Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Заклятые пирамиды

Заклятые пирамиды
Заклятые пирамиды Антон Орлов Сонхийский цикл #2 Магическую Ларвезу настигает страшное проклятие Китона, страны нечеловеческой расы, которую люди уничтожили много лет назад. Провинция накрыта мертвенной мглой, все живое погибло, местный волшебный народец стал кровожадной нежитью. Для того чтобы спасти эту землю от зла, объединяют свои усилия маг Светлейшей Ложи, служительница богини милосердия, повелитель амулетов – и странный колдун Эдмар, необъяснимым образом попавший сюда из мира, где магия отсутствует, а ее роль выполняют машины… Антон Орлов Заклятые пирамиды 1. Дверь на берегу моря Как бы наш мир Эта грымза никому из подельников не понравилась. Сразу дала почувствовать: вы, гастарбаи обтрепанные, мне, культурной даме, не ровня. Вдобавок заказала она не кого-нибудь, а собственного внука, пацана шестнадцати лет от роду. Плохо кашу кушал, бабушку не слушал и все такое прочее. Пожива есть пожива. Деньжата, мазуха, куш, заработок. Они из своих нищих дыр за тем самым сюда и прилетели, поэтому грех отказываться, если само в руки плывет. Только Сабен брякнул: где ж это видано, родную кровь изводить? Он с Беоры, у них там трепетное отношение к родственным узам. – У меня еще двое внуков останется, – прошив его пронзительным взглядом, возразила госпожа Мангериани. – Милые двойняшки, Стив и Лаура – воспитанные дети, послушные… А этот – паршивая овца в семействе. Он, погань такая, еще в семилетнем возрасте угрожал, что убьет меня, когда вырастет, если я еще раз назову его мать проституткой. Она и есть проститутка рубиконская, бандитка с деньгами, только прикидывается тихоней, и старшее отродье у нее такое же бандитское! Бугор, главный в их маленькой артели, взял на заметку: может, после пацана старая стерва еще и сноху закажет? Двойная будет пожива… Но о скидке на второй заказ не заикаться, разве только сама заведет речь. – Он ядами интересуется, мечтает меня отравить. Ухлестывает за девчонкой, которая младше его на четыре года. Ее отец капитан Космопола, а девчонка эта больная, все над ней трясутся, что случись – будет скандал, нас же по судам затаскают, а ему хоть бы что! Никто ему не авторитет, по ночам где-то шлендает, всем дерзит, волосы выкрасил на позорище, как маргинал, и думает, что все должны с ним считаться… У Жозефины Мангериани было по-мужски грубоватое лицо с натянутой, как на барабане, лоснящейся кожей, крупная бородавка на левом крыле породистого носа и настырные усики над верхней губой – иногда бывает, что лишнюю растительность никакой эпиляцией не выведешь, всякий раз лезет заново, посрамляя косметологов. Голос, по тембру тоже почти мужской, звучал властно и брезгливо. Якобы графиня. Гелионская. Ага. Ни больше ни меньше, с правами на престол, поэтому ее предков отправили в изгнание – об этом она сообщила невзначай еще в начале знакомства, чтобы четверка неумытых мигров прониклась, с кем имеет дело. Тряпки заношенные: тоже ввернула, что не хочет ронять достоинство и брать деньги у проходимки-снохи. Это при том, что в здешнем сытом раю навалом дешевых шмоток, давно могла бы справить обнову и не разориться. Блеклые и слегка истрепанные кружевные оборки на ее наглухо застегнутой аристократической кофте словно бросали презрительный вызов всем лицезреющим. Напрашивался закономерный вопрос: при всей своей гордой бедности она все ж таки где-то нарыла мазухи на ликвидацию нелюбимого внука – или собирается обмухлячить гастарбаев-исполнителей? – А давайте бабку ликвиднем, – предложил долговязый Рухлян – ранимый, как он сам о себе говорил, и неравнодушный к справедливости. – Химера самая натуральная, не успокоится, пока всю родню в гроб не заколотит. – А заплатит за нее кто? – окоротил его инициативу Бугор, обрюзгший тяжеловес с бычьей шеей, могучими покатыми плечами и похожими на крупные булыжники кулаками. – Так пацан и заплатит! Мы ему скажем, то да се, он обрадуется, что жив остался… – И сдаст нас копам. Не глупите, парни. Берем заказ. – Верно, – поддержал Бугра молчаливый Труш, сухощавый и пожелтевший от никотина мастер на все руки, с полными карманами подобранных где попало окурков. Главный, как всегда, прав. По словам грымзы, пацан тот еще поганец себе на уме. Может, и обрадуется, но верняк сдаст. И мазуха на временные визы нужна поскорее, иначе выметут их из этого распрекрасного рая или обратно домой, где одно рабочее место на две-три сотни рыл, или в какой-нибудь галактический отстойник, где проще сдохнуть, чем выжить. – Но мы же спервоначалу нанимались делать ремонт, – нерешительно возразил Сабен, и так-то по жизни бледный – у них на Беоре сплошная вечная облачность, – а теперь еще больше спавший с лица. Разговор происходил на шаткой дощатой веранде коттеджа, окруженного садиком с клумбами и декоративным кустарником. Среди султанов зелени торчали садовые гномы – выцветшие, облезлые, похожие на маленьких покойников с землистыми лицами, да еще фигурки улиток, которые, по местным поверьям, приносят в дом благосостояние. На улитках краска тоже облупилась, словно неторопливые божки достатка подцепили паршу. Гастарбаи подрядились наново покрасить садовую скульптуру и сделать косметический ремонт в обветшалом коттедже. Насчет убийства хозяйка завела речь только сегодня. Вроде подфартило, но настроение повисло смутное. Прежние нелады артели с законом сводились к злостным нарушениям миграционного режима, безбилетным перелетам и мелким кражам. Было два грабежа почти без применения насилия: раз обобрали пьяного, еще раз полудохлого торчка, обе жертвы находились в невменяемом состоянии и не сопротивлялись. Но убийство – это, как ни крути, совсем другое дело. Все вокруг было залито полуденным солнцем, расставленные среди клумб уродцы, которых предстояло ошкурить и покрасить, купались в золотом сиянии. Хленаункос, тихий городок, где жила грымза, находился в субтропиках, а здешняя столица и вовсе располагалась в тропическом поясе. – Психи они, эти лысые местные чурки, то-то у них кожа серая, как асфальт, – высказался по этому поводу Сабен, болезненно щурясь. – Куда им столько солнца? Помереть от него можно. У них на Беоре тоже тепло, но повсюду пасмурно: живешь, как под ватным пологом. – Купи темные очки и шляпу, тогда не помрешь, – вынув изо рта окурок, скрипуче произнес Труш, окутанный облаком вонючего дыма. – Так деньги нужны, где их прямо сейчас возьмешь… – Во-во, верно сказал. Без мазухи никуда. И если хозяйке не потрафим, век будем вот таких дуриков раскрашивать, – он дернул небритым подбородком, указывая на «садовую скульптуру». – Не здесь, потому что вскорости нас отсюда турнут. Она сама же и стукнет копам, если мы от ее предложения откажемся, а нам, понятные дела, никакой веры. Надо соглашаться. До сих пор мы были кто? Мигры паршивые, гастарбаи, дешевая рабсила, а теперь вырастем до киллеров. Есть такие, кто против? Остальным было непривычно, чтобы молчун Труш произносил такие длинные речи. Если уж он заговорил, это серьезно. – Значит, все согласны, – подытожил Бугор. – Вечером тетка вернется, и я с ней по-деловому потолкую. Пускай задаток заплатит. – Однозначно задаток нужен, – поддержал Рухлян, уже успевший найти компромисс между своей справедливостью и заманчивыми перспективами: Эдвин Мангериани натурально начинающий негодяй, если родная бабка на скопленные гроши нанимает убийц, чтоб от него избавиться. – Смерть пацану! Мир Сонхи Около Нежадного рынка Зинте встретилась процессия доброжителей, изгоняющих Шуппи-Труппи. Несколько десятков взрослых и детей в размалеванных масках и балахонах с болтающимися там и сям пестрыми лоскутьями. В руках трещотки, бубны с колокольцами и хормы – бумажные фонари на длинных палках, изображающие страшные рожи с шелестящей на ветру бахромой. Кое-кто был в обычной одежде: прохожие, приставшие к шествию по дороге. – Доброжительница, пойдем с нами! – окликнул Зинту высокий мужчина в маске рогатого зайца с алыми полосками на картонной морде. – Хочешь избавить город от напасти? Реветь ей хотелось. А еще бродить по улицам, снова и снова перебирая старые воспоминания, словно хрупкие вещицы, которые давно уже стали бесполезными, только душу бередят, а выбросить рука не поднимается. Но отказаться нельзя, еще зложительницей ославят… И она пристроилась в хвост процессии. Участники церемонии колотили в бубны, гремели трещотками, пугая окрестных птиц, и выкрикивали: – Шуппи-Труппи, уходи, у нас нет плохих детей! Подростки и дети тоже старались вовсю: – Пошел отсюда, Шуппи-Труппи, мы хорошие, мы послушные! Некоторые из них под шумок вопили: – Все вы дураки! Я хочу женщину! Какашки из нужника! Они думали, что их голосов не разобрать в общем гвалте, а если кто-нибудь и разберет – нипочем не догадается, кто это крикнул, поэтому наказания не боялись. Вряд ли при таком исполнении обряда удастся избавиться от Шуппи-Труппи, печально хмыкнула про себя Зинта. У них с Улгером детей не было. Два-три года назад это ее расстраивало, а теперь, наоборот, радовало. В свои двадцать пять она чувствовала себя старухой. Шуппи-Труппи завелся в начале осени, когда у школяров началась учеба. Он был похож на косматую обезьяну с раскосыми мутно-желтыми глазами на сморщенном темном личике. Те, кто видел его вблизи и остался жив, рассказывали, что зрачки у него плавают в этой тусклой желтизне, словно горошины черного перца в масле, шерсть серо-бурая, свалявшаяся колтунами, на всех шести конечностях длинные когтистые пальцы, а во рту острые клыки. Насчет клыков и когтей Зинта и сама знала: ей приходилось лечить оставленные ими раны. Скверные раны и заживают медленно, даже если испросить целительной силы у Тавше. Шуппи-Труппи нападал на непослушных детей, выскакивая из темных углов. Апна была не единственным городом, пострадавшим от этой беды, и Палата Попечителей Молоны заверяла доброжителей, что в скором времени проблема будет решена, однако пока все продолжалось по-прежнему, а детей и молодежь, не достигшую совершеннолетия, призывали позабыть о шалостях, проявлять почтительность к старшим и похвально себя вести – это наилучшая защита от демона. Процессия ползла, словно пестрая гремучая змея, мимо лавок с аккуратными вывесками и ремесленных мастерских. Весенний ветер трепал длинные бумажные бороды плывущих над головами расписных хорм. Улица вывела на берег неширокой речки, которая тащила в подарок Бегоне плавучий мусор и творожистые облака, но, сколько ни старалась, не могла сорвать с места отражения рыжих кирпичных домов с башенками, стоявших на той стороне, и деревянного моста на мощных сваях. На покрытом жухлой прошлогодней травой пустыре чучело Шуппи-Труппи сожгли, пепел сбросили в воду. Когда участники ритуала сняли маски, Зинта узнала среди них нескольких городских амулетчиков – это вселяло надежду, что совершенное действо все же имеет некоторую силу и на ближайшую восьмицу Апна может забыть о Шуппи-Труппи. А потом опять начнется то же самое. Как только обряд завершился, она по тропинке вдоль берега направилась к мосту. Ее тянуло в восточную часть города, где были книжные лавки и до сих пор сохранились старинные дома, похожие на затейливые антикварные шкатулки. Когда-то они с Улгером подолгу там гуляли. В то время Зинта чувствовала себя красивой, желанной и загадочной. Вернее, это Улгер видел ее такой, и она, глядя на себя его глазами, словно попадала в зачарованный сон, в котором ее жизнь становилась манящей и насыщенной – не сравнить с той, что наяву. Длилось это около года, потом постепенно сошло на нет. Всему под луной приходит конец, утешала себя Зинта, и она вовсе не исключение, но кто бы знал, как ей не хочется возвращаться домой… Однако деваться некуда. Мама умерла десять лет назад, отец вновь женился, у них с мачехой двое детей – только рассорившейся с мужем взрослой дочери там не хватало! Ноги принесли ее в Имбирный переулок, где продавались книги и сладости. Желтоватый кирпич, витрины под жестяными козырьками. Прихотливо начертанные буквы на вывесках напоминали мифологических животных. Как того требовал закон, в витрине лавки дозволенных сладостей над леденцовыми горками и замками из пастилы висел плакат, бичующий носителей порока: «Сегодня ест он шоколад, а завтра злу он будет рад!» Запретного шоколада Зинта ни разу в жизни не пробовала и пробовать не собиралась. Гадость, наверное. В витрине лавки напротив были разложены разные полезные книги: «Современная коллективная магия и древние маги-одиночки: сравнительный анализ», «Популярная энциклопедия амулетов», «Как не стать поедателем шоколада», «Как противостоять исчадиям Хиалы», «Магия коллективного разума. Альманах Молонской Коллегии Магов. Выпуск 247», «Десять признаков того, что близкий вам человек стал поедателем шоколада», «Как себя вести, если вы встретили демона?», «Мои семь «нет» индивидуализму», «Карманный справочник юного амулетчика». Зинту больше интересовали бесполезные книги, которые в витрину не выкладывали. Она любила читать или всякие странные фантазии, откровенную небывальщину, или дневники путешественников, побывавших в других мирах, куда можно попасть через Врата Перехода. Поговаривали, что Палата Попечителей собирается запретить такого рода путевые заметки, как смущающие умы молонских доброжителей. Жаль, если так и сделают, тогда Зинта останется без любимого чтения. Вряд ли она станет покупать запретную литературу из-под полы. Она никогда не совершала ничего противозаконного, даже в детстве была примерной девочкой: Шуппи-Труппи, объявись он в те времена, за квартал бы ее обходил. У нее было с собой немного денег, в самый раз хватит на новую книгу. Лишь бы Улгер не рассердился… Но ему ведь тоже нравится что-нибудь почитать – время от времени, на трезвую голову. Сердился он по-тихому: не кричал, не ругался, просто молча страдал, показывая, как ему плохо из-за Зинты. Остановившись перед дверью лавки, она в раздумье нахмурилась: что же все-таки сделать – купить книгу или отдать эти деньги Улгеру на портвейн? Тавше Милосердная, до чего же ей не хотелось идти домой! Как бы наш мир – Грымза-то наша – рецидивистка. Шесть отсидок. Если все ее срока сложить, получается, что два года отмотала, – рассказывал Рухлян. Его накануне отрядили, как самого образованного, в общественный информ-павильон, чтобы нарыл в Сети все, что попадется, о семейке Мангериани. – За что? – За бытовуху. Пять судимостей за жестокое обращение с сыном, который отец этого Эдвина, а в шестой раз за то, что на прежнем месте отравила соседкину кошку, которая повадилась к ней на клумбу. Она недавно вышла на волю, продала домик, потому что соседи ей бойкот объявили, и переехала сюда, купила вот эту развалюху с садовыми трупиками. Страшная баба. – Как управимся с ее заказом, ничего у ней ни пить, ни есть, – выпустив клуб дыма, проронил Труш, который говорил редко, но веско. – А то она и нас оприходует, как ту кошку. – Угу, дело, – поддержал его Бугор. – Чего еще накопал? Аванс за внука они уже получили, теперь на попятную не пойдешь. Да никто и не собирался отказываться от остальной мазухи. Пацаном больше, пацаном меньше, а они выбьются в люди. Рухлян принялся рассказывать, время от времени прерываясь и с наслаждением отхлебывая шипучей банановой санды из банки. Хозяйка и вправду натуральная гелионская графиня. Кроме сына Рауля у нее есть взрослая дочь Софья, умотавшая подальше от грымзы на Землю-Парк. Мать Эдвина Белинда, в девичестве носившая фамилию Марваль, прилетела с Рубикона и получила здешнее гражданство, выйдя замуж за Рауля Мангериани, больше о ней ничего не известно, и родственников вроде бы нет. Зато богатая. Младшие дети – двойняшки, мальчик и девочка. Эдвин хорошо учится и занимается в клубе рукопашного боя, где так же, как и в колледже, считается одним из лучших учеников. Несколько раз полицейские патрули задерживали его, как несовершеннолетнего, в вечернее время в «цветочных кварталах» – цветочки там те еще, по-местному «цветочными домами» называются бордели – и родителей штрафовали. Другого криминала за ним не числилось: то ли не совершал ничего противозаконного, то ли не попадался. – Надо принять в соображение, что он обучен приемам, – снова выделил самое главное Труш. – Мы же по-простому привыкли кулаками махать. Пускай она оружие нам обеспечит, хорошо бы лучевое, тогда верняк его положим без шума. Вернувшаяся ближе к вечеру графиня Мангериани в ответ на это проворчала, что, взявши в руки пистолет, она и без помощи гастарбаев со своим внуком разберется, но потом пообещала снабдить наемников чем-нибудь подходящим. Ясное дело, обратно в тюрьму неохота, а за убийство ей светит пожизняк. Осмотрев подготовленные для ремонта помещения и побрюзжав по поводу того, что «это не галактическое качество работы», она удалилась на второй этаж, где находилась ее спальня. Соскабливая остатки намертво приставших обоев в одной из нижних комнат, мигранты слышали ее резкий громкий голос, доносившийся сверху, – грымза беседовала по телефону с приятельницей: – Опять отловили нашего стервеца в этих вонючих закоулках за Шал-Рапьяно. Назло делает! Я как раз была у них, когда его домой привезли. Матери квитанцию выписали, а потом, когда полицейские ушли, он говорит ей: ничего, мама, вычти из моих карманных, я сегодня заработал больше, чем уйдет на штраф. Ей бы по роже ему хрястнуть, я бы хрястнула, а она только вздохнула и спрашивает: Эдвин, зачем тебе это, разве нам денег не хватает? А он ей: мама, я не из-за денег, я хочу быть уверен, что смогу выдержать все, что угодно, – да еще улыбается, дрянь позорная. То, что для моих одноклассников смертный ужас, говорит, для меня способ развлечься и чуть-чуть заработать. Представляешь, Уилма? И никакого стыда, меня чуть не стошнило! Законы тут либеральные, поэтому планета скоро превратится в помойку. Мать он не слушается, но любит, а отец для него пустое место. Отец ему слова сказать не смеет, боится его, не говоря уж о том, чтобы ремнем отходить. Я Рауля сколько воспитывала, и все равно тюфяк тюфяком! Хозяйка замолчала, выслушивая сочувственные рассуждения подруги, и в это время каждому из четверки подумалось, что Эдвин Мангериани и впрямь испорченный щенок, такого лучше прихлопнуть, пока не вырос. – А сильно она сказанула насчет законов, – шепнул Рухлян, искривив в ухмылке перемазанную белесой пылью физиономию. – Если б были не либеральные, ее бы саму упекли с концом за все дела, век бы воли не увидела. – В мать пошел, – сообщила собеседнице грымза. – Яблочко от яблони, как известно. Я теперь совершенно точно знаю, что Белинда была проституткой. Браслетик у нее есть, золотой с черными алмазами, вот она его, не помню почему, расстегнула и положила на столик, я взяла взглянуть – и что ты думаешь? С оборота надпись мелкими буковками: «Амине от Тины». Я говорю, что ж ты, Белинда, чужой браслет украла? А она в ответ: это меня раньше звали Аминой! И хвать его прямо из рук – так невежливо, ей ничего не стоит меня расстроить. Это ведь у шлюх принято называться на работе другими именами, так что мне сразу все стало ясно! Я ее раскусила. Какова мать, таков и сынок. Ох, как мне не понравилось, когда она появилась, якобы такая скромница, и с Раулем закрутила, а тот как зачарованный к ней потянулся, даже меня перестал слушать. Я, говорит, уже взрослый! Что-то не так было с его женитьбой, вспоминать жутко, словно какая-то сила принудила его жениться на этой Белинде, хотя я была против. Можешь не верить, но она не просто бандитка, она ведьма. А Эдвин еще хуже, страшно рассказывать, что он иногда вытворяет. Если я скажу, ты, Уилма, подумаешь, что я рехнулась. Это самое настоящее дьявольское отродье, и у него еще хватает совести болтать, что я хочу его убить! Год назад, помнишь, когда он чем-то отравился и его в реанимацию забирали? Как он тогда меня оклеветал… Я как раз у Рауля гостила, Эдвин должен был пойти на уроки и вдруг спускается по лестнице, весь бледный, шатается, как будто вина выпил. Мама, говорит, вызывай «Скорую», меня бабка траванула, по симптомам это кнабит, его трудно обнаружить в организме, но ты скажи им, чтобы мне ввели противоядие от кнабита, – и свалился в обморок, прямо где стоял. И Белинда, сучка такая, врачам так и сказала, а меня отпихнула, да еще в полицию написала заявление. Стервеца, всем на горе, откачали, но против меня ничего доказать не смогли. Кнабит распадается за полчаса, и диагноз был под вопросом… Это сами врачи сказали. А он столько знает о ядах, потому что с детства интересуется, чуть не с десятилетнего возраста. Мечта у него – похоронить меня! Ничего, я приму меры, еще посмотрим, кто кого похоронит… – Дура! – прошипел Рухлян. – Она ж дает зацепку для следствия! Будет же дознание, когда мы пацана ликвиднем, и если эта дурында, с которой она калякала, вспомнит и скажет… Грымзу возьмут, и она за собой нас потащит. – Значит, выполняем заказ, получаем мазуху и сразу сваливаем, – буркнул Труш, утерев пот со лба тыльной стороной испачканной ладони. – Не семейка, а готовый гадючник, – поделился впечатлениями Сабен, выглядевший пришибленным. – У нас на Беоре… – У вас на Беоре все хорошо, только жрать нечего, – оборвал его Бугор. – Хватит языками чесать, работаем! Надо закончить с ремонтом раньше, чем управимся с ее внуком, чтоб она заплатила и за то, и за это, а после без проволочек отсюда свалим. Мир Сонхи Предпоследней плиткой шоколада Суно Орвехт угостил хорошенькую лоточницу, торговавшую на пристани крабовыми шкварками в бумажных пакетиках, плохо вычищенными бурыми раковинами и сомнительного достоинства амулетами, якобы оберегающими своего владельца от утопления и козней водяного народца. Последнюю съел сам, пока паром неспешно полз через Конский залив. Вряд ли кто-нибудь заикнется о досмотре личного имущества мага, откомандированного Светлейшей Ложей Ларвезы в помощь молонским коллегам, но Орвехт предпочитал не нарушать законы той страны, где ему довелось оказаться. В Молоне шоколад под запретом. Доброжителей, уличенных в его поедании, подвергают публичному порицанию и осуждают на штрафные работы. Вне всяких сомнений, заграничному экзорцисту, приглашенному для решения наболевшей проблемы, по этому поводу слова никто не скажет. Окружающие сделают вид, что не замечают, как он угощается сей пакостью. Но Суно не имел склонности к эпатажу. Нельзя – значит, нельзя, хотя за компанию со своими коллегами он, случалось, посмеивался над молонскими благоглупостями. Сойдя с парома на чужой пристани, он извлек из висевшего на поясе футляра командировочную грамоту с болтавшейся на витом шнурке печатью белого сургуча. Таможенные чиновники с ним едва ли не раскланялись. Не подобострастие, ничуть. Страх за своих детей, изъевший людские души до дыр, и отчаянная надежда на избавление. Экзорцизм предполагалось провести на берегу Пурпурного океана, в малонаселенной области к северу от Паяны, молонской столицы. Орвехт доехал до Паяны поездом, в вагоне первого класса. Не старый еще маг с бледным суховатым лицом. Коротко остриженные темно-русые волосы гладко зачесаны назад, тонкие губы невесело сжаты, хотя иногда бывает, что их кривит ироническая улыбка – чаще всего грустная. Худощавый, с прямой спиной и длинными чуткими пальцами, какие подошли бы музыканту, он не выглядел человеком физически сильным. Разумеется, это впечатление было обманчивым, поскольку речь шла о волшебнике. На нем была темно-фиолетовая мантия из дорогого сукна, с вытканным гербом Светлейшей Ложи, а в душе царила презрительная стынь: о проблеме, которую предстояло решить, он знал чуть больше, чем молонские маги удосужились сообщить своим ларвезийским коллегам. Нетрудно, знаете ли, догадаться, откуда у проблемы ноги растут. Эти догадки хорошего настроения Суно Орвехту не добавляли, а шоколада, помогающего воевать с хандрой, у него больше не осталось. Задерживаться в столице сверх необходимого он не стал и после консультационной беседы с коллективом экзорцистов отправился в наемной коляске к месту назначения. Не напрямик, поскольку почтенные молонские волшебники собирались прибыть туда двумя-тремя днями позже, а сначала на северо-восток, мимо полей, огородов и перелесков, и уж потом, по Приречному тракту, обратно к океану. Он никогда не упускал возможности попутешествовать. Другой берег Бегоны еле виднелся. По реке проходила граница между Молоной и Овдабой – богатой северной страной, занимающей Овдейский полуостров и небольшой кусок материковой территории. Энциклопедисты и философы единодушно называли Овдабу самым просвещенным и процветающим государством в подлунном мире: она славилась и несравненным качеством своих товаров, и дивно разумными законами – взять хотя бы Хартию Личных Прав или Закон о Детском Счастье, – и безбедной жизнью всех слоев населения, до последнего батрака или фабричного рабочего. Не сказать, чтобы Молона с Овдабой ладили, но военных конфликтов между ними давно уже не случалось. Орвехт заночевал на постоялом дворе под вывеской «Приют добрых едоков» – в Молоне напоминания о добре лезли из каждого угла, спасения от них не было – и наутро ни свет ни заря вышел на прогулку. Что-то приснилось, зыбкое, словно молочный туман над Бегоной, сразу же ускользнувшее обратно в море наваждений. Прогуляешься – не пожалеешь. Суно не был лишен осмотрительности, но опасных ловушек на этом пути не чуял и подсказками, которые иной раз исходят от самой Госпожи Вероятностей, пренебрегать не привык, поэтому решил поддаться импульсу. На тракте в ранний час было пустынно, как перед концом времен, когда живых людей уже не осталось. Низкий берег зарос ракитником, местами под туманными сводами виднелись сырые отмели, окаймленные колышущимися на серебристо-свинцовой воде щепками, обломками веток и грязноватой пеной. Громкий плеск и звуки, похожие на сдавленное фырканье. Маг остановился возле песчаного языка. Остро пахло по-весеннему холодной рекой и раскисшей прошлогодней гнилью, а в тумане маячило темное пятно – там кто-то барахтался, из последних сил подгребая к берегу поперек течения. Смытая паводком крыса борется за свою жизнь?.. Потом Суно определил, что крыса-то великовата, с человека размером будет, – и потянул к себе корягу с уцепившимся за нее пассажиром. Разметав речной мусор, разлапистый плавучий комель ткнулся в край отмели. До синевы бледное мокрое лицо с кровавыми трещинами на губах. Волосы свисают сосульками. Исцарапанные руки покрыты «гусиной кожей», костяшки пальцев побелели, как вылепленные из гипса. – Вылезай из воды. Сможешь выбраться самостоятельно? Не сможет. Пачкать мантию не хотелось, да и не дело для мага сердобольно заботиться о каждом, кто попадется на дороге, не позволил утонуть – и за то скажите «спасибо». Но Суно был заинтригован и к тому же привык доводить однажды начатое до конца. – Разожми руки! Так и будешь держаться мертвой хваткой за свою деревяшку? Существо подчинилось, когда он догадался повторить то же самое по-овдейски. Орвехт вытащил его на середину отмели. Не младше тринадцати, не старше пятнадцати. Скорее мальчик, чем девочка. С неказистой рваной одежки течет в три ручья, на шее болтается на шнурке бросовый амулетик. Носки разные, с прорехами на пятках. Башмаки, впрочем, тоже имеются, привязаны за шнурки к ветвям коряги – это наводило на мысль, что почти окоченевший подросток не случайно свалился в воду, а пустился в плавание, заранее подготовившись. Суно извлек теплый плед из своей персональной кладовой, которая находилась за сотни шабов отсюда, в резиденции Светлейшей Ложи, и расстелил на песке. – Раздевайся и закутайся в сухое. Как тебя зовут? – Дирвен Кориц, сын Мотвена и Сонтобии Кориц! Мальчишка выпалил это вконец осипшим тонким голосом, с вызовом сверкнув глазами, словно кто-то здесь собирался оспаривать законность его происхождения. – Хорошо, Дирвен Кориц, давай-ка грейся, пока не подхватил воспаление легких. Собирать хворост для костра пришлось самому Орвехту. Путешественник тем временем дрожал и стучал зубами, завернувшись в плед. Положение обязывает: маг Светлейшей Ложи не вправе размениваться на благотворительность, так что придется с этого любителя весенних заплывов стрясти какую-нибудь службу, не сейчас, так потом, когда подрастет. Дружелюбно затрещал костер. Дирвен устроился так близко к огню, что рисковал опалить светлые брови и длинные пушистые ресницы. Над отмелью повис, вытеснив вкрадчивые речные запахи, едкий дух отсыревшей древесины – настоящего сушняка тут было не сыскать. – Не лезь в огонь, прожжешь мой плед. Откуда ты взялся? – С того берега. Из Овдабы. Я оттуда сбежал. – А чего ж тебе там не жилось? У вас же в Овдабе Закон о Детском Счастье… – Вот потому и сбежал! – шмыгнув носом, ответил Дирвен с непримиримым ожесточением, почти огрызнулся. Мага больше заинтересовал другой момент. – И как ты умудрился Бегону переплыть? – Вы же видели, вот с этой штукой, она не тонет. Всю ночь плыл. Гм, что-то не верится. По меньшей мере восемь часов в ледяной воде, да еще в темноте, без ориентиров – и благополучно добрался к утру до другого берега? Не потерял сознание, не разжал руки, скрученный в три погибели жестокой судорогой, не стал игрушкой водяного народца, еще и течение преодолел, что вовсе невероятно… Заметив скептическое выражение на лице собеседника, сын Мотвена и Сонтобии нехотя буркнул: – Меня амулет вывез. – Какой амулет? – Вот этот. Только не отнимайте, вы же маг, вы и так все можете… – Не бойся, не отниму. Я только хочу взглянуть на него поближе. Разрешишь? Поколебавшись, он снял и протянул Орвехту свое сокровище на все еще мокром шнурке. Просверленный гладкий камешек с выцарапанной руной «Удача водоплавателей». Присутствует слабенькое эхо нехитрого волшебства, иначе изготовителя и продавца этой ерунды можно было бы притянуть за мошенничество. Заставить этакую безделушку работать, как настоящий магический артефакт немалой силы, смог бы разве что… Суно посмотрел на Дирвена Корица с новым интересом. С задумчивым видом достал из кармана амулет в виде дымчатой бусины с алой искрой внутри. – Возьми. И прикажи «Глазу саламандры» погасить костер. Не бойся, потом опять зажжем. Пламя съежилось мгновенно. Остались только потрескивающие почернелые ветки, кое-где покрытые раскаленной белесовато-серой коркой, да мерцающие красные уголья. Эффектно. С первой же попытки. – Холодно, – жалобно прохрипел мальчишка. – Тогда вели амулету снова зажечь огонь, только и всего. Полыхнуло так, что оба едва успели отпрянуть. – Дай сюда! Маг, не мешкая, выхватил у него «Глаз саламандры», от греха подальше. Добыл из зачарованного хранилища (со стороны казалось, что из воздуха) добротную теплую одежду – свою собственную, рукава придется закатать и штанины подвернуть. В придачу ботинки – а то те, что болтались на коряге, вконец раскисли, теплые шерстяные носки, фляжку красного вина, настоянного на полезных для здоровья пряностях, шмат копченой чесночной колбасы и несколько сухарей. – Подкрепись – и доберемся до деревни, там для тебя баню истопят. Из Овдабы ты сбежал, в Молоне у тебя вряд ли кто-нибудь есть, так что пойдешь со мной. – Это еще зачем? – Дирвен насторожился и подобрался. – С чего вы взяли, что я с вами куда-то пойду? – Что ж, если ты не хочешь поступить в школу амулетчиков, долго уговаривать не буду. Мальчишка ошарашенно моргал. Наконец сипло выдавил: – А меня туда правда, что ли, возьмут? – Возьмут, потому что ты весьма одаренный амулетчик. Иначе не доплыл бы до берега. – И я смогу стать кем-нибудь… Хоть вагоновожатым, который поезда водит? – Безусловно, – подтвердил Орвехт, про себя подумав: «Нет уж, вагоновожатый – это никак не твой уровень. Судя по тому, что ты сумел выжать из почти бесполезной побрякушки, тебя ждет карьера посерьезней. И я обязан что-то придумать, чтобы не отдать тебя ни овдейским, ни молонским коллегам, ты должен достаться Светлейшей Ложе. В конце концов, это я выловил тебя из реки, а привел меня сюда, очевидно, зов «Удачи водоплавателей». Что на дорогу упало, то пропало, и пусть попробуют доказать свои претензии…» Дирвен тоже о чем-то размышлял, после чего снова шмыгнул носом и наклонил голову: – Простите меня, учитель. Не глуп, однако. Вот и хорошо. Вопрос улажен. – Тогда кушай, и пойдем в деревню. Главное, чтобы ты не слег. После бани наденешь амулет от простуды и через несколько дней сможешь есть мороженое – хоть ванильное, хоть миндальное, хоть малиновое. Дети любят мороженое, и Суно рассчитывал таким образом его подбодрить, но раскрасневшееся от огня лицо Дирвена внезапно застыло, глаза превратились в щелки, и он отчеканил: – Я ненавижу три вещи, и одна из них – это миндальное мороженое. Как бы наш мир Рухлян с Сабеном помылись, побрились, натянули фасонистые шмотки из магазина подержанной одежды и прихватили с собой подобранную на помойке сломанную видеокамеру. Вылитые туристы. Даже попавшийся навстречу патруль иммиграционного контроля прошел мимо, не спросив документов. Бугор и Труш остались в Хленаункосе. Как заметил Бугор, «у нас на рожах написано, что мы битые нелегалы, а вы парни молодые, за цивильных сойдете». Пока старшие товарищи за четверых шпатлевали рассохшийся пол на первом этаже хозяйского коттеджа, Рухлян и Сабен отправились поглядеть в натуре на пацана, которого предстояло ликвиднуть. Трехмерную видуху про него грымза уже показывала, но это по-любому не то что живое впечатление. Эдвин Мангериани ошивался неподалеку от своего колледжа, на затененной пешеходной улочке с лестницей в несколько маршей и каменными шарами на парапетах. Похоже, кого-то поджидал. Показушно грациозный, чуть выше среднего роста, с умеренно накачанными бицепсами-трицепсами. Стройный, но не тощий. Загорелый, но не дочерна. Лицо перечеркнуто зеркальной полоской солнцезащитных очков. Длинные волосы вразнобой выкрашены, как у бесстыжей девки – все оттенки пурпурного цвета. Сабену, который топтался у подножия лестницы под часовым табло, подумалось, что, отмочи он такой же номер со своей шевелюрой, его старая бабка, оставшаяся на Беоре, тоже захотела бы его убить. Чтоб неповадно было позорить честь рода. Эдвин был в черной сетчатой футболке и брюках из серебристой термоотражающей ткани. На плече спортивная сумка в тон одежде. Он устроился на парапете рядом с гранитным шаром и напоминал персонажа аниме. Сабену еще пришло в голову, что он нарочно старается быть похожим на крутого мультяшного красавчика. Рухлян то поднимался, то спускался по лестнице и вовсю притворялся, будто снимает на камеру достопримечательные старинные дома с поблекшими мозаиками на фасадах. Он выглядел увлеченным и придурковатым – нипочем не скажешь, что это не турист, а гастарбай. Дети, хлынувшие по лестнице вопящей толпой, чуть не сбили его с ног. Уроки в школе закончились. Когда этот калейдоскопический ураган промчался мимо, Эдвин встал и окликнул: – Мар, привет! Девочка лет одиннадцати-двенадцати, из тех, кто спускался позади всех, остановилась. – Эд, это ты? У тебя же были другие волосы… – Так и думал, что не узнаешь. Позавчера перекрасил. – Я тебя почему-то не вижу, – ее голос прозвучал растерянно. – Значит, получилось. Я закрылся. Вычитал об этом и решил попробовать. И Сабен, и Рухлян поняли, что ни черта не понимают. Эдвин и Мар болтали на интерлинге, ни одного незнакомого слова, но общий смысл ставил соглядатаев в тупик. Это как же девчонка «не видит» собеседника, если она не слепая и в упор на него смотрит? Или, может, у них игра такая? У подростков иногда бывают довольно странные игры. – Куда собираешься? – Просто хочу погулять, а то меня скоро опять в больницу положат. – Составлю компанию, не возражаешь? Должен же у тебя быть хоть один живой провожатый… Это, видимо, тоже было частью какой-то непонятной игры. – Не говори так! – сердито произнесла Мар. – Прошу прощения, – Эдвин отвесил легкий театральный поклон в сторону, словно на самом деле их там стояло не двое, а трое. – Вот дождешься, что он даст тебе по шее. – Вряд ли. Он мне навешает, если я попробую сделать тебе что-нибудь плохое, а такого никогда не будет. Куда пойдем? Тоненькая Мар едва доставала Эдвину до плеча. Ее вьющиеся темно-рыжие волосы были заплетены и уложены венком вокруг головы, открывая шею-стебелек. Сабен сразу понял, что Мар, в отличие от юного поганца Мангериани, хорошая девочка – десять против одного, что прилежно учится, не дерзит старшим и не позорит семью своим поведением. Скверно, что за ней никто не присматривает. В большом городе на кого только ни нарвешься – здесь и местные самого разного пошиба, и туристы со всех концов Галактики, и нелегалы… Наверняка у нее есть с собой автоспутник, который в случае чего просигналит, но все равно зря ее отпускают одну. Да еще этот крашеный паршивец в компанию набился. Изобразив «случайную встречу двух приятелей», Рухлян и Сабен потянулись за ними, прислушиваясь к разговору. – Пойдем в кафе-мороженое, которое за магазином сувениров? – Тебе же нельзя. – А мы сделаем вид, что можно, и ты закажешь мне мороженое, а потом мне будто бы самой расхочется его есть, и я отдам свою порцию тебе, ладно? Пусть хоть понарошку побудет так, словно я такая же, как все. – Только ничего там не пробуй, чтобы плохо не стало. – Да я ведь уже не маленькая, – Мар вздохнула. – Иногда хочется хотя бы поиграть в то, что мне тоже все можно, понимаешь? – Еще как, – отозвался Эдвин. – Мне вот иногда хочется поиграть в то, что кое-кто из окружающих нормально ко мне относится. Твой отец, например. Что я ему сделал? – Не знаю. Разве папа тебе что-то сказал? – Не сказал. Но он никогда мне не улыбается, как другим. И смотрит так, как будто я бомба, которая каждую секунду может рвануть. Словно он на работе, а я преступник, которого надо обезвредить. Такое впечатление, что он все время ждет от меня непонятно чего. Можешь представить, каково это – жить, когда на тебя так смотрят? – Я не знаю, в чем дело. Он не объясняет. – А ты разве спрашивала? – Да, – помолчав, призналась Мар. – Ясно, от тебя же ничего не утаишь. Даже странно, что он до сих пор не запретил тебе со мной общаться. – Он же знает, что ты мне ничего плохого не сделаешь и что в школе ты проучил тех, которые вначале меня дразнили. – Ага, и все равно смотрит почти как на врага. На вербальный язык такой взгляд можно перевести «ты-жив-до-тех-пор-пока-ничего-не-выкинул». Что он против меня имеет? – Я не в курсе, честно, – отозвалась девочка. – Давай о чем-нибудь другом… Кафе окружали искусственные сугробы. Вдоль тротуара были посажены ракуны – здешние пальмы с длинными перистыми листьями, зелеными или серебристо-сизыми, их тени падали на сверкающий на солнце «снег», неотличимый от настоящего. Гастарбаи, косящие под туристов, тоже зашли в кафе. Тут подавали мороженое в литых шоколадных вазочках, кофе глясе и фруктовые коктейли в фужерах с соломинками. А пива не было: забегаловка оказалась позорно безалкогольная. – Ты ешь и пей, – попросила Мар своего приятеля. – А мне будто бы тоже все можно, только не хочется. Они уселись в углу маленького зала. Сквозь льдисто-голубое окно, перетекающее со стены на потолок, на их столик падали блики фальшиво морозного сияния. – Вот поправишься, и тогда мы с тобой настоящий набег сюда устроим. – Эд, я никогда не поправлюсь, – в ее голосе даже грусти не было, только понимание того, что ничего не изменишь. – Мне об этом не говорили, сама догадалась. Все лечение – для того, чтобы я жила дальше, а по-настоящему вылечить не могут. Рухлян потягивал через пластмассовую, в блестках, трубочку холодный апельсиновый напиток и поглядывал то на Эдвина и Мар, то на Сабена, который сидел с такой миной, словно или живот у него прихватило, или пять минут назад его известили о скоропостижной кончине всей любимой родни, оставшейся на Беоре. – Не могут сейчас – это еще не значит, что никогда не смогут. – Эта отрава, которая во мне засела, ведет себя как живое существо, как вирус. Врачи в больнице говорили, что это прямо какая-то мистика и ничего не понять, хоть к шаманам обращайся. – Что ж, я бы обратился… Постой, зачем тебе-то с твоим отцом идти к каким-то левым шаманам? – Вот именно. Никто не может разобраться, что происходит. Ты ешь мороженое и пей эту штуку. Наверное, она вкусная. А мне сегодня что-то не хочется… Возьми себе мою порцию, ладно? – Мар, я рано или поздно найду противоядие – такое, чтобы подействовало раз и навсегда. Спорим, найду? И тогда ты выздоровеешь, а твой отец перестанет смотреть на меня, как на обкуренного гастарбая, который ввалился с топором в супермаркет. Рухлян, все это расслышавший, затаил в душе обиду: почему если гастарбай – так сразу обкуренный? Сам-то, щенок позорный, выкрасил патлы, как последняя шлюха, и чем занимается по вечерам в «цветочных кварталах», даже вслух сказать стыдно, а туда же, о людях судит… Погоди, гаденыш, скоро посчитаемся. Сникший Сабен пропустил навет мимо ушей, ему до сих пор не полегчало. – Кто-то хочет тебя убить, – голос Мар стал тихим и тревожным. – Не новость. Меня половина одноклассников хочет убить. А другая половина просто хочет. – Эд, не дурачься, это серьезно. Если тебя начнут по-настоящему убивать, постарайся вернуться к себе домой… В общем, туда, где твой дом был вначале, откуда ты пришел… У тебя должно получиться. По-другому объяснить не смогу, но тогда ты от них спасешься. Рухлян вначале насторожился до внезапных колик – неужели чертова грымза кому попало растрепала о своих планах и уже все ее окружение в курсе?! – но примерно на середине начал расслабляться. Ясно, что Эдвин и Мар играют, у них какая-то придуманная ерунда – ролевка или как оно там называется? – Идем отсюда, – позвала девочка и после этого что-то прошептала, близко придвинувшись к своему пурпурноволосому кавалеру. Эдвин, вновь надевший зеркальные очки, которые перед тем лежали на столике, покосился на Рухляна с Сабеном. Глаз не видно за сверкнувшей полоской – и все равно впечатление, что тебя смерили изучающим и слегка презрительным взглядом. Вроде же ничем себя не выдали… Когда пацан вместе с рыжей девчонкой направился к выходу, Рухлян не рискнул продолжить слежку, тем более что Сабен по-прежнему сидел смурной. То ли слопал утром тухлую сардельку, то ли вчера перед сном ужастиков насмотрелся, он по этой части впечатлительный. Народу в кафе было немного. Толстяк с голографической рыбой на футболке, заказавший «Ландшафт», фирменное блюдо из мороженого с шоколадом в виде миниатюрного горного пейзажа, и две местные девахи – серенькие, остроухие, без бровей и ресниц, но на мордашки ничего, миловидные. Даже не видно, что на самом деле лысые, потому что на обеих были блестящие, как елочная мишура, парики – у одной зеленый, у другой розовый. – Сабен, тебя с чего развезло? – тихонько поинтересовался Рухлян. – У нее тень за спиной. У этой Мар. Пока шли по улице, я не заметил, а здесь в глаза кинулось, как будто мерещится… – Ну, ты даешь! У всех тени за спиной. Ты чего?.. Товарищ молчал, по его бледной, как побелка, физиономии крупными каплями катился пот. Рухляна пробило на догадку. – Ты, что ли, чирмень опять жевал? Или чихмень… Как эта ваша беорская дурь называется? То-то они отсюда чесанули, потому что приняли тебя за торчка и испугались. – Чирхмень не дурь, – возразил Сабен деревянным голосом. – Он дает увидеть то, чего просто так не видно. – Ага, глюки всякие, вроде видухи с ужастиками. Ты это брось, не время сейчас. – Не глюки, а невидимое, которое есть на самом деле. У Мар за спиной кто-то маячит. Темный, мертвый… С ним лучше не связываться. – Так мы и не будем. Нам же не ее заказали, а грымзиного пацана. Давай-ка, дуем отсюда, а то вон люди на нас вылупились. – Ты понял, как ее зовут? – снова завел Сабен уже на улице, утирая мокрое лицо. – Мар. Мара. Мора – днем ребенок, ночью вурдалак. – Чего ты несешь-то, сам хоть соображаешь? Это у тебя с видухи про зомбей, от жары и от вашего чирхменя ум не туда заходит. Двигаем до подземки, а то наш аэробус пропустим. Лучше б я один сходил! Когда добрались до Хленаункоса, Бугор обругал Сабена и велел ему браться за скребок: мол, труд – лучшее лекарство. И потребовал, чтобы тот отдал ему на хранение свою заначку – жевательные плитки из сушеной беорской травы. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из артели сейчас обжевался и спятил. А Рухлян сбегал поздно вечером в круглосуточный информ-павильон и, вернувшись, обрадовал: – Сабен, можешь плюнуть на свои тени. Ее зовут не Мар, а Марсия. – Кого? – промычал Бугор, выгребая ложкой остатки свиной тушенки из банки. – Мелкую рыжую девку, с которой наш клиент сегодня гулял. – Рухляну нравилось слово «клиент», звучит солидно, словно киношные киллеры разговаривают. – Марсия Лагайм. Отец у нее коп, начинал в самой падловской службе – в иммиграционном контроле, который нашего брата отсюда гонит, а теперь он офицер Космопола. Все они за наш счет выслуживаются. Не психуй, Сабен, мы к ней на выстрел не подойдем, на кой она сдалась нам? За нее же денег не платят. – Тихо, – шикнул Бугор. – Перебудим соседей – они настучат, что грымза у себя в коттедже нелегалов держит. Никакой больше гульбы по городу, будем завтра все вместе садовую скульптуру обшоркивать. Мир Сонхи Дирвен Кориц ненавидел три вещи: миндальное мороженое, дурацкие законы и Госпожу Развилок. Но насчет законов лучше помалкивать, чтобы не нажить новых неприятностей, это он в свои почти пятнадцать лет уже накрепко усвоил, а Госпожа в Рогатом Венце – и вовсе не вещь, а богиня, вот и оставалось срывать злость на мороженом. Тем более что с него-то все и началось. Каждому доводилось читать или слышать сказки о детях, которые плохо себя вели, из-за чего попадали в плен к злым колдунам, демонам Хиалы или волшебному народцу, но потом выполняли три невыполнимых задания, а то и вовсе сбегали и в конце концов возвращались домой. Это мог быть хоть мальчик, хоть девочка, хоть близнецы. У иных историй развязка была плачевная: главного героя во что-нибудь превращали насовсем либо съедали. Но начиналось все одинаково – с мелкой вины, с капризов, с незнания, чем обернется твоя выходка. С ерунды вроде миндального мороженого. После смерти мужа Сонтобия Кориц пробавлялась тем, что вязала перчатки на продажу. Овдаба – благословенная страна, где нет нищих и никто не умирает с голоду. Вдова получала из государственной казны пенсию, которой хватало на еду, на уголь и на регулярный взнос хозяйке доходного дома, а Дирвен учился в бесплатной школе для бедных. Живи да радуйся. Изготовление нитяных перчаток для грязной работы и шерстяных для холодной погоды позволяло Сонтобии накопить денег на что-нибудь нужное сверх необходимого, а порой и на приятное излишество вроде сахарного печенья, воротничка из дешевых кружев себе или нового мячика Дирвену. В тот день все сложилось удачно: в лавке «Огородная всячина» у нее взяли, не торгуясь, полсотни пар перчаток из толстой суровой нитки. Теперь в самый раз должно было хватить на приглянувшиеся карминовые занавески с оборками и вышитыми геранями. Сонтобии давно хотелось повесить на окно что-нибудь яркое. Сына она взяла с собой, и на обратном пути завернули на вокзал посмотреть на поезда. Они поднялись на переброшенный через перроны узорчатый мостик, и Дирвен с восхищением глядел сверху на подползающий пассажирский состав: на тягловом вагоне красовалась выкрашенная бронзовой краской драконья морда с огромными иллюминаторами, за которыми виднелась полость кабины и вагоновожатый с помощником. Не маги, но все равно волшебники, потому что им послушны амулеты. Поезд мчится по рельсам благодаря силе специальных артефактов, с которыми могут управиться одни лишь амулетчики с их особым даром. Или маги, но тем и других забот хватает. Когда Дирвен насмотрелся на это чудо, они с мамой вышли на площадь перед вокзалом, похожим на маленький нарядный дворец. В расписных палатках продавали мороженое, пирожки и жареные орехи. – Мама, купи мне миндальную мороженку! Сонтобия собиралась сегодня же завернуть в лавку за теми занавесками. На днях ей сказали, что осталась последняя пара. Если сейчас раскошелиться на лакомство, покупку придется отложить. – Мама, я хочу миндальное мороженое! У тебя же есть деньги! Ну, пожалуйста, купи мороженку! – Пойдем! Не капризничай. Дирвен решил во что бы то ни стало настоять на своем. Усевшись на тротуар, он продолжал хныкать, а когда мама, рассердившись, дернула его за руку, громко разревелся – пусть ей будет стыдно, что он мучается без мороженого! На них пристально смотрела худощавая девушка с застенчивым и в то же время несколько хищным выражением на некрасивом нервном лице. Нет, не злая колдунья из сказки. Крейса Винанглиц была внештатным осведомителем при городском Надзоре за Детским Счастьем. Она жила небогато, но за каждый выявленный случай родительского жестокосердия ей причиталось денежное вознаграждение. Это и решило дальнейшую судьбу Дирвена. Через два дня Сонтобию вместе с сыном вызвали в суд. Упрямый и злопамятный Дирвен все еще не простил ей того, что ему не купили миндального мороженого, вместо этого занавески какие-то дурацкие повесили, и охотно соглашался с обвинителем: да, с ним плохо обращаются, да, держат впроголодь, потому что денег все время не хватает. Когда ему хочется поиграть в мяч, мама заставляет его чистить картошку, морковку и лук для супа, а сама сидит и вяжет, не отрываясь, свои перчатки, недавно он даже порезался кухонным ножом – вот след на пальце! Он думал: пусть судьи хорошенько маму наругают, тогда она будет каждый раз покупать ему мороженое или что-нибудь еще, и ему больше не придется возиться на кухне с готовкой, потому что заставлять ребенка работать – незаконно. Суд вынес решение: поскольку достаток у Сонтобии Кориц ниже того уровня, который позволил бы обеспечить ее десятилетнему сыну Дирвену счастливое детство, забрать у жестокосердной и малообеспеченной матери мальчика и отдать на воспитание почтенной госпоже Фронгеде Хентокенц, с присвоением ему фамилии Хентокенц. У мамы лицо стало белое, как отбеленное полотно. А Дирвену тогда подумалось: это же все не по-настоящему… Разве они не понимают, что Дирвен с мамой на самом деле любят друг друга, просто поссорились из-за мороженого? У них и раньше случались ссоры, если никто не хотел уступить, а после они мирились. Да никуда он с этой чужой теткой не пойдет! Дирвен ревел и брыкался, но двое слуг почтенной приемной матери закутали его в плед, вынесли из зала суда и запихнули в карету. Госпожа Хентокенц была бездетной вдовой и входила в городской Совет наблюдателей при Надзоре за Детским Счастьем. В первый месяц Дирвен дважды сбегал к маме из ее богатого особняка, но его ловили и привозили обратно, и пригрозили на третий раз отправить в исправительный приют. Он сделал вид, что покорился. До него уже дошло, что все это не понарошку: словно дурачился на льду, а тонкая корка под ногами возьми да и проломись – и, уже захлебываясь, понимаешь, что обжигающе холодная вода забирает тебя в свое темное лоно по-настоящему, никакая это не игра. Фронгеда заботилась о нем с умилением и тщанием, как будто расставляла вазочки с искусственными цветами, перед тем как пригласить в дом гостей. Дирвена наряжали не хуже чем дорогую куклу в витрине магазина игрушек, закармливали сладостями, выпускали погулять в аккуратном садике около особняка, показывали знакомым. Перевели в платную частную школу, туда и обратно его сопровождал ливрейный лакей – молодой еще отставной солдат, от такого не удерешь. Дирвен тосковал, не хотел у нее жить, но ненавидеть госпожу Хентокенц не мог: она была не злая и на свой лад его полюбила. Во всяком случае, то умилительно-собственническое чувство, которое Фронгеда испытывала к присвоенному чужому ребенку, она искренне считала любовью и сильно удивилась бы, начни кто-нибудь это оспаривать. Возненавидел он миндальное мороженое – если бы не оно, ничего бы не случилось! И дурацкий закон, из-за которого его разлучили с мамой, и заодно все остальные дурацкие законы, какие есть на свете. Да еще Двуликую Госпожу, повелевающую вероятностями: ну чего ей стоило сделать так, чтобы никто не обратил внимания на их с мамой размолвку из-за пустяка? Ему было тринадцать, когда он взбунтовался: побил вазы и фарфоровые статуэтки, которых в особняке у госпожи Хентокенц было видимо-невидимо, пообрывал гобелены, исчеркал углем натюрморты в золоченых рамах – и сбежал из этой уютной тюрьмы, прихватив с собой немного денег и несколько штук амулетов. Он был уже достаточно большой, чтобы соображать: к маме нельзя, там его будут искать в первую очередь. Лучше всего добраться до какой-нибудь дальней деревни и наняться в батраки, а потом, когда он вырастет, можно будет вернуться домой и помириться с мамой. Спустя восьмицу Дирвена разыскали и увезли в исправительный приют. Там его поили «зельем послушания», но среди амулетов, которые ему удалось припрятать, была овальная бусина, защищающая от колдовских снадобий. «Спасай меня, амулет!» – мысленно молил и приказывал Дирвен, когда в него силком вливали очередную порцию горькой дряни. Он долго болел, зелье выходило из него с вонючим липким потом и помутневшей мочой, но так и не оказало должного воздействия. Ему бы догадаться еще тогда, что он заправский амулетчик не хуже вагоновожатых, но он решил, что все дело в замечательной бусине. Казалось странным, что никто не интересовался, куда он подевал украденные артефакты, только стыдили, что без спросу взял деньги. Впрочем, Фронгеда знала, что эти амулеты не представляют почти никакой ценности – завалявшиеся безделки, разве что отдать их воспитаннику вместе со старой шкатулкой, пусть играет. Она о них даже не вспоминала, переживая из-за того, что Дирвен так ужасно с ней поступил. Сбежать из приюта ему удалось с месяц назад. Стащив на рынке сухарей, леденцов и копченую курицу – в этом ему помог бронзовый кругляш с хитрым ликом Ланки, бога воров и торговцев, – он добрался перелесками до Бегоны и двинул на заграничную сторону, понадеявшись на «Удачу водоплавателей». Так и закоченел бы возле берега в ледяной воде, если б случившийся рядом маг его не вытащил. Больше его не вернут в приют и не будут пичкать мерзкими снадобьями, от которых другие становились похожи на дрессированных собачонок, прилежно выполняющих команды. Дирвен отправится с учителем в южную страну Ларвезу, а потом, когда ему исполнится двадцать (если появишься в Овдабе до совершеннолетия, там опять захотят позаботиться о твоем «детском счастье»), приедет за мамой, чтобы забрать ее с собой. Засыпая поздно вечером в пахнущей старыми одеялами комнатушке на приморском постоялом дворе, он представлял себе, что сидит в кабине подходящего к перрону поезда с роскошной драконьей мордой спереди. Он теперь не кто-нибудь – амулетчик-вагоновожатый! А мама случайно там оказалась, потому что проходила мимо. И она его сначала не узнала, а потом узнала и обрадовалась, и они вместе поехали жить в Ларвезу, чтобы никогда больше не разлучаться… Мир Сонхи Зинта решила, что поменяет свою судьбу на что угодно другое – и дальше будь что будет. Утром ее разбудили воодушевленные выкрики, доносившиеся с пустыря за домом: – Я говорю «нет» индивидуализму! Я говорю «нет» индивидуализму! Я говорю «нет» индивидуализму!.. Сосед с первого этажа, чтец-просветитель из Отдела Добромыслия при городской Управе. С первыми лучами солнца он выходил на пустырь в рубахе навыпуск и тренировочных шароварах, с непокрытой седеющей головой, и делал нехитрую гимнастику, перед тем как отправиться на службу. Почтенный человек. Но все же Зинта сердито подумала, что проорать свое «нет» индивидуализму можно было бы и не у нее под окнами. Улгер болезненно морщился и прятал голову под подушкой, но глаз так и не открыл. Его все еще привлекательное, хотя и несколько обрюзгшее лицо даже во сне выглядело страдающим. А Зинте все равно пора вставать, ей предстоял обход пациентов – беготня по всему городу. Они с Улгером по-прежнему делили кровать с потускневшими шарами на столбиках, хотя близости между ними не было уже больше года. Табачного цвета диван во второй комнате продавлен, словно на нем демоны резвились, и вдобавок слишком короткий, а больше спать негде. Зинта вышла на цыпочках, чтобы не потревожить Улгера. Как бы там ни было, она была ему благодарна за недолгий романтический период в своей жизни, которая иначе напоминала бы чисто выметенную дорогу, пролегающую через местность, где все одинаково сглажено и неброско. Умывшись, наскоро съела сваренное с вечера на общей кухне яйцо и ломоть хлеба. Замужние женщины в Молоне носили юбки до колен и шаровары либо длинные юбки, а поверх надевали передник – он мог быть и затрапезным, из серой холстины, и шелковым с оборками, и сплетенным из дорогих кружев, но непременно был, как знак семейного положения. Она раньше тоже с удовольствием его носила, пока у них с Улгером не разладилось. Лекарка имела право на профессиональное одеяние без дополнений, чем Зинта теперь и пользовалась: она прежде всего служительница Милосердной, а потом уже чья-то жена. Туника, удобные штаны, куртка с карманами. Для прохладной погоды еще и плащ с капюшоном все того же серо-зеленого цвета. Через плечо на ремне лекарская сумка, к поясу пристегнуты фляга и кинжал длиной с ладонь, в ножнах с тисненой руной Тавше. Ритуальное оружие Зинте вручили полтора года назад, на церемонии в храме, когда богиня приняла ее под свою длань. Оно предназначалось не для боя. Вделанный в рукоятку лунно-белый кабошон, меняющий цвет, позволял отличить живого человека от неупокоенного мертвеца, от демона, от песчанницы, от вышедшей на берег русалки или другого опасного существа, способного прикинуться человеком. Также кинжал служил проводником божественной целительной силы, которую лекарь испрашивал для помощи больному. И еще он мог быть использован для освобождения, если недуг неизлечим, а мучения слишком тяжелы, но дух не может самостоятельно вырваться из телесной оболочки. Зинта была плотная, ладная, не высокая и не маленькая, легкая на подъем. Светлые волосы немного ниже плеч она обычно стягивала тесемкой на затылке. Круглое лицо, небольшой прямой нос, ясные и серьезные серые глаза. Не красавица, но миловидная, и все же с мужчинами ей не везло, если не считать Улгера. Возможно, она выглядела слишком строгой и деловитой, это отпугивало, к тому же Зинта держалась до того просто, что кавалерам это казалось пресным. Чрезмерной застенчивости в ней не было, но не было и того, что называют «изюминкой». Она не пыталась притворяться другой, чем на самом деле, зато очень любила читать книжки про тех, кто на нее не похож. Лекарей в Апне хватало, но Тавше не над каждым из них простерла свою длань, и кое-кто завидовал удостоенным. Было бы чему. Прервать чужую жизнь, пусть даже человек, истерзанный затянувшейся агонией, сам об этом просит, та еще привилегия. После своего первого раза Зинта несколько дней ходила как потерянная. Хотя это совсем не то, что настоящее убийство: просто рисуешь в воздухе острием ритуального кинжала руну, которая на миг вспыхивает бледным отсветом, – и дух свободен. Того, кто полон сил и хочет жить, этим способом в серое царство Акетиса не спровадишь, и все равно двадцатитрехлетней лекарке было тогда не по себе. Теперь-то уже привыкла. А если пропускаешь через себя целительную силу богини, самочувствие после этого такое, словно весь день таскала мешки да по дороге еще и падала под их тяжестью – кости и мышцы ноют, перед глазами плывет, и вдобавок зверски хочется есть. Сегодня ей пришлось дважды зачерпнуть божественной силы, чтобы подлечить загноившиеся раны у детей, пострадавших от когтей Шуппи-Труппи. Эти раны исчезнут сами собой, если тварь будет убита, но добрые маги до сих пор не преуспели. Поговаривали, что в скором времени мерзкую шестирукую обезьяну по крайней мере изгонят за пределы людского мира и новых жертв больше не будет. Когда Зинта, пошатываясь от слабости, вернулась для ежевечернего отчета в лечебницу, старший лекарь, пряча в пышных пегих усах злорадную усмешку, отправил ее на лекцию. Он эту девчонку недолюбливал, поскольку его богиня особой милости не удостоила, невзирая на седины и заслуги. В придачу его задевало то, что Зинта разговаривает с ним без завлекающих ужимок, не в пример другим молоденьким лекаркам. Пренебрегает! Она попросту не имела привычки кокетничать, но такая мысль ему в голову не приходила, хотя он считал себя человеком, не впустую пожившим на свете и изрядно проницательным. В помещении с беленными известкой стенами и разномастными стульями, пожертвованными в городскую лечебницу в разное время разными лицами, чтец-просветитель из Отдела Добромыслия рассказывал о преимуществах коллективного мышления перед индивидуальным. Зинта изо всех сил старалась не уснуть: она все это уже слышала не единожды, работников лечебницы загоняли на такие полезные мероприятия каждую восьмицу. – …Считается, что некоторые древние маги, жившие в мире Сонхи сотни тысяч лет назад, могли раскалывать горы, поднимали на море гигантские волны, заставляли парить в воздухе каменные глыбы величиной с дом. Наши маги, объединившись, делают силой коллективного разума то же самое! Стул попался шаткий, с коварным норовом – задремав, Зинта чуть не опрокинулась. Вот был бы стыд. – …Да, да, сохранились свидетельства, что они умели обращаться в демонов, в том числе в летающих… Но скажите на милость, зачем? Демонов нам и так хватает! Лезут из Хиалы, как поросята в огород, а если еще и маги начнут в них превращаться, многовато покажется! В аудитории раздались смешки. Зинта выпрямила спину, силясь держать слипающиеся глаза открытыми. – …Коллективный разум всегда утвердит свои преимущества перед одиночкой-индивидуалистом! Среди возвратников иногда попадаются маги, в том числе такие, кто покинул Сонхи в отдаленную пору. Возвратники, ушедшие путешествовать по другим мирам не раньше десяти тысяч лет тому назад, подвергаются просвещению и вливаются в ряды наших достойных магов-коллективистов. Те, чье отбытие датируется давними эпохами, занимаются учеными изысканиями в Накопителях, а также приносят пользу, делясь своей силой с практикующими коллегами, как тучные удобрения питают корни злаков. Еще ни один из них не показал превосходства над объединенным разумом современных волшебников! Как известно, маг-возвратник принадлежит той стране, на территории которой он появился, и если вам посчастливилось найти мага-возвратника, вам полагается денежное вознаграждение, поэтому о каждом случайно обнаруженном иномирце надо немедленно сообщить добрым властям. Однако не забывайте о том, что среди демонов Хиалы попадаются шутники, которые притворяются людьми-иномирцами, чтобы завлечь кого-нибудь себе на забаву. Заметив иномирца, бдительно наблюдайте за ним издалека и постарайтесь поскорее известить о чрезвычайном казусе магов, амулетчиков, добрую полицию, ближайшую Управу… Хвала Милосердной, все-таки высидела до конца и не уснула! Теперь добрести до трактира – и поесть. Лекари на городской службе получали скромное жалованье, слишком много их было в Апне, и Зинте приходилось экономить, но уж миску каши с мясом можно себе позволить. Домой она вернулась, когда медленные весенние сумерки уже начали окутывать окрестные кварталы. Старый двухэтажный дом, опоясанный крытыми деревянными галереями, был построен квадратом, окружая со всех сторон внутренний двор. Обитатели владели им на паях – обычная для молонских доброжителей-коллективистов форма собственности. Одна из квартирок на втором этаже принадлежала Улгеру Граско, молодому человеку с печальным одухотворенным лицом, осуждаемому соседями за вопиющее ничегонеделание и периодическое пьянство. Мужу Зинты. Она с упрямым и усталым видом проскочила мимо кучки теток в цветастых, как расписные вазы, передниках. Соседки пытались ее остановить, чтобы высказать все, что они думают об Улгере, но Зинта не поддалась. – Ты что-нибудь принесла? – спросил муж подавленным голосом, когда она сбросила боты. – Нет. Нам выдают деньги в конце восьмицы, перед беззаботным днем. Ты же знаешь. Он слегка скривился, наградил ее долгим измученным взглядом и выразительно отвернулся. На Зинту тоже нахлынуло уныние, словно оно было заразным. Собственное жилище с потертыми тряпичными ковриками и старенькой, но уютной мебелью давно уже напоминало ей пруд, в котором она безнадежно утонула с камнем на шее. В казенной лечебнице и то лучше. Если бы все было по-прежнему, как в ту пору, когда влюбленный Улгер Граско за ней ухаживал… Но спустя год после свадьбы он к ней охладел, потом у него завелась Карилла, которая позже его бросила, потом Нальва, которая тоже его бросила. Зинту душила горечь, но желания отомстить она не испытывала – будь у нее иной нрав, Тавше вряд ли простерла бы над ней свою длань. Не желая пересудов, она даже делала вид, что Карилла и Нальва ее приятельницы и бегают в гости к ней, а не к Улгеру. После разлуки со второй подружкой тот новую не завел, но и с Зинтой налаживать отношения не стал, а начал страдать, то втихую напиваясь, то впадая в похмельную меланхолию. Он не буянил, лишь понуро переругивался на галерее или на общей кухне с соседями. Этот мир был слишком дурным местом, чтобы его тут поняли и приняли. – Ты все потратила на свои нужды. Тебе нет дела ни до кого, кроме себя, – припечатал Улгер, когда жена, сбросив плащ и сумку, шагнула к настенному рукомойнику. – Почему ты так считаешь? – вздохнула Зинта. – Да я уже сколько раз говорил тебе о твоих недоброжительских недостатках! Это же бесполезно, ты ничего не слышишь. Ты громко хлопаешь дверью, когда уходишь по утрам, хотя я просил не хлопать. Придираешься к тому, что у нас в нужнике мокрый пол, хотя видишь, что мне и так плохо, а я ведь не знаю, почему он мокрый – отсыревает, наверное… Ты не смотришь, что делаешь. Вчера ты выбросила бутылку, не посмотрев, а в ней еще оставалось на четверть портвейна. Ты не разделяла моего вызова обществу, который я бросал им вместе с Кариллой и Нальвой, только делала вид… И тебе жалко денег! Боги не обделили Зинту терпением, но в этот раз она не выдержала: – Хватит! Я устала, между прочим. – Я тоже устал… – измученным голосом жертвы, отвечающей своему палачу, произнес Улгер, ухватившись за косяк. От него слабо несло дешевым крепленым вином. – Вы втроем… Ты, Карилла и Нальва – вы все вместе меня сломали! – Как это? – она изумленно распахнула глаза. – Ты чего городишь? – Вы все втроем меня не поняли, хотя я перед вами душу настежь открывал! – А тебе, интересно, есть дело до чьей-то чужой души? – Зинта уперла руки в бока, ее все-таки прорвало. Рано или поздно это должно было случиться. – Ты опять повысила на меня голос, хотя знаешь, что я это плохо переношу. Когда я состарюсь и буду болеть, ты мне даже стакана воды не подашь! – Не говоря уж о стакане портвейна, – не утерпев, пробормотала она себе под нос. – Я давно уже чувствую, что ты меня ненавидишь! После этого обвинения Улгер отступил в спальню и захлопнул дверь, потом всхлипнули пружины – он повалился ничком на кровать. Зинта тяжело уселась на табурет, но, с минуту посидев, решительно встала. Забросила на плечо лекарскую сумку, без которой не выходила из дому, сорвала с крючка плащ. С нее хватит. Говорят, иной раз человек может изменить свою судьбу – если попросишь о милости Госпожу Вероятностей, если та услышит, и снизойдет, и дарует тебе развилку… Зинта решила пойти в храм Двуликой прямо сейчас, не откладывая, пусть на ночь глядя. Пока не передумала. Мир Сонхи Для экзорцизма выбрали каменисто-песчаное местечко на берегу океана, в стороне от деревень и дорог. Группа магов, отвечающих за Врата, выехала туда загодя, чтобы сделать разметку и сотворить подготовительные заклятия. Небольшой круг, выложенный белой галькой, обозначал границы того участка, где сначала раскроется, а потом будет запечатан выход в междумирье – в одну из его необитаемых областей, где нет ничего, лишь смутно угадываются за безмерной пустотой далекие странные миры, невесть кем населенные. Предполагалось вышвырнуть туда Шуппи-Труппи – так, чтобы вернуться обратно в людской мир злыдень не смог. Никакой щелки не должно остаться, это обеспечат специалисты по Вратам. А то, чтобы тварь оказалась за порогом, забота экзорцистов. И те и другие были уверены, что выполнят свою задачу, дело оставалось за малым: каким образом заманить сюда Шуппи-Труппи? Ведь для того, чтобы кого-то изгнать, прежде всего нужно, чтобы он как минимум появился. У молонских магов было на этот случай несколько прожектов, ни один из которых не сулил обязательного успеха, но радикальное решение предложил заграничный коллега, командированный для помощи и обмена опытом Светлейшей Ложей. Роль приманки сыграет вытребованный им из Ларвезы ученик-амулетчик. Ловить на живца надежней, чем плести вероятностные уловляющие чары, которые сработают или нет, еще вопрос. Мастерство Светлейших, сумевших перебросить из своей резиденции в Молону живого человека, тоже внушало уважение: с такими коллегами-конкурентами следует считаться и не ссориться. Однако молчаливый парнишка с шевелюрой пшеничного цвета, одетый как сын молонских горожан (это правильно, тварь на здешних детей натаскана), выглядел слишком смирным и дисциплинированным. Ни слова не проронил, ни на шаг от учителя, никакого своеволия. Все это похвально, спору нет, но ведь Шуппи-Труппи на тех, кто слушается старших, не нападает. – Он справится, – сухо и категорично возразил Орвехт, когда местные коллеги поделились сомнениями. Оставалось только поверить ему на слово. Суно в глубине души тоже беспокоился. По его расчетам, Дирвен, защищенный амулетом, не должен был пострадать, и все же чувство ответственности заставляло мага раз за разом придирчиво пересматривать мысленный план экзорцизма, выискивая слабые места. Дирвен молчал, словно воды в рот набрал, как ему было велено. Если он заговорит по-овдейски, коллеги заподозрят, что дело нечисто. Орвехт уже связался с Ложей, и Дирвена Корица задним числом зачислили в школу амулетчиков, но с молонцев все равно станется предъявить на него права, если пронюхают, откуда он взялся. Это же самородок чистого золота! А овдейцы так увлеклись «детским счастьем», что проглядели у себя под носом амулетчика с недюжинными способностями. И они тоже могут затребовать его обратно, если поймут, какого маху дали. Что ж, Суно собирался выиграть эту партию и благополучно доставить ценную находку в Ларвезу. Он все-таки добился того, чтобы мальчишка рассказал ему свою историю. Без легких чар не обошлось, но Орвехт должен был все выяснить. Торжество глупости, как обычно… Впрочем, не только глупости, еще и людской корысти. Если бы у всех небогатых овдейцев отбирали детей под предлогом того, что бедность мешает детскому счастью, правительство Овдабы разорилось бы на приюты, а в стране начались бы волнения. Очевидно, это происходит, когда находится заказчик. В нашем случае – госпожа Хентокенц из городского Совета наблюдателей при Надзоре за Детским Счастьем. Дирвен, на свою беду, хорош собой, и влиятельная бездетная дама положила на него глаз, едва увидела их с матерью в зале суда. Разумеется, судьи уважили ее желание. По Хартии Личных Прав Фронгеда Хентокенц имеет право завести ребенка – не важно, каким способом, а Дирвен, в свою очередь, имеет право на счастье… Но сколько бы он ни кричал, что хочет вернуться к маме, слушать его никто не станет: только суд может решить, где и с кем ребенок будет счастлив. Его мнение в расчет не принимается, ибо он несовершеннолетний. Да, по законам Овдабы он должен жить счастливо, однако не ему решать, в чем означенное счастье заключается. А не желаешь быть счастливым – в исправительный приют. Опять же такие ссоры, как между Сонтобией и Дирвеном, вовсе не редкость, и если цепляться к каждой, овдейские суды будут завалены делами, как осенние леса палыми листьями – век не разгребешь. Но на беду матери и сына, поблизости случилась расторопная девица Крейса Винанглиц. Вероятно, пострадавшая в детстве от дурного обращения и потому глядевшая по сторонам предвзято, не разбирая, что происходит вокруг на самом деле. Вдобавок она остро нуждалась в деньгах и рассчитывала на гарантированное властями вознаграждение. Вот и закрутился демонов волчок… Закон о Детском Счастье придумали для того, чтобы бороться с родительским жестокосердием, и порой это необходимо, тут Суно спорить не собирался: в иных семьях с детьми обращаются хуже, чем с рабами в Суринани. Но всякий закон – палка о двух концах, и Дирвен Кориц не единственный, кого овдейские законники «осчастливили», растоптав походя его жизнь, словно попавший под ноги уличный мусор. «Со злом я как-нибудь разберусь, главное, не причиняйте мне добра» – кому из мудрецов-насмешников былых времен принадлежали эти слова? – Пора начинать, коллега Орвехт! Да, простите, отвлекся. Он ведь прибыл сюда ради Шуппи-Труппи – еще одного порождения недальновидности человеческой. Наспех сооруженный дощатый сарай напоминал плохонькую театральную декорацию. Иначе шестирукий морок не изловить: тот набрасывался на свои жертвы только в закрытых помещениях. – Готов? – осведомился Суно шепотом. Шумел прибой, кричали охочие до хлебных крошек и зрелищ чайки, и не было риска, что кто-нибудь из окружающих разберет овдейскую речь. – Да! Щенок почти не боялся. Волновался, не без того, но настоящего страха в нем не было. Другие у него страхи – а ну, как вернут в Овдабу и снова упекут в исправительный приют? Что ему в сравнении с этим какой-то зубастый морок… То, что из него сделали приманку и заставляют рисковать, Дирвену только в радость: значит, держат за мужчину, а не за живую куклу, которую можно передавать из рук в руки в согласии с Законом о Детском Счастье. Да и самонадеянность уже прорезалась: он же амулетчик круче некуда и находится под защитой повешенного на шею артефакта, что с ним может случиться? – Держи реквизит, – Орвехт протянул ему «Добрые наставления для отроков». – Рви в клочья, бросай на землю и топчи ногами, при этом ругайся нехорошими словами, но ни в коем случае не богохульствуй. Сквернословь тихо, чтоб тебя не услышали снаружи. Он уже припугнул мальчишку тем, что Молона может выдать беглеца овдейской стороне. Для пущей надежности, чтобы не забылся и ничего вслух не ляпнул. Дирвен взял обреченную на растерзание нравоучительную книжку и скрылся в сарае, неплотно притворив дверь. Вид у него при этом был самый благовоспитанный, как будто отправился учить уроки. Экзорцисты окружили хлипкое сооружение, которое скрипело и ходило ходуном, словно готовилось развалиться от очередного порыва солоноватого морского ветра. Остальные отступили подальше, чтобы им не мешать. Круг магов, дюжина профессионалов с сосредоточенными лицами. На сарай навели манящие чары, и теперь, когда Дирвен начнет безобразничать, монстр непременно появится, никуда не денется. Суно слегка дернул углом рта: вы ведь знаете о своем Шуппи-Труппи куда больше, чем следует из ваших слов, не правда ли, почтенные молонские коллеги? Хмурое облачное утро. Свинцовые волны в белесых кружевных лохмотьях с шумом набегают на серый пляж. Прорва чаек, одни носятся над водой, другие с хозяйским видом разгуливают по берегу. Пурпурный океан, который становится пурпурным лишь на закате, и то не во всякий день, рябит и тускло отблескивает, словно облитый жидким металлом. Добрая сотня специалистов по Вратам заняла позиции возле каменного круга – полумесяцем, в несколько рядов. Чуть поодаль стояло полторы дюжины магов-кормильцев, готовых черпать силу из Накопителя и вливать в своих коллег, если те начнут слабеть. Такой коллектив справится с чем угодно! Ветер шевелил стриженые волосы и трепал темные суконные мантии. Из сарая доносились звуки рвущейся бумаги, старательный топот и невнятное злое бормотание. Орвехт надеялся, что Дирвен проявит благоразумие и не станет поносить Госпожу Вероятностей, которую винит во всех своих обидах. Он уловил магическое возмущение за миг до того, как в шатком домике раздался вопль. Мальчишку все-таки проняло, когда очутился лицом к лицу с Шуппи-Труппи. Суно метнул заклятие-аркан одновременно со всеми. Изнутри вырвался вой, отчаянный, булькающий и неизъяснимо мерзкий: тварь попалась. Действуя синхронно с коллегами, он поволок упирающегося пленника к двери, которая распахнулась со звуком, напоминающим крик старой чайки. Наружу выкатился косматый серо-бурый ком, похожий на съежившегося паука. Морщинистое обезьянье личико кривилось в гримасах, мутные глаза, цветом как протухший яичный желток, свирепо горели. А руки у твари и впрямь разной длины, или ее в результате магической трепки перекосило? Шуппи-Труппи верещал как резаный, загребая когтистыми пальцами песок и гальку. Чайки всполошились, почуяв нечисть. В проеме появился Дирвен – такой же бледный, как после своего заплыва, но на ногах держится, и крови не видно. Другая группа магов уже отворила Врата в междумирье. Выглядели те не слишком впечатляюще, словно одностворчатая дверь, за которой висит неподвижный темный туман. Тверь истошно визжала, сучила всеми шестью мохнатыми конечностями, пыталась цепляться за камни, но экзорцисты объединенными усилиями вышвырнули ее в запредельную темень. Дверь захлопнулась – и вслед за этим как будто растаяла, снова становясь воздухом, льющимся с небес утренним светом, брызгами соленой морской воды. В действительности никуда она не делась, и маги, ответственные за ее нерушимость, спешно накладывали печати и укрепляющие заклятия, а кормильцы подпитывали их силой, которую тянули из Накопителя. – На славу поработали! – с облегчением ухмыльнулся глава молонских экзорцистов, утирая клетчатым платком взмокшую шишковатую лысину. Спохватившись, Суно повернулся к юному амулетчику: – Ты цел? На Дирвене не было ни царапины. Мир Сонхи Зинту привели в святилище и оставили одну. Сводчатые галереи образовывали подобие лабиринта – небольшого, поскольку храм невелик, но в первый раз можно и заблудиться. В стенных нишах неярко сияли магические лампы, словно в сосудах из помутневшего стекла были заключены плененные звезды. В центральном помещении стояла на пьедестале нефритовая статуя двуликой женщины в венке, сплетенном из серебряных веток, каждая из которых на конце раздваивалась. Один лик Госпожи Вероятностей смотрит в прошлое, другой в будущее. Говорят, она старше всех прочих богов, ровесница самого Творца, и еще говорят, что она властна отменить предначертанное, даровав развилку. Зинта уже начала сожалеть о своей авантюре. Единственный в Апне храм Той, Что Носит Фрактальный Венец, находился на глухой окраинной улочке и снаружи выглядел запущенным. Те, кто сюда наведывался, старались не попадаться лишний раз никому на глаза. Богов в Молоне не запрещали, но и не чтили. Таких, как Тавше Милосердная, покровительница врачевания, или Кадах Радеющий, бог процветания, изобилия и прироста, еще старались уважить, они как-никак приносят пользу, а остальные не очень-то и нужны. Чтец-просветитель из Отдела Добромыслия однажды высказался: «Что они такое по сравнению с коллективным разумом всех людей, населяющих мир Сонхи? Букашки под колесами телеги, которая сама знает свой путь! Без поклонения и почитания они теряют силу в мире людей, так что они зависят от нас больше, чем мы от них». Примчавшись сюда поздно вечером, Зинта поступила предосудительно. Не в такой степени, как поедатели шоколада или те, кто злостно отлынивает от обязательных для всех доброжителей общественных работ, но не лучше тех, кто тихо пьянствует, как Улгер, или не хочет ходить на лекции просветителей. Ее за это не накажут, но дружно осудят. И незаметно сбежать не получится. Зинта уже пожертвовала храму позолоченный супружеский браслет, купленный перед свадьбой, – больше ничего ценного у нее не было, и отдала на хранение младшей жрице плащ, куртку, ботинки, тесемку для волос, сумку с лекарствами и фляжку. Кинжал Тавше ей оставили, удостоенной не полагается с ним расставаться. Осторожно ступая босыми ногами по пыльным коврам и жестким старым циновкам, она неприкаянно бродила по святилищу. Распущенные волосы свешивались на лицо, это было непривычно. Ей посоветовали медитировать, но отрешенно-созерцательное настроение никак не появлялось. Обхватив руками плечи – в тунике было холодно, голые руки покрылись пупырышками, – Зинта переходила из одной промозглой полутемной галереи в другую, разглядывая предметы, разложенные на бронзовых треногах, словно в музее. Здесь можно было увидеть все, что угодно: сверкающие украшения, оружие, высохшие кости, морские раковины, песочные и механические часы, знакомые и незнакомые монеты. На развешанных по стенам картинах были изображены сцены из человеческой, звериной, демонской жизни, а порой и пейзажи, среди которых встречались до того странные, что вряд ли это был мир Сонхи. Ее то разбирало любопытство – зачем тут собрали эти вещи, что все это значит? – то одолевало желание забарабанить в дверь и сообщить жрицам, что она передумала, пусть ее отсюда выпустят. Негромкий скрип в сердце маленького лабиринта, погруженного в зыбкий желтоватый полумрак. Резко повернувшись, Зинта заметила скользнувшую в проеме тень. В центральной комнате, рядом с изваянием Госпожи Развилок, ее ждала старшая жрица храма – высокая, сухопарая, в ритуальном одеянии из темной, как полуночные небеса, ткани с разноцветной ветвящейся вышивкой. На голове серебряный венец вроде того, что украшает статую. Грубоватое, но на свой лад привлекательное лицо пожилой крестьянки ничуть не похоже на изящные лики богини, выточенные неведомым мастером из пепельно-молочного нефрита. – Чего ты хочешь? Зинта вздрогнула. Она хорошо помнила голос старшей жрицы: тоже по-крестьянски грубоватый, низкий, но довольно приятный, вполне подходящий для женщины, привыкшей распоряжаться в небольшой общине. Сейчас он звучал иначе – молодой, мелодичный, незнакомый. Просительница вначале оцепенела, потом опомнилась и низко, в пол, поклонилась. – Перемены, госпожа. – Хочешь новую любовь и другого мужа? Есть для тебя суженый, в самый раз друг другу подойдете. Расплатишься за это дюжиной неудач, где и когда – не скажу, так заведено. Невелика цена за настоящую любовь. – Кто он такой? – оторопело пробормотала лекарка. – Нет смысла задавать мне вопросы. Хочешь такой перемены? В душе колыхнулась осевшая на дно горечь. Нет уж, замуж Зинта больше не хотела. Говорите, настоящая любовь? У них с Улгером пять лет назад как раз такая и была. Когда он уверял, что любит ее, потому что никого лучше нет на свете, он вовсе не врал: на тот момент Улгер действительно так думал. Но потом его влюбленность начала выдыхаться, потом он встретил Кариллу, которая, очевидно, оказалась лучше Зинты… Спасибо, обойдемся без повторения пройденного. Одного раза ей за глаза хватит. – Нет, госпожа. – Тогда вы с ним разминетесь, и если в будущем ваши дороги снова пересекутся – как сложится, так сложится, не взыщи. Я предлагаю только один раз. Чего же тебе надо? Ох, если б Зинта сама знала, чего ей надо… Чего-нибудь яркого, радужного, необычного. Не обязательно доброго. Не похожего на нее – вот это обязательно. Чтобы ей не клялись в любви, которая все равно потом закончится, но чтобы она была кому-то нужна, а то с тех пор, как Улгер к ней охладел, она жила словно в стеклянной банке. Чтобы вокруг происходило что-нибудь интересное, как приключения в книжках. И еще путешествовать, побывать в других странах… И чтобы у кого-нибудь рядом с ней – ну, пусть бы у подруги, которая пока еще не появилась, – были всякие любовные похождения, и та бы рассказывала об этом Зинте за чашкой чая с пирожным. И непременно убраться из Апны куда угодно. Весь этот пестрый сумбур вертелся в голове у Зинты, которая никак не могла подыскать для него верных слов, только смущенно и растерянно моргала, глядя на собеседницу, и наконец вымолвила: – Мне бы, госпожа, полюбовно разойтись с Улгером и куда-нибудь уехать… В столицу хотелось бы перебраться. – Как у тебя все наворочено, а с виду – святая простота, – в негромком голосе, напоминающем перезвон стеклянных колокольчиков на сквозняке, промелькнуло едва ли не восхищение. – Есть кое-что в самый раз, как тебе желается. Отправляйся в путь немедленно, иди на закат, никуда не сворачивая. Сочтемся, как выйдешь на развилку. – Чем я расплачусь? – настороженно уточнила Зинта. – Тем, что умеешь делать лучше всего, ибо оно в моих интересах. Мне так будет веселее, давно ждала… Собеседница озорно подмигнула, а потом ее лицо как будто обмякло, словно воздушный шарик, из которого выпустили часть воздуха. Уже другим голосом, вовсе не мелодичным, с хрипловатыми старческими нотками, она заметила: – Не каждый, кто сюда приходит, удостаивается такой милости, как ты! Идем. Зинта вслед за жрицей поднялась из подземелья на первый этаж. Вспомнились мудрые рассуждения чтецов-просветителей, и состоявшийся десять минут назад разговор уже казался не то наваждением, не то розыгрышем. Ей вернули вещи, она снова стянула волосы тесемкой на затылке. – Ты должна поторопиться, и вот это не забудь, понадобится. Зинта поблагодарила и пристегнула к поясу фляжку с травяным отваром. Старшая жрица вышла вместе с ней во двор. При свете дня стало видно, что иссиня-черная ткань ее одеяния кое-где заштопана, а цветные нити фрактальной вышивки поблекли. – Спасибо вам за доброту, госпожа. Так я должна идти прямо на запад? – Не идти, а бежать со всех ног, иначе можешь не успеть. Поклонившись на прощание обветшалому каменному храму, Зинта зашагала по улице. Куда «не успеть» – к развилке? Гм… Похоже, что Улгер ее сегодня дома не дождется. Осенило ее после второго перекрестка. Для чего может понадобиться фляжка с целебным отваром? Что Зинта Граско умеет делать лучше всего? И в каком случае лекарь может «не успеть»? В одном-единственном… Задумчивость с нее как ветром сорвало. Зинта ускорила шаг: нет уж, не успеть на помощь пациенту – этого она не может себе позволить. Как бы наш мир Это чертово городище называлось Олле’Кулаун-Пьяго. Сумасшедшее нагромождение каменных блинов занимало три квадратных гигола, если по-местному, или около двух квадратных километров, если по-человечески. Словно какой-то обкурившийся великан соорудил из расплющенных валунов не пойми что, а потом ушел, позабыв о своих игрушках. Сабен перед дельцем нажевался заначенного чирхменя и разнылся, что ему здесь не нравится. Мол, все тут какое-то хлипкое, отсюда можно провалиться черт-те куда, и он-де чует свою смерть. Приехали, называется. Это камни-то ему «хлипкие»! По причине очевидной невменяемости пистолет Сабену решено было не давать, а то мало ли, что еще ему втемяшится. Пистолетов грымза добыла три штуки – два лазерника и поеденный ржавчиной антикварный револьвер. – Не забудьте про контрольный выстрел в голову, – напутствовала она генеральским тоном, оглядывая своих наемников брезгливо и придирчиво. – Он всегда делает назло, если не добьете – выползет, позовет на помощь и устроит нам неприятности. Заказ будет считаться выполненным после того, как его мозги расплещутся лужей, чтобы их можно было собрать только половой тряпкой. Во завернула… Лютая баба, чем дальше, тем больше они в этом убеждались. Графиня Жозефина Мангериани любила фильмы о пиратах, каждый вечер крутила их перед сном у себя на втором этаже, и наверняка ей хотелось самой ходить в рейды, брать заложников, выколачивать выкуп, взрывать ограбленные корабли. Завидует небось, когда в кино про это смотрит. – И хоть расшибитесь всмятку, но заберите письмо, – добавила она напоследок. Насчет письма – это был ее специальный трюк, чтобы заманить внука в Олле’Кулаун-Пьяго, в ту его часть, где не разгуливают туристы и нет вездесущих леталок с видеокамерами. Коповские зонды хуже саранчи. Чего там, прихлопнуть парня можно и в городе – если без разницы, будешь потом жить в свое удовольствие, тратя гонорар, или вскорости окажешься за решеткой. И для грымзы, и для четверки гастарбаев разница была. А приборов и знаний, которые позволили бы одурачить полицейскую систему слежения, у них не было, поэтому решили разобраться с пацаном в глухой загородной местности, где нет видеонаблюдения. Другой вопрос, что могло бы там понадобиться Эдвину Мангериани, но заказчица эту проблему решила – подбросила ему письмецо якобы от рыжей Мар. Хитро сообразила: девчонка в больнице, и ее оттуда не выпустят, пока не закончится курс лечения, а если она позвонит Эдвину или пошлет сообщение с предложением встретиться – могут перехватить, поэтому Мар будто бы написала письмо на бумаге и передала с посыльным. Графиня наняла темнокожего остроухого пацаненка, велев ему сказать, что он племянник больничной санитарки. Бугор после проворчал, что грымза стратег, ей бы и вправду пиратскими делами ворочать. Такая не то что шалопая-внука – президента какой-нибудь планеты или галактической корпорации ликвиднет так, что секьюрити только руками разведут. – После дельца ни шиша не пьем и не жуем у нее в коттедже, – Труш об этом уже толковал, но теперь, впечатлившись, решил на всякий случай повторить. – Станет угощать – не берите, только делайте вид. Хавать будем в городе, а кто захочет горло промочить – дуй до забегаловки или до питьевого фонтанчика. А у нее ни газировки из бутылок, ни воды из-под крана, ни-ни. Все поняли почему? Чего уж тут не понять. И он же, Труш, спросил у хозяйки: – А внук ваш туда придет? Надо быть придурком, чтобы сорваться и побежать на свидание к сопливой малолетке, которая тебе письмо написала на бумажке, словно в историческом кино. – К этой – придет! – Глаза грымзы, цветом напоминавшие тусклую рыбью чешую, победно сверкнули. – Он и есть придурок. Он помешан на их семейке. Странная семейка, все ненормальные, а он к ним так и льнет, хотя его там не сильно жалуют. – Точно ненормальные, раз отпускают малолетку одну, еще чего-нибудь не того случится, – поддержал разговор Рухлян. – Она под охраной, – заказчица зыркнула на него с подозрением. – Что-то засекреченное, непонятно что, ее отец служит в Космополе, вот и устроил для своей дочери. Если кто-то к ней сунется с нехорошими целями, попадет или в психушку, или в реанимацию, уже бывали случаи… Так что не лезьте к ней, а то и себе, и мне нагадите. – Мы и не собираемся, – с укоризной покосившись на младшего товарища, заверил Бугор. Они изнывали в засаде на краю Олле’Кулаун-Пьяго, и Рухлян думал о том, что хорошо бы все это поскорее закончилось, промелькнуло бы за секунды, как в кино. Он еще ни разу не убивал людей, и ему было порядком не по себе. Начал думать о приятном: вот получат они с грымзы деньги, и он не станет попусту шиковать, потратит честно добытую мазуху на освоение какой-нибудь нужной специальности, а остальное отложит на дальнейшее обустройство. Он же не собирается всю жизнь болтаться в миграх. Где-нибудь осядет, как представитель востребованной профессии, получит визу, женится на красивой длинноногой блондинке, но не на всякой, а чтобы с ней можно было душевно поговорить, чтобы она была хороша в постели и умела готовить не хуже кухонного автомата. Уйдя с головой в эти приятные планы, он на мгновение даже забыл о том, зачем пришел сюда вместе с подельниками. Невмоготу столько ждать… А Сабен сидит напротив с такой физиономией, словно и вправду чует свою смерть. Жалко беднягу, если он не жилец, зато Рухлян будет жить долго и небедно, сегодняшнее предприятие – его первая ступенька к достойному существованию. Пыльные камни до того разогрелись на солнцепеке, что дотронуться – и то горячо. Явственно пахло чем-то сухим, будто сброшенная кожа, и в то же время по-звериному ярким и острым, как в террариуме. Ящерицами, наверное, хотя не было видно ни одной ящерицы. Бугор размышлял о том, что парень, скорее всего, не появится, чего он тут потерял? Ничего, хоть тресни. Досадно, если сегодня все обломается, уж больно местечко подходящее. Вряд ли кому-то придет в голову, что убийство было заказным. Спишут на то самое, о чем грымза говорила своей приятельнице, на опасные порочные связи несовершеннолетнего поганца. Разборки на почве ревности и все в этом роде. Тьфу. Главное – забрать письмецо, чтобы ничто не порушило эту версию. Над сияющим горизонтом неспешно ползло темное пятнышко, словно жук по стеклу, – межматериковый грузовоз. На большой высоте скользили и другие машины-мошки, но внизу было пусто, и ни одного коповского видеозонда. Платежеспособные туристы паслись на другом краю циклопического каменного городища, здесь даже их голосов не было слышно. Сабену становилось чем дальше, тем хуже, скверное предчувствие клещом вцепилось в его душу. На всякий случай он мысленно попросил прощения за свои грехи и постарался настроиться на благостный лад. Чирхмень – не просто дурь. Шаманы коренного народа Беоры, странного, малорослого и малочисленного, жуют его, чтобы узреть невидимое. Окружающее казалось Сабену зыбким и шатким, будто стоишь на мостках из гнилых досок или растрескавшегося пластика, и все это хозяйство под ногами ходит ходуном. Один неверный шаг – и провалишься. Не под землю, а вовсе непонятно куда, уж такое тут место. Беорские туземные шаманы сказали бы, в чем дело, если бы захотели, они в этих вопросах ушлые. Когда Сабен попытался предупредить товарищей, его обругали торчком. На источающих горьковатый аромат травянистых кустиках смирно сидели членистые насекомые длиной с мизинец. То ли грелись на солнце, то ли подстерегали добычу, которая все не шла и не шла, совсем как Эдвин Магериани. Трушу мучительно хотелось курить, не мог он без этого, но тогда вся маскировка псу под хвост. Он для себя решил, что главная роль за ним. Ему, в отличие от подельников, уже доводилось убивать – чтобы добыть чуток денег на курево, а то и ради пачки сигарет, но в те разы все происходило вдругорядь, и пожива была невелика, а сейчас кусок предвидится жирный. Опыт – великая штука, Труш чувствовал себя почти профессионалом. Заскорузлые пальцы привычно лезли в карман – вытащить окурок, но он понимал, что нельзя, и его руки суетливо шевелились, а спекшееся смугловатое лицо оставалось неподвижным. Слепящее солнце ползло к зениту, отнимая у четверки гастарбаев остатки тени. Золотисто-изумрудный двухместный «Сюрикен», разрисованный под чешую, пошел на снижение. Его машинка. Он сел не на площадку внутри исполинской короны из желтовато-серого песчаника, с источенными временем покосившимися зубьями, а в стороне, за причудливым каменным столпотворением. В письме было сказано, чтоб на площадку, но Эдвин Мангериани стремился оправдать свою репутацию стервеца и в принципиальных вопросах, и по мелочам. – Окружаем клиента, – деловито распорядился Бугор. – Вы, если чего, стреляйте, а если его встретим я или Сабен – отвлекаем разговорами, пока не подтянутся остальные. Понял, Сабен? Пошли! Лазерники он отдал Трушу, который обмолвился, что у него есть опыт, и Рухляну, молодому, зоркому и смышленому. Себе оставил ржавый револьвер. С умыслом: если их возьмут, суд учтет степень участия каждого, и тот, кто не убивал, получит меньший срок. Бугор всегда отличался дальновидностью. Древний револьвер годился только на то, чтобы пугнуть противника, а жать на курок этой сомнительной штуки обойдется себе дороже. Петляя среди пышущих полуденным жаром глыб, они двинулись туда, где посадил свой пижонский «Сюрикен» Эдвин Мангериани. Лишь бы пацан не понял и не сбежал. У Сабена живот подвело от ужаса. По-настоящему подвело, до сортира бы продержаться, но сортира тут не было, и он с отчаянным всхлипом сполз на корточки у подножия кособокой каменной орясины. Понял, что расстегнуть «молнию» и стащить джинсы попросту не успеет. Обделаться перед смертью – это позор, но хотя бы не грех. У него теперь есть веская причина, чтобы не участвовать в расправе, и он не отяготит свою душу убийством, а штаны потом застирает в зеленовато-бурой речке с тростниковыми берегами, протекающей неподалеку от Олле’Кулаун-Пьяго. Если останется жив. Потеряв из виду товарищей, Рухлян пробирался среди пыльных мегалитов наугад. Ему-то и повезло, если это можно назвать везением. Совсем рядом он услышал негромкий голос: – Мар, ты где? Под ногой у Рухляна, словно в ответ, хрустнул камешек. – Ты напрасно смылась из больницы. Ты написала, что хочешь рассказать мне что-то важное… Хватит изображать прячущегося сфинкса, выходи! Рухлян осторожно выглянул из-за камня – и увидел его. Эдвин тоже его увидел и отскочил раньше, чем гастарбай успел нажать на спуск. Он оказался сложным клиентом. Убить плохого парня – это хорошо. Заткнув этим доводом свою некстати встрепенувшуюся совесть, Рухлян направился в обход. Он старался войти в азарт, почувствовать себя охотником, и это почти получилось, когда что-то тяжело ударило в голову. Или голова сама собой стукнулась о камень?.. Кто-то помог Рухляну опуститься на землю, он машинально ощутил благодарность, а потом перед глазами блеснуло лезвие ножа. Впрочем, оно сразу же исчезло из поля зрения, чтобы предупреждающе впиться в горло. – Говори тихо. Что вам от меня нужно? – Ничего, – выдавил растерявшийся Рухлян. – А Марсия где? – В надежном месте. С тобой хотят поговорить, и потом ее отпустят, понял? – Как вам удалось до нее добраться? – Из больницы забрали. Подкупили там кое-кого, не проблема. Рухлян блефовал, припоминая кино с похожими ситуациями. Заговорить ему зубы – и рвануться, отобрать назад свой лазерник и нож заодно… Это же всего-навсего шестнадцатилетний пацан, не какой-нибудь профи. – Из какой больницы? – вкрадчиво поинтересовался Эдвин. От него пахло дорогим парфюмом, стыд и срам для парня. – Из той, куда ее положили. Ты чего, придурок? – А в какую больницу ее положили? Напомни, сделай одолжение. – Сам знаешь. – Я-то, может, и знаю… Как вам удалось пройти мимо телохранителя Мар? – Ее телохранитель уже покойник, – нашелся гастарбай. – Что верно, то верно, только он уже шесть лет как покойник. Кто вас нанял? Малость сбитый с толку, Рухлян все же решил, что пора, парень ждет ответа на вопрос, а не атаки. Он рванулся – и прижатое выше кадыка лезвие пропороло кожу. – Ты бы не дергался, а то порежешься. Как мы выяснили, Марсии у вас нет, поэтому предлагаю сделку: ты мне скажешь, кто вас нанял и подделал письмо, а я тебя не зарежу, мирно разойдемся в разные стороны. Рухлян воспрянул духом: ага, разойдемся, после снова сойдемся… Где-то рядом еще Бугор с Трушем! – Твоя бабка. Не любит она тебя. – И почему я не удивлен? – с надрывной мальчишеской иронией процедил Эдвин. Вслед за этим горло Рухляна пронзила острая боль, и он попытался закричать, но вырвался лишь булькающий хрип. Не мог он больше кричать! Завалившись навзничь, он увидел над собой Эдвина Мангериани, худощавое лицо в обрамлении длинных пурпурных волос, тот смотрел на свою жертву с любопытством и легкой напряженной улыбочкой. Только что ведь сказал, что не зарежет… Соврал. И улыбается. Он из тех совсем отмороженных юнцов, которые куда опасней матерых бандитов. Сияющий тропический полдень начал неумолимо меркнуть, и Рухлян еще успел подумать, что это несправедливо, неправильно, это же Сабен с его предчувствиями должен был умереть, а вовсе не он… Когда подоспели Бугор и Труш, он уже ничего не видел. Обнаружив товарища в луже крови, с располосованной глоткой, Бугор угрюмо выругался, а Труш, не тратя времени на слова, шагнул вбок, за мегалит. Подельник, спохватившись, последовал его примеру. Пистолета возле трупа не нашлось – стало быть, убийца его прибрал, и теперь они на равных. Бугру подумалось, что идея вооружиться ржавой железкой, а лазерник отдать Рухляну была, пожалуй, не самая здравая. Еще и Сабен куда-то запропастился. Возможно, тоже валяется с перерезанным горлом. Все Мангериани – изверги психованные. – К машине, – окликнул Труш. – Он сейчас попробует смотаться. Эдвин не успел добраться до «Сюрикена», они его опередили. Когда он появился из-за мегалита, настороженный, с пистолетом в руке, Труш сразу выстрелил, переключив лазерник в режим «широкого луча» – заряд расходуется быстро, но риска промазать куда меньше, чем при точечной стрельбе. Труш и не промазал. Парень метнулся в сторону, донесшийся из-за камней крик известил о том, что его зацепило. Крик оборвался, и снова вступила в свои права вязкая знойная тишина. – Скопытился, – удовлетворенно проворчал Труш, доставая из кармана окурок. – Пошли, добьем гаденыша. – И письмо заберем, – с облегчением добавил Бугор. За ближайшими камнями Эдвина не оказалось, только пистолет валялся на сухой, как асфальт, земле. И за следующими камнями тоже никого, но где-то же он есть! Забился, стервец, в какую-то щель, чтобы там потерять сознание. Факт, что он в отключке, иначе его было бы слышно, лазерный ожог – это тебе не ссадина. Они долго его искали. Позже объявился Сабен, он был без штанов, в одних испачканных плавках, и от него скверно пахло. Держась втроем, они осматривали все подряд расщелины, заглядывали под каждый нависающий козырек, но Эдвина Мангериани нигде не было. Мир Сонхи – Учитель, а древний маг смог бы победить Шуппи-Труппи? – О древних магах, Дирвен, рассказывают много небылиц. Возможно, смог бы, возможно, нет. Смотря какой маг, среди древних тоже попадались разные. – А если это самый сильный древний маг? – Гм… Не утверждай безоглядно того, что не можешь проверить на практике – хороший принцип, советую взять на вооружение. – Учитель, а куда делись древние маги? – Ушли из Сонхи в другие миры. – Почему? «Потому что настырные ученики задавали им слишком много вопросов!» Этого Суно вслух не сказал. Обзавелся учеником – развивай его неокрепший ум, никуда теперь не денешься. – Их беда заключалась в том, что они, в отличие от нас, не были коллективистами. Каждый за себя, каждый сам по себе. Одиночке взбредет в голову все, что угодно, и никто его не остановит. Одни ушли, чтобы сгинуть в безднах Несотворенного Хаоса, другие заблудились среди несметного множества чужих миров. Кое-кто остался в Сонхи, но их времена давным-давно закончились. – А что будет, если вдруг какой-нибудь древний маг вернется? – Ну что ж, придется ему отвыкать от индивидуализма и приспосабливаться к жизни в коллективе. Он погрешил против истины. Не придется. Да и жизнь у такого мага-возвратника будет весьма незавидная – при условии, что прозябание в Накопителе можно назвать жизнью. Суно побывал там всего однажды, после того как был принят в Большой Внутренний Круг Светлейшей Ложи. Темноватый зал, подавляющий своими размерами. На каменном полу выложены золотой плиткой руны Отъятия и Перенаправленности. Ступенчато, в несколько ярусов, нависают круговые галереи с ячейками-кельями. Большая часть ячеек пустует: магов, чья сущность старше десяти тысяч лет (условие, при котором маг официально считается древним), не так уж и много. Меньше, чем хотелось бы. На дверях келий, где есть постояльцы, горят в водянистом полумраке все те же золотые руны, и от их сияния в желудке зарождается тошнота, а мышцы пронизывает мелкая, на пределе, дрожь. По крайней мере, такие ощущения испытывал во время той экскурсии Суно Орвехт. У каждого государства есть Накопители, и выявленных древних магов содержат там ради всеобщего благоденствия. Обычная мера – усекновение конечностей, но обученные служки заботятся об узниках и лишних страданий им не причиняют, ведь те приносят пользу: маги-коллективисты черпают их силу, когда возникает в том нужда. Эти подробности известны лишь посвященным, а в народе насаждаются слухи, будто Накопители, снаружи похожие на огромные пирамиды, – что-то вроде монастырей, где древние занимаются некими таинственными исследованиями. Необходимый обман ради благой цели, ведь когда в Сонхи рождается новый маг или появляется очередной возвратник, не сразу можно определить, из древних он или нет и какое будущее его ждет: присоединение к коллективу либо Накопитель. На то, чтобы выяснить, кем была та или иная сущность в своих прошлых рождениях, уходит около двух лет, и нельзя допустить, чтобы вернувшийся узнал правду раньше времени – ради его же собственного душевного равновесия и во избежание осложнений. Суно, которому перспектива превратиться в обрубок и провести всю оставшуюся жизнь в ячейке Накопителя никоим образом не угрожала, и то был потрясен и угнетен. Но иначе нельзя, древние маги – источник силы, без которой людское волшебство придет в упадок. – Это правда, что они в одиночку открывали Врата в чужие миры, или в междумирье, или даже Врата Хаоса? – По крайней мере, так утверждается в старинных источниках, но Врата Хаоса – это, скорее всего, легенда. Орвехту припомнилась «Песнь о прекрасной и премудрой чародейке Венусте, отворившей Врата Хаоса во избежание великого зла, сложенная ей во славу Айваром-песнопевцем». Фрагменты древней книги, найденные при раскопках и расшифрованные языковедами. Почтенные археологи утверждали, что этому раритету по меньшей мере несколько сотен тысяч лет. Сохранилось лишь начало текста, где Айвар-песнопевец с интимной восторженностью превозносил прелести премудрой чародейки. По какому поводу она открыла Врата Хаоса и в чем заключалось предотвращенное великое зло, оставалось только гадать. Кое-кто из исследователей придерживался мнения, что «Врата» – это вычурная фривольная метафора: опус Айвара, до последней запятой эротический, повествует о том, как влюбленный песнопевец добивался благосклонности прекрасной Венусты и наконец получил желаемое. Суно решил, что, скорее всего, так оно и было. Он бы тоже не прочь добиться благосклонности… Ему хотелось впустить в свою душу весеннее томление, увлечься какой-нибудь хорошенькой и в то же время достойной женщиной. Не просто переспать, а именно увлечься, чтобы их отношения были окутаны романтическим флером. Как и всякий вышколенный маг Светлейшей Ложи, он умел до определенной степени контролировать свои душевные движения, но в этой потребности не было ничего предосудительного, она заслуживала удовлетворения. Да только здесь и сейчас, на пролегающей через голые поля пустой дороге, ни одной подходящей кандидатуры. Вместо очаровательной спутницы, ласковой, чуть ироничной, по-женски мудрой, снедаемой взаимным томлением, шагает рядом ученик, на которого глаза бы не смотрели, и вопросы из него так и сыплются, как горох из порванного мешка. – А ту дверь на берегу моря с другой стороны никто не откроет? – Никто. Коллектив магов запечатал ее так, что никакому демону не под силу сорвать печати и разбить запоры. – А если вдруг… Зазевавшись, Дирвен запнулся, упал и рассадил колено, а его пестрый вязаный шарф, купленный в деревне, обмакнулся концом в лужу. – Не считай чаек в небе, – невозмутимо посоветовал маг. Они двинулись дальше, мальчишка морщился и прихрамывал. У Суно после экзорцизма не осталось сил, чтобы оказать ему помощь. Ничего, потерпит. – Это все Рогатая Госпожа, везде ее каверзы, – угрюмо процедил Дирвен. – Сделай одолжение, не поноси Госпожу Вероятностей. Развилки – не рога, и не ее вина, что ты не смотришь под ноги. – Из-за нее все случилось, – совсем тихо, но с непримиримым ожесточением пробормотал мальчишка. – Заблуждаешься. Она ничего не подстраивает, она всего лишь предлагает возможности, а какую из них ты выберешь, зависит от тебя самого. Миловидное веснушчатое лицо Дирвена стало замкнутым, губы сжались, глаза сердито сощурились. – В твоем случае проявлением развилки было то, что свидетельницей вашей с мамой ссоры стала девица-осведомитель Крейса Винанглиц, – продолжил маг, не обращая внимания на его насупленный вид. – Но когда ты отвечал на вопросы в суде, Двуликая ничего не нашептывала тебе на ухо, ты сам решал, что скажешь. Подумай об этом. Юный амулетчик промолчал. Орвехт отметил, что выразительно молчать он умеет. Не иначе, врожденный талант. «Нечего все валить на Госпожу Вероятностей. Когда ты на суде из-за мелочной обиды покривил душой и подтвердил, что твоя мать не позволяла тебе быть счастливым и заставляла тебя работать с утра до вечера, это, милый мой, было твое собственное предательство, богиня тут ни при чем. Да, тебе тогда едва сровнялось десять лет. Но если ты не поймешь, что сам был кузнецом своих неприятностей, ты будешь раз за разом повторять те же ошибки и в свои нынешние пятнадцать, и в двадцать, и в тридцать. От себя никуда не денешься». Оскорбленное молчание Дирвена Корица прервалось самым незатейливым образом. Мальчишка уставился вдаль, разинул рот, а потом с опаской вымолвил: – Учитель, это кто – древний маг или демон? – Ни то, ни другое, – спокойно отозвался Орвехт, пряча усмешку. – Это лекарь под дланью Тавше спешит на помощь больному либо раненому. – Жабануться, как быстро бежит! – Нет, Дирвен, он пока еще не бежит, а всего лишь идет, как мы с тобой. Если он побежит, стороннему наблюдателю покажется, что он мчится со скоростью ветра. Так называемый летящий шаг. Тавше Милосердная даровала эту способность своим избранным служителям, чтобы они вовремя успевали к тем, кто нуждается в помощи. Вместо того чтобы пронестись мимо, человек в серо-зеленом лекарском одеянии перешел на обычную походку, остановился и поздоровался: – Доброго пути вам, доброжители! – И вам доброго пути, доброжительница, – ответил Суно по-молонски, сделав Дирвену знак помалкивать. – Не знаете ли вы, нет ли поблизости кого-нибудь больного или пострадавшего? Приятный молодой голос. Лицо перемазано пылью, но видно, что лекарка недурна собой. Ясные серые глаза смотрят решительно и немного тревожно. – Увы, не знаю. Если вы идете на «зов боли», вы скоро сами найдете своего пациента. – Пока я не чувствую зова, но мне было сказано, что я должна идти в этом направлении. – В ее глазах усилилась непонятная тревога и как будто проплыла тень растерянности. – У этого юноши что-то болит, но вряд ли меня послали к нему… – Он разбил колено. Если вы посмотрите, в чем дело, я заплачу вам, во славу Тавше. Повинуясь жесту мага, Дирвен закатал штанину. Колено распухло, посередине багровел кровоподтек. Изрядно приложился. И ведь не жаловался… Гордый. Лекарка обработала ушиб мазью из склянки и сделала повязку. Глядя на ее руки с не слишком тонкими, но изящными и ловкими пальцами, на гладко зачесанные светлые волосы, собранные на затылке в небольшой хвостик, на женственные округлости, Суно ощутил не то чтобы вожделение, а скорее, готовность к нему, приятную истому в крови. Он мог бы увлечься этой девушкой, если бы им было по дороге, но лекарка, закончив с коленом Дирвена, забросила на плечо свою потрепанную сумку и отправилась дальше – напрямик через незасеянное поле, в ту сторону, откуда пришли Орвехт с учеником. А жаль: если бы можно было сманить ее с собой в Ларвезу, это было бы дело не менее благое, чем вербовка юного амулетчика. В Молоне лекарей, над которыми Тавше простерла свою длань, пруд пруди, зато в Ларвезе такие наперечет. Нравы не располагают: сребролюбивым ларвезийским врачевателям недостает милосердия и самоотверженности. Если бы девушка не спешила по своим делам, если бы согласилась отправиться вместе с ними в чужую страну и проявила интерес к романтически настроенному магу не первой молодости… Но что толку грустить по облаку, уплывшему за горизонт? – Учитель, а древний маг, если бы какой-нибудь вдруг вернулся, смог бы совсем убить Шуппи-Труппи? – снова принялся за свое Дирвен. – Убить – не смог бы. Ты же сам видел, внушительный коллектив опытных экзорцистов, которым кое-что подсказала Светлейшая Ложа, сумел всего лишь выдворить Шуппи-Труппи за грань нашей реальности. Убить эту тварь никому не под силу, даже если сотня магов соберется вместе. Перестарались молонские коллеги… Одиночка тем более ничего не смог бы сделать. Легенды безмерно раздувают могущество древних, но следует помнить о том, что это сплошная гиперболизация. – А что такое гиперболизация? – Литературный прием. Преувеличение чьих-то качеств, чтобы произвести впечатление на читателя или слушателя. Ты ведь уже не маленький, чтобы верить сказкам. – А в чем перестарались молонские коллеги? – Гм… Во многом, пожалуй. Суно засомневался, стоит ли делиться с мальчишкой своей версией, представляющей почтенных магов-доброжителей безответственными маразматиками, которые «навалили посреди двора кучу и не сноровили за собой убрать», как выражаются ларвезийские крестьяне. Вместо дальнейших пояснений он строгим тоном осведомился: – Кстати, Дирвен, что значит «жабануться»? – Ну, стать как жаба, когда чему-то сильно-сильно удивляешься и глаза выпучены… Так говорят. А в Ларвезе разве так не говорят? Суно не успел ответить. Поймав отголосок беззвучного грохота, он содрогнулся от пришедшей вслед за тем ударной волны магического возмущения. С запада. С той стороны, где был совершен экзорцизм. Дирвен ничего не почувствовал, он ведь амулетчик, а не маг, эти ощущения для него недоступны. Несколько раз моргнув, он с беспокойством в пытливых светло-зеленых глазах уставился на побледневшего учителя. – Подожди… – с трудом выдавил Орвехт. – И помолчи! Прибегнув к магическому зрению, он увидел, что запечатанную и заклятую дверь на берегу моря, фигурально выражаясь, вынесло – вместе со всеми печатями и заклятиями, и вдобавок на пустынном пляже сцепились в рычащий клубок, словно рассвирепевшие коты, какие-то сущности. Похоже, что одна из них – Шуппи-Труппи. С каким демоном эта окаянная тварь подралась, Суно разобрать не успел, его силы иссякли, а мага-кормильца, способного зачерпнуть из Накопителя и подпитать коллегу, рядом не было. – Учитель, что случилось? – испуганно поинтересовался Дирвен. – Пойдем, – утирая со лба испарину, произнес Орвехт. – Колено тебе подлечили, так что шагай побыстрее. Нам надо успеть в деревню Милаж к вечернему поезду, который идет к Конскому заливу. Давай-ка поторопимся! Экзорцисты выполнили свою задачу безупречно, за это он мог бы поручиться. Оплошали специалисты по Вратам, Шуппи-Труппи ухитрился вернуться обратно из-за их ляпсуса. Возможно, промах был мелкий: допустили незначительную погрешность в заклинании, оставили крохотную щелку – но этого хватило, чтобы все пошло насмарку… Что ж, им теперь и держать ответ за неудачу, а Суно Орвехт сделал ту работу, ради которой его командировали в Молону, и должен вернуться в резиденцию Светлейшей Ложи для отчета. Если молонская Палата Попечителей захочет вновь воспользоваться его услугами, Ложа заключит новый контракт и возьмет за это отдельную плату. Вдали, под затянутым белесой облачной дымкой небом, уже показались домики Милажа. Орвехт ускорил шаг и с легким раздражением поторопил Дирвена, которому было невдомек, насколько для них важно поскорее пересечь ларвезийскую границу. Мир Сонхи У Зинты было время, чтобы одуматься. Выпросила у богини Вероятностей невесть что. Ага, интересную жизнь! Теперь ей казалось, что она сгоряча отколола несусветную глупость и надо бы повернуть обратно, пока не поздно. Пусть все будет, как раньше – безотрадно, зато привычно и без особых треволнений. Но сначала она все-таки должна выполнить поручение Госпожи Развилок. Вернуться в Апну, отказавшись от перемен, можно будет и после этого: развилка на то и развилка, что у тебя есть выбор. Зинта шагала с самого утра, почти не отдыхая, и вся перемазалась пылью. Весенней порой, когда снег уже растаял, а зеленые стебли из земли еще не полезли, хонкусы, пылевой народец, повсюду носятся и вьются, водят бешеные хороводы, норовя запорошить глаза прохожему. Вдобавок она разогрелась и взмокла, «летящий шаг» позволяет преодолевать с нечеловеческой скоростью большие расстояния, но не избавляет от необходимости затрачивать усилия: хочешь двигаться вперед – беги или иди, иначе никуда не попадешь. А встреченный на дороге маг – чужестранец, судя по акценту и вытканной на мантии незнакомой эмблеме, – так на нее глядел, словно не заметил, до чего она потная и грязная. Зинта невольно улыбнулась. Когда на нее так смотрели, словно потаенный цветок у нее в душе раскрывал лепестки, обычно печально свернутые, и она чувствовала себя красивой. Жаль, что оказалось не по пути… Хотя маг с учеником все равно бы за ней не угнались. Она миновала деревню, задержавшись лишь затем, чтобы выпить кружку воды и выяснить, нет ли здесь больных. Нет, благодарение Тавше, все здоровы, разве что чирей на неудобном месте у старостова племянника… Рассудив, что вряд ли Двуликая Госпожа отправила ее в путь ради чирья на заднице, Зинта вручила страждущему склянку с мазью и двинулась дальше. Далекий «зов боли» она поймала посреди вересковой пустоши, еще до того, как деревня скрылась за восточным горизонтом. Вот это уж наверняка ее пациент! Зинта сорвалась на бег, послав мыслевесть: «Я иду, держись!» Даже если он не разберет слов, пусть хотя бы почувствует прилив надежды, это поможет ему дождаться помощи. Ожог и рваные раны, присутствует магический фон – это все, что удалось определить на расстоянии. Пострадавший находится на грани агонии, но он молод, полон сил и отчаянно цепляется за жизнь. Последнее хорошо, они будут заодно. Зинта мчалась, не чуя под собой ног, и могла бы сейчас поспорить в скорости с самим Псом Харнанвой – Господином Восточного Ветра. Остался позади разреженный сосновый перелесок, заросший понизу вереском. Впереди, за невысокими холмами, блеснуло море с уже соткавшейся сияющей дорожкой, уводящей на запад. На берегу виднелся одинокий кособокий домик или, скорее, сарай, сооруженный горе-мастером, и под стеной ничком лежал человек. Зинта ахнула, увидев, что его голову облепила ехниура – ядовитая морская тварь с массой длинных и тонких пурпурных щупалец, прорастающих в плоть жертвы, чтобы вытянуть жизненные соки. Чуть не запнувшись о большой ком водорослей, оказавшийся неожиданно твердым, словно кочан капусты, она присела рядом с парнем, поспешно наматывая на руку полу плаща, чтобы поскорее оторвать хищную гадину… И в следующий момент осознала свою ошибку. Волосы. Это всего лишь волосы. Длинные, спутавшиеся, дикого пурпурного цвета – точь-в-точь щупальца ехниуры. Немыслимо, чтобы молонский доброжитель разгуливал с такой прической… Должно быть, он чужестранец. И хороша была бы Зинта, если бы вместо лекарской помощи первым делом оттаскала пострадавшего за шевелюру! Одет слишком легко для прохладного весеннего дня и в придачу диковинно, в Молоне такой одежды не носят: штаны из плотной переливчато-синей материи, простроченные вдоль швов золотой нитью, шелковая черная рубашка с золотистым отливом. Все это изодрано, окровавлено, словно парень подвергся нападению рассвирепевшего животного, которое рвало его зубами и когтями. Или, скорее, демона – от ран так и несло магией. Угасающей магией, да и сами раны медленно, но верно затягивались – это означало, что потусторонняя тварь, едва не растерзавшая человека, уже нашла свой конец. С ожогом дела обстояли хуже: на левом плече от ключицы до локтя кожа спеклась и побагровела, а короткий рукав рубашки склеился с опаленной плотью и тянулся вязкими нитями, как будто ткань превратилась в черный кисель, – Зинта никогда еще не видела ничего подобного. Наверняка и тут без волшебства не обошлось, но ожог казался «чистым», без остаточного магического фона. Еще одна странность – одежда на нем была сухая, хотя напрашивалось предположение, что он, скорее всего, спасся при кораблекрушении, кое-как доплыв до берега. Зинте было не до размышлений, откуда он взялся. Сбросив с плеча сумку, она мельком взглянула на валявшийся рядом клубок темных водорослей – и обнаружила, что клубок водорослей тоже на нее смотрит. Грязновато-желтые глаза, один из мертвых зрачков наполовину закатился под верхнее веко, второй, словно тусклая бусина, застыл в уголке возле переносицы… Оцепенев, лекарка уставилась на уродливое обезьянье личико с негодующе разинутым в последнем крике зубастым ртом. Голова Шуппи-Труппи. А вон и остальное лежит на гальке – поросшее неопрятной сиво-бурой шерстью туловище-бочонок о шести конечностях, с загнутыми желтоватыми когтями на скрюченных пальцах. На когтях запеклась кровь. Бросившись к пациенту, Зинта вначале не удосужилась посмотреть по сторонам. Шуппи-Труппи был несомненно и бесповоротно мертв, поэтому все пострадавшие от него дети должны в одночасье выздороветь, их раны закроются, рубцы бесследно исчезнут. Погибших не вернуть, но с теми, кого Зинта никак не могла окончательно вылечить, теперь все будет в порядке. Только знать бы, что за демон оторвал голову Шуппи-Труппи и где он пребывает сейчас? Лекарка настороженно огляделась, но не увидела никого, кроме нескольких чаек. Кем бы ни был монстр, растерзавший треклятую обезьяну, он, похоже, ушел. И не тронул парня с пурпурными волосами, что чуть-чуть успокаивает. Иным чудовищам куда больше удовольствия подраться с кем-нибудь из себе подобных, чем нападать на людей – слабых и неинтересных противников. Хотя не этой ли неведомой твари парень обязан своим страшным ожогом? Зинта вытащила из ножен кинжал Тавше. Венчавший его рукоять зашлифованный камень оставался тусклым, как заиндевелое стекло в пасмурный день: демонов, упырей, неприкаянных утопленников, злокозненных представителей волшебного народца поблизости не было. Кто бы ни одержал верх над Шуппи-Труппи, он уже далеко отсюда. Сцепив пальцы в замок на рукоятке, лекарка подняла кинжал над головой, острием к небосводу, затянутому пеленой перистых облаков, и произнесла ритуальную фразу: – Тавше, силы твоей прошу! Без божественной помощи не управиться. Пациент в беспамятстве и в любой момент может безвозвратно уйти в серые пределы Акетиса. Раны закрылись, скоро от них следа не останется, но он потерял слишком много крови – достаточно оглядеться вокруг, чтобы в этом убедиться. Кровь Шуппи-Труппи, тоже щедро забрызгавшая и гальку, и дощатую стенку сарая, больше похожа на иззелена-черную слизь, с человеческой не спутаешь. Вдобавок ожог непонятной природы… Выживет ли парень – надвое, но даже в бессознательном состоянии он продолжал бороться за жизнь, словно пытался плыть против мощного течения, которое норовило утащить его туда, откуда нет пути назад. Просьба лекарки была услышана, и по ее жилам хлынула сверкающая целительная сила. На мгновение Зинта почувствовала себя почти всемогущей, но она знала, что это ненадолго и без отката не обойдется. Не в первый раз. Прежде всего она ускорила кроветворные процессы. Потом уничтожила заразу, проникшую внутрь, – то, что раны затянулись, не спасало от невидимой невооруженным глазом болезнетворной мелюзги, которая могла вызвать воспаление телесных тканей. После этого Зинта удалила с обожженной кожи ошметки рубашки, которая вместо того, чтобы обратиться в пепел, противоестественно уподобилась то ли расплавленному черному воску, то ли тягучему клею. Остаток сил она потратила на лечение ожога. Довести процесс до конца не удалось, хоть она и старалась использовать дар Тавше по максимуму. Перебинтовав пациенту плечо и руку, уложила его на расстеленный плащ, хорошенько укрыла. Он так и не очнулся и по-прежнему был смертельно бледен, но дыхание выровнялось, сердце больше не замирало, словно музыкальная шкатулка, у которой кончается завод. Лет семнадцать-восемнадцать, не старше. Кожа не то чтобы смуглая, но загорелая – видно, что много времени проводил на солнце. Южанин. Ясно, что волосы выкрашены, у корней цвет другой. Должно быть, что-то ритуальное – о дальних странах Зинта читала всякое, каких только экзотических обычаев там не бывает. После призыва божественной силы она чувствовала себя скверно. В глазах темнело, руки дрожали – не ровен час, лекарка свалится рядом с пациентом. Еще и есть хотелось до голодных спазмов, тем более что она сегодня даже не завтракала. Не завалялся ли у него в кармане какой-нибудь сухарь? Вряд ли спасенный обидится… Завалящего сухаря там не было, зато нашлась небольшая продолговатая плитка в обертке из коричнево-золотой фольги, слегка испачканная кровью. Непонятные значки: вроде бы текст на чужом языке, но письменность абсолютно незнакомая, Зинта никогда не видела ничего подобного. Манящий сладковато-горьковато-пряный аромат. Что бы это ни было, оно съедобно. Второпях развернув фольгу, она мигом съела содержимое. До чего же вкусно! И что-то напоминает цветом и запахом… Зинта содрогнулась, когда поняла, на что это похоже. На шоколад. Чтец-просветитель из Отдела Добромыслия однажды приносил и показывал запрещенную сласть, которую ни в коем случае нельзя пробовать, потому что это шаг к индивидуализму, а также неправильное удовольствие и потакание тем порочным наклонностям, которые надо в себе изживать. Зинта Граско только что стала поедательницей шоколада, но свидетелей тому не было, кроме морских чаек и мертвой головы Шуппи-Труппи. Она уже отправила мыслевесть в ближайшую лечебницу, оттуда за ними должны прислать повозку. Еще не хватало, чтобы ее застукали на недозволенном… С трудом поднявшись, Зинта добрела до пенной полосы прибоя, опустилась на колени и прополоскала рот соленой морской водой, иначе кто-нибудь может учуять запах шоколада, и тогда ничего хорошего не жди. Рукава намокли. Обертку из фольги она закопала в песок и набросала сверху гальки. Теперь никто не узнает о том, что она совершила преступление. Покончив с уничтожением улик, Зинта обессиленно уселась на землю. После плитки шоколада она почувствовала себя лучше, но голова по-прежнему кружилась. Выстланное облачным пухом небо приобрело темно-розовый оттенок, солнце готовилось погрузиться в воды Западного океана. Пронзительно кричали чайки, остро и тоскливо пахло морем. Ей хотелось вернуться в Апну. 2. Костяной нож – Вот чем убили Фрелдона. Орудие выглядело несерьезно: хрупкий костяной ножик для разрезания бумаги, склеенный из нескольких кусочков. На тусклой коричневатой поверхности еле видной паутинкой проступают трещины. Отдельные части подогнаны кое-как, словно неумелый ребенок смастерил игрушку. Орвехт поднял взгляд на старшего коллегу Шеро, и тот слегка кивнул, в его усталых глазах со скошенными веками мелькнуло поощрительное выражение: действуй, чего уж там. Маг осторожно прикоснулся к ножу кончиками пальцев. Непонятно, чьи останки. Не человеческие, но вроде бы и не звериные. Хранят отголосок… Чего – ненависти, тоски, лютого протеста? Да, что-то в этом роде присутствует: чувства, которые существо испытывало перед тем, как умереть. Едва ощутимый магический фон. Эта штука напоминала Суно опустевший флакон, из которого вылили содержимое. Магия выплеснулась наружу в тот момент, когда убийца нанес удар. Один-единственный удар по руке, тоже смехотворно несерьезный – но проницательный балагур Джамо Фрелдон от этого умер. И если при жизни он был толстяком, то мертвый напоминал скрюченную ссохшуюся мумию, хотя нашли его всего лишь несколько часов спустя. Ни дать ни взять жертва скандально известного мага-мошенника Чавдо Мулмонга, чья метода «избавляет от низменной пищевой зависимости и дарует истинно аристократическое изящество». Но Мулмонг, за свои аферы приговоренный судом Светлейшей Ложи к бессрочному – разумеется, бессрочному, какому же еще! – заточению в Накопитель, сбежал из Ларвезы, да и не справиться бы ему с таким противником, как Джамо Фрелдон. – Убийцу нашли? – Пока нет. Ты его найдешь. Коллегам-землеведам удалось определить, что сей артефакт в недавнее время прибыл в Аленду из Мезры. Возможно, убийца – мезриец, а возможно, и нет. Ну, да здесь уже твой огород начинается, сам разберешься. Суно медленно кивнул. Разговор происходил в кабинете Шеро, при затворенных дверях. Пахло горячим шоколадом, старой потертой кожей книжных переплетов, птичьими чучелами, тайнами, карандашами из ароматной древесины. Сквозь узкие старинные окна лился солнечный свет, превращая повисшие в застоявшемся воздухе пылинки в чистое золото. Никто из непосвященных не мог бы подслушать, о чем беседуют два не последних мага Светлейшей Ложи, и сделать ненужные выводы. Посторонним необязательно знать о том, что Суно Орвехт в некоторой степени нравственный урод. Так называемый ущербный маг. Как и вышеупомянутый Мулмонг, как и погибший Джамо Фрелдон, он обладал способностью совершать достаточно весомые магические действия без поддержки коллектива. Но если пройдоха Мулмонг, осознав сие, с радостью пустился во все тяжкие, то Орвехт использовал свои необычные возможности исключительно в интересах Ложи. Можно послать в Мезру группу магов-дознавателей, однако те, кто расправился с Фредлоном, на то и рассчитывают. Делом займется один дознаватель, которому надлежит ускользнуть от их внимания. Группа тоже будет работать, но главным образом для отвода глаз, туда назначили вчерашних студентов, пусть попрактикуются. Суно, хоть и был несколько удивлен, оставил вопросы при себе: старший коллега сообщил ему, что счел нужным, об остальном он сам догадается… Или – еще вариант – вовсе догадываться не должен. – Что там стряслось у доброжителей? – Как мы и предполагали, молонские коллеги сами себя перемудрили, – Орвехт сдержанно усмехнулся. – Состряпали морок для устрашения непослушных детей, а тот оказался кровожадней и мощнее, чем было задумано, и вышел из-под контроля. Во время экзорцизма я снял слепки, любопытные данные. Что было потом, сказать не берусь, я в это время находился далеко и уловил малую толику. Хваленая дверь не устояла, Шуппи-Труппи вернулся и подрался с другой тварью – возможно, они сцепились еще на той стороне и вышибли дверь в процессе. Хороши в Молоне специалисты по Вратам. Шеро выслушал это, довольно щурясь, отпил из чашки густого, как патока, шоколада, утер бумажной салфеткой расплывшиеся в саркастической ухмылке губы. Оба ларвезийских мага купались в иронии, как в согретой полуденным солнцем заводи: первостатейный конфуз коллег из сопредельного государства несказанно их порадовал. – Утром мы получили мыслевесть от нашего паянского осведомителя. Шуппи-Труппи издох, победитель оторвал ему голову. Что это была за сущность, так и не выяснили и никаких ее следов не нашли. Быть может, кто-то из богов внял молитвам, такие феномены иногда случаются. Хуже, если это нечто другое и если оно отправилось гулять по Сонхи… Впрочем, могло и убраться восвояси. Единственный очевидец пока не в состоянии ничего рассказать. – Кто-то из молонских коллег? – заинтересовался Суно. – Нет, посторонний парень, и явно не молонец. Никто не знает, откуда он там взялся. Лекарка под дланью Тавше нашла его умирающим и оказала помощь. Он лежит в беспамятстве, как очнется, его допросят, и наш человек постарается все вызнать. Дверь в междумирье укрепили и заново запечатали – осрамившиеся коллеги уверяют, что через месяц-другой прореха затянется, словно ее и не было. Ну-ну, посмотрим… Мы уже предложили им помощь наших специалистов по Вратам. Допивая свой шоколад, Орвехт вспомнил встреченную на дороге сероглазую лекарку с чумазым от пыли лицом. Не о ней ли речь? Что-то в ней его зацепило, и осталось ощущение, что это была женщина для него, а он, глупец, прошел мимо. И ведь можно вернуться туда, разыскать ее… Теоретически можно, но на практике Суно Орвехт завтра же отправится в противоположную сторону – на юго-восток, в Мезру. – У парнишки-амулетчика, что ты из Молоны привез, и впрямь выдающиеся способности? – Еще какие. Научить его всему, что потребно знать амулетчику, и через пару лет он будет в числе сильнейших… Гм… Если сам себя не съест без соли. – Характерец? – понимающе сощурился собеседник. – Тоже еще какой. Злопамятен, благороден, мятежен, упрям, как сотня ослов. Считает Госпожу Вероятностей своей личной врагиней. – Тьфу ты, что за страсти! – искренне ужаснулся Шеро. – У него есть хоть одно достоинство? – При надлежащем руководстве из Дирвена получится амулетчик, который сможет выполнять поставленные перед ним задачи в одиночку. Таких ведь можно по пальцам перечесть. – Это верно. – На лицо старшего мага наползло пасмурное выражение. – Уже слыхал про Кавиду? – Нет, а что там? – Все то же самое. Часть портовых складов и прилегающий бедняцкий квартал – вразнос. У нас была информация о планах Ктармы, и мы послали на место группу из четырех амулетчиков под руководством мага, но эти гадюки их вычислили и успели раньше. Единственный плюс: не добрались до пакгаузов с зерном. Но если б наш контрагент остался для них невидимкой, мы бы их, пожалуй, переиграли. – Если привить Дирвену дисциплину, он сгодится для таких дел. Орвехт уже попрощался и взялся за дверную ручку – покрытую патиной, с рельефно выступающей охранительной руной, – когда Шеро негромко и доверительно попросил: – Суно, встретишь Мулмонга – прибей его без разговоров. Дошли сведения, что этот висельник выдает себя за эмиссара Светлейшей Ложи и тем самым навлекает на нас хулу. Я знаю, ты справишься. – Как получится, – с сомнением качнув головой, отозвался Орвехт невозмутимым тоном. У него и без Мулмонга хлопот было по горло. Его назначили куратором Дирвена Корица, хоть он и пытался уклониться от этого удовольствия. Ему предстояло докопаться, кто и почему убил Джамо Фрелдона и откуда взялся пресловутый костяной нож. Официально Суно Орвехт был экзорцистом, а неофициально еще и дознавателем по особым поручениям, и порой ему случалось совмещать обе свои специализации. Да, и не забыть бы перед новой поездкой оставить денег домоправительнице – жалованье и на расходы, а то ведь однажды забыл, умственно заблудившись среди высоких материй. Потом было крайне неловко. В придачу нет-нет да и вспоминались серые глаза молонской лекарки, словно луч солнца, проникающий в жилье, несмотря на задернутые шторы. Впрочем, что касается запавших в душу глаз, Суно по опыту знал, что это впечатление скоро выветрится, уступит место другим: мало ли женщин встречалось ему на дорогах во время разъездов? Зинта придумала, что спасенный юноша с пурпурными волосами окажется заморским принцем и его обрадованные родственники отблагодарят ее по-королевски. Даже после того, как она в согласии с молонским законом и обычаем добровольно поделится наградой с добрыми властями, у нее останется достаточно денег, чтобы месяц-другой пожить в столице в свое удовольствие. О большем Зинта и не мечтала. Их привезли в Сумол – большую рыбацкую деревню, где была часовня Тавше и при ней домик, в случае нужды служивший лечебницей. Там и поселили лекарку вместе с пациентом, а в скрипучую деревенскую гостиницу, похожую на покосившийся старый корабль, умирающий на берегу, набилось с полтора десятка столичных магов. Те дожидались, когда бессознательный парень придет в себя, чтобы расспросить его о твари, растерзавшей Шуппи-Труппи. Зинту начал по-отечески опекать сумолский староста – кряжистый, обветренный, темноусый с проседью мужчина, на любую тему говоривший веско и с расстановкой, как подобает бывалому человеку. Его сварливая жена посматривала на пришлую молодку косо. Ох, убраться бы отсюда поскорее… Но найденный парень очнулся лишь на третий день и по-каковски изъяснялся, никто разобрать не мог. Выглядел он хоть и не сбрендившим, но изумленным и потрясенным до крайности. Маги в сопровождении старосты пришли на него посмотреть, Зинта устроилась с шитьем в комнате возле выхода во двор. Она перешивала для своего пациента не по размеру большую рубашку, пожертвованную кем-то из сумолских доброжителей. Смеркалось, над морем расцвел пурпурный закат. По берегу бродили чайки, всем своим видом показывая, что в вечернее время эта территория принадлежит не людям, а птичьему народу. Зинта уже собралась зажечь лампу, когда к ней без стука ввалился староста. – Не угадала ты, девочка, – сообщил он участливо, нависнув над ней так, что в комнатушке сразу стало вдвое темнее. – Не из заморской знати твой найденыш. Иномирец он, понятно? – Незаконник? – упавшим голосом уточнила лекарка. Незаконниками называли путешественников, которые шляются по чужим мирам без спросу и без соблюдения должных формальностей либо же проваливаются куда не надо случайно, из-за какого-нибудь магического сдвига. За такого гостя денег не жди. – Нет, Зинта, – выдержав паузу, возразил староста. – Возвратник. И пока она хлопала ресницами, усваивая услышанное, добавил, со значением подняв палец: – Маг-возвратник! Так что подфартило тебе, вознаграждение от добрых властей получишь. Не зря, считай, с ним возилась. Стало быть, его сущность когда-то обитала в мире Сонхи, потом отправилась странствовать, а теперь вернулась на родину. Тоже неплохо, ведь Зинте за него заплатят. Перед сном она вознесла благодарственную молитву Госпоже Развилок. Обучение языку с помощью особых одноразовых амулетов – дорогое удовольствие, не для всякого, но в этот раз маги расщедрились. Очень важно им было узнать, что произошло возле двери в запределье, кто прикончил Шуппи-Труппи, а пока иномирец не заговорит по-молонски, ничегошеньки из него не вытянуть. Из Паяны выписали мага-языковеда, который занимался с парнем и по ходу дела спалил без остатка четыре драгоценных амулета, а потом его сморило от переутомления, так что первой с возвратником побеседовала лекарка. До тех пор они объяснялись с помощью жестов и улыбок, и, услышав его слабый голос: «Зинта, иди сюда… пожалуйста…» – она от неожиданности чуть не выронила старый растрепанный веник из высушенных водорослей, который пыталась починить, обмотав тесемкой. Час был поздний, на подоконнике горела масляная лампа, и вокруг нее бледным роем вились весенние мошки. Языковед, молодой, но преждевременно изможденный парень, спал возле кровати на тряпичном коврике, свернувшись калачиком. Так и хотелось чем-нибудь его укрыть. Иномирец полусидел, опираясь на подушку, немного кособоко, чтобы не травмировать обожженное плечо. Его длинные волосы свалялись и засалились. Исхудавшее лицо – удлиненно-треугольное, с высокими скулами и нездорово мерцающими в полумраке глазами – выглядело измученным и в то же время внушало Зинте опаску. Было в нем что-то непростое… Привлекательное лицо, почти красивое, но насмешливый рот казался слишком большим, а подбородок – чересчур острым. Пожалуй, для актера бы в самый раз, да только все уже определилось, и быть ему не актером, а магом. – Ты научился разговаривать по-нашему? – спросила она шепотом. – Как себя чувствуешь? – Болит… Здесь есть кто-нибудь, кто сможет вернуть меня домой? Вот даже как, он уже все понял, отметила Зинта. – Ты и так дома. Когда-то раньше, в прежних рождениях, ты жил в Сонхи, так что добро пожаловать обратно! – Крантец… – с тоской пробормотал маг-возвратник – не иначе, выругался. – Бабка обещала, что загонит меня в ад, и сдержала слово. Хотя ты скорее похожа на ангела, чем на чертовку. – Слишком много не наших слов, – беспомощно призналась лекарка. – Я не понимаю, что все это означает. Если замещения не происходит – значит, точный аналог в языке отсутствует, так объяснял ей уснувший на полу молодой маг. Зинта сердобольно укрыла его своим теплым плащом и устроилась на табурете возле постели. – Как тебя зовут? – Эдвин. Хм… Или пусть лучше Эдмар. Возьму себе половинку ее имени, на удачу. Меня зовут Эдмар, – повторил он, улыбнувшись Зинте с оттенком затаенного вызова. Обаятельная улыбка, однако было в ней что-то настораживающее. – Ты ведь не просто так сюда попал? Наверное, какой-нибудь магический эксперимент, из-за которого тебя выкинуло из вашей реальности? – Если бы. На меня напали наемные убийцы. Моя же родная бабка их подослала. Одного я прикончил, другой меня ранил. Я пытался от них сбежать, было дико больно, и вдруг я очутился уже не там, а в какой-то неимоверной клубящейся темноте перед запертой дверью. Эта чертова… м-м, понял, демонова дверь никак не открывалась, вдобавок на меня набросилась вонючая мохнатая обезьяна. По-моему, она собиралась меня сожрать. Дверь все-таки поддалась раньше, чем я успел рехнуться. И на том спасибо. – Ты видел, кто убил Шуппи-Труппи? – Так звали несчастную мартышку? Это, что ли, был любимый домашний питомец вашего верховного мага, и теперь безутешный хозяин грозится уделать обидчика за жестокое обращение с животным? – Не пори ерунды, – строго оборвала Зинта. – Шуппи-Труппи был очень опасной тварью, и считалось, что убить его невозможно. От него многие пострадали, тебе неслыханно повезло. Попробуй-ка себе представить, насколько страшнее и опаснее то чудище, которое оторвало ему голову! – Его уничтожат? – У Эдмара, и так-то бледного, последняя кровь отлила от щек. – Постараются. Наши добрые маги даже Шуппи-Труппи уничтожить никак не могли, но экзорцисты что-нибудь придумают, чтобы защитить доброжителей. Важно, чтобы ты припомнил и завтра рассказал магам все, что видел. Кто это был, откуда он появился и куда ушел. – Поверь, я ничего толком не помню. Мне было больно, в глазах все плыло… Эдмар выглядел растерявшимся и напуганным. Выражение лица такое, словно ему предстоит решить непосильную задачу. Поймав взгляд Зинты, он постарался спрятать эти чувства – должно быть, самолюбие взыграло. – Та тварь тебя обожгла? – не удержавшись, с состраданием спросила лекарка. – Нет, – он выдавил слабую усмешку. – Это убийцы в меня стреляли. Перед тем как я… провалился к вам. – Стреляли? Чем? – теперь уже она растерялась. – Что может вызвать такой ожог? – Лазер. Оружие, из которого выходит поражающий луч. Ясно, в вашей деревне ничего подобного нет. Зачахнет он здесь, с грустью подумала Зинта. От тоски по своему прежнему миру. Говорят, с возвратниками это иногда бывает. – Ты лучше выпей моего отвара и поспи, – посоветовала она нарочито бодрым тоном. – И уж настройся на то, чтобы вспомнить все подробности. Завтра утром добрые маги придут с тобой побеседовать, специально ради этого сюда приехали. Наконец-то Дирвен дождался своей первой экскурсии по Аленде! С ним пошел один из старших учеников, Понсойм – большой, плотный, румяный, выглядевший почти взрослым. Он был из зажиточной крестьянской семьи, родители сами привезли его на испытательный экзамен в школу амулетчиков и регулярно присылали из деревни гостинцы. Дирвен сразу начал завидовать – не гостинцам, а тому, что, хоть Понсойм и в разлуке со своей семьей, никто ему не запрещает ездить туда на каникулы. Усваивать ларвезийский язык Дирвен только начал, но его провожатый свободно болтал по-овдейски. Будущих магов и амулетчиков Ложи обучают пристойно владеть многими наречиями. – Погоди, не оглядывайся, отойдем подальше… А вот теперь поворачивайся и смотри, какая красотища! Это резиденция Светлейшей Ложи, Магическая Академия и наша школа. Я в первый раз так и остолбенел с разинутым ртом, пока меня отец подзатыльником в чувство не привел. Получше королевского дворца, хотя дворец тоже хорош, еще увидишь. Ложа главнее короля, об этом все знают. Белое, кремовое, золоченое. Башни, колоннады, балконы, воздушные галереи, сверкающие шпили. Дав новичку насмотреться на это великолепие, Понсойм повел его в город. Оба были в форме школы амулетчиков, поэтому Дирвен чувствовал себя здесь хоть и чужаком, но привилегированным чужаком, причастным к верховной власти, которому стараются угодить. – Это Кирпичный рынок. Пока в Аленде не обвыкнешься, один сюда лучше не суйся. На другие рынки тоже не ходи, купить сладостей и в лавке можно. Почему говорю, потому что знаю, а то отправился я туда на вторую восьмицу своей столичной жизни и потом за ворота выбрался без кошелька, без амулетов да в одном ботинке. Здешнее ворье не глядит, кто ты таков, на ходу подметки срезает. Среди воров тоже есть амулетчики. Погоди, у тебя еще будет учебное задание – прогуляться по рынку, и чтоб ничего не свистнули, но это после занятий по контролю. Битая кирпичная ограда рынка осталась позади. Дальше начались тенистые булыжные улицы с пестрыми вывесками, цветущими вьюнами на балконах и похожими на затейливые леденцы фонарями. – Здесь можно познакомиться с модисткой. Такие крали попадаются… Нет, сейчас мы туда не пойдем, успеется еще. Мне велели тебе город показать, вот и глазей по сторонам. Это?.. Гадость, вот что это такое! Ктарма. Разве никогда о ней не слышал? На стене дома, одетого в плющ и лепнину, чернела выведенная углем надпись: «Ктарма знает, чего хотят боги! Все будут жить, как мы, или все умрут». – Ктарма – это вначале было тайное общество, но теперь про них уже везде наслышаны. Они хотят, чтобы повсюду приняли их учение, а всех несогласных, считают, надо поубивать, потому что все, кроме них, – воры, пьяницы, развратники и вообще негодяи. Якобы только они одни в своих общинах и живут так, как угодно богам, а все остальные якобы прихвостни демонов. Ну, ты понял, так они твердят в своих проповедях. Они то и дело засылают к нам ужасателей, чтобы нагадить, где можно, и запугать побольше народа. Их финансируют суринаньские князьки, кто побогаче, и еще ваша Овдаба… Ладно, ладно, не твоя, ты же теперь наш, но у Ларвезы с Овдабой торговые и колониальные интересы пересекаются, вот они и устраивают нам пакости чужими руками. Не обижайся, я, честно, тебя не имел в виду. Дирвен еще немного пообижался, он никому и ничего просто так не прощал, но все же решил, что Понсойм и правда лично его оскорбить не хотел. Тем более речь шла о власть имущих Овдабы, придумавших Закон о Детском Счастье, из-за которого Дирвена разлучили с мамой. Некоторое время гордо помолчав, он начал отвечать на реплики собеседника, вначале односложно, потом как раньше. Понсойм был парнем добродушным, так что вскоре они помирились. – Вон там, смотри, живут крухутаки. Видишь, один летает? Их гоняют из города, но выгнать насовсем никак не могут. Нипочем не соглашайся играть с ними в загадки. Ну, да ты же не вчерашний, сам понимаешь. Дирвен благосклонно принял эту нехитрую попытку подольститься и поддержал разговор: – Неужели кто-то соглашается с ними играть? – Ну, не без дураков же на белом свете! У крухутака всегда одно и то же условие: отгадаешь три загадки – он тебе на любой вопрос ответит, не отгадаешь – долбанет клювом по темени и выпьет мозги, это для них самое лакомое. Разные у людей вопросы: кто деньги украл, куда любимая запропастилась, от кого ребенок, то да се… Бывает, и маги, если припечет, у крухутаков спрашивают, но они-то знатные отгадчики. Обычно игроков находят потом с расколотой башкой, пустой, как выеденное яйцо. Дирвен поглядел, щурясь от бьющего в глаза солнца, на высокие угловатые здания в грязных потеках – даже издали видно, что сильно обветшалые и, наверное, заброшенные, – на парящий над ними тощий крестообразный силуэт с клювастой головкой и отвернулся. Уж он-то точно проживет своим умом, не связываясь с летучими людоедами. Хорошо еще, что те ограничены нерушимым Условием: есть можно только тех, кто согласился на игру и не отгадал загадок. Если б не испокон веков положенные запреты, волшебный народец давно бы уже всех людей бы в Сонхи сожрал. – А идем сюда, что еще покажу, – с энтузиазмом посулил Понсойм. Они повернули за угол. Впереди над каналом выгибался аркой пешеходный мостик с проржавевшими железными перильцами. Что примечательно, на нем не было ни одного рыболова с удочкой, хотя вдоль ограды набережной тех пристроилось хоть отбавляй. – Мост Убийцы. Не вздумай там остановиться, а лучше вообще по нему не ходи. Ветер-убийца толкнет тебя в спину, и отправишься на обед к водяному народцу. Это какой-то отбившийся ветер, никто не знает, кому из четверки великих псов он подвластен. – Чего ж тогда мост не снесут, если это такое дурное место? – удивился Дирвен. – Все равно он старый, новый бы взамен построили… Хотел добавить, что в Овдабе давно бы так и сделали, но решил, что не стоит лишний раз про Овдабу. – Если его снести, неизвестно, куда переселится ветер-убийца, чтобы на новом месте приняться за то же самое. Сейчас по крайней мере все знают, где ходить не надо, а если он облюбует взамен какой-нибудь другой мост, или балкон, или башню? – А экзорцизм провести не пробовали? – осведомился Дирвен компетентным тоном, желая показать, что он тоже кое в чем разбирается. И его тотчас ткнули носом в лужу, беззлобно и неумолимо. – Ветер не изгонишь, это тебе не нечисть. Тут надо самих Псов Бурь просить о помощи, а те до разговоров с людьми не снисходят. И проблема слишком мелкая, чтоб из-за нее суетиться. На этот мостик несчастные влюбленные приходят – ну, если сами не решаются… – Их туда пускают? В Овдабе наверняка бы не пустили. Поставили бы загородку с табличкой: «Ходить воспрещается!» – Если полиция кого заметит – гоняют, вестимо. Но специально не сторожат, это тебе не Лилейный омут. – А что за Лилейный омут? – Одно странное место… – Понсойм понизил голос, добавив таинственных ноток. – Это за городом, к югу от Аленды. Есть поверье, что, если искупаешься в Лилейном омуте, исполнится твое заветное желание: разбогатеешь, или станешь писаным красавцем, или женишься на любимой, или продвинешься по службе – смотря чего тебе надо. – И это правда? – поинтересовался Дирвен нарочито небрежным тоном. У него были кое-какие заветные желания. – Брехня народная. Но некоторые верят, а вода там ледяная, даже если стоит жара, и прямо от берега – обрыв на бездонную глубину. Этих доверчивых раз в месяц тралом поднимают, туда специально для этого трал спущен. Для нас это учебная практика, мы должны выслеживать, если какая бестолочь к омуту подбирается, хватать за руки, отговаривать и не пускать. Даже амулеты выдают, предназначенные, чтобы человека обездвижить. Еще сам увидишь, туда всех по очереди посылают дежурить. Там вообще-то скукотища, но никак не отвертишься. Пока Понсойм делился впечатлениями о Лилейном омуте, они обогнули еще один рынок, галдящий, грязный и пестрый, словно зоосад с экзотическими птицами, и как будто очутились в другом городе. И люди одеты иначе, и кожа у них смуглее, и речь вокруг звучит не ларвезийская. Балконы старых домов убраны цветастым тряпьем – линялые, но в то же время театрально пышные драпировки поражают взгляд мешаниной красного, лилового, зеленого, розового с вытертым золотым галуном. – Сурийские кварталы. Сюда тоже не ходи, ни один, ни с нашими, если какая-нибудь дурная голова позовет прошвырнуться. В лучшем случае тебя найдут где-нибудь возле помойки избитого, в худшем не найдут вовсе. У тебя смазливая физиономия и светлые волосы, в этом смысле неважнецкая фактура, потому что они таких любят, это увеличивает риск – огребешь тут приключений в буквальном смысле на свою задницу, понял? Дирвен понял, хотя и не сразу, и, зардевшись, буркнул: – Я амулетчик не слабого десятка – так сказал учитель Орвехт. Пусть только сунутся… – Среди сурийцев тоже есть амулетчики и маги. Пойдем, на нас уже косятся. Понаехали, сволота… – Что они делают у вас в Аленде? – Живут. И не только в Аленде, в других городах тоже. Их сюда пустили, как дешевых поденщиков. – Ларвеза ведь воевала с Суринанью, – припомнил Дирвен уроки истории. – За ту территорию, где сейчас ларвезийские южные провинции. По-моему, триста или триста пятьдесят лет назад… Вы тогда победили. – А теперь потомки побежденных берут ползучий реванш, перебираясь сюда с пожитками, семейными выводками и своими вонючими традициями, – с острой неприязнью процедил Понсойм, сейчас он нисколько не был похож на добродушного деревенского увальня. – По мне, так лучше бы северян сюда переманивали – ну, то есть просвещенных белых людей, которые как мы. Против тебя я ничего не имею, хоть ты и овдеец, а этих черномазых на дух не переношу. Вот увидишь, Овдаба еще пожалеет о своей дурной политике и объединится с Ларвезой против южной заразы. У Дирвена сложилось впечатление, что его новый приятель повторяет сейчас чужие слова, приправленные опять же чужими эмоциями. Интонация изменилась, как будто он пересказывал, точь-в-точь подражая, слышанные от кого-то речи. Отметив это про себя, Дирвен поинтересовался: – А чего эти сурийцы едут к вам такими дикими толпами, вместо того чтобы жить у себя в Суринани? – У них там голод. И не только… Еще всякие магические возмущения, связанные с волшебным народцем. Это постоянно где-нибудь происходит. На лекциях все узнаешь, это идет циклами, и в нынешнем цикле север – спокойная территория, у нас тоже все в порядке, а к юго-востоку от плоскогорья Руманди творится всякая дрянь, и тамошним жителям некуда деваться. Или в пустыню Олосохар, а какой дурак туда захочет, или к нам. Овдаба их на межгосударственных советах защищает, но к себе жить не зовет! Излагая все это, Понсойм словно бы невзначай поглаживал сквозь рубашку охранный амулет, висевшей на шее, а другую руку держал в кармане, и Дирвен готов был побиться об заклад, что его пальцы сложены в знак, отводящий внимание волшебного народца. Решив, что он, как амулетчик, много круче этого старшеклассника, а когда немножко подучится, и вовсе любого за пояс заткнет, он на всякий случай последовал примеру Понсойма. Состояние Эдмара оставляло желать лучшего: человеку, будь он хоть трижды возвратником, требуется время, чтобы освоиться в другом мире. Мало ли, что сущность вернулась на свою истинную родину, все равно плоть и кровь принадлежат иной реальности, а этот еще и ранен, из-за чего особенно беззащитен перед заразной зловредной мелюзгой, которую рассмотреть можно только в магический мелкоскоп. Не ровен час, посреди разговора станет плохо. Ввиду этих соображений, лекарку позвали присутствовать при допросе. Она скромно устроилась в углу на табурете, а трое магов расположились на стульях, специально принесенных из соседнего дома. Стулья были хорошие, из добротного дерева, покрыты темным лаком, разве что скрипучие от старости. Эдмар сидел на кровати, опираясь спиной о подушку. На его худощавом удлиненно-треугольном лице выражалась похвальная готовность к сотрудничеству. Зинта вряд ли смогла бы внятно объяснить, что ее настораживает: что-то почти неуловимое, то ли есть, то ли нет… Куда подевалось из его глаз вчерашнее насмешливое мерцание? Слишком бесхитростно смотрел он на добрых магов, словно совсем другой человек. То ли ей вчера ночью померещилось, то ли наедине с Зинтой он был в большей степени самим собой, чем сейчас. – Итак, юноша, давай-ка рассказывай, что с тобой произошло! – властно произнес старший из магов, грузный и пухлый, с крючковатым носом и мудрым пронзительным взглядом. Парень выложил все то же самое, что лекарка уже слышала, только другими словами – попроще и посерьезней, и в конце добавил: – Я не видел, кто убил Шуппи-Труппи. Мне было очень больно, перед глазами по-страшному плыло и туманилось… Даже не могу сказать, откуда он взялся, из запредельной тьмы или из моря, но его вмешательство спасло мне жизнь. – Врешь, – проницательно заметил маг. Эдмар опустил голову, так что потускневшие пурпурные пряди скрыли его лицо, и после паузы еле слышно сознался: – Да… Вру. – Выкладывай, как было дело, – потребовал крючконосый, довольный тем, что вывел обманщика на чистую воду. Его коллеги с недобрым оживлением переглянулись. – Я… притворился мертвым… чтобы эти существа меня не заметили… Закрыл глаза, даже старался не дышать… Я и боли почти не чувствовал, так было страшно… – несчастный парень выталкивал слова с трудом и, судя по всему, сгорал со стыда. – Я не смотрел, потому что струсил… – Так это же вполне естественно! – старый маг с досадой вздохнул – придется скрепя сердце смириться с тем, что никаких интересных сведений юнец не сообщит, поскольку во время драки демонов валялся на земле, изображая труп. – Ты был один, поэтому в твоей трусости нет ничего зазорного, ибо одиночка по определению беззащитен и слаб, мы сильны в коллективе. А вот то, что ты стыдишься своего оправданного испуга, – это нехорошо, ложная гордость, проявление индивидуализма, это надо изживать. Я написал поучительный трактат для юношества «Мои семь «нет» индивидуализму», где-то в саквояже завалялся экземплярец, подарю тебе на память, почитай внимательно. Не ведаю, что у вас за мир и как вы там живете, но теперь ты сонхиец, молонский доброжитель, и у нас тут коллектив – это все, одиночка – пустое место, на самолюбии далеко не уедешь, так что приучайся. Но сначала давай-ка напряги память, куда подевался демон, одолевший Шуппи-Труппи? По суше ускакал или в море нырнул? Нам очень важно это узнать. Ты же вовсю трусил – и чутко прислушивался, что происходит вокруг, так ведь? – Да, – Эдмар отбросил с лица волосы, он выглядел немного приободрившимся. – Только ни то, ни другое, оно просто исчезло. Словно прямо рядом со мной вдруг растаяло в воздухе. Я понимаю, это звучит глупо… Магам это глупостью не показалось. – Тварь ушла через дверь, – с облегчением констатировал мрачный сутуловатый коллега, на протяжении беседы то принимавшийся теребить рукав мантии, то, спохватившись, оставлявший это занятие. – Судя по свидетельствам доброжительницы Зинты Граско и выставленной позже охраны, больше она оттуда не появлялась. Дверь мы укрепили и запечатали, так что можно не беспокоиться. – Можно! – фыркнул крючконосый. – Благодарствуем, успокоили. Можно сказать, пронесло, но это не оправдывает вашего промаха с дверью! Маги поднялись, вышли наружу, на ходу вдвоем упрекая третьего, и побрели к гостинице – их было видно в окошко. Посреди комнаты осталось три пустых стула, облезающий темный лак в лучах весеннего солнца отсвечивал янтарными бликами. Лицо Эдмара было мокрым от испарины, крашеные волосы прилипли ко лбу, бледные щеки еще больше ввалились, словно этот разговор съел изрядную часть его сил, и без того невеликих. Зинта помогла ему улечься поудобней, поправила одеяло. После обеда маги всем скопом уехали, оставив для юного возвратника полезную книжку «Мои семь «нет» индивидуализму» и выдав лекарке небольшую сумму на расходы. Известие о том, что неведомый демон, убивший Шуппи-Труппи, не околачивается поблизости, а канул в запределье, обрадовало деревню, по этому случаю напекли пирогов с рыбой и маринованными водорослями, Зинте с ее подопечным тоже кое-что перепало. Одним словом, все сложилось хорошо, но Зинту не покидало подозрение, что Эдмар, беседуя с магами, в чем-то слукавил. Мезра считалась беспокойной провинцией и в то же время одной из самых благонадежных. В этих краях нет-нет да и случалось что-нибудь странное, такое, о чем рассказывают неохотно, шепотом, только в светлое время суток. А бывало, что творились обыкновенные человеческие беспорядки, вроде пьяной драки на свадьбе, переросшей в побоище местечкового масштаба, или вооруженной стычки из-за спорной скотины. Зато среди здешних горожан и фермеров было много отставных солдат Светлейшего войска, участников ларвезо-китонской войны. Надежный народ, хотя и горячий. Суно поехал вместе с группой дознавателей, официально откомандированных разбираться по поводу костяного ножа. Считалось, что он всего лишь попутчик, отправившийся поискать в Мезре старинные манускрипты по теории и практике экзорцизма: наполовину работа, наполовину отпуск. О том, что он и есть главный дознаватель, а остальные пятеро – своего рода театральная массовка для прикрытия, вчерашним школярам знать было незачем. За окнами поезда плыли цветущие луга и подернутые маревом сизые холмы. Сосед по купе, молодой маг, ушел к своей компании, и Орвехт остался один. Он рассеянно следил за скользящими по плюшевой обивке солнечными зайчиками и выполнял ментальные упражнения, помогающие преодолеть хандру. Было с чего хандрить, на вокзал он отправился прямо с поминок. Салойм Кревшевехт, бывший однокурсник. На сей раз не убийство: бедняга Салойм утопился в Лилейном омуте. Кто бы ждал от него такой дурости… Поговаривали, что во всем виновата его любовница, попрекавшая Кревшевехта незавидной должностью в Ложе и скромными размерами жалованья. Вот он и решил, что докажет – и ей, и всем остальным. Олух несчастный. Коллеги гадали, куда он запропастился, а потом, когда сторожа Лилейного омута в очередной раз подняли трал, все и разрешилось. В студенческие годы Салойм одалживал у Орвехта мелкие суммы денег на пропитание и списывал контрольные. Недалекий был человек, хотя и способный к магии, до зрелых лет сохранивший щенячью доверчивость и в придачу к ней, как выяснилось, больное самолюбие. На поминках Суно скрутила тоска. Джамо Фрелдон, Салойм Кревшевехт – не сказать, что они были ему близкими друзьями, но он приятельствовал с обоими, а теперь они ушли безвременно и безвозвратно, и вместо них осталась прозрачная пустота, словно неощутимая вода вечности заполнила образовавшиеся лунки. Он был пьян и высказал это вслух сидевшему рядом Шеро, добавив, что охрана Лилейного омута никуда не годится, вечно там топится кто не надо. – Это не беда, если по крупному счету, – угрюмо отозвался старший коллега. – Беда будет, если там однажды… Ладно, пес с этим омутом. Туда уже послали очередную инспекцию, растяпам не поздоровится. Говорил он негромко, только для Суно, сотворив чары против чужих ушей, ибо речь шла о вещах запретных и секретных, а народу на поминальное застолье всякого понабежало. Глядя на ползущие за окном мезрийские пейзажи с первой травкой, серыми прошлогодними стеблями и россыпями крокусов, Орвехт подумал, что причиной случившегося с Салоймом несчастья стало отсутствие самодостаточности. Доказать себе. Доказать вздорной бабенке. Доказать тем, кто не оценил тебя по достоинству. По возвращении в Аленду стоит побеседовать на эту тему с Дирвеном: мальчишка тоже из тех, кто всю жизнь кому-то что-то доказывает. Раз уж Суно теперь за него отвечает, придется наставлять, никуда не денешься. Когда поезд прибыл в Аньону, Орвехту стало не до того. Ощущение, что ты очутился то ли в ловушке, то ли под незримыми сводами, которые того и гляди обрушатся на голову, накрыло его сразу, едва он вышел вместе со своими спутниками на залитую солнцем площадь перед одноэтажным зданием провинциального вокзала. Эдмар пошел на поправку. Стараниями молодого мага-языковеда, который отбыл в Паяну вместе с остальными коллегами, он теперь довольно сносно владел молонской речью и продолжал практиковаться, разговаривая с Зинтой. Читать он учился по брошюре почтеннейшего Аломпа Сенкофеда «Мои семь «нет» идивидуализму», и надо было видеть, какое насмешливо-несчастное выражение играло на его лице, когда он корпел над этой во всех отношениях благодетельной книжкой. Ожог заживал быстрее, чем Зинта рассчитывала. В конце концов она уловила, что ее пациент сам себя лечит. – Я умею, – подтвердил тот, когда она об этом спросила. – Я с детства знал, что я маг. У нас маги встречаются редко, но все-таки они есть, и некоторым вещам меня научили. Он слегка сощурился, не то с досадой, не то с вызовом, но как будто это было адресовано не сидевшей напротив лекарке, а кому-то другому, далекому. – Тебя что-то беспокоит? – Да нет… Видишь ли, они стали меня учить, когда поняли, что это будет безопасней для окружающих, чем оставить все на самотек. Только после этого. – Наверное, у них были на то причины? – Наверное, – он состроил гримасу, словно кого-то передразнивая. Зинте захотелось его одернуть, но вместо этого она поинтересовалась: – Как зовется твой мир? – Нез. Люди там живут уже много столетий за компанию с местным народом, а собственный мир людей называется Земля. – Это разные страны? – Планеты. Разные миры в межзвездном пространстве. Картина, которую он нарисовал, была настолько причудлива и ни на что не похожа, что верилось с трудом. Может, плетет небылицы, как последний поганец, пользуясь тем, что его слова никак не проверишь? Зато когда Зинта принялась объяснять, что затянувшееся недомогание Эдмара происходит в том числе оттого, что она позволила невидимой без мелкоскопа болезнетворной мелюзге проникнуть в его плоть, но не в полной силе, а под контролем, благодаря чему в будущем он уже не заболеет, он неожиданно быстро ухватил суть: – Я понял, вакцинация. У нас тоже так делают, но не с помощью магии, а вводят сыворотку. Тогда все в порядке, а то я уж боялся, что ваши бациллы и вирусы меня прикончат. Ты врачевательница-маг? – Я не маг, просто лекарка, но надо мной простерла свою длань Тавше Милосердная, поэтому я могу то, что не каждому магу доступно. Только это не моя заслуга, а дарованная мне милость богини. – Я тоже думал о том, чтобы стать лекарем, – с ноткой грусти сообщил Эдмар. – Была одна причина по имени Мар… Я никак не мог выбрать, на кого пойти учиться, на токсиколога или на дизайнера, и тут бабкины убийцы все мои планы перемешали. – Ох, говори по-молонски, а то я опять тебя не понимаю. – Я хотел стать или отравителем, или художником. – Отравителем?! – возмутилась Зинта. – М-м, подожди… Лекарем, который лечит отравленных. – Тогда другое дело. – Ты, наверное, что-нибудь знаешь о том, как можно вылечить врожденное отравление, доставшееся ребенку от отца? – Голос Эдмара зазвучал вкрадчиво и с легким оттенком охотничьей настороженности. – Он в свое время принял яд сложного состава, но его спасли. Мар родилась через девять лет после этого – больная, зараженная тем же самым ядом. – Как насчет матери? – деловито осведомилась лекарка. – Ее эта дрянь почти не затронула. И второй ребенок у них родился здоровый, потому что уже знали, чего ждать, и заранее приняли меры, а Марсию до сих пор не могут вылечить. – Ты ее любишь? – угадала Зинта. – В детстве был влюблен, – он усмехнулся. – А сейчас – не то чтобы, не моя возрастная группа. Но я к ней привязан со страшной силой. Именно что привязан, как на привязи… У меня от их семейки крышу сносит. Я собирался выучиться на лекаря и найти для Марсии противоядие. Может, у вас тут есть что-нибудь против любой отравы, на все случаи жизни? – Для каждой группы ядов свои противоядия. Я думаю, искать надо в вашем мире. – Уже двенадцать лет ищут, но ничего не помогает, а она живет, как под стеклянным колпаком, и может умереть, если ее не будут постоянно лечить. – Боюсь, тут я ничего не подскажу, – Зинта с сочувствием покачала головой и тактично перевела разговор на другую тему: – Ты еще сказал, что хотел стать художником… – Дизайнером – так у нас называют художников, которые придумывают мебель, экипажи, убранство комнат, одежду и все в этом роде. Я неплохо рисую, даже без компа. – В Паяне ты пойдешь учиться в школу при Доброй Магической Коллегии, а потом станешь практикующим магом или отправишься в Накопитель. Это зависит от того, кто ты по происхождению, древний или нет – то есть когда твоя сущность покинула Сонхи. – Что такое Накопитель? – Вроде монастыря, только для магов. Там накапливают тайные знания, все изучают, ставят опыты, чтобы сделать наш мир еще более просвещенным. Взгляд Эдмара стал заинтересованным и цепким, но вслух он ничего не сказал. Наверняка подумал: «Вот туда-то мне и нужно». Он ведь хочет вернуться домой. Зинта предполагала, что в Накопителях занимаются в том числе исследованием чужих миров, так что Эдмару туда прямая дорожка, а пока он будет учиться – глядишь, обвыкнется в Сонхи и потом уже сам не захочет никуда уходить. – Когда ожог зарубцуется, я сварю зелье, чтоб отмыть твои волосы от этой ужасной краски. – Зачем? – У доброжителей не бывает пурпурных волос. Ты же не хочешь быть похожим на демона? – Почему бы и нет? – он ухмыльнулся. – Потому что нельзя, – Зинта постаралась, чтобы ее голос прозвучал твердо и строго. – Смотри, как бы тебя не приняли за зложителя! На следующий день она отправилась в лавку, сверкавшую свежей побелкой на холме в конце длинной деревенской улицы, и увидела, как из остановившейся у гостиницы двухэтажной почтовой кареты выбирается пассажир с небольшим саквояжем. Вначале Зинта узнала потертый саквояж из крашенной в зеленый цвет свиной кожи и только потом – Улгера, которого никак не ожидала здесь увидеть. Бывает же, что близкий человек в первый момент покажется незнакомым! – Зинта, пойдем, поговорим, – он кивнул на гостиницу, вздыбленную над улицей, как старинный корабль с потемневшими деревянными надстройками. – Мне сказали, там есть трактир. Ты пропала так внезапно, и я не знал, что думать, пока не получил твое письмо. Зинта пошла следом за ним, чувствуя, что этот разговор не сулит ей ничего хорошего. – Мне нужны деньги, – устроившись рядом с ней за столом в углу, негромко и решительно заговорил Улгер. – Я на тебя рассчитывал, а ты исчезла, ничего не сказав, и оставила меня без ничего. – У меня нет денег. – Ты получила награду за мага-возвратника, – в его голосе прибавилось нажима. – Ты слишком себя любишь, тебе нет дела до других. Ты скупишься и не хочешь делиться, ты решила все оставить себе. Мне надо что-то есть и пить, мне нужны средства на жизнь, достойную мужчины. Чтобы приехать сюда, мне пришлось взять в долг у двоюродного дяди, и за это я целый час должен был выслушивать его поучения, хотя ты ведь знаешь, что я этого ограниченного болтуна не люблю. Из-за тебя мне пришлось перед ним унижаться. И дальше собираешься жадничать? От него пахло пропотевшей одеждой, давно не мытым телом и чуть-чуть перегаром, как обычно, однако сейчас этот запах стал особенно резким и едким, в нем появилось что-то угрожающее. Запах разозленного зверя, готового отстаивать свои жизненные интересы. Это Улгер – страдающий и уязвимый?! Сейчас он таким не выглядел. Зинта вцепилась в сиденье стула, словно в борта утлой лодки, которую оттолкнули от берега без весел, и теперь она качается на воде, вот-вот перевернется. – У меня нет денег, потому что мне еще не заплатили за мага-возвратника. Староста сказал, на днях из Паяны приедет добрый маг, которого назначили его куратором, он должен привезти мою награду. Я отдам тебе половину. На нездорово оплывшем, почти утратившем былую одухотворенность лице Улгера промелькнуло сперва замешательство, потом едва ли не готовность извиниться, но вслух он произнес только: – Ладно, я подожду, – и с кислым видом принялся за рыбную похлебку. Зинта молча поднялась, вышла наружу и побрела к лавке. В животе у нее как будто завязался дрожащий от напряжения узел, солнечное сплетение ныло. Кого попало она бы не испугалась, сумела бы поставить на место. Но это же Улгер, с которым ей было хорошо, с которым они любили и понимали друг друга… Или Зинте всего лишь казалось, что любили и понимали? Что надо было купить в лавке, она напрочь забыла. Постояла возле крыльца, слушая болтовню собравшихся женщин: те обсуждали несчастье, случившееся в деревне Каштоп, которая находилась в двадцати шабах к северо-востоку от Сумола. Двое тамошних стариков пустили к себе переночевать брата с сестричкой, сироток лет пятнадцати-шестнадцати, славных таких, скромных, обходительных, путешествующих пешком по причине бедности. Дом пожилой пары стоял на отшибе, и никто не услышал, что там творилось ночью, а славные сиротки мужа прирезали, жене пробили голову молотком и ушли, забрав с собой все ценное. Приехавшие из города добрые полицейские после сказали, что это разбойники, которых давно разыскивают, и лет им далеко за двадцать. Вот так-то, не всегда отличишь по виду зложителя от доброжителя! «Если бы у меня где-нибудь в этих краях был дом, – подумала Зинта на обратном пути, – тоже бы пустила кого-нибудь переночевать, чтобы меня убили… Хорошо бы тех самых!» То, что человеческие отношения, вначале полные тепла и взаимной заботы, выворачиваются потом таким образом, как у них с Улгером, казалось ей настолько невыносимым, что лучше умереть, чем с этим смириться. – Что случилось? – спросил Эдмар, оторвавшись от поучительной книги Аломпа Сенкофеда. – Ничего такого, что тебя касается, – отозвалась Зинта хриплым от так и не пролившихся слез голосом. Вспомнила, зачем ходила в лавку: за сахаром. Придется сегодня пить несладкий чай. – А давай оно будет меня касаться? Ты меня спасла и вылечила, а я чуть позже, когда поправлюсь, смогу разобраться с теми, кто тебя обидел. Это он или она? Или они? Зинта снова испугалась, но теперь уже за Улгера: каким бы он ни был и как бы теперь себя ни вел, пять лет назад он был для нее по-настоящему близким человеком – даже если эта внутренняя близость существовала только в ее воображении. А Эдмар опасен. Зинта ничем не смогла бы подкрепить это заключение, но она постоянно за ним наблюдала, и он от нее не таился, как от тех приезжих магов. Множество мелких черточек складывалось в единую картину – зыбкую, нечеткую и все же наводившую на мысль, что с ним стоит соблюдать осторожность. – Какие-то дураки проезжие что-то мне вслед орали, – сообщила она, выйдя в соседнюю комнатушку и яростно массируя свое бледное, словно прошлогодний снег, лицо перед старым настенным зеркалом с облезающей амальгамой. – Настроение испортилось. Скоро пройдет. Я из-за них сахар купить забыла! На другой вечер ее навестил староста Сумола. Выманил на крыльцо, чтобы задремавший Эдмар не подслушал. – Добрый куратор приехал за твоим найденышем. Вознаграждение привез, все честь по чести. Он тебе кое-что предложить собирается: чтобы вы с мужем, как семейная пара, взяли опеку над этим Эдмаром. По закону так положено, раз он несовершеннолетний. Ежели откажетесь, других найдут. Ежели согласитесь, вам придется переселиться в Паяну, и будете получать ежемесячное пособие из казны. Все заманчиво, как яблоки в сахаре, но ты прежде хорошенько подумай. Могу тебе сказать, что стервененок он изрядный, у меня на таких глаз наметанный. Хлебнешь с ним горя. – Что ж, спасибо, – вздохнула Зинта. – Я подумаю. Она сразу решила, что согласится. Улгера предупредит, чтобы держался от них подальше, а сама останется с Эдмаром, и пусть он ее убьет. Если бы не вчерашний разговор с Улгером, она бы, возможно, рассудила по-другому или приняла бы то же самое решение, но из других соображений, однако сейчас для нее все покатилось под горку, и ничего хорошего от жизни Зинта не ждала. Аньона встретила гостей не сказать, чтобы с распростертыми объятиями, но и без особой враждебности. Уже неплохо. Жители Мезры чужаков не привечали, будь то командированные должностные лица, праздные путешественники, бродячие актеры или крестьяне-переселенцы, желающие завести хозяйство на новом месте. Старожилы смотрели на приезжих с подозрением – сохраняя дистанцию, не раскрываясь, цепко подмечая все черточки, которые делают человека «не нашим», и словно прицеливаясь, перед тем как нажать на курок ружья или спустить тетиву самострела. Таковы местные нравы, никуда не денешься. Проявлялось это по-разному, смотря о ком шла речь, и если в отношении к столичным чиновникам сквозила скрытая настороженность, то какого-нибудь нищего бродягу могли и собаками затравить. Посланцев Ложи принимали со всем скупо отмеренным радушием, на какое Мезра была способна: светлейшие маги – это хорошо, они защищают от тех, кого лучше вслух не называть, от тех, кто стократ опасней, чем болтливый странствующий торговец, колесящий по дорогам в крытом пыльной парусиной фургоне, или чудак-кладоискатель из далекого западного города. Среди цвета местного общества наиболее просвещенными личностями выглядели выпускники Академии, но разговоры с приехавшими из Аленды коллегами они сводили к одному и тому же. Обычные провинциальные песни: сойгруны, гнупи, русалки, чворки, снаяны и прочие представители волшебного народца в последнее время пакостят вдвое против прежнего, и никакого с ними сладу, потому что аньонский Накопитель истощен, на все нужды не хватает, надо бы его пополнить… Орвехт с понимающим видом кивал и обещал передать это руководству Светлейшей Ложи, а на самом деле думал: перебьетесь. Накопители повсюду нуждаются в пополнении. Древние маги, которых можно туда поместить, чтобы использовать их силу на всеобщее благо, на дороге не валяются, а от магов-преступников, которых отправляют в Накопитель взамен смертной казни, польза невелика. И это неимоверно хорошо, это просто замечательно, всем богам за это великое благодарение! Во всяком случае, такого мнения придерживался Суно Орвехт. Потому что, если бы дело обстояло иначе, туда посылали бы кого угодно по жеребьевке или по выбору вышестоящих, и многое было бы по-другому, и никто из магов не чувствовал бы себя в безопасности. Надо ли говорить, что Мулмонга, коего надлежало прибить в интересах Ложи, он в Аньоне не встретил. Ничего удивительного, Мулмонг – бесчестный пройдоха, но не дурак, чтобы соваться со своими аферами в неприветливую к чужакам Мезру. Ощущение гнетущей тени, которая осеняет этот край, словно необъятного размаха своды, то усиливалось, то ослабевало. Что-то есть. Что-то такое, из-за чего сияющее голубое небо кажется грязноватым и навсегда потерянным, а в весеннем воздухе едва уловимо веет могильной затхлостью. И это не наваждение, насланное снаянами, Суно был достаточно силен, чтобы никакая снаяна не смогла его заморочить. Как оно ни скверно, это что-то куда более серьезное. Молодые коллеги из дознавательской группы тоже почувствовали неладное, хотя и не так отчетливо, как Орвехт, но местные маги, что примечательно, ничего подобного не замечали. Костяной нож, которым убили Джамо Фрелдона, находился у дознавателей, а у Суно – отколотый от него кусочек. Эти предметы привели их на скотоводческую ферму, расположенную в сорока шабах от Аньоны, неподалеку от городка Принихум. Ферма принадлежала некому Тобу Доргехту, и хозяин, что любопытно, еще три восьмицы назад по каким-то своим делам отправился в Аленду. До сих пор не вернулся. Разводил он коров и свиней, но кости, из которых смастерили нож, были не свиные и не коровьи. Начинающие дознаватели заподозрили, что почтенный Орвехт приехал сюда не только за старинными манускриптами, но также в качестве экзаменатора, который наблюдает за тем, как они справляются со своим первым заданием. Других подозрений, способствующих расследованию, у них не появилось. У Суно, впрочем, тоже. В Принихуме было две гостиницы, молодежь остановилась в «Счастливом кухаре», Суно в «Золотом окороке». Убранство заведения в первый момент поразило его своей потрепанной изысканностью. Занавески и драпировки из серебрящегося бледного шелка в перламутровых переливах – все это застиранное, засаленное, но все же сохранившее остатки былого великолепия. По стенам развешаны большие деревянные блюда, расписанные черной и желтой тушью: пейзажи, охота, сценки из городской жизни. Местами они были покрыты жирными пятнами, чем-то забрызганы, засижены мухами, однако на знатока все равно произведут впечатление. В хозяйской гостиной по обе стороны от зеркала сидели куклы с серебряными личиками и ручками, в экзотических парчовых одеяниях. – Китонские трофеи, – заметив заинтересованный взгляд Суно, объяснила хозяйка, статью и властным выражением лица напоминающая невесту со знаменитой картины «Подруга героя». – Муженек мой покойный с войны привез. Он за мной ухаживал еще перед тем, как ушел воевать с Китоном, вернулся – подарков надарил. А на свадьбу – шкатулку для украшений, точь-в-точь как я попросила, привез для нее что надо и заказал у лучшего мастера в Аньоне. Четвертый год пошел, как он умер, добрых ему посмертных путей. Идемте, господин маг, покажу вам комнату. Если что, кличьте служанку, ее зовут Хельки. Да погромче кличьте, она, бывает, спрячется в уголке и задумается, дрянь этакая, я с ней уже замучилась. У нас тут по ночам неспокойно, черноголовый народец балует… Ну, да вы же маг, вам не страшно, другое дело мы – люди простые. Суно вежливо кивнул, уже догадываясь, почему хозяйка удостоила его столь длинным любезным монологом. Наверняка завтра-послезавтра подкатится с просьбой разобраться с «народцем». Он же маг, ему не страшно. В комнате его взгляд упал на изящный посеребренный светильник в виде кувшинки – облезлый, с потемневшим отражателем. Тоже китонское изделие. Китон находился на северо-востоке от Ларвезы, за труднопроходимым болотисто-озерным краем, у подножия Унского хребта. Китони, как они себя называли, не принадлежали к человеческой расе. Щуплые малорослые создания с фарфорово-белой кожей и выпуклыми раскосыми глазами. Радужка чаще всего черная, как антрацит, так что зрачка не разглядеть. Головы китони венками окружали костяные наросты, похожие на загнутые внутрь рожки, у кого темно-коричневые, у кого желтоватые, у кого белесоватые. Волосы росли внутри этих коронок естественного происхождения. Считалось, что китони произошли от демонов Хиалы, но это было голословное мнение, которое ни доказать, ни опровергнуть, – зато весьма полезное для пропаганды, поскольку просвещенный мир с ними враждовал. Причины для вражды имелись веские. Китони поклонялись странным божествам. Их маги не нуждались в Накопителях. В их общественном устройстве и искусстве было много непонятного. Они производили шелковые ткани изумительной красоты и добывали у себя в горах серебро, но торговать с людьми наотрез отказывались. Последнее и толкнуло Ларвезу на крупномасштабную военную кампанию. Несмотря на свою обманчивую хрупкость, китони – искусные и жестокие бойцы, но люди превосходили их численностью, к тому же были лучше вооружены, так что Светлейшее войско одержало над потомками демонов сокрушительную победу. Донесли до них идеалы просвещенного мира, заставили подписать торговый договор на выгодных для Ларвезы условиях, трофеев натащили. Даже захудалую гостиницу в забытом богами мезрийском городишке теперь украшает утварь из покоев китонской знати. За окном густели лиловато-синие сумерки, о стекло шумно билась бабочка-мертвяница – большая, мохнатая, мучнисто-серая, с похожим на череп рисунком на крыльях. Орвехт магическим способом зажег фитиль облупленной посеребренной лампы и понял, что не хочет ни спускаться в трактир на первом этаже, куда начали подтягиваться завсегдатаи, ни идти до «Счастливого кухаря», чтобы отужинать в компании своих молодых коллег. Его преследовало ощущение, что он уже узнал кое-что крайне важное. Вот только не ясно, что именно. Это напоминало учебную игру, когда из вороха картонных кусочков требуется отобрать нужные и сложить из них картинку. Пока время не истекло. Те, кто не мог справиться с этим заданием, завершали обучение в Академии после второго курса и становились магами низшей ступени, по бытовой части. И еще Суно одолевала насущная потребность в чашке горячего шоколада. Сомнительно, чтобы в Принихуме водился приличный шоколад, но он захватил с собой из Аленды пакет «Южной королевы» – двухслойный, из бумаги и золотой фольги, с затейливой печатью торгового дома «Терцехт и сыновья». Дело только за тем, чтобы сварить божественный напиток, добавив в нужной пропорции сахара, имбиря и корицы. Он дернул за шнур, но звонок не работал. Тогда, припомнив наставления хозяйки, он отворил дверь в темноватый коридорчик, выводящий на антресоли трактирного зала, заполненного кухонными запахами и дымным желтым светом. – Хельки! Пришлось позвать еще три раза, потом послышались быстрые легкие шаги – и служанка возникла на пороге, словно скользнувший в комнату лунный луч, а Суно уставился на нее в изумлении, забыв о «Южной королеве». Встретить здесь такое он определенно не ожидал. Перед ним стояла самая настоящая песчаная ведьма. Совсем еще юная. Невысокая, тоненькая, точеная, даже затрапезное мешковатое платье с чужого плеча не могло скрыть ее изящества. Бледная кожа слабо золотилась в свете лампы. Длинная коса песочного цвета, брови и ресницы того же оттенка, под левым глазом давний пожелтелый синяк. – Ты здешняя прислуга? – оправившись от первого удивления, осведомился Орвехт. – Да, господин, – приятный голос, тонкий и тихий, как будто не принадлежащий этому месту – как оно, впрочем, и было на самом деле. – Умеешь варить шоколад? – Да… Приходилось. Суно велел сварить двойную порцию и принести сюда, захватив также чашку. Пока девчонка выполняла его поручение, он в задумчивости мерил шагами комнату. Все больше и больше странностей… Песчаные ведьмы обитают в изрядной дали от Мезры, в северных областях Олосохара, и путешествовать не любят. Свою волшебную силу они черпают из пустыни. Как ее сюда занесло? Чашку она принесла китонскую, с истершимся серебряным ободком и нарисованными на фарфоровых боках дамами-китони в изысканных нарядах. Суно вытащил из саквояжа свою дорожную – квадратную, керамическую, покрытую блестящей янтарно-коричневой глазурью. – Затвори дверь и садись. Выпьешь со мной шоколада. Она не стала ради соблюдения приличий отнекиваться, как поступила бы на ее месте мезрийская прислуга. – Разве тебя зовут Хельки? – Хеледика. Это хозяйка мое имя переиначила. – Сколько тебе лет? – Четырнадцать недавно исполнилось. – Хм… И что же ты здесь делаешь? – Живу теперь. Густой горячий шоколад, благоухающий имбирем и корицей, сделал свое дело – превратил небогатую и темноватую гостиничную комнату в зачарованный островок, и Хеледика разговорилась. Она сбежала из дома, потому что ее собирались принести в жертву. Не со зла, кого-нибудь непременно должны были отдать. В Певчих скалах проснулся куджарх, такое бывает раз в полвека, и задобрить его, как известно, можно лишь одним способом – приведя ему на съедение юную девственницу. Жеребьевку провели по-честному, среди всех девиц младше двадцати лет, чья нижняя туника хоть однажды расцвела красными цветами. С Хеледикой это накануне тоже случилось, она тянула жребий вместе со всеми, и ей выпало отправляться в Певчие скалы. – Я сбежала. Я знала, что вместо меня пошлют кого-то… – В ее глазах мелькнуло затравленное выражение. – Все равно я не смогла… – Раз тебя не поймали, на то была воля богов, – попытался утешить ее Орвехт. – Так меня поймали на другой день. Но поздно поймали… Я вышла на дорогу и встретила людей, каких-то пастухов с овцами… И они… Я им сказала, сама попросила, и они сразу… Я хотела жить. «Понял. Ты перестала быть девственницей и для куджарха уже не годилась. Неглупо. И я буду последним ханжой, если стану осуждать тебя за это». – Пожалуй, все-таки воля богов, раз тебе вовремя подвернулись эти пастухи, – невозмутимо заметил он вслух. – А что тебе помешало после этого вернуться домой? – Меня прогнали… Мама и бабушка сказали, чтоб я убиралась, раз их опозорила. Я пошла по дороге, и потом меня подобрали сурийские торговцы, в городе Зекта они меня продали, но я снова убежала и попросилась в услужение к торговцу из Ларвезы, потому что в Ларвезе нет рабства. Он сказал, что во славу Тавше куда-нибудь меня пристроит, и привез сюда, я уже полгода здесь живу. – Как я понимаю, горсть олосохарского песка ты с собой захватить не догадалась? – Нет, – Хеледика печально вздохнула. Если песчаная ведьма хранит при себе мешочек с родным песком, она сохраняет способности к колдовству даже в чужих краях, вдали от пустыни. Можно было не спрашивать, и так все ясно. – Скажи, Хеледика, ты не заметила в Принихуме чего-нибудь странного, нехорошего? – Да! – она вскинула голову, и по-кошачьи круглые глаза с приподнятыми к вискам уголками пугливо блеснули в свете китонской лампы. – Здесь есть что-то притаившееся, оно не живое и не мертвое… Я не знаю, что это. – Давно это появилось? – Было всегда… Я просила того торговца не оставлять меня в этих местах, но он сказал, что ему надоело со мной возиться. Стало быть, оно присутствует здесь уже с полгода, не меньше. Хозяйка «Золотого окорока» заглянула к Суно через четверть часа после того, как Хеледика, забрав поднос с кастрюлькой и чашками, убежала на кухню. – Не досадила вам эта девчонка? – Ничуть, – заверил Орвехт. – Шоколад она сварила весьма недурной. – На нее всегда жалуются. Задумывается о своем, еле шевелится, угодить не умеет. Кадаху и Тавше угодно людское милосердие, а то я бы ее пришибла. Суно про себя усмехнулся: великое счастье, и не только для Хеледики, что в Мезре почитают светлых богов, а не кого-нибудь другого. Страшно подумать, что мог бы учинить в противном случае здешний народ. Появилось ощущение, что ему только что подсунули – на вот, на, держи! – еще один кусочек мозаики. Ночью магу мешала спать кусачая мошкара, на которую он не хотел тратить силы – вдруг пригодятся на что посущественнее, и доносившиеся снаружи шорохи, всхлипы вперемежку с хихиканьем, дробный топоток, словно кто-то бегал по стенам гостиницы. Гнупи балуют. Черноголовый народец. Нехитрое дело для опытного экзорциста, но он не стал срываться с кровати и изгонять из «Золотого окорока» этих мелких пакостников. Придержим козырь. Суно догадывался, что произойдет завтра утром, или вечером, или через день, но непременно произойдет – а если нет, то ничего он в этой жизни не смыслит. После завтрака он отправился прогуляться и порасспрашивать кого придется о старинных рукописях и книгах: не завалялось ли что-нибудь на чердаке, не желаете ли продать? Большинство принихумцев смотрело на гостя города, как из амбразуры, но все же с ним разговаривали, на вопросы отвечали. Это ведь светлейший маг и не всучить какую-нибудь дорогостоящую ерундовину пытается, а, напротив, покупает. С таким можно перекинуться словечком. В сравнении со здешними жителями, рослыми, плечистыми, мужественно суровыми, Орвехт выглядел едва ли не тщедушным и по-столичному мягкотелым. Их мнение на сей счет его не волновало. Его волновало, что за дрянь здесь творится. Словно между землей и небом воздвиглись могильным склепом незримые костяные своды (именно из такой же кости, как тот нож, которым убили Джамо Фрелдона), заживо хороня обитателей Мезры, которые покамест ничего не замечают. Он приобрел два любопытных манускрипта, которые сразу отправил по специальному волшебному каналу прямиком в библиотеку Светлейшей Ложи. Хоть какой-то прок от этой прогулки. Получил мыслевесть от Шеро: Тоба Доргехта задержали в Аленде, тот производит впечатление полоумного – блуждающий взгляд, разжиженная память, откуда и зачем приехал, не помнит. Причастен ли он к убийству Джамо, выяснить пока не удалось. Молодых дознавателей тоже об этом известили. Шеро был недоволен, поскольку ожидал результата и надеялся на Орвехта, но тот смог ему поведать разве что о своих ощущениях. Дойдя до конца окраинной улицы с двухэтажными домами, которые выглядели почти новенькими благодаря контрасту темных балок и светлой штукатурки, он увидел впереди заброшенное строение, не то ферму, не то мануфактуру, в окружении раскидистых деревьев, окутанных нежнейшей зеленой дымкой. Суно с удовольствием вдохнул аромат распустившейся листвы и уловил еще один запах – птичий, слегка гнилостный, несущий намек на угрозу. – Сыграем, волшебник? – осведомился скрипучий голос. – Отгадай три загадки! Крухутак сидел на ветке и глядел на пришельца сверху вниз. Помесь человека и птицы: тело худого мосластого мужчины, но вместо рук длинные серовато-черные крылья, сложенные домиком, бедра и ноги густо заросли перьями, ступни напоминают когтистые курьи лапы. Тощую шею венчала маленькая лысая головка. Глаза почти человеческие, а ниже – мощный клюв длиной с локоть, слегка загнутый на конце. – Я не играю, – сухо возразил Суно. – Я знаю, что тебе нужно. Все как есть расскажу – знамо дело, если правильно ответишь. Без меня не разведаешь, что тут за дела, концы глубоко запрятаны… – Может, нет, может, да, – бросил маг равнодушно. – Какая тебе разница? Разница для крухутака была еще какая. Судя по его виду, он недавно вышел из спячки и до сих пор не подкрепился. – Ты постой, подумай, тут же такие дела, что надо вам, волшебникам, об этом узнать, а я знаю, я все знаю… или ты боишься не угадать, а? Так и скажи, что трусишь! Маг только усмехнулся. Он давно уже не мальчик, чтобы ловиться на такие подначки. Получить, не сходя с места, исчерпывающий ответ – оно, кто бы спорил, заманчиво. Однако Орвехт не смог бы поручиться, что отгадает все три загадки. Его знания обширны, но не безграничны, а крухутак совсем не обязательно будет спрашивать о том, в чем собеседник компетентен. Наоборот, постарается не оставить никаких шансов, жрать-то мерзавцу хочется. Загадает о какой-нибудь козявке из северного болотно-озерного края, о которой Суно никогда не слышал и не читал, – и прощай, белый свет. Он пошел обратно, не опасаясь нападения – представитель волшебного народца не может переступить через Условие, – но, услыхав позади шорох, развернулся и впился недобрым взглядом в птицечеловека, изготовившегося сняться с ветки. – Нагадишь мне на голову – пеняй на себя. Кучка паленых перьев останется. Крухутак прокурлыкал что-то протестующее – мол, его неправильно поняли – и печально сложил крылья, смирившись с поражением. По Условию он не может доблануть клювом того, кто с ним не играл, но выкинуть какую-нибудь несмертельную грязную шутку – это всегда пожалуйста. В «Золотой окорок» Суно вернулся за полдень, пообедал в трактире на первом этаже, поднялся к себе и нисколько не удивился, когда в дверь поскреблись, а потом в комнату деликатно проскользнула Хеледика. – Господин маг, возьмите меня с собой! Пожалуйста… Я буду все для вас делать, во всем вас слушаться и научусь варить шоколад лучше всех, только заберите меня отсюда… Можно себя поздравить, так и думал. Сначала Дирвен, теперь песчаная ведьмочка… Этак он скоро начнет благодетельствовать направо и налево, бездомных щенков и котят по канавам собирать, выпавших птенцов в гнезда подсаживать, а то и детенышей крухутаков… С другой стороны, Дирвен – это не досужая благотворительность, а ценное приобретение для Ложи. Девчонка, впрочем, тоже: выписать для нее мешочек песка из пустыни Олосохар (или лучше сразу целый мешок, чтоб имелся запас на всякий непредвиденный случай) – и та сможет колдовать по бытовой части, не черпая из Накопителя, что весьма хорошо. Заодно можно будет узнать от нее что-нибудь новое о жизни песчаных ведьм. – Хеледика, прекрати хлюпать носом и послушай внимательно. Я тебя заберу в Аленду, в пансион для одаренных девиц при Магической Академии. Выучишься, станешь ведьмой на службе у Светлейшей Ложи. Орвехт опасался, что она завизжит на радостях, но Хеледика только руками всплеснула, а ее глаза вспыхнули, как олосохарский песок в лучах солнца. – Сейчас иди и занимайся своими обычными делами. Сначала я должен побеседовать на эту тему с хозяйкой. Иди, иди. Насчет нашего разговора помалкивай. Помни, что ты обещала во всем меня слушаться. Дело обстоит не так просто, как ей мнится. Суно должен выпросить девчонку у нынешней опекунши, не разбудив никаких скверных подозрений на свой счет. Отроковицы не вызывали у него вожделения, и ему до сих пор нет-нет да и вспоминалась прекрасная лекарка из Молоны – чумазая, но все равно прекрасная, даже если она не похожа на совершенство, – однако Мезра есть Мезра. Кого-то в чем-то обвинить, уцепившись за вроде бы доказательство, – это здесь плевое дело, а уж дальше все займется, как сухостой от случайной искры. В Мезре любят вершить беспощадную справедливость. Тоже неотъемлемая составляющая местных нравов. Поймать убийцу, насильника, совратителя, скотокрада и спалить живьем в сарае, или четвертовать, или разорвать лошадьми – это для здешнего народа самое славное развлечение. Все сразу: и претворение в жизнь потаенных жестоких наклонностей, и возможность ощутить свою несокрушимую правоту, и массовый праздник, когда все охвачены единым порывом, и очистительное потрясение – вот какой ужас, но не со мной, ох, не со мной, боги миловали. Если потом выяснится, что прикончили невиновного, свалят на тех же богов: не иначе, прогневал он их, пусть не этим, но чем-то другим, раз такая участь его постигла – и, стало быть, все равно получил по заслугам. Хеледика никому в Принихуме даром не нужна, и хозяйка «Золотого окорока» не прочь сбыть ее с рук, да никто не берет, но если приезжего человека заподозрят в домогательствах к девчонке, на ее защиту поднимется весь городишко. Нет, не ради самой Хеледики, а ради сладкой забавы под названием «самосуд». Чтобы забрать ее с собой, Суно надлежало действовать расчетливо и осторожно. Вечером он вновь поручил ей сварить шоколада, но угощать в этот раз не стал, зато громко похвалил – так, чтобы его слова достигли ушей хозяйки. Та как раз собиралась подкатиться к нему с разговором о черноголовом народце, который каждую ночь спать не дает, хорошо бы господин маг изгнал пакостников. Суно отреагировал благосклонно: и то верно, он тоже из-за них не выспался. И начал жаловаться на столичную прислугу – ветреную, невоспитанную, не способную сварить порцию сносного шоколада (мысленно попросив прощения у почтенной матушки Сименды, своей домоправительницы). – Ваша маленькая помощница недурно варит шоколад, и девицы в вашем городе, как я заметил, примечательно благонравные, таких даже Аленда не испортит. Не подскажете, нельзя ли в Принихуме нанять служанку, которая поехала бы со мной в столицу? Неизвестно, что сказала бы на это хозяйка гостиницы при другом раскладе, но сейчас она была перво-наперво заинтересована в изгнании гнупи. И девчонка ее раздражала: шоколад варить, может, и умеет, а в остальном дрянь – рассеянная, нерадивая, странноватая. Вслух этого не брякнула, не дура. Напротив, начала ее самым приторным образом нахваливать, и Суно опомниться не успел, как ему всучили Хеледику с уверениями, что ее-де столичная жизнь не избалует, какой была трудолюбивой мышкой, такой и останется. После наступления темноты он при свете скрипучих масляных фонарей, окутанных шлейфами мошкары, трижды обошел вокруг гостиницы и сотворил манящие чары. Темнота была необязательным условием. Это чтобы коллеги-дознаватели из «Счастливого кухаря» или принихумские престарелые маги не увидели, чем он тут занимается. Инструкция, некогда вычитанная в старинной книге, предназначалась для экзорциста-одиночки, а работать в одиночку неприлично. То есть можно, если нет выбора, но это почти наверняка окончится провалом… а если нет, тогда вдвойне неприлично. Хозяйка гостиницы, подобно массе далеких от магических кругов обывателей, сих тонкостей не знала. Повинуясь зову мага, из укромных щелей полез наружу волшебный народец. Дюжина уродливых человечков с длинными набрякшими носами и черной щетиной вместо волос, переходящей с головы на загривок, – гнупи. Два пузатых чворка с улиточьими рожками, они глотают потерянные монеты и мелкие украшения: что им досталось, то уже не найдешь, зато сам по себе чворк – ходячий клад, если знать, как с ним справиться. Снаяна, плывущая над землей, словно белесоватый дым, напоминающая то клок тумана, то прозрачную, как стекло, женскую статуэтку. Кто-то маленький и пугливый, похожий на ежа с человеческим личиком, по возвращении в Аленду надо бы заглянуть в энциклопедию, чтобы освежить память. Точить с ними лясы Орвехт не собирался. Произнес формулу экзорцизма, подкрепленную бессловесным заклятием из той же книги, и приказал: – Убирайтесь прочь! Они так и брызнули врассыпную. Улепетывали со всех ног, словно боялись, что их поймают и вернут в «Золотой окорок». Как будто их не изгнали, а освободили… Несколько озадаченный таким эффектом, Суно вернулся к себе в комнату. Ночь прошла спокойно, и наутро хозяйка подтвердила, что не возьмет с него плату за еду и проживание – вчера договорились, что таким образом она рассчитается с гостем за экзорцизм. Хеледика, с сияющими глазами и туго заплетенной косой, сварила ему полную кастрюльку шоколада, и после завтрака Орвехт повел ее в лавку. Мешковатое темное платье, грязное и местами залатанное, никуда не годилось, а ничего другого у нее не было. Суно по зрелом размышлении решил, что лучше купить ей мальчишескую одежду – штаны, рубашку, куртку и, само собой, ботинки по размеру взамен рваных растоптанных башмаков с хозяйской ножищи. Что здесь творится и во что они могут влипнуть дальше, неизвестно, поэтому одежда и обувь должны быть удобными, на все случаи жизни. Они влипнут, это Суно чувствовал. Невидимая тень, нависающая над Мезрой, как будто уплотнилась и опустилась ниже. Словно медленно закрывается выход из ловушки… И в запахе булочек из пекарни, и в аромате цветущих в палисадниках примул и крокусов, и в крепком духе навозной кучи посреди улицы Орвехту мерещилась вкрадчивая вонь гниющей мертвечины. Подумалось, что волшебный народец тут, пожалуй, ни при чем. Волшебный народец тоже чует неладное, он и рад бы отсюда сбежать, как те вчерашние, которых Суно выставил из «Золотого окорока». Тень, или костяные своды, или чем оно является на самом деле – это что-то нездешнее, пришлое… Всесторонне обдумать эту мысль Суно так и не дали. – Коллега Орвехт! Чевальд, обычно обстоятельный и сдержанный, даже чересчур для своих лет, стремительно шагал по улице, размахивая руками, и еще на ходу пытался что-то объяснять. Его округлое смугловатое лицо побледнело, темные глаза словно силились выпрыгнуть из орбит, чтобы вперед хозяина доскакать до Орвехта, который, уж конечно, все знает и с чем угодно разберется. – Чевальд, что случилось? – Клойсим!.. – отчаянно выдохнул молодой маг. – Крухутак… Клойсим, убежденный в том, что окружающие никак не хотят оценить его по заслугам, но если он чуть-чуть поднатужится, то непременно оценят, попался на ту самую удочку, мимо которой вчера прошел, не соблазнившись, Суно Орвехт. Решил сыграть с крухутаком в три загадки и получить ответ на вопрос, что за мутные дела творятся в Мезре. Сыграл. Его нашли на задворках «Счастливого кухаря». Голова расколота, лужей растеклась кровь, на искаженном лице застыла обиженно-недоуменная гримаса. – Мозгов ни капли не осталось, – поглядев на подошедшего старшего коллегу, потерянно вымолвил Тимонехт, самый молодой из дознавателей. Суно едва не обронил вслух, что у Клойсима их и при жизни было негусто. Злополучного игрока надлежало похоронить, а крухутака он убьет, если встретит. Впрочем, насытившаяся пернатая тварь до отъезда магов, скорее всего, постарается где-нибудь отсидеться, этим плотоядным всезнайкам хитроумия не занимать. Семья Клойсима чтила Кадаха, который заповедовал плоть усопших отдавать земле, и мальчишку из гостиницы отправили искать кладбищенского сторожа. – А это кто? – шепотом спросил Тимонехт, покосившись на Хеледику. Та молча стояла рядом, в новых штанах и подростковой курточке, синей со светло-голубым воротником и похожими на лазурные леденцы пуговицами. Через плечо переброшена толстая коса песочного цвета. – Ведьма, – коротко пояснил Орвехт. – Поедет с нами в Аленду. – Песчаная, – смерив ее внимательным взглядом, блеснул эрудицией Чевальд. – Только песка у меня с собой нет, – нерешительно поддержала разговор девушка. – Как же ты сюда попала, в такую даль от Олосохара? – Ну, так сложилось… Я жила в «Золотом окороке», там было очень страшно… – она передернула хрупкими плечиками. – Чего же там, в гостинице, страшного? – покровительственно поинтересовался Тимонехт. – Страшно – и все, и просто ужасно было это терпеть… Особенно хозяйкина шкатулка для украшений. Покойный муженек подарил на свадьбу: «точь-в-точь как я попросила, привез для нее что надо и заказал у лучшего мастера в Аньоне», – припомнил Суно рассказ хозяйки. – Что представляет собой эта шкатулка? – спросил он резким тоном – не потому, что рассердился на их болтовню, а от поднявшегося предчувствия. – Она сделана из настоящего черепа, только не человеческого… – Из черепа китони, – заключил Орвехт. Городскому водопроводу Эдмар обрадовался, как ребенок. Правда, тут же скис, когда узнал, что даже в столичные дома приходит самотеком только холодная вода. – А ты хотел, чтобы тебе прямо из крана горячая водичка текла? – осведомилась Зинта. – Это было бы неплохо. – А может, еще и молока или киселя тебе надо из водопроводного крана? Раньше за ней такого не водилось. Да попробуй она что-нибудь в этом роде сказануть Улгеру, тот страдал бы целую восьмицу, и она с ним за компанию, потому что ее бы совесть заела. Эдмар первый начал. Зинта вначале молча сердилась, потом спросила: – Вот почему ты все время насмешничаешь? Такое поведение доброжителя не красит. – Потому что иначе я здесь рехнусь. Нужен вам рехнувшийся маг? – Он скроил страдальческую гримасу, но не такую, как у Улгера в его черные моменты, а скорее уморительную. – И какого демона я очутился в этой заднице… – Как ты смеешь так говорить! – возмутилась Зинта. – Это не задница, а твоя истинная родина! – Вот и я о том же. – Мне сдается, у тебя такая натура, – заметила она, помолчав. – И я постараюсь не придираться, а принимать тебя таким, как ты есть. Конечно, если не будешь переходить границы. – Я тебя тоже, – пообещал Эдмар. Незаметно для себя Зинта подхватила его тон, и теперь они общались в этом духе не то чтобы всегда, но довольно часто. Улгер Граско, поглядев и послушав, сбежал от них. Эдмар ему решительно не понравился. Разумеется, это был не повод, чтобы отказаться от уже оформленной опеки, ведь за юного мага-возвратника деньги платят, поэтому глава семейства просто поселился на стороне, вроде бы у какой-то доброй булочницы. Ежемесячное пособие договорились делить по-честному: две трети Зинте с Эдмаром, одна Улгеру. Тот сказал, что в столице наверняка найдет применение своим нераскрытым способностям и тех, кто эти способности оценит. Зинта искренне пожелала ему удачи. Пусть теперь булочница об Улгере заботится. Она сняла дешевую меблированную квартиру на улице Ранних Луковиц. Две небольшие комнаты и ванная с уборной, в конце общего коридора кухня для жильцов всего этажа. Эдмар заявил, что застрелится, если у них не будет ванной. Зинта с торжеством объяснила, что «застрелиться» угрожают комедийные персонажи в театре, так как это способ слишком сложный и не сулящий успеха: изрядную изобретательность надо проявить, чтобы убить себя из ружья или самострела. – Тогда не застрелюсь. Пистолета у меня с собой нет, бластера тоже. Была в кармане плитка шоколада, и та куда-то подевалась. – Уничтожила я твой шоколад, – отрезала Зинта. – И никогда больше о нем не вспоминай. Ее охватила неловкость. Да ну, никто ведь не знает о том, что она нарушила запрет… Изничтожила вредную сласть – и все тут, а каким способом, не важно. – Понравилось? – ухмыльнулся Эдмар. Вот же паршивец, догадался. – С чего ты взял, что я его съела? – У тебя на лице написано. – Ну, допустим… Я призывала силу Тавше, а после этого лекарь себя чувствует, как выжатая тряпка, и должен поскорее подкрепиться. Я тебе об этом уже говорила. – Тавше с тобой, Зинта, мне ведь не жалко. Меня другое загоняет в ступор. Ладно, ваши доброжители в своей трогательной простоте верят, что шоколад – нехорошая пакость, но ты-то лекарь, ты должна знать, что это не яд и не дурман, а полезный питательный продукт. Разве нет? – Шоколад зло, потому что доставляет человеку незаслуженное удовольствие, – припомнив поучения из брошюры «Как не стать поедателем шоколада», возразила Зинта. – Удовольствие должно проистекать от той пользы, которую доброжитель приносит другим доброжителям и всему обществу в целом, а не от того, что частицы мерзкого шоколада вызывают телесную реакцию, заставляющую человека испытывать радость и чувство уюта. Шоколад препятствует самовоспитанию, манит в темный лес индивидуализма. Поедание шоколада – это проявление преступной любви к самому себе. Каждый доброжитель знает, что любить надо не себя, а коллектив, и ты тоже этому научишься. – Хочу домой, – вымолвил Эдмар, несчастно зажмурившись. – Ты и так дома. Хвала Тавше, его шевелюру удалось отмыть от краски еще в Сумоле перед отъездом, а то мудрено представить, чем могла бы закончиться первая же прогулка Эдмара по столице. То есть представить-то как раз нетрудно: или примут за индивидуалиста-самолюбца и от души поколотят, или примут за демонское отродье и забьют насмерть, если не испугаются, потому что не бывает у доброжителей пурпурных волос. Опять же хвала Тавше, он эти доводы принял к сведению и безропотно согласился на несколько последовательных головомоек до победного результата. Естественный цвет его волос оказался темно-коричневым, словно запретный шоколад или дорогая древесина. Эдмар рассказал, что в детстве был блондином, как все родственники по отцовской линии, но ему хотелось быть похожим на маму, она темноволосая, и четыре года назад его шевелюра сама собой поменяла цвет. Чтобы уломать его на стрижку, пришлось объяснять, что за длинные распущенные волосы парня в городе застыдят, забросают гнилыми овощами, а то и вовсе побьют, а ей потом лечить. Эдмар согласился обрезать свою красоту до плеч, не короче, и чтобы челка в точности такая, как он скажет. Зинта уже поняла: он из тех, кому нужно во что бы то ни стало выглядеть привлекательно. Маги-ученики в течение всего времени, кроме каникул, жили при школе, но для возвратников делалось исключение: месяц вместе с однокашниками – месяц в приемной семье, то здесь, то там, чтобы иномирец поскорее набрался житейского опыта и освоился. Близился конец учебного года, и было решено, что Эдмар начнет заниматься с осени, а пока должен ходить в библиотеку при Доброй Магической Коллегии и прилежно читать все, что велит куратор. И заодно знакомиться с молонской жизнью во всех ее проявлениях. Он и знакомился. Медный бак для нагрева воды, установленный в ванной над печкой, Зинту сильно обрадовал – это же королевская роскошь, в Апне у них с Улгером ничего подобного не было, воду грели в кастрюлях на кухонной плите, – а на Эдмара произвел неизгладимое впечатление обратного характера. – Жуть… Значит, нужно напихать в эту дверцу угля и потом еще ждать демоны знают сколько? Варвары вы несчастные… – Не обзывайся, – обиделась за свой мир Зинта. – А с помощью магии нельзя эту штуку разогреть? Я могу попробовать, немного тренировался, хотя специально этому учить меня не стали. Его артистически живое худощавое лицо на миг омрачилось, после чего Эдмар уставился на медный бак с интересом, не сулящим баку ничего хорошего. – И думать об этом не смей! – всполошилась Зинта. – Вспомни, что тебе говорил добрый куратор. Пока не закончишь учебу, тебе нельзя пользоваться магией иначе как под руководством наставников. А с баком и вовсе шутки плохи: если переусердствуешь, он может взорваться. Если мы разнесем полдома, нас отсюда вышвырнут на улицу. – Если мы разнесем полдома, мы сами отсюда уйдем, – успокоил ее Эдмар, но все же пообещал, что экспериментировать с баком не будет. Потом его мысли приняли другое направление. – И мы должны сами всем этим заниматься – таскать уголь, греть воду, убирать грязь, готовить? Свихнуться недолго от такой жизни. – Обычая жизнь, бывает хуже. У вас дома кто этим занимался – твоя мама? Или у вас была прислуга? – У нас этим занимаются бытовые автоматы. Помнишь, я тебе рассказывал: механические штуковины, способные делать всякие полезные вещи. А насчет прислуги – это мысль… Мы ведь можем кого-нибудь нанять? – Не можем, – отрезала Зинта. – У нас на это денег не хватит. – Разве тебе мало платят? – Сколько положено, столько и платят. В Молоне нет недостатка в лекарях, особенно в столице, а расценки на нашу помощь установлены Палатой Попечителей. Да я и не стала бы брать лишнее. Голодать не будем, но на прислугу не наскребем. – Я тоже найду себе заработок. Раз я маг… – Опять забыл о том, что до тех пор, пока тебя не приняли в Добрую Магическую Коллегию, ты не имеешь права на самостоятельную практику? Тебя за это сурово накажут, и думать забудь. Что ты еще умеешь? – Управлять аэрокаром. Ломать компьютерные программы и все в этом роде. Драться без оружия и на ножах, несколько лет занимался, наставники меня хвалили. О, может, вот это? На первое время пойду в охранники… – Не годится, – вздохнула Зинта. – У добрых охранников своя гильдия, и ученика-мага туда не возьмут, не по правилам. А то, что ты обучен драться, очень хорошо. Паяна – большой город, тут есть не только доброжители, иногда и зложители попадаются, хотя их, конечно, не очень много. Есть плохие места, где молодым женщинам и парням вроде тебя лучше не появляться. Добрые власти борются с пороками, но никак не могут истребить их до конца. – Что это за места? – Окрестности порта. Жженое предместье – там живут те, кого за скверное поведение выселили из Паяны. Барахольные кварталы – там всякие заведения для иностранцев, наши доброжители туда не пойдут, а заграничный народ платит за тамошние развлечения, и государственной казне с этого прибыток. Я-то могу ходить где угодно, меня не тронут, чтобы не прогневать Тавше, а тебе стоит поберечься. – Посмотрим… – задумчиво щурясь из-под челки, протянул Эдмар и сразу же сменил тему: – Я еще рисовать умею. Это сойдет? – Тоже нет. У добрых художников своя гильдия, и чтобы тебе разрешили зарабатывать рисованием, нужно туда вступить, после того как пройдешь обучение и сдашь экзамены. Иначе тебя осудят и заставят заплатить штраф. – Как у вас тут все по-доброму устроено… – сумрачно процедил Эдмар. По счастью, он был не из тех, для кого уныние – родная стихия. Зинта видела, что он находится в подавленном состоянии, но вместо жалоб он изощрялся в иронических комментариях. Больше всего доставалось медному баку в ванной. Зинта не возражала: пусть ехидничает сколько влезет, лишь бы не пробовал греть воду с помощью магии. Эдмар, видимо, и сам понимал, что может с этим напортачить, и воздерживался от рискованных опытов. – Ты никогда раньше не жил в таких условиях? – Не поверишь, но жил, целых две недели. Неделя – это на день меньше, чем ваша восьмица. У нас есть Земля-Парк – планета с городами-музеями для путешественников, там все устроено по старинке. Моя тетя Софья там работает. В ближайшие каникулы я опять туда собирался… Там это было развлечение, которое может закончиться в любой момент, как я пожелаю, а здесь – полный крантец. Ничего, на прислугу я все-таки заработаю, вот увидишь. Только сначала руку приведу в порядок. С магией самоисцеления дела у него обстояли неплохо: оставшиеся после ожога рубцы начали понемногу разглаживаться, уступая место здоровой коже. – Как ты собрался зарабатывать, если ни в охранники, ни в художники тебя не возьмут, а в мусорщики сам не пойдешь? – Есть еще одно ремесло, которым я владею, – он загадочно подмигнул из-под челки, но вдаваться в дальнейшие объяснения не стал. – Надеюсь, ты не воровать собираешься? – насторожилась Зинта. – Только этого не хватало! – Не воровать, не бойся. Вполне себе приличное ремесло, востребованное определенной частью доброго населения. А мама еще говорила, что я дурака валяю… Ничего больше Зинта от него не добилась. Ей и без прислуги было хорошо. В отличие от Эдмара, тоскующего по своему прежнему миру, она радовалась переменам, все вокруг казалось ей волшебно притягательным: и широкие многолюдные улицы с домами в несколько этажей, и крытые разноцветной черепицей башни в центре Паяны – красота неописуемая, и новая квартира с блеклыми кремово-зелеными узорами на обоях, с подержанной, но чистенькой мебелью, с таким замечательным медным баком для нагрева воды! Их осталось четверо: Суно, Чевальд, Джефройм и Хеледика. Девчонка была до сих пор жива только потому, что хвостиком следовала за Орвехтом и беспрекословно выполняла все его команды – понимала с полуслова, а порой и жеста хватало. Они укрылись в старой часовне Кадаха Радетеля в рощице меж двух пастбищ и смахивали то ли на дезертиров из разгромленной армии, то ли на беженцев, еле сумевших спастись от пожара или наводнения. Оборванные, грязные, в запекшихся ссадинах. Часовня пока выдерживала напор нежити, и амулеты у посланцев Ложи были мощные, иначе вряд ли удалось бы уйти из города. На магию ни у кого не осталось сил, а кормильца, чтобы зачерпнуть из Накопителя, с ними не было. Вдобавок не приходилось сомневаться, что обложившая их со всех сторон нежить уже подмяла под себя здешний Накопитель и сама оттуда тянет. Небо заволокло мутным водянисто-коричневым туманом, солнце маячило сквозь это марево умирающим светляком, и хотя оно висело высоко, внизу царили сумерки. Впрочем, вовсе это не туман, а призрачные костяные своды. Гигантский череп китони, накрывший Принихум вместе с окрестностями… Гм, в худшем случае – всю Мезру. Моментами Орвехту хотелось ругаться до белого каления: что же вы, жабьи дети, натворили?! Но тщетным сквернословием делу не поможешь, да и жабьих детей, виновных в этом светопреставлении, рядом не было. Они уже заплатили последнюю цену за свою дурость. Суно подозревал, что на много шабов вокруг не сыскать ни одного живого человека. Уцелели только трое магов из Аленды и песчаная ведьма. Катавасия началась вскоре после похорон Клойсима. Если точнее, во время поминальной трапезы, устроенной в «Счастливом кухаре». Хозяина заведения, по обычаю севшего за стол вместе с опечаленными постояльцами, дернула нелегкая принести свой любимый кубок. Хозяин оказался из ветеранов Светлейшего войска, и была у него заветная вещица, память о победе над Китоном: оправленная в трофейное серебро трофейная же костяная чаша. Едва увидев на столе эту, с позволения сказать, посудину, Суно почуял, что дело плохо, полная отхожая яма, как говорят деревенские жители, и начал спешно плести блокирующее заклятие, не обращая внимания на озадаченные взгляды молодых коллег. Он им потом все объяснит, главное было – успеть, счет шел на мгновения… Он не успел. Из хозяйского кубка, наполненного поминальным белым вином «Роса скорби», как будто выпорхнуло облачко мошкары. Или костной муки, или коричневато-белесой пыли, но больше оно походило на мошкару, потому что заунывно зудело. Еле слышный безнадежно тоскливый звук ощущался где-то на грани восприятия, и при желании можно было все списать на «померещилось» или «голову напекло». Хозяин оторопело уставился на эту дрянь, а в следующий момент «мошкара» облепила его ползучим покровом, и он сразу начал съеживаться и усыхать, словно время для него неимоверно ускорилось. Сперва он кричал отчаянно и басовито, потом ныл старческим фальцетом и, наконец, умолк, превратившись в скрюченную мумию, которая выглядела точь-в-точь как труп Джамо Фрелдона, убитого в Аленде. «Мошкара», которая на глазах множилась, набросилась на остальных людей. Орвехт закончил с заклятием, но было поздно: миновал тот момент, когда еще можно было загнать эту напасть обратно в кубок, сделанный из черепа китони и оправленный в потемневшее серебро, добытое в западных отрогах Унского хребта. Какофония воплей, стонов и всхлипов рвала барабанные перепонки. Остро пахло гниющей плотью, теперь это было отнюдь не наваждение. Дознаватели, соединив усилия, установили круговую защиту. – Коллеги, нужна подпитка! – крикнул Суно местным магам, тоже приглашенным на поминки. Двое пожилых кормильцев даже не посмотрели в его сторону. С ними творилось что-то неладное, как будто они ничего вокруг не видели и не слышали. И они, вне всяких сомнений, вовсю тянули из Накопителя, вот только куда же все это уходило… Вскоре Суно понял – куда, и это едва не стоило ему позорной утраты самообладания. Принихумские кормильцы питали драгоценной силой нежить, которая, словно наведавшийся в гости кладбищенский туман, уже оккупировала весь зал «Счастливого кухаря». Их отечные морщинистые лица застыли, глаза остекленели – ни разума, ни воли там и с чайную ложку не наберется. «Мошкара» обволакивала их, но не трогала: зачем же губить кормушку? Она продолжала разбухать, как на дрожжах, на полу валялись ссохшиеся трупы и опрокинутые стулья, скатерти на сдвинутых столах были заляпаны вином, пивом, соусом, а снедь на блюдах и в кастрюльках выглядела прокисшей. Такой запечаталась в памяти у Суно эта картинка, перед тем как они тесно сбитой группой вывалились из трактира наружу. Мешочек с костяным обломком Орвехт вытащил из кармана и отшвырнул от себя подальше, сопроводив это действие отсекающим заклятием. То же самое он велел сделать Чевальду, у которого хранился нож. Пусть исследования показали, что магии в этом предмете после убийства Фрелдона не осталось, лучше поберечься. Вначале Суно собирался кровь из носу совершить экзорцизм, лишь бы сил хватило, но скоро стало ясно, что в этом нет никакого смысла: что толку возиться со «Счастливым кухарем», если то же самое творится по всей улице? И на соседних улицах, и дальше… Бедствие охватило весь городок. Группа столичных магов держала оборону. От прибившейся к ним девчонки пользы в этом деле не было, зато она и не мешала. Глаза испуганно распахнуты, губы побелели, но ни визга, ни лишней суеты. Вот молодчина, таких спасать не трудно, мельком подумалось Орвехту. Первым они потеряли Тимонехта. Тот бросился к женщине, которая выскочила в палисадник с ребенком на руках и, срывая голос, звала на помощь. Перемахнув через невысокую ограду, парень заклинанием заставил отпрянуть вытекавшую из окна «мошкару» – при дневном свете эта жуть казалась дымно-коричневатой, словно сам воздух пошел грязными пятнами, – подхватил горожанку, у которой ноги от ужаса подгибались, и потащил к калитке, но тут из окон и дверей дома целыми тучами хлынула клубящаяся дрянь. Всех троих словно облепил рой растревоженных пчел или всколыхнувшаяся масса пыли, а потом на дорожке с аккуратным бордюром из желтых и розовых кирпичей осталась куча одежды и обтянутые высохшей кожей скелеты – два побольше, один поменьше. Брошенные магами заклятия особого действия не возымели: пылевой студень, пахнущий гнилыми костями, в ответ на это едва содрогнулся – и никакой другой реакции. – Не пытайтесь кого-то здесь выручить, – устало посоветовал Орвехт. – Ничего не получится, и сами пропадете, как Тимонехт, добрых ему посмертных путей. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/anton-orlov/zaklyatye-piramidy/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 129.00 руб.