Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Клан душегубов Алексей Петрухин Главное управление по борьбе с незаконным оборотом наркотиков взбудоражено. Последняя крупная операция против наркоторговцев с треском провалилась, и в утечке информации подозревают заместителя начальника управления майора Вершинина. Расследует это дело сотрудник секретного отдела майор Суворовцев. Он выясняет, что у подозреваемого действительно есть связи с наркодилерами. Но также становится ясно, что Вершинин ненавидит наркодельцов лютой ненавистью. И хотя майора отстранили от дел, Суворовцев предлагает ему сотрудничество. Вдвоем они начинают разматывать клубок жутких преступлений, балансируя на грани закона... Алексей Петрухин Клан душегубов ОТ АВТОРА Эта книга задержалась с выходом на пять лет. История ее создания получилась долгая, запутанная, но интересная – сначала был мой пересказ этих событий режиссеру Олегу Степченко, потом у него, совместно с Александром Карповым, родился сценарий, по которому мы создали фильм «Мужской сезон. Бархатная революция». И уже после всего этого меня не оставляли мысль и желание высказаться до конца, в деталях и подробностях. Так и родилась книга. Можно сказать, что без сценария и без помощи моих друзей и настоящих творческих личностей – Олега Степченко и Александра Карпова она бы не появилась. Как не появился бы и фильм о жизни сотрудников Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков и их борьбе с мировым наркосиндикатом. Эту историю посмотрели десятки миллионов зрителей и не остались равнодушными... А при содействии моих душевных друзей, критиков, горцев Миланы Касакиной и Дмитрия Иванова были написаны оба произведения – «Идеальный штурм» и тот роман-приквел, что вы сейчас держите в руках. Мне трудно выразить словами благодарность всем, кто помогал мне в создании романа, но я абсолютно уверен – без вас, дорогие друзья и коллеги, без вас, Милана и Дмитрий, их не было бы! А после выхода нашей первой книги «Идеальный штурм», по откликам читателей и критиков, можно смело утверждать, что она помогла тысячам людей осознать, понять, рассказать детям, а многим и справиться с этой бедой нашего времени – с наркотиками... Да и другие аспекты и реалии нашей жизни оценить по-новому. Спасибо издательству «Эксмо» за доверие, за выпуск большого тиража «Идеального штурма», за экономические риски... Но каждый проданный экземпляр приносит пользу, и именно это ценят читатели в вашей продукции, в вашем выборе, и именно поэтому вы являетесь лидерами на книжном рынке России. Огромное вам спасибо, друзья! Храни вас БОГ! Алексей А. Петрухин Уважаемый и дорогой читатель! Предваряя эту книгу, не могу удержаться и не процитировать слова архимандрита Кирилла, так глубоко запавшие в душу и, по сути, оказавшие сильное влияние на мое отношение ко многим вещам в жизни. И эта книга, и предыдущая – «Идеальный штурм» – писались под влиянием его слов, как пишется и следующая – «9 мм до прощения»... Итак, ниже те несколько предложений, вняв которым мы сможем изменить мир. «...Всякому живому существу, и в частности человеку, присуще чувство самосохранения – постоянное стремление поддерживать и сохранять свою жизнь, и по возможности избегать опасностей и всего для нашей жизни и благосостояния пагубного и вредного, и, напротив, желать и искать всего для нашей жизни и благосостояния полезного. И вот, руководствуясь этим чувством самосохранения разумно и помня, что наше личное благо тесно связано с благом окружающих нас людей, мы среди попечений о своем благополучии стараемся поддерживать и благополучие ближнего, который, в свою очередь, помогает нам в том, что необходимо и полезно для нас. При таком взаимодействии, при такой дружеской и взаимной помощи людей друг другу, естественно, благоустраивается и возвышается счастье людей, и чувство самосохранения становится благотворной силой, устроителем счастья человеческого. Но часто под влиянием чувства самосохранения, ложно направленного, мы выходим за пределы справедливости и, заботясь о себе преувеличенно, впадаем в самолюбие, а потому попираем права ближнего и ради собственных выгод наносим ущерб его счастью. Естественно, обиженный ближний старается оградить свое право и дать отпор нашим несправедливым притязаниям. И отпор этот, по большей части, не ограничивается только делами самозащиты, но принимает более обостренный характер, потому что ближний наш, оскорбленный и раздраженный нашей несправедливостью, старается сам навредить нам – и так разгорается вражда...» Любой комментарий к этим словам излишен. Не секрет, что вход в большинство острых жизненных проблем нам всем известен, а вот выход каждый ищет для себя сам, потому что найти его намного сложнее. В этой книге такие рассуждения порой имеют отношение к детективному сюжету, а порой не имеют никакого. Просто – это мои мысли. Будьте к ним построже. Нет, это не значит, что книгу я написал как прикладную инструкцию, повествующую о том, как надо жить. Да и кто я, чтобы поучать читателя, наверняка знающего все эти вопросы лучше меня. Просто – мысли, и делайте с ними, что хотите. С пожеланием мира, терпения и Любви Алексей А. Петрухин Книга основана на реальных событиях. Все имена изменены или вымышлены. Любые совпадения имен, фамилий и названий СЛУЧАЙНЫ... ГЛАВА ПЕРВАЯ Источник сообщает. Суворовцев – настоящая это фамилия или нет, пока не удалось выяснить – сотрудник специального секретного управления, созданного в России в конце 90-х годов с целью обеспечения национальной безопасности и противодействия коррупции. Более точные, или сегодняшние, цели работы Суворовцева источнику пока неизвестны, доступ к такой информации крайне затруднен. Не подлежит сомнению, что в Главное управление по борьбе с незаконным оборотом наркотиков он внедрен не для «улучшения кадровой работы», как это звучит в официальном приказе. Суворовцев не кадровик. Он аналитик, профессиональный контрразведчик. Дополнительной информации немного. Все пока очень скудно и стандартно. В общении сдержан. Разносторонне развит. Имеет опыт совместной работы с подразделениями Интерпола и иностранных спецслужб. Достоверной информации о привычках и связях, устойчивых личных отношениях – пока нет. Работаем над этим. Я не знаю, чем все это закончится. Все эти мои записи в дневнике, которые уже превратились, можно сказать, в книгу. Да – это уже книга. Это жизнь. Моя жизнь. Хотя это – одно и то же. Моя книга – моя жизнь. Я пишу только о том, что знал и видел лично, своими глазами. А моя жизнь – это книга. Правда, я не знаю, какой у нее будет финал. Человеку не суждено знать, и это большое счастье, кстати. Так вышло, что жанр этих записей – то есть этой книги, то есть моей жизни – определился сам собой. У меня не получилась лирическая проза, и фантастика тоже как-то не пошла – хотя все это тоже можно в моей жизни обнаружить, в некоторых количествах. У меня получился современный жесткий детектив. Я не выбирал жанр книги, нет. Я выбрал нечто другое – жанр жизни, которой живу. Потому что я сам выбрал профессию. Или мне только кажется, что выбрал сам... Но, как бы там ни было, у меня отличная профессия, я ею доволен. Моя профессия – бороться с плохими, очень плохими, плачевно плохими людьми, которых почему-то всегда больше, они лучше информированы, финансированы и вооружены. Интересно почему? А у них активы, офшоры, продажные чиновники, депутаты и пресса. Вертолеты и танки. А у нас мало сторонников, патронов и рычагов, только вера в себя. В общем, все это сложно, в двух словах не расскажешь. Одним словом, я – сотрудник одной из российских спецслужб, подполковник Суворовцев. Я не писатель, я разведчик, но профессии эти близки – обе основаны на способности рассуждать и делать выводы. Я никому не показываю свои записи, и, думаю, мне никогда не разрешат опубликовать их, ставших моей книгой. Потому что вряд ли устареют имена и технологии, которые знаешь в силу профессии. Вот интересно, устареют ли когда-нибудь проблемы, которыми приходится заниматься? Вряд ли. Всегда будут существовать те, кто делает деньги на оружии и наркотиках и при этом чувствует себя отлично, и те, кто тоже мог бы этим заниматься, тоже чувствовать себя отлично, но почему-то вместо этого борется с такими. А сам чувствует себя – да в общем тоже хорошо. На здоровье, моральное и физическое, вроде бы, не жалуется. Через десять минут – у них тренировка. Правда, и я на здоровье, моральное и физическое, вроде бы, не жалуюсь. * * * Сотрудники Главного управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков не знали, почему незнакомый им человек пришел в спортивный зал, в который приходили только свои, случайных посетителей здесь не было. Все, тягавшие здесь штангу и дружелюбно бросавшие друг друга на видавшее виды татами, были оперативниками со стажем, а это значит, что лишних вопросов они обычно не задавали. Пришел – значит, имел право прийти, а кто такой – если надо, сам скажет. А не скажет – скоро станет ясно. Но незнакомый им сотрудник ничего не сказал. Он коротко и доброжелательно кивнул – всем присутствующим и одновременно никому конкретно, – после чего удалился в самый дальний угол зала. На нем было кимоно. Когда он проходил по залу, оперативники, тоже одетые в кимоно, – в прошлом многие из них были мастерами спорта по дзюдо и самбо, – с насмешкой посмотрели на его белый с желтой полосой, почти самый низший, пояс. У них у всех был черный – спортивные победы давали им это право. А когда незнакомец сел на пол и отсутствующим взглядом уперся в белую стену, и вовсе потеряли к нему интерес – ну, вот, все ясно, новичок из отдела транспорта, или что-то в этом роде, купил кимоно час назад в спортивном магазине, в спорте блистал разве что в игре в города, да и то в детстве. В зал пришел, потому что по штатному распорядку всем сотрудникам положено поддерживать физическую форму. Зачем физическая форма «ботанику», правда, непонятно. Ну, пусть будет, жалко, что ли. Пусть сидит в углу – не мешает же, кушать не просит. Так, или примерно так, думал и майор Вершинин. Он был матерым опером, что называется, старой школы – с лицом, на котором, как иногда казалось, из всего богатства мимических красок владельцем его были оставлены только три выражения на все случаи жизни: просто свирепое, свирепо-печальное и свирепо-веселое. Но в коллективе его любили. За что? Примерно за то же, за что в русских сказках народ любит бывалого солдата или Ивана-дурака: за то, что человек хороший, говорит, что думает, и денег копить не умеет. Плюс – конечно, за подвиги. В этом смысле Вершинина было за что любить – по части подвигов он настоящая звезда Управления. Все наиболее громкие, в прямом и переносном смысле, операции по уничтожению организованных преступных схем проходили с его участием. В общем, если где-то в преступном мире что-то горело и взрывалось – как правило, в эпицентре взрыва или возгорания находился Вершинин, а еще чаще – он и являлся причиной возгорания. Вершинин удостоил новичка в идеально белом кимоно коротким равнодушным взглядом. И снова переключился на штангу. Вряд ли он даже стал в этот момент задумываться, кто это такой. Вершинин предпочитал задавать себе этот вопрос только в самых крайних случаях – например, если не знакомый ему человек стоял в трех шагах и целился в него из пистолета. Да и то, даже в этом случае Вершинин предпочитал сначала разрядить пистолет в незнакомца, а потом, с любопытством глядя на дуршлаг в грудной клетке вероятного врага, задавать себе этот вопрос – кто же это такой? Был. А этот незнакомец в белом кимоно не целился ни в кого даже взглядом – он сел на пятки, расслабленно положил руки на колени, выпрямил спину и теперь смотрел прямо в белую стену. Оперативники с насмешкой переглядывались, глядя на новичка: «Йог, ёпт!» * * * Что такое добро и что такое зло – вот что я должен понять, чтобы узнать свой путь. Что такое путь, если не линия, проложенная между добром и злом? Она не бывает прямой, прямым может быть меч, но он тоже должен знать, что такое добро и что такое зло. Конечно, мне неведома грань между добром и злом. Мудрым, жившим до меня, и всем ищущим мудрости, живущим сейчас, и всем забывшим мудрость, которые будут жить после, – всем им, всем нам не дано до конца понять, что такое добро и что такое зло. Точнее, не дано выразить это словами, прямо, четко, раз и навсегда. Границы между добром и злом ежедневно, ежечасно, ежесекундно меняются. Они живые, так же, как и мы. Все границы между государствами придуманы человеком, и потому они живут вместе с ним, живут его жизнью, нарушаются, рушатся и снова восстанавливаются. Границы между добром и злом ничем не отличаются от государственных. Они так же условны и так же зависят от человека, от его представлений о них, от его готовности следовать им и чтить их. У каждого человека границы между добром и злом – свои. Личные. Потому и разные. В мирное и военное время. Они разные даже в лесу или в пустыне. Разные, когда денег в кармане много или мало, когда ты один или в окружении толпы, когда пьян или трезв, вооружен или безоружен. Они разные. Вот первая линия, которую я мысленно черчу на этой белой стене. Она означает первую мысль, которая может быть высказана мной с уверенностью, заслуживающей этой белой стены. Я не могу выразить, что такое добро и зло. Мне не дано это знать. Не дано. Вот линия. Я могу только чувствовать. И каждый может это чувствовать. Есть что-то такое внутри, что подсказывает, где именно, сейчас, здесь, именно для него, определенно и явственно, проходит его личная граница. Каждый. Это точно. Я знаю это точно и очень хорошо. Вот вторая линия на белой стене. Очень хорошо. А я, пожалуй, молодец. * * * Незнакомец в белом кимоно встал и несколько секунд смотрел в зал. Никто не обернулся в его сторону. Новичок несколько секунд смотрел на майора Вершинина, потом вышел из зала, так же тихо и незаметно, как вошел. * * * Источник сообщает. Майор Вершинин. Заместитель начальника Главного управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. В спецслужбе – с 1989 года. На персональном счету более двадцати успешных операций по пресечению деятельности преступных группировок, занятых наркоторговлей, десятки «перекрытых» трафиков и наркопритонов. Фанатично предан делу. По отношению к врагу беспощаден. Склонен к проявлению жестокости, в ходе проведения операций лично застрелил семь человек. Это только по официальным данным, но источник полагает, что эта цифра занижена. Непредсказуем, из-за этого есть проблемы с руководством и карьерным ростом. К карьере, впрочем, особо не стремится. В отношениях с руководством неуживчив и резок. В кругу коллег низшего и среднего звена пользуется уважением за прямоту. Женат, есть дочь. Жена Вершинина страдает наркотической зависимостью, что является на сегодняшний день нашей существенной победой. Контролировать его впрямую или завербовать источник не видит возможности, но не видит и необходимости. По мнению источника, фактор наркотической зависимости жены Вершинина в сочетании с его эмоциональной неустойчивостью даст возможность косвенно манипулировать его служебными действиями. * * * Я много о нем слышал, об этом Вершинине. Да, когда он узнает, что я теперь буду с ним рядом, и не просто рядом, а за его спиной, всегда – за его спиной, пристально наблюдая за каждым его шагом, не упуская ни единой мелочи, докапываясь до самой сути того, чем он занят, а если понадобится, так и до самой сути того, кто он есть, представляю, что он скажет. Таких дуболомов я видел много. Будет грубить, конечно. Я буду молчать в ответ. Потом он будет говорить в курилке другим таким же дуболомам, с интонацией неудачника, знающего жизнь: «Да, еще один карьерист на нашу голову! Прислали! Только таких и двигают по службе, только таким и везет! Все у них как по маслу, как по нотам. Звания – пожалуйста, отпуск – держите путевочку! А тут всю жизнь пашешь, пашешь, а ничего не прилипает!» Если бы у меня было желание поспорить с этими «обиженными жизнью», я в первую очередь спросил бы – а кто виноват в том, что к тебе «ничего не прилипает»? Да ты же сам, дуболом, и виноват. Потому что прилипает только к гладким, чистым поверхностям. А ты? Колючий, шершавый, бесформенный пень. Что к тебе может прилипнуть, кроме неприятностей, которыми ты гордишься, считая их признаком своей порядочности? Но быть по уши в проблемах – еще не значит быть хорошим человеком. И, тем более, – хорошим оперативником. Быть им – по-моему, значит делать дело, быстро, четко, без эмоций и без обид. На «несправедливую жизнь». Я считаю, что жизнь абсолютно справедлива. Жестока? Да, вероятно. Но абсолютно справедлива. Сильным она помогает, слабых убирает с дороги. Жестоко, согласен. Но почему несправедливо? Все справедливо. Естественный отбор. Если идешь к волкам, зачем берешь с собой сачок для ловли бабочек? Да, я карьерист, и доволен этим, даже горжусь. Потому что у моей карьеры есть цель, есть идея, идеология. Я знаю, чего хочу достичь, и знаю, зачем хочу достичь этого. Но главное – знаю, что буду делать, когда это случится. Это делает мою личную войну со злом осознанной, имеющей смысл. Такие, как Вершинин, считают, что добро должно быть с кулаками. А я всегда считал, что добро в первую очередь должно быть с головой. По-моему, я прав. Конечно, я знаю о нем и много хорошего. Службе он отдал все. Все, что у него было. Молодые годы своей жизни, свое здоровье, которым Бог его не обидел, свои нервы, которыми, по правде сказать, Бог его обидел. Знаю, что он никогда не позволит себе взятки, подтасовки фактов. Не позволит ни себе, ни другим. Он честен и прям. Этим чертам его характера не могу не отдать должное. Прекрасные черты, а для нашей профессии – прямо-таки обязательные. Иначе – яма. Но. Бессребреник, опять же, само по себе еще не значит – праведник. Все зависит о того, для чего отказался от серебра. В чем идея, какова идеология? Какова идеология такого человека, как Вершинин? Честно говоря, у таких, как он, по-моему, ее вовсе нет. Она им не нужна. Я знаю его, хоть мы и не знакомы. Я смотрел на него в зале секунд пять, не больше, но я его понял. Он просто считает, что делает хорошее дело – искореняет преступность и коррупцию, стоит на страже, так сказать. А уж зачем, как и во имя чего он это делает – его не волнует и, скорее всего, даже не приходит ему в голову. Эдакий Портос – «Я дерусь, потому что я дерусь». Но этого мало, майор Вершинин. В современном мире этого мало, слишком сложным, развращенным и извращенным он стал, а вместе с ним и мы, его специальные отряды. Наша миссия в том, чтобы постоянно задумываться, для чего мы это делаем, ради какой идеи. Иначе станем просто – мясники. Более того, если ты борешься со злом просто «потому что я дерусь», в один прекрасный момент ты можешь стать тем же, против кого борешься. Это легко – стать монстром. Потому что превращение происходит незаметно, а в ряде случаев – еще и сопровождается приятными ощущениями. Ощущениями власти. Со злом надо не бороться, его надо обнаруживать, вскрывать. И оно погибнет само, как колония бактерий, не переносящих дневного света. Зло не переносит ясности, оно обретается в мутной воде, в сумерках путаницы, туманных фраз, кавычек, тайных делишек при закрытых дверях. Зло всегда требует тайны, в этом его основа, ему всегда есть что скрывать, будь то мысли или доходы. Добро, напротив, как растение, всегда поворачивается к свету. Добро не в борьбе, а в ясности. Мудрость учит отказу от борьбы. Не борись, ибо ты неизбежно становишься тем, против чего борешься. ГЛАВА ВТОРАЯ Удар тяжелым панчем пришелся Клерку точно в лоб. Он получился хлестким, а звук от него – коротким и, странное дело, гулким, будто в голове у Клерка, кроме двух-трех мыслей да щепотки кокса на ее донышке, ничего не было. Седой улыбнулся. За весь сегодняшний день, проведенный на поле для гольфа, это был первый более или менее приличный удар. Клерк рухнул как подкошенный. Седой никогда не любил спорт, в любом его проявлении. В школе он сбегал с уроков физкультуры, за что был презираем своими товарищами, а иногда и бит. Позже, в институте, под любым предлогом саботировал все эти тупые спортивные соревнования и праздники. Когда, наконец, попал в армию, казалось, здесь от спорта не уйти. Однако он изловчился и пристроился где-то при штабе не то чертежником, не то писарем. У него был особый, незаменимый дар – умение найти теплое место и быстро его занять. Да, Седой не любил напрягаться, поэтому так относился не только к физкультуре, но и ко всему, что связано с физическими упражнениями. Много позже, в середине 90-х, уже будучи признанным авторитетом в криминальном мире, он попытался, чтобы не отставать от всех этих клоунов от политики и бизнеса, заняться теннисом, но тут же охладел к нему, раз и навсегда. То же самое произошло и с горными лыжами. И вот теперь гольф. Он понравился ему в ту самую минуту, когда впервые почувствовал в руке приятную тяжесть металлической клюшки. И хоть его всегда окружали телохранители – Щука и Скала, эта тяжесть длинного металлического предмета в руке усиливала ощущение почти полной защищенности. Игра сегодня не задалась с самого утра. Со скрипом дотянув до пятой лунки, на шестой Седой встал как вкопанный. Масса вопросов, связанных со встречей беспрецедентно огромной партии наркотиков, не давала ему покоя и мешала сосредоточиться на игре. И еще этот голос! Высокий, скрипучий голос Клерка за спиной раздражал его сейчас больше всего. – Он подошел ко мне сзади, я даже не успел застегнуть ширинку, – заунывно проскрипел Клерк. Седой не спеша покачивал клюшку около мяча, пытаясь сосредоточиться на игре. – Надеюсь, он тебя... А? – Нет! – Клерк взбодрился, босс вступил с ним в диалог, и это сулило хорошие перспективы. – Хуже! – Хуже? Интересно, что же для тебя – хуже! Он тебе отказал? – Он приставил мне пистолет к заднице! Представляете?! Холодный металл к теплой заднице! Кошмар! – Кошмар, точно. Пистолет должен был запотеть. И заржаветь через некоторое время, – ядовито предположил Седой. – И он начал меня обыскивать! Я не мог сопротивляться. Он сказал: только дернись, и я как будто случайно нажму на курок. А ведь он не имел никакого права меня обыскивать. Никакого! Седой выпрямил затекшую спину. Терпеть этот голос, слушать все эти уродливые подробности стало невыносимо. – Не имел права, – угрожающе произнес он. – Чудно! Не имел права обыскать мужчину, со спущенными штанами нюхающего кокаин в женском туалете. Конечно! А ты имел право совать свой вечно обдолбанный нос в мои дела, а после – меня же шантажировать?! – Это не так! Клерк не успел договорить. Резко замахнувшись клюшкой, Седой попал ему точно в лоб, и он упал. Седой посмотрел на него, но пожалел, кажется, себя – чем приходится заниматься в такой день. День был удивительно солнечным. Где-то высоко в небе заливалась какая-то глупая и, видимо, плохо информированная птица, а на краю поля, в высоком «грине», Седой разделывался с Клерком, нанося удар за ударом. На другом конце поля Скала нагнулся и поднял мячик. – Гейм овер, – сказал он и, подбрасывая мяч в руке, двинулся по полю к своему боссу. Вскоре Щука догнал его, и они вдвоем пошли по ухоженной траве, аккуратно поднимая ноги, будто им позволили идти по дорогому ковру, не снимая обуви. * * * Клерк лежал на мягкой, неестественно зеленой траве, широко разбросав руки, как человек, уставший после долгой дороги. Он был едва жив – и от боли, и от ужаса внезапной и жестокой расправы. Седой обливался потом и тяжело дышал. Для человека, давно разменявшего шестой десяток, это была нелегкая работа. В руках он вертел исковерканный панч, клюшка погибла безвозвратно. – Заберите этого идиота, – приказал он подошедшим Скале и Щуке, – пока я его не убил. – Че будем с ним делать? – осторожно спросил Скала, тонко чувствовавший перемену настроения своего босса. – Что хотите. Только не убейте его, иначе он не скажет, что должен вернуть. Это надо было сделать еще вчера. – Седой отшвырнул от себя испорченную клюшку и пошел прочь. Неожиданно остановился и добавил: – Позвонит Философ – немедленно соедините. Я должен знать, что там происходит! * * * Седой. Теневой наркобарон. Контролирует прибыль от оборота примерно 25% тяжелых наркотиков, поступающих в центральную часть России. Имеет ряд бизнесов, используемых им для прикрытия нелегальной деятельности по продаже наркотиков. Имеет широкие связи в мире бизнеса в России, США, Израиле. По агентурной информации, во время поездок за рубеж неоднократно встречался с лицами, имеющими отношение к спецслужбам других стран. * * * Да, старый знакомый. Вот усмешка судьбы. Нормальные люди, если в часы уединения просматривают фотографии и изучают биографии, то – чьи? Фото – своих предков, родных, близких. Ну, в крайнем случае, каких-нибудь знаменитых актеров. Биографии – великих ученых и полководцев. Нормальные люди получают, таким образом, заряд положительных эмоций и кучу хороших примеров – для подражания, так сказать. Я тоже каждый день просматриваю фотографии, изучаю биографии. Но... наркоторговцев, мафиози, убийц, аферистов. Тоже получаю заряд, только совсем с другим знаком. Подражать им – желания нет, а вот удушить – очень даже. Но я всегда помню – не борись со злом, просто выводи его – на чистую воду. К свету. Получается, у меня тоже – «пашешь, пашешь, а ничего не прилипает», в смысле, хорошего. Монстры одни, и я, их изучающий, прямо как Иван Павлов какой-то над лягушками. Ладно. Продолжим изучать живую природу. Раздел – чудовища, отряд – приматы. Кто там следующий, заходите! * * * Суворовцев изучал фото Седого на мониторе своего ноутбука, уютно проживающего в небольшом чемоданчике, с которым он в последнее время не разлучался. Затем открыл следующий файл. * * * Клерк. В прошлом – младший научный сотрудник Московского госуниверситета. Был уволен с кафедры экономики из-за конфликта с руководством на почве личных отношений. По имеющейся информации, проходил по уголовному делу как участник драки с нанесением тяжких телесных повреждений коллеге по кафедре. Дело закрыто за взятку. В 90-х годах занялся бизнесом. В это же время познакомился с Седым. Стал его подручным. По агентурной информации, именно Клерк расплачивался с исполнителями 4 заказных убийств, в результате которых гибли конкуренты Седого по нелегальному импорту наркотиков. Сам имеет устойчивое пристрастие к наркотикам (кокаину). Находится под влиянием племянницы Седого. * * * Ну вот, пожалуйста. Вот биография. И как это объяснить? Жил-был на свете младший научный сотрудник. Как говорится, жил себе, никого не трогал. Потом какие-нибудь десять лет, и этот младший научный сотрудник – член преступного клана, расплачивается с киллерами. В какой сказке возможны такие превращения? В сказках, конечно, они тоже есть. Царевна в лягушку – это запросто. Обратно – уже с затруднениями и всевозможными испытаниями, что, в общем, справедливо и правдиво полностью. Потому что стать лягушкой из царевны легко, достаточно один раз ошибиться, а вот наоборот – это уже целый проект, требующий вложений, сил, времени, и вообще. Большого упорства и профессионализма. А вот в жизни почему-то превращения чаще всего необратимы. Жил младший научный сотрудник – стал наркоманом и бандитом, и все. Обратно младшим научным сотрудником, берусь утверждать, уже не станет. Не расколдуется. Стал лягушкой – ею и помрет. Кстати, лягушки полезны и занимают важную роль в экосистеме, а мне лично даже симпатичны, уважаю я их – за оптимизм. Так что использование их в этом примере – случайно. Да, о чем это я? Клерк. Ну и гад же ты, научный сотрудник! А почему, интересно, эти превращения так необратимы? Вот ни разу такого не видел, чтобы, например, получил человек власть большую – и вдруг бац, стал лучше в сто раз. Обычно становятся хуже. Пришлось с ним знакомиться заново. Знакомлюсь заново и вношу поправки в его файл: все, он теперь не такой, каким был много лет, он теперь вот такой – упырь. А вот чтобы наоборот, – к примеру, знал я одного упыря, а он потом – бац – и хорошим стал, каким до этого был, – такого я не видел. Получается, перемена человека от хорошего к плохому – необратима. То есть, если выпил водицы из лужицы и стал козленочком – все? Так и будешь козлом? До гробовой доски и алых подушечек? Но почему? Потому что стать хуже – легче, чем стать лучше? Да, наверное. Еще и потому, что для того, чтобы стать лучше, надо обязательно что-то потерять. А для того, чтобы стать хуже, – не обязательно. Сколько же грустных мыслей может прийти в голову из-за одного младшего научного сотрудника! Да. Глазки у тебя нехорошие. Помяни мое слово, плохо кончишь ты, младший научный. * * * Суворовцев закрыл файл Клерка и открыл следующий. В нем были короткие досье на телохранителей Седого. Приступив к ним, он снова едва заметно усмехнулся. * * * Щука. Один из подручных Седого «по специальным поручениям». Несколько раз арестовывали в ходе специальных мероприятий за незаконное хранение оружия и наркотиков. Благодаря покровительству Седого и его широким связям всегда уходил от правосудия. По агентурной информации, причастен как минимум к двум убийствам, жертвами которых стали конкуренты и должники босса. Самоуверен. Жесток. Дерзок. Склонен к психопатии и неадекватным действиям. * * * Скала. Профессиональный спортсмен. Начинал с занятий боксом в детской спортивной школе, где потом сам работал тренером. Став профессиональным боксером, спортивную карьеру продолжить не захотел, предпочел в начале 90-х годов зарабатывать деньги, принимая участие в нелегальных боях без правил. Охотно соглашался на предложения заработать, оказывая давление на конкурентов, должников. В 1996 году оказался под следствием по обвинению в убийстве совладельца крупной коммерческой фирмы. Был освобожден за недоказанностью вины, на самом деле – выкуплен Седым, искавшим опытного и исполнительного подручного. Имеет широкие связи с низовыми представителями криминального сообщества. В результате спортивных травм несколько заторможен. Склонен к агрессии. Скрытен. Немногословен. * * * Да, ну что тут скажешь. Красавцы. Показательные отморозки. Я таких люблю. Ходячие кувалды. Мы всегда считали в своей работе, что глупые – а встречаются иногда просто адски глупые, просто реально безмозглые – гораздо опаснее для общества. Потому что умному достаточно намекнуть, что с ним будет, если что-то пойдет не так, как нам бы хотелось, и он, умный, сам себе нарисует картину того, что с ним будет, причем гораздо страшнее, чем даже ему хотели нарисовать, и откажется от своих планов. Я не раз с успехом использовал этот прием. Иногда даже на грани блефа. Да, бывало и такое – предполагая, что данный персонаж может наделать больших глупостей, я иногда намекал ему – конечно, блефуя, – что мы «уже работаем по нему, и его ждет большой сюрприз», даже гораздо больший, чем те глупости, которые он задумал. И лицо, и интонация у меня, видимо, получались настолько убедительными, что «персонаж» отказывался от своих планов, а потом еще и благодарил меня – за то, что так «вовремя предупредил». Можно сказать, спас. Смешно даже. Да, на самые разные, часто дерзкие, психологические ходы идешь в нашей работе. Конечно, спору нет, лучше работать «по фактам» и твердо стоять обеими ногами на земле, имея точные данные и проверенные сведения. Но не всегда так бывает – актером в нашей работе тоже надо быть. Хотя этот театр, увы, действует не на всех. Как всякий театр, он рассчитан только на тех, кто может понять мысль актеров и режиссера, кто обладает умом и, в конце концов, осознает, во что может вляпаться. Более того, иногда и сам способен «накрутить» себе страхи и мысли и благодаря им опомниться, остановиться. А есть ведь такие, кто никакую «режиссерскую мысль» понять не смогут – какое там. Скала и Щука, по виду, именно из этих. Им пока кровь не пустишь, пока руку не сломаешь, или лучше обе, не то что не остановятся, вообще не поймут, о чем речь, будут идти напролом и шашкой махать во все стороны. Тут и страдают все, кто оказывается рядом. Вот это действительно страшно. Увы, отсюда и частая жестокость оперов в отношении задержанных – на всякий случай, лучше «проработать материал», так сказать, «промять пюре» как следует. А то пока разберешься, умный он или глупый, этот задержанный такое наворотить может, что тебе же от начальства и достанется – опасного врага не разглядел. Потом, когда начинаешь заниматься еще более «высоким эшелоном», понимаешь и другое. Что отморозки часто служат не тому, у кого физическая сила, а главное – у кого оружие. Потому что Зло считает так же, как я, – важно быть не столько с кулаками, сколько с головой. Получается, что по ряду вопросов наши взгляды со злом совпадают? Получается так. А что делать? Умные все-таки действительно опаснее глупых. Впрочем, и эти двое – не такие уж дурачки, какими хотят получаться на фотографиях. Дурачки в этом мире так долго не живут и так близко к кашалоту типа Седого не подбираются. Для дурачков наезд на владельцев табачной палатки – потолок. Скала и Щука – ребята если не с мозгами, то уж совершенно точно – со своими планами. Да, теплая компания. Нет, что ни говори, а в этой теплой компании Вершинина не могу себе представить. Конечно, со Скалой и Щукой он быстро нашел бы общий язык. Язык бейсбольных бит. А вот с Седым... Не могу представить их рядом. Нет, пока не могу. Хотя есть множество вещей, которые я себе не могу представить. Например, что я буду собирать досье на своих. Так, пожалуй, и на себя самого скоро папочку собрать попросят. Интересно, кстати, было бы почитать досье на меня. Есть ведь такое, и не одно. Надо будет почитать, при случае. * * * Суворовцев закрыл файлы с досье. Потом быстро и деловито проверил почту. Задержал на секунду взгляд на баннере, который отчаянно убеждал: Создай личный блог. Еще одна жизнь! Улыбнулся и закрыл ноутбук. Еще одна. Куда уж больше. Нет, спасибо. * * * Все теперь у майора Вершинина было плохо. А начиналось, вроде бы, замечательно. Юридический факультет университета – отличником там, конечно, не был и усидчивостью в библиотеке не отличался. Но в общем учился не хуже многих, а главное – не хотел распределения в теплое спокойное местечко, о котором мечтали многие его сокурсники – сесть в мягкое кресло где-нибудь в адвокатской конторе или юридическом отделе нефтяной корпорации. Из возможных неприятностей в жизни – только неисправность кондиционера в кабинете, к тому же легко поправимая. Вершинин, напротив, еще на первом курсе заявил, что собирается стать оперативником, хочет туда – на улицы, в банды, в расклады, в группировки, в самое пекло, где никакого кондиционера и сплошные неприятности. Декан факультета сам был в молодости оперативником и таких, как Вершинин, любил. Поэтому опекал его буйну головушку все пять лет учебы, а потом позаботился, чтобы он получил хорошее распределение. Конечно, хорошим оно было в том только смысле, что гарантировало все, что угодно, кроме спокойной жизни. Вершинин попал тогда в едва образованное, лишенное опыта, профессиональных кадров, должного финансирования и должной юридической базы Управление по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Было это на заре 2000-х, когда сам факт незаконного оборота наркотиков только начали признавать как факт. Хотя наркомафия уже давно существовала – как факт и как класс. Ее ключевые руководители с усмешкой встретили новость о создании такого Управления. И неудивительно – ну какую угрозу оно могло для них представлять? Первоначальный состав был пестрым – кого здесь только не было: и бывшие милиционеры, и экономисты, вообще мало что понимавшие в оперативной работе, и крошечная группа бывших гэбэшников, у которых плачевно не сложилась карьера и которым вновь созданное Управление едва ли давало шанс эту карьеру начать заново – разве что дотянуть кое-как до пенсии. В общем, безобидный сброд – так восприняли поначалу эту команду в наркоэлите. Но уже через несколько лет все стало хоть и медленно, но неуклонно меняться. Случайные люди уходили, а вместо них приходили опытные профи, разочарованные в перестроечном мире, сулившем много денег за мало времени тем, кто бросал службу и уходил в бизнес. Те, для кого присяга и служба Родине в свое время не были пустым звуком или чисто меркантильным выбором, возвращались в спецслужбы, чтобы сделать их другими – обновленными, испытавшими много разочарований, но готовыми стать сильнее. Так формировалось Управление, которое уже через пять лет стало боеспособной машиной, с отличной аналитикой, отменной оперативной службой и разветвленной сетью информаторов, синтезировав в себе лучший опыт КГБ, МВД, ФСБ, а потом направив это грозное оружие, смесь опыта и спецтехнологий, на врага – наркотрафик. К этому времени непонятное словцо «наркотрафик», которое, казалось, выпрыгнуло из какого-то фильма о Джеймсе Бонде, стало обыденным и никого уже не удивляло. Россия была частью мирового наркотрафика и уже не боялась в этом себе признаться. Весь этот непростой путь прошел вместе с Управлением и Вершинин. Карьера его шла в гору, как танк – медленно, но верно. Нельзя сказать, что он был любимчиком у начальства – этому мешал его непокорный характер, не умел он кланяться и вообще принимать правильные позы подчинения. Но и руководители, и коллеги знали, что делу он предан и дело свое знает. Так что генералом Вершинин не стал, конечно, но стал майором и даже замом начальника Управления. Можно было бы даже сказать, что к этому времени своей карьерой он был более чем доволен, если бы умел оперировать таким понятием, как карьера. В личной жизни у него тоже все складывалось хорошо: красавица жена, а потом и славная дочка. Это было время, когда, просыпаясь, он мог сказать себе: все у меня хорошо! И так и делал. Это было. Когда-то, давным-давно. Теперь же майор Вершинин лежал на потрепанном диване в своем кабинете и не мог уснуть. «Когда же это началось, в какой момент?» – думал он. Так хотелось это понять, все последнее время хотелось понять. Для него это было очень важно. Конечно, сказать по правде, мысли Вершинина выражались иначе, короче и выразительней, и полностью отражали понимание сути текущего момента в его биографии: «Сука, как же я попал в эту ж..?» Сегодня он четко вспомнил этот момент. Эта большая «Ж» началась, когда его назначили заместителем начальника Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Точно. Он прекрасно помнил этот день. Помнил его не как день триумфа, потому что не особо рвался к этой должности. Вообще считал, что самая лучшая работа – реальная, оперативная, потому как она – живая. А кабинетную работу Вершинин не любил, не уважал и ни во что не ставил. По его глубокой убежденности, кабинетное начальство было придумано нечистой силой для того, чтобы мешать таким, как он, делать свое дело. Впрочем, вся система его мистических и религиозных взглядов была столь запутана и при этом столь примитивна, что пока ее следует опустить. Да, Вершинин помнил, что его вызвал тогдашний начальник Управления и довольно долго хвалил, что сразу его насторожило, он понял, что против него готовится какая-то гадость. Давно привык, что его обычно обширно ругают – за самоуправство и нарушение субординации, ну, а в конце сдержанно хвалят за ликвидацию чего-то и кого-то. А тут его просто хвалили – за морально-волевые качества, например. И к концу похвал за морально-волевые качества до него дошло, что против него готовится не просто гадость, а полноценная диверсия. И не ошибся – ему было предложено кресло заместителя начальника Управления. Шеф так и сказал – кресло, что совсем добило Вершинина. Он даже весь взмок и емко про себя подумал: «Мне пипец». Такие апокалипсические мысли редко посещали его, даже в крутых переделках. Чаще фразой «Тебе пипец» он сообщал о наступлении этого состояния другим – своим врагам, наркоторговцам. Но в тот момент именно так подумал о себе, сразу представив себя сидящим в кресле, почему-то в нарукавниках, какие носили бухгалтеры во времена Остапа Бендера. Ему стало дурно. Шеф воспринял его угрюмое молчание и растерянное выражение лица как знак согласия и долго тряс его руку, повторяя: «В добрый час, в добрый час, майор». Но час, по всей вероятности, был недобрым. После назначения нарукавники Вершинин, конечно, надевать не стал. Он остался верен своему боевому уличному стилю работы, но объективно работы прибавилось вдесятеро. Теперь надо было не только делать кучу своей работы, но и куче других людей сообщать, что им делать, и проверять, сделали ли, и бить по мозгам, а иногда и по мордам, тех, кто не сделал или сделал плохо. Уже через пару месяцев такая работа полностью поглотила его. Он в ней буквально растворился. * * * Ничего удивительного. Я вообще считаю, что лидерами не становятся, ими рождаются. Это точно. Потому что лидер – это не профессия, даже не набор навыков. Это склад ума и состояние души. Конечно, из Вершинина начальник был никакой. Он ничего никому не доверял, во все дела впрягался сам, особенно в ответственные, и тащил этот воз, который со временем требовал все больших усилий, а главное, времени. А вот его-то как раз становилось все меньше и меньше. Финал такой истории известен: бесконечный аврал, потом – истощение, дефицит уже не только времени, но и сил, затем – усталость, снижение адекватности принимаемых решений. А дальше – все, обвал. Постепенно он, конечно, понял, что дорога от дома до работы и обратно, отнимавшая пятьдесят минут, – это, конечно, расточительство, и начал оставаться ночевать в своем кабинете. Я давно заметил такую интересную закономерность – все известные мне прирожденные руководители – тоже трудоголики по складу, но у них находится время и на семью, и на спорт, и на путешествия, на хобби и всякие глупости, даже на философские размышления. Вот у меня, например, всегда оно есть. Я очень много работал, но никогда не зашивался. Конечно, приходилось иногда работать в авральном режиме, не спать ночами или спать в машине – без этого работа оперативного сотрудника просто немыслима. Но все дело в пропорциях и в твоем отношении к ним. Если начинаешь думать, что спать в машине месяцами, пахнуть, как партизан, и питаться в «Мак-авто» – это круто, ты пропал. А вот все известные мне плохие руководители обязательно живут в постоянном аврале. У них всегда звонят два телефона, и они не понимают, кто звонит и, главное, в каком кармане звонит, у них всегда уже полчаса, как должна была начаться следующая встреча, а они никак не закончат текущую, потому что на нее на сорок минут опоздали, у них первое дело в блокноте назначено на восемь утра, а последнее – на полвторого ночи. Учитывая опоздание, нарастающее к концу дня, последнее дело приходится на три часа ночи, отбой – на пять утра. Ну, и так далее. Паранойя. Как говорил один из моих бывших друзей... Ничего себе, сказанул и тут же споткнулся, как на бегу об упавшее дерево. Вот выражение – бывший друг... Я и сам не думал, что так бывает. Но бывает. Спотыкаешься. Бывший друг – он и есть упавшее дерево, которое прерывает твой бег, и ты падаешь, а потом нужны силы, чтобы подняться. Дзигоро Кано, отец дзюдо, которого считаю одним из своих духовных учителей, хоть мы никогда и не виделись и не беседовали, именно так, кстати, объяснял правильное использование ног при исполнении подножек в дзюдо. Твоя подставленная нога – это упавшее дерево, об которое должен споткнуться и упасть бегущий противник. Но это – противник. А почему сам падаешь, споткнувшись не о сухое, упавшее, мертвое дерево, а об живого человека, к тому же друга? Нет, не сейчас. Сейчас не хочу об этом, очень длинный разговор. И не очень веселый. Может быть, когда-нибудь, позже, тоже напишу об этом книжку. Столько всего в голове, столько всего можно бы написать. А чем занят? Разбором полетов упырей? Хотя рожденный ползать, как обещал Горький, летать не может. А ничего подобного, Алексей Максимович. Да запросто летает, ну, конечно, не на своих крыльях, но на личном самолете – запросто. Когда-нибудь, когда мы победим... Нет, так не правильно. Ждать полной победы – неверно. Ждать победы – вообще неверно. Надо просто побеждать, и все. По-моему, у меня в духе Вершинина формулировочка получилась. И слово вылетело, ты смотри, явно вершининское – «формулировочка». Все-таки умею вживаться в образ мыслей объекта. Да. Книгу о бывших друзьях – напишу. Решено. Поставил в список задач. Так вот, один из моих бывших друзей говорил: если сотрудники задерживаются допоздна и работают по ночам, значит, они плохие сотрудники, потому что не успевают сделать то, что должны сделать за «штатное время работы». Это так. И кстати, есть одно точное наблюдение: если вдруг «пришли поговорить» ночью, можешь с уверенностью на 99 процентов заключить – это, так сказать, бандиты или «оборотни». Настоящие опера «ходят» в правильное время, не боятся дневного света. А, как правило, это раннее утро, чтобы вместе с солнцем. Опять все сводится к свету. Все светлое – стремится к свету, все темное – к себе подобному. Как же все-таки все на свете стройно, правильно устроено, если вдуматься. Почему не получается так же правильно и стройно организовать хотя бы свой рабочий день? Интересно, приходила ли хоть раз такая мысль Вершинину, в его крепкую, избегаемую сомнений голову? Нет. * * * Через три месяца после своего нового назначения Вершинин перестал бывать дома неделями. Он это вспомнил потому, что вдруг ясно увидел свою дочь, кричавшую на него: – Пап, после этого дебильного твоего повышения! Три месяца прошло! А посмотри! На кого ты стал похож! Ты не ночуешь дома – сколько уже, а?! Ты не живешь с нами – неделями! Он вспомнил, как дочка кричала и плакала, а он ничего тогда не сказал, думая про себя, что она еще маленькая и просто не понимает, как это важно – работа. Потом служебный кабинет Вершинина начал обрастать вещами, не имевшими, собственно говоря, к службе никакого отношения: постельное белье, домашние тапочки, полотенце, зубные щетка и паста, носки и прочее – вот далеко не полный перечень предметов неуставного характера. Кабинет стал его домом. Потом случилась трагедия. Вернее, авария, которая сама по себе не была трагедией. Его жена попала под машину, но осталась жива, всего один перелом, да и тот, вроде бы, простой, ну, плюс ушибы, сотрясение – такой диагноз в мире, в котором под колесами гибнут целые города, не означает трагедии. Ее положили в больницу, он, конечно, ездил к ней, еще сильнее опаздывая на последующие встречи по работе. Однажды даже не доехал до нее. И на встречу с информатором-наркодилером так и пришел – с цветами и мандаринами. Жена тогда очень обиделась. Потом врач вдруг сказал ему, что вынужден оставить жену еще на две недели – начались какие-то осложнения с легкими, вероятно, в результате ушиба грудной клетки. Так в жизнь его семьи, в жизнь самого Вершинина вошла больница, этот кошмарный объект, который он ненавидел. Жена пролежала, в общей сложности, полтора месяца, но от этого не выздоровела. Скорее, наоборот, очень изменилась. Глаза стали пустыми. Она уже ничего не говорила, когда он не успевал заехать к ней. Вернее, просто равнодушно бросала: «А, ты... Привет», когда на следующий день он приезжал с цветами и неизменно с идиотскими мандаринами. Это его дочка так сказала: «Пап, ты бы придумал хоть что-нибудь новое! Мандарины эти идиотские!» Одновременно – вдруг, как-то сразу, в один день, и, как назло, именно в это время – стала взрослой дочь. Вершинину пришлось узнать, что мировой наркотрафик порой ничто в сравнении с проблемами переходного возраста. Ему, Вершинину, можно сказать, грозе преступного мира, она заявляла: «Папа, ну ты что, совсем, да? Ни бум-бум, да? Пап, ты лучше молчи, а то как скажешь, мне прям стыдно за тебя... Пап, как тебе это объяснить, блин, даже не знаю, ты вряд ли поймешь...» Теперь, уткнувшись в потрескавшийся старый диван, Вершинин пытался привести свои мысли хоть в какой-нибудь порядок. Пытался понять – почему, когда дела на работе, казалось бы, пошли в гору и он даже раздал часть мелких долгов, которые сопровождали его всю жизнь, как слепни – деревенского коня, почему именно в этот момент они тут же обрушились с этой горы. Хотя ему было трудно себя в чем-то обвинить. * * * Это всегда так, это меня не удивляет. Человеку всегда трудно себя обвинить. Каждый человек – суровый обвинитель, если речь идет о другом человеке, и все мы – блестящие адвокаты для самих себя. Почему? Потому что других мы видим со стороны, а себя – нет. Это верно, но это только часть правды. Все дело в любви – каждый любит себя гораздо больше, чем других. А разве можно обвинять того, кого любишь? Когда так любишь, прощаешь все. Трудно, правда, назвать Вершинина себялюбцем, да и в эту яму, я знаю, он попал не из-за яростной любви к себе. Вообще, тут что-то не так. Есть причина, по которой неприятности у него начались именно тогда, когда он стал что-то решать, что-то значить в Управлении. Стал влиятельной фигурой – и тут же был опутан сетью проблем. Кто-то грамотно спланировал эти неприятности? Возможно. Но кто? * * * Вершинин решительно отказывался себя в чем-то обвинить. Ну что, что сделал не так? Мало или, может быть, плохо работал? Нет. Работал много и, в общем, хорошо, что бы там кто ни говорил. Мало уделял времени жене и дочке? Ну, уделял, сколько мог. Не предпочитал ведь уделять его развлечениям и праздности, бутылке или симпатичным девчонкам, которых в секретариате Управления, кстати, было немало, и многие, между прочим, провожали плечистую фигуру Вершинина восхищенными взглядами. Ничего такого себе не позволял. Работа – дом. А потом и вовсе формула сократилась: работа – работа. Так, может быть, тут и искать ответ? В работе? Вершинин успел подумать, что, пожалуй, он близок к ответу и, пожалуй, что ни говори, он тоже мог бы стать хорошим аналитиком, если бы не считал, что на хрен вообще нужна эта хрень, но развить эту перспективную мысль не успел, потому что глупо провалился в сон. Он уже крепко спал, когда в темноте, в двух шагах от него, вспыхнул луч фонарика. Кто-то тихо вошел в кабинет и бесшумно, как тень, скользнул по нему, стараясь лучом не попасть на спящего на диване Вершинина. Движения луча были уверенными, но торопливыми, из чего можно заключить, что незнакомец не знал точного местонахождения предмета или предметов, которые искал, и спешил, понимая, что пробуждение Вершинина означает катастрофу. Луч погас почти одновременно с резким звуком телефонного звонка. Вершинин проснулся не сразу, поэтому у незнакомца было время, чтобы спрятаться за шкаф. В темноте сначала что-то грохнулось, потом зажегся неяркий свет настольной лампы, и, нащупав телефонную трубку, Вершинин поднял ее. – Да? Да, это я. Какой клерк? Вы куда звоните? Чего?! Я не знаю никакого клерка. И вообще, я ненавижу банковских работников. Какие двести тысяч? На каком стадионе? Ты че, разбудил меня и прикалываешься надо мной, что ли?! Я щас вот вычислю, откуда звонишь, и засуну тебе трубку... – На последнее замечание трубка ответила испуганно короткими гудками. – Совсем охренели, что ли! – свирепо буркнул он и снова упал на диван, а еще через пять минут уже спал сном уставшего праведника. Незнакомец мгновенно испарился из кабинета. Ему предложили деньги, я знаю. Это серьезная вещь – деньги. О том, что такое деньги, написаны тысячи трудов экономистами, тысячи книг романистами. А что я сегодня об этом думаю? Наверное, я должен сказать, хотя бы сам себе. Деньги – это... В двух словах и не скажешь. Ну, ладно, попробую в нескольких предложениях. Деньги – это как бы суть сегодняшнего мира, его цель. Почему сегодняшнего? А что, в каком-нибудь Древнем Египте или Вавилоне было не так? Да точно так же. Всегда было так. С тех пор как мир существует в том виде, в котором он существует – как мир обмена ценностями и их накопления, с тех пор как накопивший их в большом количестве считается удачно прожившим жизнь, то есть всегда – всегда все так и было. Деньги – не просто мера обмена и какого-то там товарооборота, об этом кому интересно – идите к Марксу. Я просто скажу: деньги – это цель. У каждого человека должна быть цель, и не только должна, она обязательно есть. Люди различаются не прочитанными в детстве книгами (или непрочитанными), не ростом и не одежками – они различаются в первую очередь именно целями. А еще точнее, различаются по своему отношению к деньгам – сколько их хотят, что готовы для этого сделать и что сделать не готовы. Если знаешь, как на эти вопросы ответит некий конкретный человек, ты знаешь об этом человеке все. Знаешь его цель – значит, знаешь его суть, чего от него можно ожидать, на что он способен и на что – не способен. Кстати, вот интересное замечание по ходу дела. Очень часто – особенно в моей работе – жизненно важно знать не столько на что человек способен, сколько – на что не способен. То есть где он провел для себя границы и насколько они у него прочны. Границы у каждого есть, но расположены они по-разному и по-разному удалены от того, что считает дозволенным общество, то есть от УПК. Так что очень важно знать, на что человек не способен. Если не способен убить – это уже хорошо. Не способен предать в самый важный момент – это вообще отлично! Значит, перед тобой – вполне приличный человек, и ты можешь на него рассчитывать. Деньги и пределы – такая, значит, тема. Вершинин. Ну хорошо. Давай порассуждаем. В конце концов, я люблю порассуждать, меня это успокаивает. Впрочем, не всегда. Сколько денег хочет Вершинин? Все его счета я уже проверил. Счетов за границей вообще нет, или пока не удалось найти. А те, что есть в стране, – пусты, как пейзажи Сахары. Последний раз движение по счетам было в связи с покупкой в кредит холодильника. Кредит отдал, кстати, но с опозданием и, судя по всему, с трудом. Да... Вывод? Или святой, или очень хорошо прячет счета. Или чист, или артист. На кого больше похож? Плохой вопрос. Мало ли кто на кого похож? Вот мне, например, многие говорят, что я похож на Джейсона Стэтхема, голливудского актера, снимающегося в боевиках. Посмотрел я все его фильмы. Ну, что скажешь, да, внешне похож вроде. Но есть одна разница – у него пистолет не настоящий, реквизит. Хорошо быть смелым, когда пистолет не настоящий. Нет, я вовсе не к тому, что хочу умалить таланты этого парня, он мне нравится, хорошо бегает. Да и кто знает, может, он и в жизни парень крепкий, как и в кино, – всякое бывает. Правда, я почему-то не встречал актеров, которые могли бы, видя, как одиннадцать вооруженных плохих людей бьют одного невооруженного хорошего, остановить машину, медленно выйти из нее, закурить и сказать всем одиннадцати: «Эй, вы, куски дерьма! Да, это я вам. Это что вы тут хулиганите, а? Вот я вас щас а-та-та с использованием кунг-фу и автоматического оружия!» Не видел я таких актеров. Но мало ли, кого и чего я не видел. Я еще молодой. И все-таки, что ни говори, приятно иметь врага, когда знаешь, что он – тоже реквизит. Ранение – грим, кровь – грим, сгоревшая машина – спецэффекты. Порванная одежда – Готье. В смысле, Готье любезно предоставил для съемок, нате мол, ребята, это из моей новой коллекции, порвите это, пожалуйста, в кадре. Хорошо. Чуть сложнее, когда все то же самое, но все настоящее. Враг, кровь, наркотики, подкуп, измена, предательство – все настоящее. Никаких съемок. Все – по-настоящему, все каскадеры, включая меня, – так сказать, одноразовые. Готье я тоже уважаю. Но бегать по крышам старой Москвы за очередным негодяем – увы, стараюсь переодевшись. Жалко пиджак. Но есть и свои плюсы в моей жизни. Например, радость, что пока жив, – тоже настоящая, не реквизит. Жив, еду домой с операции, и даже пиджак не порвал. Хорошо! Так все-таки сколько денег хочет Вершинин? Сколько и какой ценой? Повтор получается – денег и ценой. Интересный повтор, кстати. Действительно, получается, что человек стремится заработать как можно больше денег – единиц мирового обмена. Но, чтобы заработать их, каждый должен пойти еще на один, и не на мировой, а на свой личный обмен. А именно: взять у мира деньги, а в ответ тоже что-то дать миру – свои сильные руки, или быстрые ноги, или быстрые мозги, или трезвые мысли. Или душу. Обмен обязателен. Нет обмена – нет и единиц обмена, правильно? Нет, Вершинин явно не святой, не похож. Святой должен быть худым, затурканным. Он, правда, тоже выглядит затурканным, но здоровый бугай, и морда свирепая. Я бы к такому за советом, как дальше жить, не пришел. Страшно. Нет, не похож на святого. На подонка, правда, тоже не похож. Потому что у подонков только в кино морды свирепые, как у Вершинина. На самом деле, в жизни свирепые морды бывают, конечно, у отморозков – таких как Скала и Щука. А у подонков «элит-класса» – таких как Седой – лица ухоженные, улыбчивые, гладкие, форматные. Ясно, что я не располагаю цифрой, сколько денег для полного счастья нужно Вершинину. Плохо. Значит, я его не знаю. Но можно попытаться. Если смогу его раскрыть – может, узнаю и на что он способен. И на что не способен. Потому что это важно – знать, на что человек не способен. Именно на что НЕ способен. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Теперь, когда все было готово к началу операции и оставалось только ждать, у Вершинина появилась минута, чтобы хоть как-то проанализировать все, что произошло за сегодняшнее утро. О ночном звонке он вспомнил не сразу. Проснувшись, как обычно, очень рано, когда в Управлении, кроме охраны, никого еще не было, он почистил зубы, умылся, выпил с Большим Джоном – сотрудником Управления, прозванным так за огромный рост, – чашку кофе, и только потом, вернувшись в кабинет, он вспомнил. Несколько секунд смотрел на телефонный аппарат, который уже дышал на ладан из-за того, что верно служил ему. Именно поэтому очень часто аппарату бывало больно, когда Вершинин вонзал в него трубку, кроме того, аппарату бывало часто и обидно – он не только вонзал в него трубку, а еще почему-то ему, аппарату, после этого часто говорил плохие слова – вообще-то, они относились к собеседнику, но почему-то доставались телефону. В одном месте аппарат был даже перевязан изолентой, как ветеран. Это было неизбежно – все предметы и многие люди, которые верно служили Вершинину, тоже через некоторое время оказывались перемотанными изолентой. Вершинин смотрел на телефонный аппарат и, сосредоточившись, восстанавливал в памяти ночной разговор. Да, тогда, ночью, он был слишком зол, адски хотелось спать, поэтому просто вонзил трубку в аппарат, вместе с голосом наглеца, который лишил его этого короткого сна с кошмарами. В последнее время ему постоянно снились кошмары. А еще хуже было то, что, просыпаясь, он совершенно не испытывал того волшебного, ни с чем не сравнимого чувства, которое испытывают дети, просыпаясь после страшного сна, – чувства радости, что все это – всего лишь сон, а на самом деле – все в порядке. Сны у Вершинина были, как у пограничной собаки, – служебные и злые. В своих снах он преследовал врагов, а они в панике стреляли в него, пытались даже взорвать огромными количествами взрывчатки, как стратегически важный мост, но ничего у них не получалось – Вершинин горел и от этого становился еще страшней, продолжая преследовать своих врагов. Несмотря на такие далеко не радужные сны, Вершинин разозлился, когда был разбужен невнятным звонком. Недосыпание было кошмаром в его жизни – еще худшим, чем кошмарные сновидения его снов. * * * Действительно, нет пытки хуже, чем пытка бессонницей. Мне довелось испытать ее. Сначала – в качестве тренировки, когда меня готовили в учебном центре... Вот, хотел сказать – где, а потом поймал себя на мысли, что делаю паузу, не могу сказать это даже в мыслях, самому себе! Качественно нас готовили, все-таки школа нашей разведки – это была старая школа! Английская, американская и израильская, то есть лучшие мировые разведки, всегда готовы были платить огромные суммы за любые методики этой школы, за знания даже самых слабых ее учеников... Почему пытка бессонницей считается и является самой страшной? Ведь в ней нет фактора боли – человеку ничего не ломают, не выкручивают, не прижигают и не пропускают через него ток? Потому что это пытка направлена на самую уязвимую и нежную часть организма – человеческий мозг. Сколько существует человечество, столько существуют и пытки. Забавная мысль. Малоприятная, но забавная. Да, человек очень давно придумал пытки, потому что давно придумал войну. А во время войны – все равно, горячей или холодной – ему надо узнать планы врага, а для этого нужно развязать язык тому, кто знал эти планы. А тот, кто их знал, рассказывал о них очень охотно только потому, что его пытали. Чем человек становился современней, тем пытки и методы, имеющие целью развязать язык, становились изощренней. Дыба и раскаленные клещи сменились психотропными препаратами, детекторами лжи и, конечно, – пыткой бессонницей. Пытка бессонницей ломает психический ритм человека, а вместе с ним и саму психику, потому что она у человека ритмична, как и сама его жизнь. День должен быть отделен, отбит от следующего дня ночью, паузой. Иначе все смешивается в кошмарную кашу, в которой исчезают всякие ориентиры. Лишившись этих простых ориентиров, личность быстро разрушается. Хорошо помню это состояние. Во время обучения я смог продержаться – не спать – более трех суток, но потом, конечно, чувствовал себя, как космонавт, которого забыли в космосе. Но когда продержали меня пять суток без сна в Африке – это было совсем не то, что в учебном центре. Трое суток являются, собственно, пыткой. Тебе сначала дают немного уснуть, но через три минуты будят и снова на допрос. Это не просто мучительно, это наполняет мозг какой-то особой адской щекоткой. Но я уже знал это ощущение и знал один метод, который нам в учебном центре преподавали. Я сосредотачивался на сверхположительных эмоциях – попросту начинал хохотать. Конечно, это не был здоровый смех, а истерика. Почти шизофрения. Но эта защитная реакция позволяла не только продержаться трое суток, но и здорово потрепать нервы ведущего допрос врага. Потому что враг был сведущ в этих спецметодиках не хуже, чем я, и знал, что этот смех – методика и его невозможно прервать. То есть выходило пока, что защитная методика оказывалась сильнее пытки, и пытка «не доходила» до цели – мозга. Беспокоила, но еще не разрушала. По-настоящему «доходить» она начинает на пятые сутки, и мозг сдается. Пытка становится сверхпыткой, переходя пределы человеческих возможностей. Для пятых суток просто нет, не придумано контрметодики защиты. Все известные мозгу защитные механизмы уже не работают. Примерно такое действие оказывают – правда, не на всех – современные психотропные спецпрепараты, «разговорники». Ты полностью перестаешь отдавать себе отчет в своих действиях, растворяешься, ты больше – не человек, а стул, на котором сидишь на этом допросе, стена, на которую смотришь, сигарета, которую тебе предлагают. Разрушаются границы личности, и разрушается она сама – потому что личность состоит из связей, которые мозг ежесекундно проводит между человеком и всем, что его окружает. Пытка бессонницей в течение пяти суток полностью рушит эти связи и разрушает последние сторожевые пункты, имеющиеся не просто у разведчика – у человека. Последний сторожевой пункт – его «Я», его сознание. Ведь даже самый подготовленный разведчик – все равно человек, значит, его можно сломать, отняв у него возможность осознавать себя как разумную личность. Не знаю, как у меня в Африке получилось выстоять? Честно скажу, в этом нет никакой моей заслуги, потому что на пятые сутки, по сути, меня уже не было. Было тело, в котором или над которым витали какие-то обломки личности. Но была, видимо, какая-то сила, которая пришла мне на помощь – просто выключила. И никакими способами они не могли меня разбудить, чтобы продолжить пытку. Это означало, что мозг отказался работать, предпочитал погибнуть, и он бы это сделал, но, к счастью, это вовсе не входило в их планы. Если бы мой мозг разрушился, он стал бы для них совершенно бесполезен. Все скрытые в нем знания были бы потеряны – а они все еще надеялись их получить. Как тогда я все это выдержал? Что это была за сила, которая мне помогла? Бог? Значит, ему пришлось присутствовать на этих допросах? И видеть все, что со мной проделывают? Он пожалел меня? Приятно так думать. Но за что? Приятно думать, что есть за что. Может быть, он меня считает не таким уж плохим? У Вершинина, это я могу сказать как человек, прошедший через подобное, все последнее время потихоньку ехала крыша. Нет, конечно, не в том смысле, что он становился психом. Он всегда им был, так что тут, как говорится, ничего нового. Но я явственно ощущал – по всем его поступкам этого периода, – что он «поплыл». Вся эта история с женой, плюс нагрузки по работе, бесконечные накладки, природная неспособность удерживать в голове одновременно несколько плотных потоков информации, природная неспособность доверять часть работы подчиненным, плюс природная вспыльчивость. И плюс – бессонница. Пытка бессонницей, которую он устроил сам себе. Все это предопределило весь кошмар, который начался для него в тот день, когда он, как всегда своевольно, принял роковое решение провести эту «операцию» на стадионе. * * * Холодная вода освежила голову и мысли, и теперь Вершинин понял, что имел дело, конечно, не с телефонным хулиганом. В телефонных хулиганов, знающих его прямой номер и должность, он не верил. Конечно, это звонил человек от Седого, с которым у него были свои счеты. Что было по крайней мере странно. Нет, не счеты, а странно то, что в три часа ночи его разбудил звонок от человека Седого. Седой далеко не глуп и очень осторожен – только поэтому еще жив. Он должен был понимать, что вот так звонить по личному телефону Вершинина – неслыханная дерзость. Что же толкнуло эту старую осторожную лисицу со много раз обкусанным хвостом сунуться прямо к охотнику? И потом – ему назначили встречу на стадионе. Ну никак не подходящее место для тайной «стрелки». Это могло быть или подставой, или большой удачей. Большая удача в жизни встречается примерно в тысячу раз реже большой подставы – это Вершинину тоже было прекрасно известно. Так что нужно, соответственно, не менее тысячи раз подумать, прежде чем идти на такое свидание – оно могло быть не вполне безопасным, вообще, стать последним – такие, как Седой, на дерзкие маневры идут редко, но если идут – то до конца. И уже совсем не понятно было прозвучавшее идиотское предложение. От него требовали возвращения какой-то вещи, которую он, Вершинин, якобы незаконно изъял у какого-то клерка и за которую теперь ему предлагают сумасшедшие деньги. Назначенную сумму страшно было не только произнести вслух, но даже представить себе. «Бред какой-то! Хоть бы намекнули! Да мало ли я вещей изъял незаконно! Всего не упомнишь!» – резонно думал Вершинин. Да, надо тысячу раз все взвесить, все обдумать. А этого он делать как раз не любил, считая это участью трусов. Значит, получается так. Ему, майору милиции, заместителю начальника Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, преступники предлагают деньги, неважно за что, главное – это шанс, шанс взять их с поличным, которым глупо не воспользоваться. Вершинин вдруг вспомнил дочку, считающую его неудачником без бюджета, – жаль, что она не слышала, какую сумму ему предложили, и не знает, как высоко ценится ее отец на черном преступном рынке, наверняка по-другому взглянула бы тогда на своего отца, поняла бы, какими серьезными вещами он занимается, когда не ночует дома. Это чувство гордости Вершинин еще так и эдак посмаковал с полминуты – имеет же он право, в конце концов, получать от работы и положительные эмоции. Потом начал действовать – решительно и быстро, как неделю не жравший хищник. Времени на согласование со своим начальством не было, потому что согласование с начальством – это ад, так что всю ответственность за операцию Вершинин взял на себя. Для ее молниеносного проведения он привлек лучшие силы, самых лучших ребят. Кроме того, через своего старого друга, командира отряда специального назначения капитана Сорокина, подтянул группу прикрытия. На всякий случай. * * * Не перестаю и, наверное, никогда не перестану удивляться – насколько же все вещи двойственны, неоднозначны. Вот, казалось бы, такие черты, как решительность, отвага, способность взять ответственность на себя. Что это? Это же набор черт типичного положительного героя, о котором мы узнаем еще в детстве из книг – от романов про индейцев до сериалов про милицию. Но в реальной жизни почему-то всё, скажем так, не совсем как в книгах. Есть небольшие расхождения. Решимость, отвага и способность взять ответственность на себя могут стать опасными чертами. Вся биография Вершинина это доказывает. Да, множество блестящих операций. Но еще более обширная коллекция выговоров от руководства и, что намного хуже, – целый ряд непредвиденных ситуаций в ходе проведения операций из-за их недостаточной подготовленности. А что такое «непредвиденная ситуация» и «недостаточная подготовленность» в нашей работе? Это очень серьезные вещи, серьезней некуда. Не хочу обидеть другие профессии, я уважаю их в равной мере. Но что такое непредвиденная ситуация в работе библиотекаря или токаря? Ну книжка порвалась, деталь вышла с браком. Плохо, конечно, плохо. Но книжку можно склеить, и процент брака, в конце концов, предусмотрен токарным производством. Есть только две профессии, в которых процент брака может напрямую означать – смерть человека. Это профессии врача и оперативника. Плохо подготовил операцию – и человека нет. Но если у врача на столе умирает сердечник, хоть и это трагично, они оба – и врач, и больной – знали, что речь идет о больном человеке, который либо умрет, либо будет жить, то при плохо подготовленной операции против преступной группировки могут умереть здоровые люди. Здоровые мужики, друзья и коллеги, которым Бог дал здоровья на сто лет вперед, других не держат, все спортсмены. У Вершинина, правда, такого греха за душой нет. Но ранения сотрудников во время его операций были. Что он об этом думал? Что сейчас думает? Помнит ли об этом? По-моему, нет. Вот это очень плохая черта, не нравится она мне. И вообще, не нравится мне этот Вершинин, вот что я скажу. Что-то с ним не так. Такое безумное решение, которое принял он по операции на стадионе, можно принять либо будучи совсем сумасшедшим, либо, наоборот, очень хорошо информированным, причем не только с одной стороны. Но Вершинин – явно не сумасшедший. Склонность к психопатии, конечно, есть. Как говорится, налицо. На лице. Но шутки шутками, а он – не клоун в цирке. Он – офицер, и в немалой должности. Если офицер упивается своей отвагой, решимостью – это не подвиг, а опасная ошибка, преступный эгоизм. Если он берет ответственность на себя исключительно потому, что знает: победителей – не судят, он в шаге от того, чтобы перейти главную черту, отделяющую человека с оружием, защищающего закон, от человека с оружием, который опасен и, по определению, живет вне закона. Если Вершинин эту операцию и все, что потом случилось, провел, имея какие-то иные, не имеющие отношения к психопатии и бездумности причины и мотивы, – значит... Значит, что? Значит, Вершинин, прямо или косвенно, играет на две стороны. Ну тогда он артист, просто заслуженный артист. В этом случае он может рассчитывать на мое признание его актерских способностей, но – никак не на мою любовь. Я таких «актеров» – не люблю. * * * Меньше чем через час спецназовцы сидели в засаде, за невысоким парапетом на самом дальнем ярусе трибуны. На противоположной стороне почти пустого стадиона, в четвертом ряду, устроились два сотрудника Управления, переодетые в спортивные костюмы. Задачу им Вершинин поставил простую и ясную. Они должны были встретиться с человеком от Седого, взять деньги, якобы для Вершинина, и передать им мяч для регби, напичканный кокаином, который сейчас один из сотрудников вертел в своих руках. Это была подстава, но другого такого случая взять людей Седого с поличным может больше не представиться. Конечно, подстава с мячом для регби придумана не слишком затейливо, но времени на более изощренные способы у Вершинина просто не было. Не было времени плести хитроумные сети, да он никогда и не работал в таком «паучьем» стиле, хотя некоторые общие черты со Спайдерменом у него, безусловно, были, в части супергеройской отваги и любви к ночным прогулкам по неблагополучным районам города. Но на этом их родство заканчивалось. В остальном Вершинин больше тяготел к Терминатору. Но, опять же, с той существенной разницей, что он был Терминатор, который никогда не станет губернатором Калифорнии – из-за аллергии на кабинетную работу. Что касается последнего, однажды он на полном серьезе так и мотивировал свое постоянное отсутствие в кабинете, когда этот вопрос был остро поставлен руководством Управления. – Почему в кабинете не бываю? Так... У меня эта, аллергия, на пыль. – Присутствовавшие тогда на совещании сотрудники едва удержались от того, чтобы не загоготать, а Вершинин уточнил: – С детства. На пыль, и еще на это. На полевые цветы. Тут сотрудники Управления все-таки заржали, а возмущенный шеф просто не нашелся, что ответить. Ну что такому скажешь? * * * Опер. Оперативный сотрудник Главного управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Выпускник юридической Академии. По рекомендации сотрудника Управления был принят в Управление на стажировку. Успел зарекомендовать себя как исполнительный и добросовестный сотрудник, неформально подходящий к исполнению своего дела. Пользуется уважением сотрудников. Проявляет излишнюю поспешность в действиях, излишне самоуверен. Творческое начало личности развито чрезмерно, что может мешать в дальнейшей работе. Подчеркнуто уважителен в отношениях с заместителем начальника Управления майором Вершининым, считает его образцом для подражания, что также может мешать в дальнейшей работе. * * * Для фиксирования операции Вершинин приказал молодому сотруднику по прозвищу Опер снимать все на пленку. Опер служил в Управлении только третий месяц. За это время добрый и отзывчивый малый привязался к майору, как к старшему брату, и поэтому служил не за страх, а за совесть. Вершинин чувствовал эту привязанность и все более требовательней относился к Оперу. Ему, конечно, нравилось быть кумиром этого молодого пацана. Нельзя сказать, что по своему характеру он был излишне падок на лавры, да и слишком редко они ему доставались, в основном в виде коротких скупых служебных поощрений – «Выражаю благодарность за успешно проведенную операцию». А иногда и вовсе лавры доставались в виде выговора. Чаще всего – за нарушение субординации. Поэтому Вершинин уже давно считал нормой, что его работа и вся его карьера усыпаны далеко не розами. Розы явно забирал себе кто-то другой, а ему доставался дикорастущий шиповник. Но он особо не переживал. А вот искреннее восхищение в глазах Опера, которое нередко замечал, когда возвращался с очередного разгрома наркопритона, было приятно. Вершинин, конечно, вида не показывал, но втайне считал, что вот, хоть в такой малой форме, но пришло к нему признание правоты его жестких методов и справедливости его сурового подхода. Опер практически всегда таскал с собой цифровую камеру. Он обожал снимать, обожал кино, каждый день качал из Интернета пару новейших фильмов, не пропускал, по возможности, премьеры фильмов в кинотеатрах, честно приносил прибыль видеопиратам, первым покупая все фильмы на «Горбушке» еще до их выхода на мировые экраны. Опер мечтал, что когда-нибудь снимет свое кино – естественно, это будет боевик. Главную роль, возможно, сыграет он сам – к тому времени изрядно подкачается, плюс поработает над лицом, и будет здорово похож на своего начальника. Вершинина он тоже, конечно, пригласит, и его в первых же кадрах убьют, а Опер потом весь фильм будет за него мстить, потому что они были напарники. Вот такие мысли рождались в его голове. Вершинин, естественно, не знал, что Опер мечтает снять свое кино, тем более, не знал, что в первых кадрах его убьют, а тот отомстит за него – Опер не решался пока рассказывать о своих сюжетных задумках. Поначалу эту камеру, постоянно присутствующую в руках Опера, Вершинин не одобрял, считал баловством. Но потом стал считать такое увлечение полезным, видя, что Опер частенько тайком снимает его, и как-то даже подумал: может, когда-нибудь, потом, через много лет, записи Опера будут смотреть молодые сотрудники и говорить: «Да, вот раньше работали люди!» С тех пор майор хоть и не высказывал удовольствия от постоянного присутствия рядом этого «всевидящего ока» камеры, но и не запрещал Оперу себя снимать. Вершинин повертел в руках камеру, нажал на большую красную кнопку и, поднеся ее к глазам, заглянул в экран камеры, но увидел только синий фон. – Вы ее не включили, товарищ майор, – робко заметил Опер. – Ты сказал нажать красную кнопку. Так? – Так. – Это кнопка красная? Красная, – раздраженно бросил Вершинин. Он не дружил с техникой, кроме огнестрельного оружия, конечно. – Но вы не повернули флажок. – Какой еще флажок? – Надо повернуть вот этот флажок, потом нажать на красную кнопку. На экране возникнет надпись «Рекорд». Это значит «Запись», – терпеливо и предельно тактично объяснял Опер. – Товарищ майор, может, лучше я? Да и некогда вам. – Может, лучше помолчишь? Ты не знаешь, что надо снимать. – Так вы мне скажите, – не сдавался Опер. – Дольше объяснять. Тебе что, заняться больше нечем? – Нечем. Тут и без меня народу хватает. Народу действительно было многовато. – Ладно, возьми камеру, но снимать будешь то, что я тебе скажу. Усек? – Усек, – улыбаясь, ответил Опер. * * * Почему вокруг него постоянно крутится этот Опер – пока не понимаю. Вершинину приятны лавры наставника? Вот уж чего-чего, а не заподозришь в нем педагогического таланта. Не представляю, что он может научить чему-то хорошему. Ну вообще-то, буду справедлив к Вершинину – он опытный оперативник, в этом смысле, конечно, много знает и умеет. Но, как бы это сказать потактичнее, все, что он знает и особенно умеет, носит очень уж эксклюзивный характер, методы уж больно авторские, вряд ли им можно научиться. С такими методами и с такой мордой надо родиться. А может быть, за этим действительно что-то есть? Опер постоянно ведет видеозапись – и отнюдь не бесед о природе, а большинства операций с участием Вершинина. Разумеется, все эти записи – с разрешения руководства, они не копируются и хранятся только в Управлении. Но кто знает? Незаметно скопировать запись или тайком слить ее кому нужно, ничего не стоит. За эти любительские съемки стажера Опера какой-нибудь Седой, к примеру, с радостью заплатил бы совсем не стажерские, а вполне профессиональные деньги. Стоп, стоп! Что ты этим хочешь сказать? Подозреваешь Опера в том, что он – агент? Этого мальчишку? Ну, это уже паранойя, заработался. Хотя, с другой стороны, почему бы нет? Опять же, в сегодняшнем мире все не так, как во вчерашнем. Мальчишка-хакер сегодня может на пару дней остановить весь Пентагон, или ограбить до нитки банк, или разработать и осуществить кровавое убийство. Почему же мальчишка-оперативник не может работать на врага? Да, если так будет продолжаться, скоро я начну подозревать самого себя, точно. Так нельзя. Это просто мальчишка, которому нравится быть оперативником, ездить на операции с Вершининым и любоваться его красивой грубой работой. Все очень легко и чисто по-человечески объяснимо. Ну конечно! А все-таки надо будет узнать, как, кстати, Опер попал в Управление? Кто его рекомендовал? * * * Вершинин выглянул из укрытия. Надо было осмотреться и принюхаться перед началом операции. Да, именно два этих слова он применял, когда говорил о подготовке к операции, предпочитая именно – осмотреться и принюхаться. Превыше всего Вершинин ценил свою интуицию оперативника. Это тем более удивительно, что проколы у этого могучего служебного инструмента бывали. Но о своей интуиции он думал так же, как и о своей работе в целом, – проколы у каждого случаются, не ошибается только тот, кто ничего не делает. В кабинете легко выглядеть умным. «Стрелка» была забита на двенадцать часов пополудни, времени оставалось все меньше. Не упустить бы чего. Поэтому Вершинин теперь осматривался и принюхивался. Делал он это очень простым способом – угрюмо смотрел даже не по сторонам, а как бы никуда конкретно. Этот метод действительно часто давал результаты. Такой поверхностный взгляд на место операции очень часто позволял увидеть то, что можно пропустить, педантично «высматривая» каждый квадратный метр. Пока Вершинин не видел ничего «лишнего». * * * Что я могу сказать – интуиция, конечно, прекрасная вещь. Но при одном условии – если удается сохранить отстраненность. А это очень трудно. Мы не видим и не слышим себя со стороны – вот почему так странно бывает услышать свой голос в записи или увидеть у себя какое-то странное, будто не родное выражение лица. Нам не дано полноценно воспринять себя со стороны. А интуиция – встроенный в нас инструмент. Она может говорить правду, но может и обманывать, точнее, обманываться. Каждый человек склонен к самообману. Например, если ты знаешь, что все хорошо обдумал и подготовил, нужно обладать огромным запасом самокритики, чтобы позволить интуиции допустить, что все идет не так. Или хотя бы что-то идет не так. Ну а если ты и вовсе не склонен к тщательному планированию, а всецело полагаешься на интуицию, – тогда вероятность, что она тебя обманет, очень велика. Потому что нет такого объективного источника – интуиция. Интуиция – это часть нас. Подсказать что-то полезное и правдивое она может, только если ей не мешают. Работать. Интуиция – это голос опыта, причем даже не твоего личного. Это обобщенный опыт твоих предков, сумма всех ситуаций, в которых они бывали, сумма всех удач и неудач, которые они переживали. Но чтобы воспользоваться этим громадным багажом, надо позволить этим голосам явственно и отчетливо звучать. А этого, чаще всего, не происходит, потому что голоса предков звучат тактично и тихо. А голос самоуверенности, наоборот, впечатывает слова прямо в ухо, золотом по граниту. Ничего удивительного, что Вершинин не увидел тогда главного. * * * «Осмотревшись и принюхавшись», он немного успокоился, не заметив ничего «такого». А на поле тем временем две команды молодых крепких ребят играли в американский футбол. Игра никому толком не знакомая в нашей стране, а потому не популярная. В какой-то момент Вершинин даже засмотрелся на спортсменов и увлекся игрой. Тот, кого он не заметил, сидел на большой высоте, плотно прислонившись спиной к металлической ферме, спрятавшись за рядами прожекторов на одной из осветительных мачт стадиона. * * * Да, представляю, как это было. Он пришел заранее, задолго. Часа за четыре до начала игры, может, и еще раньше. Когда появились Вершинин со товарищи, он был готов. Оставалось просто ждать. Это его ни раздражало, ни угнетало. Ожидание для киллера – одна из главных составляющих профессии. Во многих фильмах работу киллера-снайпера показывают как короткое, стремительное и очень эффектное приключение, доставляющее ему самому немалое удовольствие. Пришел, увидел, застрелил. Спокойно вернулся в бар, к своей спутнице, а она и коктейль даже допить не успела. На самом деле, работа снайпера – одна из самых физически, а в еще большей степени – морально сложных. Существует много специальных книг и методик для обучения этому искусству. Но ни одна из них не поможет воспитать настоящего снайпера, если он лишен природной способности – ждать. Эта способность есть только у хищников. Она сформирована веками голода и веками выживания. Ждать, несмотря на то что все внутри не ноет, а орет: жрать! жрать! сейчас же – жрать! Но если выбежать из засады раньше времени, если выдать себя – это промах, это еще одна безрезультатная охота, на новый бросок сил завтра может уже не хватить, значит – голодная смерть. Мало кто знает о том, что все эти «прирожденные убийцы» – волки, львы, леопарды – очень часто умирают от голода, и не только зимой, летом тоже. Потому что только примерно один из десяти волков действительно осваивает главный элемент любой охоты – ожидание. Ожидание требует от снайпера огромной выдержки и полнейшего умиротворения. Он должен считать, а еще лучше, чувствовать, что времени – нет, не существует. Два часа прошло, двенадцать часов прошло – не имеет никакого значения. Имеет значение только одна секунда – когда происходит прицельный выстрел. Не имеют значения и другие ощущения. Нет холода, даже если эти восемь часов лежишь на снегу. Нет жары, даже если эти восемь часов в «африканском» июле. Если этот главный навык – ожидание – у снайпера развит недостаточно, его может постичь и, чаще всего, постигает та же участь, что и незадачливого волка: смерть. * * * Снайпер был совершенно спокоен не только потому, что он отменный профи, а и потому, что задание действительно несложное. На встречу, назначенную здесь, на стадионе, должны прийти Скала и Щука, которых он знал в лицо, и некий оперативник. Он принесет что-то Скале, передаст ему это «что-то» и примет от него тоже «что-то». Если сделка состоится, киллер – то есть он – и вовсе не потребуется. Но, в любом случае, ему заплатят – за ожидание, потому что даже ожидание без выстрела – у него недешево стоит. Если же она не состоится – нужно сделать один выстрел, второй в его работе обычно не бывает нужен. Задание простое, но, как говорится, лишь бы платили. Он посмотрел вниз. С высоты прожекторной башни стадион был виден как на ладони. На поле играли футболисты, на самом последнем ярусе, плотно прижавшись друг к дружке, сидели омоновцы – обычная штатная охрана. Им хуже всех. День был солнечный, и они изнывали от жары, облаченные в свои доспехи. На противоположной трибуне сидели два человека. Снайпер уже давно вычислил их – очень похоже, что они ожидают встречи, так как к матчу не проявляют ни малейшего интереса. Все понятно, но почему их двое? Если они – участники встречи, то в кого из них стрелять? Если пойдут оба – в обоих? Нет, не то чтобы ему жалко патронов, человеком он был, как говорится, не прижимистым. Но ему заплатили только за одного. Не в его правилах дарить заказчику подарки, таких «бонусов» в его работе не существует. Впрочем, опять же, его немалый опыт учил его спокойствию, и он отогнал от себя преждевременные, а значит, лишние мысли. Придет время – все станет ясно. Сейчас только – ждать. * * * Мне доводилось участвовать во многих операциях. Не смогу назвать точное число. По молодости, признаться, как любой начинающий оперативник, я вел им счет, наблюдая, как растет это число, и чувствуя себя все более опытным. Смешно сейчас вспоминать. Когда цифра перевалила за сорок, сбился, а потом и вовсе перестал считать. Но каждый раз этот момент все равно остается таким, каким был в первый раз, – кровь приливает к лицу, сердце колотится учащенно, целые ведра адреналина выливаются в организм. Нет, конечно, мандраж начинающего очень быстро прошел, но волнение в момент начала операции осталось навсегда. Потому что всегда ощущаешь, что пересекаешь в этот миг невидимую черту, после которой остановить и отменить уже ничего нельзя. Счастье, если этот момент застает тебя хорошо подготовленным, уверенным в том, что все предусмотрено, что сюрпризов не будет. Хотя при этом всегда понимаешь, что они будут. В этой работе они бывают почти всегда, потому что в операциях участвуют живые люди. Всегда. С обеих сторон. * * * Скала и Щука невозмутимо шли по беговой дорожке. Они были наглыми типами, и присутствие зрителей на трибунах их не смущало. Зрителей было немного, да и те настолько увлечены спортивным состязанием, что им нет никакого дело до двоих мордоворотов, с ленцой идущих по беговой дорожке. Может, запасные игроки. Они бы прошли мимо оперативников, если бы последние не окликнули их. Скала и Щука в нерешительности остановились, а после, недолго подумав, быстро двинулись вверх по трибуне к операм, ловко перепрыгивая через ряды скамеек. Скала еще на беговой дорожке понял, что ни один из двух молодых людей, окликнувших их, даже отдаленно не похож на опера по фамилии Вершинин, фотографию которого час назад ему показал Адвокат и с которым здесь забита «стрелка». Правильнее было, конечно, тут же развернуться и уйти, но Скала привык доводить дело до конца. И потом, если вот так взять и уйти, придется объясняться с Адвокатом, который наверняка станет изводить, как он обычно это делает, Скалу своими дотошными вопросиками. Скала сам не остановился и не остановил Щуку. До их встречи оставались теперь всего несколько рядов стадиона. Через несколько секунд эта встреча неминуемо – теперь уже неминуемо – произошла. * * * Источник сообщает. Суворовцев производит активную проверку по финансовой информации и счетам майора Вершинина. Также он произвел ряд запросов по его ближайшему окружению. Источник полагает, что необходимо обеспечить фактическую базу для дальнейшей и полной дискредитации майора Вершинина. Суворовцев отличается подозрительностью и тщательностью в работе с фактами и документами, поэтому источник обращает особое внимание на необходимость соблюдать максимальную достоверность при формировании материалов по Вершинину и способов попадания этой информации к Суворовцеву. * * * Один из оперативников, выдержав необходимую паузу, спросил: – Принесли деньги? Скала не спешил с ответом, интуитивно чувствуя что-то неладное. Все шло не по плану, потому что вместо Вершинина пришли каких-то два молодых и явно самоуверенных опера. Это было не просто не по плану, а плохо, очень плохо. Должен был прийти Вершинин, а пришли два каких-то опера, один из которых держал в руках мяч для регби. На хрена ему мяч на такой «стрелке»? Скала вовсе не был полным отморозком – отморожения, конечно, в его голове присутствовали, но это не мешало ей в критических ситуациях соображать довольно живо. Теперь он уже не сомневался в том, что надо валить, и лихорадочно соображал, как это сделать, желательно, с наименьшими потерями. Одно Скала понимал явственно: пока надо тянуть время. – А где же мой лучший друг? Вершинин? – с ухмылкой спросил он, хотя Вершинина видел один раз, и то на фотографии. – Деньги – принесли?! – снова спросил оперативник, глядя ему в глаза с легким, едва заметным напряжением. «О, браток, – мысленно присвистнул Скала. – Ты, это, тоже отсюда бы свалил поскорее с удовольствием. Что же вы тут нам приготовили, суки? Че у вас в мяче этом, а? Прослушка? Точняк. Не, камера. Точняк. Щас передают нас по телику, бляди. Что ты, мудак, улыбаешься? Чему ты радуешься? Минута славы, что ли?» Последнее было адресовано Щуке. Тот, с видом какой-то непонятной дебильной гордости, сбросил с плеча сумку, тяжело опустил ее на скамейку и одним движением расстегнул молнию, открыв восхитительный вид на аккуратно сложенные пачки денег. – Закрой нах! – Скала готов был его убить в эту минуту. – Так это, где сам-то? Вы кто такие вообще? – Какая разница. Мы те, от кого ты получишь то, за чем пришел, – с усмешкой ответил второй оперативник. Это был уже откровенный вызов. Скала понял, что надо не просто валить, а валить бегом, и лучше всего – прямо сейчас. А еще почувствовал, что валить придется не просто бегом, а бегом с препятствиями. – Ну, если такое отношение, пацаны, то можно, конечно, обсудить, только сами знаете, так дела не делаются, некрасиво, пацаны, поступаете, мы так и обидеться можем, – скороговоркой выпалил он, на секунду сбив оперативников с толку. Этого времени ему хватило, чтобы ткнуть в бок застывшего как истукан Щуку, развернуться и, перепрыгивая через скамейки, выскочить на беговую дорожку. Через две секунды Скала и Щука уже во весь опор валили из этой переделки через стадион. Зрители с уважением посмотрели на них – приятно видеть, как два свирепых запасных игрока отчаянно разогреваются, значит, скоро выйдут на замену, придав игре новую интригу. Все, что произошло в дальнейшем, Вершинину не хотелось вспоминать даже спустя много времени. То, что операция срывается, он понял раньше всех. Поэтому на сообщение «Они уходят!», полученное по рации от второго оперативника, участвовавшего во встрече, он среагировал мгновенно и заорал в рацию: – Мяч! Дай им мяч, и берем их! Скала и Щука уже приближались к выходу со стадиона, когда окрик одного из оперативников остановил их. – Э! Лови! Скала развернулся в тот момент, когда метко посланный мяч уже был на подлете к его голове. Мгновенно среагировав, он схватил его обеими руками, но мяч все же больно ткнулся ему в грудь и чуть надорвался от удара о грудную клетку. Знакомый привкус кокаина на губах совершенно сбил Скалу с толку. Потом, увидев в глазах Щуки неподдельные изумление и ужас, взглянул на себя. То, что он увидел, заставило его мысленно резюмировать ситуацию: – Ах ты, ёпт! Белый порошок, выбившийся из лопнувшего мяча, осыпал его с головы до ног так, что он походил сейчас на приготовленную к жарке, обваленную в муке рыбу. «Тупой, сука, а как бегать – то первый! Красавец!» – мелькнула у Скалы мысль при виде взмыленной спины бегущего впереди него Щуки. Стартовав мощным спуртом, они точно успели пробежать пятидесятиметровую дистанцию, прежде чем услышали за спиной далекий окрик: «Стоять! Стрелять буду!» Это кричал первый опер, участник сегодняшней исторической «стрелки». Он уже вынул пистолет, стоял на изготовке для стрельбы и, наверное, выполнил бы свое грозное обещание, если бы вдруг не осел на землю, а после не завалился бы на бок, уткнувшись виском в мелкие колкие камушки гравия. Второй оперативник, мгновенно оценив ситуацию, а именно появление нового непредвиденного фактора в виде снайперского огня, лежал, намертво вжавшись, на дне сточной канавки, проходившей вдоль беговой дорожки. Сидевший на вышке снайпер тоже был несколько растерян и в этот момент подумал: «Не знаю, этого или второго надо было. Ну, один есть, за одного заплатили – одного получите и распишитесь. Палиться вторым выстрелом причины не вижу. Пойду я, пожалуй». Таким образом, к этому роковому моменту желание валить из этого места было у всех участников событий, кроме, разве что, игроков на поле. * * * Когда допускаешь роковую ошибку, будь готов к последствиям. А они таковы, что выходят из-под контроля. Вообще, можно с натяжкой говорить о том, что находится под нашим контролем – на все воля божья. Но если ты подготовлен, если просчитал, проанализировал заранее все возможные варианты развития событий – ну, хорошо, пусть не все, потому что всегда есть еще пара вариантов, хотя бы основные, наиболее вероятные, – это уже кое-что, как говорится, это уже повод для оптимизма. И повод называться гордым словом – «профессионал». Только дети думают, что профессионал – это Бельмондо, потому что умеет красиво умирать под грустную музыку. На самом деле, профессионал в нашей работе – это тот, кто умеет все делать тихо, умно и оставаться в живых, быстро свалив без всякой музыки. Когда Скала и Щука начали убегать и когда застрелили оперативника, я представляю, что должен был чувствовать Вершинин. Что это за чувство? Ужас? Навряд ли, он притупляется от нашей работы. За много лет успеваешь столько увидеть ужасного, что ужаса уже не испытываешь. Страх? Ведь за все это придется ответить тебе, организатору операции, закончившейся разгромом оперативной группы, ее истреблением. Нет, в такие секунды даже не успеваешь об этом подумать. В такие секунды есть только одно чувство. Увы, в таких переделках, когда все перестает идти по плану, я тоже бывал. И не просто перестает идти по плану – начинает идти по плану, который выстроил не ты. Это хуже всего. Значит, ты не просто проиграл, а проиграл кому-то, тебя переиграли, кто-то знал, что будешь делать ты, и сделал ход первым, значит, кто-то умнее и быстрее тебя. Значит, ты – худший. Я это кошмарное ощущение помню хорошо. Это самая страшная ошибка, которую только может допустить оперативник. И именно ее допустил в тот день Вершинин. Эта ошибка – грубое непонимание, с врагом какого уровня имеешь дело. Нет большей глупости, чем недооценивать своего врага или считать его идиотом. Вот тогда обязательно идиотом станешь сам, и очень быстро. Я уже давно завел для себя это твердое правило: кем бы ни был твоей соперник, всегда старайся видеть в нем человека не только равного тебе, но много высшего, чем ты. В первый миг это, вероятно, покажется унизительным. Но вскоре ты убедишься, что подобный подход дает огромное преимущество, и тогда узнаешь радость победы. Если же не станешь его исповедовать – узнаешь позор. События вышли из-под контроля. Теперь Вершинину предстояло ощутить уж точно не радость победы. События устремились туда, куда устремляются, когда их никто не контролирует, – к хаосу, к катастрофе. * * * Через минуту большой джип, сорвав с петель металлические ворота, ворвался на стадион и, не снижая скорости, помчался по беговой дорожке, выбрасывая из-под колес гравий и выплевывая из окон длинные пулеметные очереди. Не дождавшись какой-либо команды Вершинина, привлеченный им к операции отряд спецназа в ответ открыл по джипу огонь короткими автоматными очередями. Теперь на стадионе начался не просто хаос, а настоящий бой. А Вершинин смотрел на все происходящее, как на последний день Помпеи или как на последний день своей работы в Управлении и вообще – в правоохранительных органах. Но он не чувствовал ужаса от того, что, скорее всего, его карьера раз и навсегда закончена. Вообще ничего не чувствовал. С ним в этот момент случилось самое страшное, что только может случиться с оперативником, не считая смерти, конечно. * * * Это был момент полной растерянности. Кто угодно может проявить растерянность, но только не человек с оружием в руках, который привел кучу своих товарищей на бойню. Такие вещи я считаю непростительными. Это не просто ошибка, это череда ошибок. И с Вершининым все это произошло в первую очередь потому, что много лет он культивировал в себе «крутого», что, кстати, присуще отнюдь не только оперативникам и силовикам, но и политикам, и даже звездам кино. А потом, рано или поздно, получается так, что на любого «крутого» находится другой «крутой», чаще – еще более «крутой». Хорошо, если все кончается простым падением с воображаемого пьедестала, бывает и намного хуже. Вот политик и тиран Саддам – каким был «крутым», а упасть все равно пришлось. Сначала с пьедестала, потом – с виселицы. Когда человек считает, что он «крутой», он влюблен в себя. Но почему-то весь остальной мир скоро перестает разделять эту любовь. Тогда наступает время позора и возмездия. Позор и возмездие – вот два слова, которые обязательно должен помнить каждый «крутой». * * * Спецназовцы уже неслись на поле с верхних ярусов трибуны, когда дымящийся, изрешеченный ими джип намертво впечатался в рекламный щит, поставив собой жирную точку в длинном спортивном девизе, призывавшем: «Быстрее! Выше! Сильнее!» Когда они высыпали на поле, произошло то, что майор Вершинин не мог вообразить себе даже в самом кошмарном сне. Наперерез спецам, как по команде невидимого тренера, ринулись футболисты в красной форме. В полном составе. В следующую минуту на поле разгорелось настоящее рукопашное ристалище. Облаченные в каски и надежную защиту, с той и другой стороны, участники этой жуткой рукопашной напоминали средневековых ландскнехтов, а все происходящее на поле здорово смахивало на какую-нибудь Грюнвальдскую битву. Любителям реконструкций исторических сражений и радикальным «толкиенистам» было на что посмотреть. «Мне пипец, – коротко и честно подумал Вершинин. В последнее время ему уже несколько раз приходилось мысленно так говорить себе, но только теперь это выглядело не преувеличением, а констатацией факта. – Я сплю. Да, слава богу, сплю. Но почему мой сон снимает на камеру Опер?» А тот действительно снимал все происходящее на камеру, думая в этот момент: «Это ж раз в жизни бывает! Увидеть такое – и можно умирать. Какой кадр! Бетонный «Оскар»!» Через миг Вершинин просто закрыл глаза. Не было сил смотреть на весь этот ад. * * * На основании анализа всех событий, предшествовавших операции на стадионе, а также хода самой операции считаю, что есть все основания подозревать майора Вершинина в прямой или косвенной связи с группировкой Седого. Прошу разрешения на полный доступ ко всей служебной, финансовой информации и документации, с которой работал или к которой имел отношение Вершинин за весь период своей работы в Управлении. Также считаю необходимым вести прослушку всех телефонных разговоров Вершинина, запросить имеющиеся записи его разговоров в период работы в Управлении и записи принятых и отправленных эсэмэс. Кроме того, считаю необходимым установить наблюдение за членами семьи Вершинина, произвести выборочную прослушку их телефонных разговоров и в неофициальном порядке получить историю болезни жены Вершинина, которая, по неясным причинам, уже длительное время находится в больнице. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksey-petruhin/klan-dushegubov/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 149.00 руб.