легкими ранениями остались в строю. Выянилось, однако, что эвакуировать раненых некуда, поскольку никакого тыла нет – в полутора километрах у них за спиной уже снова немцы. Преследуя нашу отступающую пехоту, вражеские танки развивают свой прорыв на восток. «Тогда пришлите фельдшера сюда, черт возьми!» – прикрикнул Марков на чумазого связного в завязанной у подбородка шапке-ушанке, поверх которой была надета съехавшая на сторону каска. Солдатик испуганно козырнул и, забрав наспех составленное капитаном донесение, написанное химическим карандашом на клочке бумаги, вылез на обратную сторону траншеи и исчез в сумерках. Раненых разместили в одном блиндаже. За ними ухаживала, как могла, третьи сутки не спавшая медсестра. До утра их не трогали. А на рассвете навалились танки и мотопехота. Три атаки отбили. Тогда налетели самолеты и долбили позиции дивизии до самого обеда. Им никто не мешал. «Да что же это такое творится?!» – недоумевал сержант Куценко, высунувшись из укрытия после того, как немцы улетели. Куценко был больше возмущен, чем напуган. Обедали супостаты точно по расписанию. Воспользовались передышкой и разведчики – перекусили остатками сухого пайка. Во второй половине дня началась четвертая за этот день атака. Они держались в окружении пять суток. В это время немцы пытались расширить прорыв, сильнее всего напирая на войска 26-й и 27-й советских армий. Здесь каждый день противник предпринимал по шесть-семь ожесточенных атак. Южнее крепко досталось 57-й советской, 1-ой болгарской и 3-й югославской армиям. Дни с 9 по 13 марта стали настоящим адом восточнее венгерских озер Веленце и Балатон. В смертельной схватке сошлись с обеих сторон в общей сложности более полумиллиона человек. Наступали, пятились назад, контратаковали и горели тысячи танков, самоходок и бронемашин с обеих сторон. Ревело множество орудий и минометов, беспрерывно извергая из своих разношенных стволов тонны раскаленного металла. В небе с утра до вечера без остановки кружилась карусель из самолетов с черными крестами и красными звездами. Земля и воздух дрожали. За неделю ожесточенных боев немцам удалось прорвать главную и вторую линии обороны советских войск и продвинуться вперед на 20–30 километров. Некоторые советские подразделения, подобно дивизии Бутова, вели бои в частичном или полном окружении, с перевернутым фронтом. 14 марта немецкое командование ввело в сражение свой последний резерв – 6-ю танковую дивизию. Еще два дня вражеские танки и штурмовые орудия наносили удар за ударом по обороняющимся советским войскам. Ночами к роте Маркова пробирались подносчики еды и боеприпасов. Фельдшер появился только через два дня. Как оказалось, посланный до этого медперсонал не дошел – по дороге пропал без вести. К тому времени половина раненых умерла. Бутов стойко оборонялся прямо на своем КП. Боеприпасы в распоряжении полковника были. Ночами солдаты комендантского взвода щедро снабжали батальоны патронами и гранатами. Из разгромленной в расположении дивизии прошедшими дальше немцами колонны корпусного интендантства натащили уйму ящиков с американской тушенкой. И все бы ничего – да вот резервов не было. Всякий раз в поредевшие части вместе с осточертевшей тушенкой и боеприпасами передавался один и тот же приказ комдива – держаться. Убитых из траншей уже не убирали. Они так и лежали, скрючившись, заметенные поземкой, с винтовками в окоченевших руках. Винтовки никто не подбирал. Все живые давно уже обзавелись автоматами. Те, кто был одет недостаточно тепло, снимали с убитых ватные штаны и шинели. Трупы в гимнастерках и кальсонах выглядели в окопах как-то по-особенному пронзительно. Впрочем, очень скоро их попросту перестали замечать. Убитых с каждым днем становилось все больше. Об них спотыкались во время перебежек, рядом с ними в минуты затишья приседали покурить, на них ели, под ними укрывались во время огневых налетов. Затем добавилась еще одна беда – у всех без исключения от многодневного употребления одной лишь тушенки прихватило животы. Часовые на позициях сменялись каждые пятнадцать минут – и сразу же пулей летели в ходы сообщения, приспособленные под отхожие места. Куценко охал, обнимая руками собственное пузо. Паша-Комбайнер завернул полы шинели за ремень и ходил с распущенным брючным ремнем на ватных штанах. На замечание лейтенанта Чередниченко о внешнем виде веско пояснил: «Иначе не успеваю». Фомичев пытался шутить: «Лишь бы налета не было, а там хоть обоср…сь». И тут же с мучительной гримасой на лице бежал за угол. Тушенку есть перестали. Ночами просили у подносчиков хоть чуть-чуть сухарей или хлеба, но их не было. Стали пить один кипяток. Старшина отчаянно ругался – доблестное войско загадило все окрестности, и за чистым снегом приходилось вылезать на нейтральную полосу. К исходу недели оставшийся в живых личный состав стал напоминать театр теней и кукольный одновременно. Изможденные, оборванные люди, поедаемые мириадами насекомых, сидели на позициях и в холодных, едва протопленных блиндажах. У соседей дела обстояли не лучше. Но, вопреки всему, оборона держалась. Противник, видимо, решил во что бы то ни стало разделаться с окруженцами. Ежедневно рота отбивала по нескольку атак. Капитан Марков почти безотлучно находился на передовой. Его исхудалая фигура в изодранном ватнике, перетянутая поясным ремнем с двумя брезентовыми автоматными подсумками, мелькала то здесь, то там на линии огня. Несколько раз приходилось поднимать бойцов в контратаку – немцы подходили почти к самому брустверу траншеи. Один раз схлестнулись в рукопашной. Прикрываясь собственным минометным огнем, взвод противника подобрался к нашим траншеям. Вниз полетели гранаты. На левом фланге поднялся переполох, бойцы дрогнули и побежали к центру позиций. Спасибо, выручили соседи – вовремя сообразили, что происходит у разведчиков, и поставили плотный заградительный пулеметный огонь. Но несколько зигзагов траншеи оказались в руках противника. Осколком разорвавшейся на бруствере мины Маркову располосовало рукав. Боли поначалу он не почувствовал, но сквозь серые клочья ваты начала сочиться кровь. Капитан, прислонившись спиной к стенке окопчика, менял автоматный диск, когда совсем рядом сверху посыпалась земля. В нескольких метрах от Маркова в окоп съехал немецкий офицер в зимней парке с «парабеллумом» в руках. Марков инстинктивно вскинул ППШ, тут же увидев, что автомат без диска. Немец это тоже заметил, судорожно сглотнул и поднял пистолет. Капитану не оставалось ничего другого, кроме как отпрянуть на спину, скрывшись наполовину за стенкой окопчика. Лежа на спине и судорожно дергая ремешок подсумка, Марков услышал, как с характерным звуком щелкнуло вражеское оружие – выстрела не последовало. У противника тоже кончились патроны. Понимая, что все равно не успеет зарядиться, Марков рывком поднялся и, поскальзываясь в липком месиве на дне окопа, рванул к следующему повороту траншеи. Достигнув его через секунду, снова повернулся к немцу, потянувшись к висевшему на поясе ножу. И неожиданно встретился с противником взглядом. Глубоко посаженные серые глаза смотрели из-под заляпанного рыжей глиной козырька полевой кепи прямо на Маркова. В одной руке немец держал «парабеллум», в другой запасную обойму. «Пустой», – молниеносно сработало в голове у Маркова. – «И я пустой». Надо было либо кидаться на врага с ножом, либо убираться восвояси. Но что-то не позволяло отвести взгляд. Капитан прочел в глазах немца такую нечеловеческую усталость, что на мгновение даже опешил. Рука, уже лежавшая на ножнах, непроизвольно опустилась. Не стал вгонять обойму, опустил «парабеллум» и немец. Несколько секунд они смотрели друг на друга, тяжело, прерывисто дыша. Затем немец отвернулся. Оттолкнувшись от стенки, Марков сделал неловкий, трудный прыжок из чавкающей под ногами жижи и скрылся за очередным поворотом траншеи. Через пятнадцать минут капитан Марков с автоматом в руках вел своих разведчиков в контратаку. Их поддержали пулеметным огнем соседи слева. Немцев выбили из траншеи и после скоротечной рукопашной схватки отогнали на нейтралку. Они попытались атаковать вновь, затем отошли. Положение было восстановлено. Возвращаясь на свои позиции, Марков наткнулся за бруствером на того самого немецкого офицера в зимней парке, с которым столкнулся в траншее. Кепи валялось на земле, ветер шевелил пепельные волосы убитого, плотно прижавшегося щекой к обожженному бугорку земли. Остекленевшие серые глаза сосредоточенно смотрели в сторону советских позиций. В откинутой руке – вставший на задержку «парабеллум». Свою обойму немец все-таки расстрелял… Постепенно атаки противника слабели. В один из вечеров подносчики доставили радостную весть – на КП Бутова вышли советские танки. Дивизия больше не в окружении. Наше положение в обороне восстановлено. Последующую неделю противник еще пытался атаковать на разных участках фронта. Но с каждым днем делал это все менее и менее решительно. Наконец, 26 марта атаки прекратились вовсе. Фронты подтянули резервы. Над полем боя плотно висели советские штурмовики и истребители. В сражение ввели в последующие дни несколько свежих механизированных корпусов. С востока подошла специально придерживавшаяся в резерве целая гвардейская армия. Тевтоны не выдержали, дрогнули и потекли обратно на запад. «Наша взяла, славяне!» – понеслось по войскам. Дивизию Бутова отвели на кратковременный отдых. Пополнений не прислали, но дали несколько дней привести потрепанные и поредевшие части в относительный порядок. В разведроте Маркова осталось полтора десятка человек. Из присланных месяц назад полсотни пацанов остался один Вася Бурцев – остальные были убиты или переранены. Вскоре пришел приказ на очередной марш в западном направлении… Теперь Марков стоял на совещании перед полковником Бутовым и докладывал о количестве бойцов в своем подразделении. – Просьбы есть? – наконец поинтересовался после долгой паузы комдив. – Имеем трофейный грузовик. Прошу выделить на него горюче-смазочные материалы! – отчеканил капитан. – Дадим, – сразу согласился Бутов. – Подойдете к зампотеху. Еще? – Остальное как обычно. Детали разведки уточнили с начальником штаба подполковником Ерохиным. – Да в общем-то, так, прогулка получается, – улыбнулся Ерохин, обрисовав капитану его задачу. – На войне прогулок не бывает! – осадил подполковника Марков. Во дворе курили разведчики. Капитан появился на крыльце, привычными движениями расправил складки на гимнастерке под ремнем. Махнул рукой: – Все в машину. Быков, заводи! 5 – Не могу разобрать, Александр Иванович! – Невысокий человек с кадровой выправкой оторвал от глаз бинокль и повернулся к своему собеседнику: – Похожи на немцев. Но не уверен. Подполковник Милов выжидательно посмотрел на стоявшего рядом с ним человека. – Одни загадки, Павел Ефремович, – усмехнулся Лукин в прокуренные усы и откинул со лба коротко подстриженную рыжеватую челку. – Ладно, подойдем поближе. Они спустились с невысокого холма. Укрытые кустарником, ниже на небольшой полянке расположились на дневку бойцы взвода. В центре поляны, аккуратно собранные в козлы, стояли винтовки и карабины. Между ними примостился на сошках ручной пулемет. Уже вовсю пригревало апрельское солнышко. Под двумя раскидистыми дубами расположился личный состав. Ослаблены ремни неснятой амуниции. Воротники у всех расстегнуты. Каски положены на землю рядом. Приказ – находиться в минутной готовности к выдвижению. Солдаты жевали сухой паек – огонь разводить было запрещено. Едва приметные, маячили по краям поляны часовые. Чуть ниже, к спускавшейся в лощину тропинке, был выставлен передовой дозор. Лукин на ходу закинул в рот несколько ржаных сухариков, сделал из фляги глоток воды. Вышли на середину полянки: – Воронцов, карту! Уселись на поваленное дерево. Разложили на коленях планшет. Некоторое время изучали обстановку. – Мы здесь… – раздумчиво произнес Лукин, водя по бумаге остро отточенным карандашом. – За ночь пройдено двадцать пять километров, – напомнил Милов. – Отдохнем, – покивал подполковнику Лукин. – Только не здесь. Лукин поднялся, сделал несколько шагов к деревьям. Закинув антенну на ветку, радист сосредоточенно крутил верньер коротковолновой пехотной радиостанции «Дора-2». При виде Лукина солдат быстро сдернул наушники и сделал попытку встать, но тот остановил его жестом. – Есть что-нибудь? – Никак нет! Сплошные помехи… – Работать только на прием, – напомнил Лукин. – Слушаю! В сопровождении разводящего Лукин и Милов спустились по тропинке вниз к передовому дозору. Дозор из двух человек расположился на краю оврага. Оставаясь незамеченными, отсюда можно было безопасно наблюдать за дорогой на равнине. Правда, до дороги было далековато. Лукин долго разглядывал дорогу, прищуриваясь, подкручивал окуляры бинокля. Причмокнул губами, опустил бинокль. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksandr-lysev/pogibau-no-ne-sdaus-razvedgruppa-prinimaet-neravnyy-boy/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 279.00 руб.