Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Последний заезд. Настоящий вестерн

Последний заезд. Настоящий вестерн
Последний заезд. Настоящий вестерн Кен Кизи Кен Баббс Азбука Premium Последний роман Кена Кизи, психоделического гуру и автора одной из знаковых книг XX века, «Над кукушкиным гнездом»! В переводе выдающегося мастера Виктора Голышева, которому мы и обязаны «Кукушкой»! Это захватывающее произведение основано на реальных событиях 1911 года, когда в орегонском городке Пендлтон проходил Первый чемпионат мира по родео, ставший с тех пор ежегодным. Итак: «Три бессмертных всадника маячат на северо-западном горизонте – далекие, туманные, освещенные сзади столькими былями и небылицами, что их тени кажутся более вещественными, чем их силуэты». Но лишь одному из них достанется инкрустированное серебром призовое седло, лишь одному – любовь королевы родео, лишь одному суждено войти в историю. Кен Кизи, Кен Баббс Последний заезд Настоящий вестерн Ken Kesey with Ken Babbs LAST GO ROUND Copyright © Ken Kesey, 1994 All rights reserved This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic and The Van Lear Agency LLC. Серия «Азбука Premium» Оформление обложки Ильи Кучмы © В. П. Голышев, перевод, 2010 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019 Издательство АЗБУКА® * * * Посвящения и отказ от ответственности Три бессмертных всадника маячат на северо-западном горизонте – далекие, туманные, освещенные сзади столькими былями и небылицами, что их тени кажутся более вещественными, чем их силуэты. Почти век пыльных лет и дымных осеней пролег между нами. Газетные сообщения о тех первых состязаниях (15, 16, 17 сентября 1911 года) читаются как скособоченная помесь Джимми-Грека и Говарда Коселла[1 - Джимми-Грек (Джимми Снайдер, Диметриос Синодинос, 1919–1996) и Говард Коселл (Говард Уильям Коэн, 1913–1995) – спортивные комментаторы. (Здесь и далее прим. перев.)] – они больше заняты цветом кожи, чем достижениями. Один из редких снимков всего трио даже раскрашен вручную, чтобы потомки лучше уяснили суть: на лицо одного наездника наложен медный индейский колер, лицо другого бело-розовое, третьего – цвета густой патоки. В итоге мы рассудили, что лучше всего вызвать этих духов, не роясь в заплесневелых архивах, а рассматривая тени, которые пролегли через десятилетия. Какому мастерству наездников были свидетелями эти три дня, если так длинны эти тени! Какой ковбойской удали! Вот почему мы решили материализовать наших трех призрачных всадников из легенд, рассказываемых за горячим кофе у костра, а не из холодных фактов и непропеченных истин, хранящихся в библиотечных кипах. Впервые я услышал историю от отца, когда мне было четырнадцать лет. Я ехал позади с младшим братом в нашем большом «додже ред-раме». Старый глуховатый фермер Райли, друг отца, ехал с ним рядом. Все четыре наши лицензии на отстрел антилоп были вытянуты на Специальной охотничьей лотерее, и мы направлялись в горы Очоко. Мы и не знали, что это неделя родео, пока не очутились вдруг в сплошном потоке машин среди холмистого безлюдья. – Не может быть! – крикнул папа. – Пендлтонский сгон. Райли, ищи объезд, иначе угодим к лонгхорнам вместо антилоп. – Не люблю лонгхорнов! – крикнул в ответ Райли. К тому времени, когда мы выбрались из затора, солнце уже наладилось на боковую, и Райли тоже был не прочь. Папа нашел подходящую колею, и мы разбили лагерь под крутой скалой над городом. В холодной сумке лежала мамина курица, но папа был в настроении стряпать. Мы с братом развели костер из полыни и кедровых сучьев, а он открыл и вывалил в большой железный котелок несколько банок консервов – венские сосиски, свинину с фасолью и сардины – его фирменное блюдо на природе. – Сардинки, сосиски, бобы, – объявил он. – Небось, проголодались, быка готовы съесть? – Да-а… быка. Говядинки бы сейчас неплохо, – заметил Райли. Он смотрел поверх неаппетитного варева на городские огни внизу. Чертовы колеса взбаламучивали ночь. Танцы на улицах. Жаровни с мясом пыхали жирным пламенем. – От говядинки не отказался бы, – сказал он. Мы с братом согласно кивнули. В надежде рассеять тоскливое затишье, повисшее над нашей стоянкой, папа стал вспоминать прошлые родео в Пендлтоне. – Неотесанным, буйным и блохастым становится в эти дни город. Вот что вам скажу: в будущую осень привезем сюда наших дам и посмотрим все – от утреннего парада в пятницу до церемонии награждения вечером воскресенья. Как? Мы посмотрели на праздничные огни внизу, и обещание нас не утешило. – Райли! Ты ведь слышал о первом, а? О первом сгоне? – Много раз. – Ребята не слышали. Расскажи им. – Шам рашшкажи. Говядинки у наш нет, я жубы вынул. И отец рассказал – под треск сучьев, бульканье фасоли и беззубые подтверждения старого Райли. Увлекательную историю. Он рассказал ее еще раз через два сентября, когда исполнил свое обещание и взял нас всех, с дамами, на родео. Чудесная история. Я и не подумал бы поверить, если бы через несколько лет сам не поехал туда и не услышал ее в вигваме, полном индейцев. Я учился на третьем курсе Орегонского университета по специальности «радио- и тележурналистика». Посреди семестра мы получили задание написать план документального сценария о городе, который считаем очень особенным. Сдать в понедельник. Я не пошел на занятия в пятницу и отправился в Пендлтон на своем «нэше-амбассадоре» – в нем спинки откидывались, образуя бугристую кровать. Я надел черный берет и взял бурдючок с вином, чтобы люди видели, что я художник, а не турист. После субботнего представления я сидел за деревянным столом в парке, наскоро записывая впечатления и прыская в рот кьянти, и вдруг заметил, что рядом остановился и мрачно смотрит на меня худой индеец. Он был в обычном костюме для родео: джинсы, сапоги, шляпа с загнутыми полями и рубашка с перламутровыми пуговицами. Все уставное, кроме перчаток. На левой руке – потертая рабочая кожаная, на правой – свежая черная лайковая. Я протянул ему бурдючок. – Вино. Хотите попробовать? Индеец кивнул. Он взял бурдючок потертой рабочей перчаткой, зубами вынул затычку, оставив ее висеть. Потом стал выдавливать вино себе в лицо и занимался этим, пока не промочил насквозь воротник, а бурдючок не стал плеваться воздухом. – Пустой. Он взял затычку в зубы, заткнул бурдюк и вернул мне. Все это время рука в черной перчатке висела вдоль тела. – Пора наполнить, – решил я. Он пошел за мной через парк к машине и держал бурдючок, пока я переливал в него вино из четырехлитровой бутыли. Он заметил спальный мешок на сиденьях. – Возьми свои мешки, можешь спать у нас в палатке. Я понесу бутылку. Меня зовут Дэвид Крепко Спящий. Зови меня Дейвом. Так я впервые попал в вигвам. Впервые отведал горячего жареного хлеба с медом, впервые соприкоснулся с холодным, насмешливым индейским юмором. Когда мой хозяин стащил с себя мокрую рубашку, я увидел, что правой руки у него нет. К плечу была пристегнута деревянная конечность в грубой сосновой коре. Ошкурены и выструганы были только кисть и запястье. Он увидел, что я уставился на грубый протез. – Я уснул на железнодорожных путях в Уолла-Уолла. Очнулся – правой руки нет. Повезло, однако. Я левша. Я мог представить себе другие варианты везения, но не решился о них говорить. Спросил только, почему он не снял остальную кору. Дейв поднял деревянную руку другой рукой и любовно посмотрел на нее. – Сук не сохнет и не трескается. Позже ночью, когда лагерь затих и кьянти кончилось, Дейв угостил меня рассказом своего деда о том знаменитом первом родео и трех его легендарных финалистах. Дедова версия была очень похожа на версию моего отца. И даже прозвучала величественнее в мерцающем свете вигвама. Чудеснее… Сильнее! Поэтому наши благодарности и посвящения мы начинаем с Дэвида Крепко Спящего. Он ввел меня в свой волшебный круг и поделился его дивами. А мне оставалось поделиться только вином. Затем я хочу поблагодарить Леса Хейгена, мир его грешному праху, и его родных. Лес доказал, что хороший игрок в покер никогда не сопьется до того, чтобы перестать выигрывать. И семью Роя, который лелеял лилию культуры в краю дурнишника. И Маккормаков с их земной мудростью. «Шут возьми, ты во что-то вступил. Но это просто трава, которая прошла через корову». И Билла Сивира, и Марти Вуда, и Кендалла Эрли. И Мишелл Макмайндс, и Дейва Уэбба, и Дуга Минторна. И бар «Рейнбоу» и «Киммиётиз». И конечно, моего старого друга и трейл-босса[2 - Трейл-босс руководит перегоном скота, он отыскивает наилучшие водопои, пастбища, места для ночлега. В его подчинении бригада ковбоев. Кен Баббс отвечал за инженерную часть в автобусе «Веселых проказников» Кена Кизи.] Кена Баббса. И наконец, город Пендлтон. Если мы исказили факты в нашей повести, то искренне раскаиваемся и оправдываемся тем, что: Короткая история-огрызок тут не годится.     Кен Кизи * * * С Майком Хейгеном и Кеном Кизи я познакомился в 1958 году в Пало-Альто и Стэнфорде. Они без конца трубили о великолепии Пендлтонского родео. Сам я причастился его только в 1972-м. Наша компания облачилась в джинсы, сапоги, рубашки с перламутровыми пуговицами и стетсоны и поехала вверх по ущелью Колумбии, чтобы влиться в толпы, заполонившие обтянутые веревками улицы Пендлтона. Мы пробились сквозь толпу к окраине города, где обитало семейство Хейген. Мы оставили свои сумки и свернутые постели в бараке для работников и отправились на кухню, где отец Майка Лес Хейген командовал круглосуточным покером, а его жена Джанет командовала у массивной шестиконфорочной газовой плиты с двумя духовками. Лес отобрал у нас все деньги, чтобы пополнять на них шкаф с бутылками. Джанет кормила пельменями с соусом и поила горячим кофе, чтобы поддерживать в нас энергию. Энергии требовалось много. В полдень мы направлялись к арене. К великолепному скопищу ковбоев, индейцев, быков-яйцедробителей и мустангов-спиноломов. В конце концов, один из распорядителей спросил, есть ли у нас какие-нибудь дела в коридорах[3 - Огороженные, иногда сужающиеся проходы, по которым животных перегоняют на арену.]. Мы признались, что нет. «Тогда не путайтесь под ногами. Если интересуетесь местным колоритом, ступайте в салун „Пусть брыкается“». Зал под трибунами был набит битком – плечо к плечу, живот к заду. Местного колорита больше, чем я мог переварить. В поисках воздуха я обследовал соседние помещения. Их стены были увешаны фотографиями родео, начиная с первого, 1911 года, до наших дней. Чудесная история запечатлелась в этих исчезнувших лицах – как фургонные колеи в полынной степи. Пока мы работали над этой книгой, история в наглядном виде продолжала к нам поступать. От Полли Хелм, уроженки Пендлтона, мы получили пачку открыток. Эти картинки иллюстрировали роль женщин в прежних родео. Полли называет свою коллекцию «Она мой герой» и великодушно позволила нам использовать любые фотографии. Джини Мёрфи, подбиравшая для нас иллюстративный материал, связалась с Уэйном Лоу и Маттом Джонсоном в Пендлтоне – у обоих были большие коллекции фотографий родео. Последняя партия пришла из собрания Мурхауса в библиотеке Орегонского университета – опять-таки заботами Джини Мёрфи. С глубокой благодарностью ко всем этим людям за их вклад и с неоценимой помощью Главного объездчика слов Дэвида Станфорда[4 - Дэвид Станфорд был одним из «Веселых проказников». Впоследствии он редактировал «Немного дхармы» Керуака и «Тюремный дневник» Кизи.] я принялся отбирать из сотен фотографий те, которые потом вошли в эту книгу. Я также в долгу перед Чарльзом Фёрлонгом за информацию, использованную в подписях к фотографиям, которую я свободно черпал в его книге 1917 года «Пусть брыкается».     Кен Баббс Глава первая Ошалев от возмущения и виски Началось с твоей фотографии на первой странице спортивного раздела «Орегониан». Я наткнулся на нее в воскресенье в читальне Портлендской публичной библиотеки. Тебя одели так, чтобы был похож на него, и репортеры всё старались проводить между вами сравнения… Тут я и начал копаться в былом. Но с тревогой почувствовал, что когда-то яркие мои воспоминания потускнели. Я почти не мог в них разобраться. И подумал: сорваться, что ли, купить билет на автобус и самому заняться сравнениями? Давай, старик, сказал я себе – Пендлтонское родео, первый раз за два десятка лет. Пусть брыкается! Вот почему я очутился в этом проклятом салуне «Пусть брыкается». Он всегда был мне не по вкусу, даже когда я участвовал в состязаниях. Мне не нравилась публика, особенно шумная публика, но это было единственное место, где я наверняка мог найти фото, чтобы сравнить его с картинкой из «Орегониан». Это редкий его снимок без шляпы, сделанный в ту минуту, когда он получал призовое седло Первого мирового чемпионата, который он якобы выиграл. Оригинал хранится в витрине вместе с тем самым мустангом, на котором он якобы сидел в том знаменитом последнем заезде. Когда конь сдох, горожане отвезли его к таксидермисту и сделали чучело. Тогда-то я и с индейцами связался. Я собирался посетить «Пусть брыкается» позже, а сначала посмотреть сегодняшние соревнования – но все билеты были распроданы. Кассирша с нескрываемой гордостью сообщила: «Мы набиты под завязку. В этом году „Мир спорта“ ведет прямую трансляцию». И закрыла у меня перед носом окошко. Это после того, как я два часа простоял в очереди под палящим солнцем, а в животе ничего, кроме вчерашней тушеной грудинки с пюре, и пересохшее горло нечем смочить, кроме стаканчика струганого льда с розовым сиропом. Так что все указывало на салун «Пусть брыкается» тут же под трибунами. Зал был набит плотнее брикета с сеном – плечо к плечу, живот к животу, от стены до стены. Все хлебали и кричали во всю глотку. Полные стаканы ездили по стойке, обратно ездили пустые и доллары. И никакого льда, хотя жарко, как в бане. Единственным, что мешало помещению взорваться как перегретому котлу, был очкастый помощник шерифа, расположившийся на помосте у конца стойки. Его глаза походили на пару латунных манометров. Слава богу, мой рост позволял мне немножко возвышаться над этим. Над колышущимся морем ковбойских шляп я видел седло и чучело лошади. И взял курс на них. В море шляп виднелся небольшой островок возле стойки. Протиснувшись поближе, я увидел, что это кучка индейцев, человек пять-шесть, с непокрытыми головами. Все в одинаковых футболках и все одинаково мрачные. На футболках от плеча до плеча было напечатано слово «ВЫЖИВЕМ». Они не пили, и я заключил, что этим и объясняется мрачность. Я знаю, каково это. Я крикнул в их печальный кружок, что буду признателен, если они позволят ветерану угостить их в память о былых временах. Они подняли ко мне головы, и мрачность сменилась любопытством при виде этого ископаемого. Но раньше, чем они успели ответить, ударил колокол. – Подумать только, – удивился я. – Они до сих пор звонят в этот старый колокол, когда очередная деваха стягивает лифчик. Ура традиции. Две девицы-болельщицы, одетые ковбоями, взобрались на стойку. Та, что повыше, соловая блондинка, с пьяной решимостью трясет веревку колокола. Она спиной к нам, но по тому, как вылезли из джинсов полы рубашки, понятно, что рубашка расстегнута. Наконец бармену удается отнять у нее веревку. – Хорош, красавица. Тебя заметили – приступай. Галдеж стихает – все смотрят, как она стаскивает с себя рубашку. Потом заводит руки за спину, расстегивает бюстгальтер и отдает бармену. Он накидывает его на бельевую веревку, рядом с сотнями других. – Какой размер? – спрашивает он, подойдя к четырем кипам сложенных футболок. Она выгибает спину и хвастает: – Экс-эль. – Я бы сказал, средний, и то еле-еле, – высказывается он без галантности и вручает ей футболку с надписью. Она делает пируэт, подняв над головой свой приз с шелкографией: ПУСТЬ МОИ ВИСЯТ НА ВОЛЕ В «ПУСТЬ БРЫКАЕТСЯ»! Народ оглядывает ее и соглашается с барменом: «Сре-е-едний!» – и снова принимается пить и орать. Я удивляюсь: куда подевалось ковбойское рыцарство? – и тут кто-то тычет меня в бок. Это индеец протягивает мне полный стакан бурбона с водой. И в краснокожем кружке все, по-прежнему без шляп, тоже держат стаканы. А некоторые ловкачи – по два. Я поднял стакан в знак благодарности и подумал: а с другой стороны, не странно ли, что выживание и рыцарство так часто являются вместе? Рука об руку, щека к щеке, пузо к пузу? Я оставил индейцев, и, пока протискивался сквозь толпу к витрине, колокол зазвонил в честь пухлой маленькой подруги блондинки. Запыхавшись от усилий, я наклоняюсь к витрине. Ветхая лошадь – наглядное объяснение того, почему таксидермия вышла из моды. Седло растрескалось от сухости и покоробилось. Я озираюсь в поисках фотографии и вижу в стекле призрачное отражение лица, такого же растрескавшегося и покоробленного от времени, как старое седло и лошадиное чучело. Колокол перестал звонить, и я слышу, что у стойки начинается какой-то скандал насчет несовершеннолетних девиц и неоплаченной выпивки, но не придаю ему значения. Отдуваюсь в духоте, гляжу на отражение и с трудом могу поверить, что этот костлявый незнакомец – я. Все из-за новых электрических бритв. Тебе не нужно стоять перед зеркалом. Можно косить усы, читая утреннюю газету за кружкой кофе, и не замечать, как сохнет и щербится старая морда. Я продолжаю глазеть, и вдруг рука в перчатке выдергивает меня из забытья. – И вы, дедушка. Я вывожу вас отсюда, вместе с малолетними и несостоятельными. Это помощник шерифа и пара помощников помощника. Они продвигают к боковой двери двух девиц и полудюжину индейцев. Он собирается присоединить меня к их стаду. – Минуточку, черт возьми, – запротестовал я. – У меня есть деньги, и лет мне достаточно. – Достаточно, чтобы затоптали. И если есть деньги, почему не заплатили за виски. Посмотрите на себя – дышите, как ящерица. Сидели бы лучше в теньке на трибуне с остальными туристами. – С туристами? – возмутился я. – Ты назвал меня туристом? – Я не стал объяснять, что выпивкой меня угостили, а места на трибунах распроданы. – Я часть истории вашего чертова города! Кое-кто в Пендлтоне еще знает имя Джонатана Спейна. – Очень может быть, дедуля, но я не из них. Приканчивай свою халяву и шагай отсюда. Если кого из вас еще здесь увижу, точно попадете в историю. Потом я очутился на улице и брел под палящим солнцем, обалдев от виски и возмущения. Наверное, вид у меня был нехороший, потому что мои изгнанные соотечественники хотели доставить меня куда-нибудь в сохранности. Девицы хотели отвезти в больницу. Индейцы – накормить у себя в лагере, где стояли их вигвамы. Я предпочел индейцев. Сказал девушкам, что тронут их заботой, но в пендлтонской больнице достаточно пожил в тот год, когда запутавшееся лассо вырвало мне руку, и побывать там еще раз я не намерен, спасибо. Посмотрите лучше, как со всеми нами обошлись. Это будет вам уроком. Мой индейский эскорт состоит, оказывается, из представителей разных племен со всей страны. Они познакомились в тюрьме Дакоты после большой протестной сходки. И с тех пор собираются каждую осень. На животах их красных футболок со словом «ВЫЖИВЕМ» были напечатаны их клички. Тот, который подал мне дармовой бурбон, зовется Чинёным Коленом. Самый светлокожий – дядя Томагавк. Самый темный – Номер Девять, по песне Роджера Миллера[5 - Песня 1965 г. называется «Паровоз, паровоз номер девять» («Engine, Engine No. 9»).]. Номер Девять местный, как и малолетние девицы. Они ведут меня через парк на свою стоянку. Девушки суетятся, в пьяном беспокойстве о моем здоровье. Соловая блондинка даже предлагает мне свой билет, если я позволю отвезти себя к врачу. «Мой отец забронировал лучшие места на трибуне». Номер Девять готов спорить, что у Выживающих лучше. Говорит, что у них отдельная кабина с многоканальным телевидением. Девушки говорят, что должны это увидеть, и мы идем через ворота, мимо зигзагом расставленных вигвамов, к наблюдательному пункту, туда, где сетчатая ограда отгораживает индейскую стоянку от дороги, подводящей к коридорам. Более жаркого и пыльного места они найти не могли. У них действительно много экранов, хотя не совсем кабина. Вплотную к ограде стоит большой телевизионный трейлер «Мира спорта», и его задняя дверь полностью открыта ради ветерка с реки. Выживающие натырили основательную пирамиду сена и протянули к ее макушке черный пластик. Получилась тенистая пещерка, и мы можем видеть сквозь сетку всю работу телевизионщиков. Девушки соглашаются, что место удачное. Пухленькая достает из сумки поллитровку текилы, Чинёное Колено вытаскивает из сена арахис и лимоны, и мы рассаживаемся поудобнее. Люди в трейлере обращают на нас внимания не больше, чем если бы мы были курами на насесте. На мониторах мы видим происходящее на арене с разных точек и слышим голос диктора. По телевидению он доносится до нас на добрых полторы секунды раньше, чем по воздуху из громкоговорителей. «Женские скачки, друзья… и похоже, миленькая…» – и тут же эхом с арены: «ЖЕНСКИЕ СКАЧКИ, ДРУЗЬЯ… ПОХОЖЕ, МИЛЕНЬКАЯ ПТИЧКА В ГОЛУБОЙ ШЛЯПЕ УЛЕТАЕТ С ГОЛУБОЙ ЛЕНТОЙ». – Да, но не очень высоко в плане рейтинга, – слышится из трейлера. – Скучно, не увлекательно. – Это говорит женщина с острым подбородком. Она сидит во вращающемся кресле. – Традиция, – говорит помощник, вьющийся у нее за спиной; у него мешки под глазами и мешковатый велюровый свитер. – Женские скачки у них с самого первого родео. – Традиционное это еще не телевизионное, – сообщает она ему. – У нас нет ничего поживее? Он смотрит в блокнот. – Следующий номер – езда на быке. Самый забойный. И смотрите-ка. Первым – наш удалец из Уоттса. – Этот нахальный коротыш с пресс-конференции? – Он самый. В роскошной красной шляпе. Возьмем его ручной камерой. – Лучше нахальный, чем скучный. Давай. – Она поворачивается к микрофону. – Феликс? Держи мне черного наездника. Это заставляет меня присмотреться внимательнее. Может быть, все-таки придется сравнивать лица. – Возьми ручной, Феликс. Мне нужен крупно молодец из Уоттса. Он будет выходить из коридора номер… Диктор подсказывает ей: – А теперь в коридоре номер два на бычке Колыбельный братьев Кристенсен лошадка совсем другой… э-э… породы. Впрочем, друзья, любой завзятый любитель родео знает, о ком я говорю: Дрю Вашингтон. Один из популярнейших молодых ковбоев, прирожденный чемпион, если я что-нибудь в этом смыслю. В прошлом году Дрю занял второе место, сегодня, после двух дней, он идет первым с большим отрывом. Единственное, что ему нужно сейчас, – усидеть до конца. Никаких трюков. Если он продержится до колокола, то не только будет первым – он будет первым представителем своей расы, завоевавшим призовое седло, после бессмертного черного ковбоя, победителя первого Пендлтонского родео. Тут я вскочил как ошпаренный: – Придержи коней! Джордж Флетчер на нем не победил! Оператор занял позицию у второго коридора, но между досками мы видим только ступню наездника. На ней потрепанная кроссовка со шпорой, примотанной к резиновой пятке. Изображение колышется и подпрыгивает в щели между досками. – Похоже, Дрю трудновато держаться на старине Колыбельном, даже в кроссовках. Что ты сказал, Тайфун? – Он ведет разговор с клоуном[6 - Одна из функций клоуна на арене – отвлекать животное, если оно сбросило седока.] на арене. – Спрашиваешь, почему столько наших ковбоев стали носить кроссовки вместо сапог? Я не знаю ответа. Может, ты мне скажешь, Тай? А, понял: чтобы их не путали с дальнобойщиками. Публика стонет. – Хорошо, Тайфун, вот тебе задача. Можешь сказать, у кого Флетчер выиграл призовое седло? Правильно. У Джексона Сандауна, бессмертного Красного Всадника, индейца нез-персэ. Впоследствии Джексон Сандаун… Смотрите! Вот он выбежал. Взрывной бык, короткий запал. Держись, ковбой! Бык вылетел из коридора, шляпа наездника заполняет экран, бешено подпрыгивая. Я прильнул к сетчатой изгороди, но вижу только неясное мелькание этой пурпурной шляпы, сдвинутой набекрень, и под ней – дерзкую улыбку. Но гибок, я вижу. До поры ты был гибок, как дым. – На третью! – шипит начальница в микрофон. – Третья камера, фокус! Мне надо больше лица! Дай больше лица и фокус! Камера с другой стороны арены берет наездника крупным планом. Диктор не умолкает. – Злой бык, крепкий всадник. Иихоу! Дрю Вашингтон из Уоттса, леди и джентльмены, козырной туз, прирожденный чемпион! И вот колокол! Он удержался, друзья! Он победил! Впервые за полвека с лишним мы, кажется, получили… надеюсь, вы понимаете, друзья, что я не имею в виду абсолютно ничего оскорбительного, – просто таким именем наградила его история… – И мы слышим дважды, сперва из трейлера, а потом из громкоговорителей на арене: – Второго НИГЕРА ДЖОРДЖА ФЛЕТЧЕРА! И тут я увидел, как гибкость тебе изменяет, – увидел даже на этих маленьких телеэкранах. – Абсолютный чемпион этого года, обладатель главного… Тысячеголосый вздох толпы, и ликование диктора сменяется ужасом. – Не может быть! Он повис. Повис! Давай же, Дрю. О боже, его прижало, головой назад. Экраны показывают все в подробностях, с разных точек: как жесткую перчатку захлестнула веревка и прижала поперек тела… как рука в локте согнута под неестественным углом… как бьется голова о широкий бок быка, сильно, раз за разом. Лихая шляпа отлетает, и открылось детское лицо, искаженное болью и страхом. Наш чемпион – всего лишь мальчик, тощий паренек, и болтается, как тряпичная кукла. На выручку бросаются клоуны, потом верховые помощники. Только четырьмя лассо удается остановить быка, чтобы высвободить руку из-под веревки. Потом сирена и мигающий свет. Пока медики осматривают повреждения, телевизор показывает замедленные повторы. Диктор сообщает подробности. – Вот когда это произошло. Наездник – левша и почему-то спешивается слева… и его прижимает к левому боку животного, спиной. Вот! О! О боже! Бык подбрасывает его… и опять!.. Колыбельный, один из самых ярых быков во всем родео… О боже мой… Самых ярых во всем родео, о боже, о боже мой. Я был рад, что под руками ограда. От сирен, от замедленных повторов у меня помутилось в голове. Надо было старой кляче пить крепкий виски под жарким солнцем и на пустой желудок? Нет, не надо было. Я понимал, что надо сесть и успокоиться, но хотел увидеть. Больше лица, как режиссерша. И когда с воем в пыли выехала «скорая помощь», я, как идиот, побрел за ней вдоль изгороди. Не знаю, чего я хотел – остановить ее, повернуть в другую сторону? Знаю только, что совсем не хотел оказаться через несколько минут в такой же, под завывание сирены. И в итоге – снова в проклятой пендлтонской больнице, на обследовании, вслед за тобой… снова в прошлом, с вереницей мыслей о нем: пар… свисток паровоза, назад по ржавым рельсам памяти. Глава вторая Сюрприз Паровозный этот свисток был давно, чуть ли не, черт его, в другом веке. До всякой Второй мировой и Первой мировой, и подавно до «Мира спорта». Впервые кто-то из нашей семьи пересек линию Мейсона – Диксона[7 - Линия Мейсона – Диксона – граница между Севером и Югом США, в прошлом – между свободными и рабовладельческими штатами.], а тем более забрался так далеко на север, и я гордился тем, что этот кто-то – я, младший сын, семнадцатилетний, ясноглазый, как младенец, и почти такой же наивный. Этот новый мир я наблюдал через щель между досками в открытом скотском вагоне. Путешествовал я без роскоши, но устроился с удобствами. Тощий зад мой покоился на свежей соломе, голова – на седле. Я лежал босиком и с удовольствием шевелил грязными пальцами ног в воздухе, насыщенном золой. За многокилометровый путь у меня все перепачкалось золой, кроме сапог. О сапогах была особая забота, их защищали от золы и ветра ящики и брезент. Они сияли, несмотря на зольный ветродуй. На голенищах спереди был вытиснен конфедератский флаг, они сияли от многократных чисток. Время от времени я и здесь их протирал. До Пендлтона оставалась еще ночь езды, и я хотел выступать там в блестящих. Паровоз снова свистнул, и между досок я увидел, по какому случаю он свистит. – Антилопы, Стони! Вилорогие антилопы! Посмотри, как бегут! Рядом со мной стоял мой конь Стоунуолл[8 - Конь назван в честь выдающегося генерала южан Томаса Джонатана Джексона (1824–1863) по прозвищу Стоунуолл («Каменная стена»).]. Он широко расставил ноги из-за качки вагона и смотрел поверх последней доски, заложив назад уши. Стоунуолл был большой серый мерин, шестнадцати ладоней[9 - 1,6 м с небольшим.] ростом – в самый раз для такого долговязого всадника, как я. Нрава капризного и подозрительного, но надежный на длинных перегонах – даже по железной дороге. Мы выросли и сдружились в Теннесси. – Эй вы, попутчики! – крикнул я в переднюю часть вагона. – Видите их? Настоящие антилопы… В другом конце вагона равнодушно стояли голубой подсвинок и лягливая лошадь. Видная пара, надо сказать. Свинья была вся разукрашена серебряными звездами, а лошадь – ярко-зелеными трилистниками клевера. Тоже ехали на большое представление. Заслуженные артисты. Впереди загрохотало. Поезд с грохотом мчался по мосту над ущельем. Мне пришлось подтянуться на верхней доске, чтобы увидеть реку внизу. Она была далеко – узкая голубая ленточка в глубокой расселине. Когда проехали мост, я убрался с ветра и в сотый раз вынул из кармана рубахи афишку. Экстренный * На Родео * * Поездка в современном поезде * Подлинная кухня Фронтира[10 - Фронтир – западная граница американской территории, осваиваемая поселенцами. С 1700 по 1890 г. она постепенно сдвигалась на запад, почти с Атлантического побережья до Тихоокеанского.] + Салон-вагоны + Танцы + Азартные игры Середину афиши занимала карта с маршрутом экстренного: ДЕНВЕР – ПЕНДЛТОН. Я провел по нему пальцем до реки. – Господа. – Я улыбнулся моим спутникам. – Мы только что пересекли Снейк-ривер. Теперь мы в штате О-ре-гон. Вы рады? Звездная свинья хрюкнула по-прежнему равнодушно, а клеверная лошадь в ответ лягнула ящик. Я пожал плечами: – Ну что ж. На всех не угодишь. Я смотрел на пейзаж, пока не село солнце, потом ушел с холодного ветра, проникавшего сквозь щели. Собрал дощечки разбитого лошадью ящика и на большой сковороде развел костерок. Из сумки с провизией вытащил громадный ямс[11 - Так на Юге США называют сладкий картофель – батат.]. Несколько недель назад я заехал на ферму к двоюродной бабке, и она дала мне, кроме стеклянной банки с желтым самогоном, кучу ямса. «Возьми, – велела она. – Вся эта ерунда в твоем мешке кончится, а он останется». Она была права. Кофе, кукурузные булочки, сыр и рыбные консервы ушли быстро, яблоки я доел черт-те сколько километров назад. Денег у меня хватало, и кувшин оставался непочатым, но маршрут наш со Стоунуоллом пролегал в стороне от магазинов и повода выпить не давал. Вот уже несколько дней мы питались ямсом – эта картофелина была последней и самой крупной. Я заточил обломок дощечки ножом и насадил на нее картофелину. Стоунуолл наклонился и понюхал. – Терпение, сэр, – сказал я нюхальщику. Я знал, что он может съесть свою порцию сырой, но как церемонный южанин заставил его подождать, когда ужин подадут всем. Я пристроил вертел над огнем, положил голову на седло и посмотрел на звезды. Долог путь от Теннесси. Как я уже сказал, я был младшим из братьев Спейн и младшим в семье, не считая сестренки. Только с ней мы и были близки. К тому времени, когда мне исполнилось десять, а ей восемь, наши братья разъехались, отправились кто куда, бродяги. Но не дальше Нового Орлеана, Галвестона и других таких городов – словом, все на юг. Я говорил сестре, что, когда уйду из дома, придумаю, ей-богу, кое-что получше. Поклялся, что на север поеду и буду странствовать, пока не доберусь до настоящей границы, если такая еще осталась в нашей, почти оседлой уже стране. – Далекий путь, сестренка, – сказал я, улыбаясь этим северным звездам, гордый, как лягушка, съевшая светляка. Поезд пыхтел, одолевая крутой подъем. Веки у меня отяжелели, звезды померцали, погасли. Я уже задремывал, как вдруг, ниоткуда, послышался будто бы приближающийся гром. Но между мной и звездами не было ни облачка! Гром все приближался и приближался сзади и сменился пронзительным ржанием. Только я хотел посмотреть в ту сторону, как в звездном небе прямо над моей головой пронеслось большое растрепанное черное тело. Оно с грохотом приземлилось в неосвещенной передней части вагона и затормозило со стуком, обратив в бегство свинью и лошадь. Я приподнялся на локтях, и в это время сзади снова застучали копыта и надо мной пронеслась вторая тень. Тень со стуком затормозила рядом с первой. Обе развернулись и надвинулись на меня из темноты. Я схватил палку с ямсом и, как штык, выставил навстречу громоздкой паре. Мое смешное оружие как будто произвело впечатление на всадников. Они спешились и подошли к костру, пристально разглядывая клубень, насаженный на его конец. Один был индеец, худой, прямой, тонкогубый, в шляпе с прямыми полями, и глядел мрачно. Сапоги на нем были индейского типа с мягким верхом, изношенные почти до смерти. Он задумчиво водил по щеке странной монетой. Второй был черный и так же весел, как первый угрюм. Шляпа на нем была настолько старой и бесформенной, что невозможно было угадать ее первоначальный вид. Я ждал, что они предпримут. Индеец сдвинул шляпу на затылок, и я увидел, что глаза у него дико блестят и в них ни капли страха. Они были – голодные. – Хороший ямс, – сказал он. Черный наездник кивнул: – Несомненно. А не согласится ли наш благородный молодой громобой разыграть его в картишки? Глава третья Настоящий десятицентовый вестерн Не много времени понадобилось, чтобы разглядеть, какая странная пара вклинилась в мою жизнь. Даже самый неопытный глаз узнал бы в них настоящих бывалых молодцов из десятицентовых вестернов[12 - Десятицентовые вестерны – приключенческие романы о Диком Западе со стереотипными персонажами и фабулами, популярные во второй половине XIX века.]. Черный был меньше ростом, но возмещал это зубами: они сияли не хуже луны, плясавшей со звездами за его плечом. Себя он представил как мистера Флетчера, но зови меня просто Джорджем, а своего молчаливого товарища – как мистера Джексона Сандауна. – Можешь звать его Джек-На-Закате или Сонный Джек, все равно как, – индейцы все время меняют имя. Я прикинул, что мистер Флетчер сантиметров на пятнадцать ниже меня и раза в три старше. Трудно сказать, что выдавало его возраст. Лицо у него было младенчески гладкое, а глаза плясали, как бесенята, у которых вообще нет возраста. У него как будто все плясало – от черт лица до ног в сапогах. Он ни секунды не мог находиться в покое, и казалось, он пляшет под скрипку, а скрипка – его рот. – Конечно, мы поняли, что поезд едет на родео, – говорил он. – По эту сторону Скалистых гор все туда едут. Ты тут сзади сидишь, сынок, с поддельной ирландской лошадкой и звездно-полосатой хрюшкой. И не представляешь себе, какие у них там впереди развлечения! Подержи мне зеркало, будь другом. Я немного припомажусь. Он вылез из пыльной рабочей одежды и достал из седельной сумки парадную. Расфрантившись, как павлин, он занялся своей седоватой прической. Я держал зеркало. У индейца был свой выходной наряд – строгая тройка и крахмальная белая рубашка. По его морщинам я понял, что он даже старше Флетчера. Он был такой же узкобедрый, но прямой и негнущийся, как палка. Глаза у него блестели так же, как у его черного товарища, но они не плясали. Они не моргали даже. Они сверлили, как пара закаленных сверл. Его блестящие волосы были заплетены в косы с обеих сторон и сплетены вместе под подбородком наподобие галстука. Конец этой двойной косы он пытался продеть в золотой самородок с дырочками. Видимо, одна из них была сквозная. – Дай мне этого жира, – сказал он. – Ну конечно, Закатный. – Джордж бросил ему на ладонь шматок помады и подмигнул мне. – Я ничего не пожалею, лишь бы подсластить кислое личико мистера Джексона. Индеец смазал помадой растрепанный кончик косы, а Джордж продолжал болтать. – Слышишь, в этом поезде пропасть возможностей, если кто готов за ними слазить и в состоянии поиграть. Ты как думаешь, ты в состоянии? – спросил он меня. – Я в состоянии. Настроение у меня было бесшабашное. Прикончив вместе со мной последний ямс бабушки Рут, они сразу принялись за ее самогон. – Только покажите мне, куда лезть. – Ты сперва обуйся. – Он кивнул на мои грязные ноги. – Нас там ждет высшее общество. Я сел, надел носки, потом достал из укрытия сапоги. Оба спутника выпучили глаза. Впервые с тех пор, как они вскочили на поезд, Джордж Флетчер, кажется, не нашел слов. Заговорил в конце концов индеец: – Сколько они стоят, твои сапоги? – Точно не могу сказать, мистер Джексон. Отец купил их в Нашвилле мне на шестнадцатилетие. Знаю только, что не отдам их ни за какие деньги. Это заявление вывело Джорджа из транса. – В Нашвилле? В Нашвилле, Теннесси? Я знал одного коновала из Нашвилла. Ветеринар никудышный, но такого франта ты в жизни не видел. Выходил принимать жеребенка разряженный, как плантатор. Но таких, как на тебе, роскошных, даже у него не было. Мм. Нет, Джордж постарается не выглядеть чучелом рядом с вами, франтами. Будь добр, протяни мне вон ту коробку. Я достал из-за его ветхого седла круглую коробку. Он отстегнул крышку и вынул стетсон с высокой тульей, цвета свежего масла. Теперь я выпучил глаза. Он крутанул ее на пальце и улыбнулся мне. – Ты когда-нибудь по верхотуре бегал, мистер Нашвилл? Не думаю. Но лучше этого поезда не найдешь, чтобы поучиться, и луны такой, чтобы освещать дорогу. Только смотри, куда ставишь ногу, и делай, как я, тогда все будет в порядке. Он надел стетсон и затянул шнурок под подбородком. Я тоже надел шляпу и заправил шнурок. Индеец поднял свою косу на макушку и нахлобучил шляпу с плоскими полями. – Осторожней по лестницам, – хмуро посоветовал он. – Ржавчина хорошую кожу испортит. Приятно было знать, что мои новые друзья заботятся о моих ногах и моей обуви. Оказалось, что ржавые лестницы для меня не самое сложное. Я перешел по сцепу, влез на крышу товарного вагона и только тут почувствовал, как это высоко. Луна хорошо освещала дорогу, но уверенности мне не придавала. Я старался не обращать внимания на каменистый ландшафт, проносящийся мимо, и сосредоточиться на том, куда ставлю ногу. Когда я дошел до гремящего проема между вагонами, он показался мне глубоким, как ущелье Снейк-ривер. Джордж и Сандаун прыгнули не задумываясь и приземлились в золотых всплесках. Когда золото опало, я увидел, что они стоят по пояс в полувагоне пшеницы. Они поманили меня, и я знаком показал им, что прыгну, только наберусь сейчас храбрости. Пока я набирался, паровоз дал свисток. – Прыгай, Нашвилл, – крикнул Джордж. – Давай! Сейчас же! Худое лицо его друга было повернуто навстречу летящей саже. Паровоз снова засвистел, и они оба легли в пшенице. Впереди под колесами снова загремел рамочный мост, более короткий, чем над Снейк-ривер, и гораздо ниже! Считаные сантиметры между трубой и поперечной балкой! Я глубоко вздохнул и прыгнул – за мгновение до того, как над нами пронеслась балка. Пшеница забилась в рот, заткнула ноздри. Я сел, отплевываясь, но они тут же повалили меня. Мы лежали навзничь и смотрели на пролетающие балки. Когда мост кончился, Джордж сел и улыбнулся мне. – Какой-то у него пасмурный вид, а, Джек? – сказал он. – Может, пшеница ему в нос набилась? Индеец сел с другой стороны от меня. – У них там ямс растет. Может, он не привык к пшенице. Наверное, он пошутил, но на лице не было и тени улыбки. Казалось, он напрочь лишен чувства юмора. Мы проползли по пшенице вперед и перепрыгнули на крытый вагон. После пережитого страха это далось легко. Дальше была платформа с каким-то громоздким предметом, запеленутым в брезент, величиной с какую-то из этих новых сельскохозяйственных машин, которые работали на бензине. Мы спустились туда, присели у непонятного предмета и стали выгребать зерна из манжет и других щелей. Джорджа Флетчера одолело любопытство. Он отвязал угол брезента, заглянул внутрь и тихо свистнул. Затем аккуратно привязал брезент. – Что там? – спросил я. – Комбайн? Он помотал головой: – Нет, если только мистер Роллс и мистер Ройс не занялись сельскохозяйственной техникой. Я же говорю, в этом поезде полно призов. Поднимайся, Джек! Время уходит. Следующий вагон был украшен закопченной красно-бело-синей тканью, цветов государственного флага. Мы запрыгнули в маленький тамбур. За дверью слышались громкие голоса и смех – они немного пугали. Я рылся за поясом, вытаскивал зерна. – Чувствую себя как мякина, – прошептал я. – А я себя чувствую как картежник на миссисипском пароходе, – похвастался Джордж. – Как родное дитя фортуны. – Но сказано это было шепотом, так что не я один робел. – Джек, мумбо-юмбо твое при тебе? Индеец, нагнув голову, заглядывал в окошко двери. Не обернувшись, он запустил палец в часовой кармашек жилета и вытащил странную монету. Она была большая, тяжелая, медная. Он потер ее о подбородок. – Что это? – спросил я. Тоже шепотом. – Это важный амулет мистера Джексона, – сказал Джордж. – Цент с головой индейца – с Всемирной ярмарки тысяча девятьсот четвертого года в Сент-Луисе. Бюро по телам индейцев отправило его в Сент-Луис – бесплатно! – Я последний живой родственник вождя Джозефа[13 - В 1877 г. племя нез-персэ восстало из-за ограничений на охоту. Вождь Джозеф повел часть племени с тихоокеанского северо-запада через Айдахо, Вайоминг и Монтану в Канаду. На протяжении 300-километрового пути индейцы не раз наносили поражение превосходящим силам правительства, но на границе вынуждены были сдаться, оговорив условия мира.], – сказал индеец. – Сын его брата. – Да, мистер Джексон, как он говорит, – законный наследник трона нез-персэ. Если бы у них был трон, хи-хи-хи. Расскажи парню про монету, ваше величество. Индеец отвернулся от окошка и осмотрел меня с ног до головы – достоин ли я. Потом изобразил, как засовывает медную монету в щель. – Там была машина. Со щелкой сверху, вроде копилки. Туда суешь двадцать пять маленьких центов, а оттуда… Он перестал засовывать, и медная монета скрылась между медными пальцами, исчезла, но не картинно, как у фокусника, а естественно, как рак уползает в ил. Индеец дернул воображаемый рычаг, и монета возникла на другой ладони. – …выпадает один большой. В двадцать пять раз счастливее. – Индейская арифметика, – пояснил Джордж. – Мы цивилизованные люди, мы понимаем, что так не бывает. С другой стороны, знаем, что так может быть. Лично я однажды целое Рождество играл в орлянку против этого чертова цента – и не выиграл ни разу. Я посмотрел на них с сомнением. – То есть в среднем, ты хочешь сказать? – Я хочу сказать – ни одного броска! Орел, решка, не угадал – проиграл. Этот чертов медяк никогда не проигрывает. – Никогда? Это невозможно. На лице у индейца мелькнуло что-то отдаленно похожее на тень улыбки. – Хочешь поспорить? – Поспорить? На что? – На мой золотой самородок – что из двадцати пяти раз не угадаешь ни разу. – Большим пальцем он щелкнул ко мне монету. – Подбрасываешь ты. Я поймал монету одной рукой и шлепнул на тыльную сторону ладони. Если я хочу завоевать уважение этих ветеранов, нельзя поддаваться на их блеф. – Играем, – сказал я. – Решка. Я поднял ладонь. При свете из окошка заблестел медный профиль индейского вождя. Я снова подбросил. – Один раз угадываю из двадцати пяти, и самородок мой, так? – Теперь из двадцати четырех. – Да, из двадцати четырех. Орел… а что я ставлю – на тот невероятный случай, если проиграю? Флетчер хихикнул. Лицо индейца ничего не выражало. – Что-нибудь такое же хорошее, – сказал он и посмотрел на мою руку. Монета лежала решкой. – Осталось двадцать три раза. Я сдался примерно на пятнадцатом. Устал слушать хихиканье Флетчера. Поэтому, когда мои ковбойские сапоги величественно шагнули из тамбура в вагон, они были на ногах другого ковбоя. Я шел в индейских мягких. Мы стояли и моргали при виде неожиданной роскоши: ковры, богатая отделка, охотничьи трофеи – как кабинет важного господина в особняке. – Черт, – огорчился Флетчер. – Это не общий вагон, это персональный вагон Оливера Нордструма. В вагоне плавал табачный дым и теснилась на удивление разношерстная публика: туристы, игроки, ковбои, парикмахеры и просто горожане. Большинство – у черной доски в другом конце салона, и толстый человек на возвышении записывал их ставки. Записывал мелом, пил шампанское и потел, как чайник. Официантка с бутылкой на подносе заменила ему пустой бокал полным. Она была то, что в Новом Орлеане называется «французская светло-желтая»[14 - «Светло-желтый» – оскорбительное название светлокожего человека с негритянской кровью. Здесь – креолка.]. Одета, как южная барышня, – в голубое шелковое платье с открытыми плечами и голубые ботинки на высоком каблуке со шнуровкой спереди. Наряд вполне сгодился бы для любого светского бала, если бы не кушак. Это было пестрое хулиганство – из попугайского оранжевого и павлиньего зеленого, завязанное узлом на талии. Женщина смеялась, наливала бокалы и взмахивала кушаком, как дерзкая цыганка, – пока не увидела нас. Она извинилась и направилась к нам с таким разгневанным видом, что можно было подумать, сейчас нам расшибут головы бутылкой или огреют подносом с бокалами. – Джордж Флетчер! Ты что тут делаешь? Я слышала, ты поехал скот клеймить на состязаниях в Кулдесаке и получил заражение, когда тебя мул укусил. Надеялась – смертельное. – Добрый вечер, мисс Джубал, – сказал Джордж, дотронувшись до шляпы. – Скончался мул, а не Джордж. Однако приятно знать, что ты обо мне думаешь. – Ослепительная его улыбка была обращена к ней, но взгляд – на шампанское. – Я тоже о тебе думал. Каждый раз, когда ставил тавро на круп хорошенькой телки, думал о тебе. – Мне все равно, о чем ты думал или не думал. Я знать хочу, что ты делаешь в моем поезде? – Ты не читала? Я еду в Пендлтон на родео, чтобы выиграть большой Мировой чемпионат. На первых страницах, по всему Айдахо. Вагон дернуло в сторону, ей пришлось сделать шаг, и Флетчер смог ухватить конец ее кушака. – Газета в Бойсе называет меня Черным Королем наездников, только еще не коронованным. – Не жди от меня короны, черный. – Она поворачивалась то влево, то вправо, чтобы он не достал до бутылки и до подноса с бокалами. – Хватит с меня того, что ты не явился и не повез меня на ярмарку в Харни, как обещал. Я чуть не все воскресенье проторчала на станции, ждала телеграммы, что тебя зарезали или еще что-нибудь. А потом выясняется, что ты отправился на какое-то навозное представление! Джордж крутил в пальцах конец ее шелкового кушака. – Луиза, зачем такие грубые выражения? Тебе это не к лицу. – Глаза его смотрели искренне и вместе с тем похотливо. – Извини за это недоразумение. Я, наверное, перепутал день. Но даю тебе честное благородное: когда меня коронуют, я сделаю тебя моей королевой. Что ты на это скажешь? – Скажу: брехня собачья. – Она круто повернулась, оставив кушак в его руке. – Тебе наденут кое-что на голову, Джордж Флетчер, только не корону. Джордж повернулся к другу. – Джек, почему эта женщина во мне сомневается? Надо было привезти ей газету из Айдахо… – Она сомневается в тебе, потому что у нее правильные понятия, – ответил Джексон Сандаун. – Правильные понятия? – Джордж широко раскрыл глаза. – Любой человек с понятием знает, что Джордж Флетчер обязательно победит. – Нет, лошадиный король, – только не тот, у кого есть доллары. – Женщина показала на доску тотализатора. Справа были написаны столбиком имена. Первым – «Индеец Джек Сандаун», восемь к пяти против второго кандидата «Нигера Джорджа». Джордж фыркнул. – Нордструм и остальные простофили? Много они понимают? Половину от ничего – вот сколько! Послушать их, так еще Нашвилл нас обоих объедет. Луиза, я хочу познакомить тебя с нашим молодым джентльменом, если на время воздержишься от крепких выражений. Церемонию знакомства прервал крик из толпы: – Джордж Флетчер? Хо-хо, это ты, Джордж? – Гляди, – проворчал Джордж. – Сам главный набоб. Толстяк спустился с возвышения и заковылял к нам. Я заметил, что у него одна нога короче и на ней ортопедический ковбойский сапог. – И Джек Сандаун здесь! – Голос его источал дружелюбие. – Вы в нашем поезде, джентльмены? Великолепно! Я понятия не имел. И вид у вас просто потрясающий, честное слово! Твоя золотая шапо просто ослепляет. А у тебя, Джек, что я вижу? Новые сапоги, изумительно, ничего подобного не видел. Слушайте, вы, двое. Окажите мне честь. Он подозвал Луизу и взял с ее подноса два бокала. Женщина при этом не могла удержаться от иронической улыбки. Она выдернула кушак из руки Джорджа. – Где вы расположились? – продолжал Нордструм. – Полагаю, ехали впереди, в пассажирских? – Не совсем, – уклончиво ответил Джордж. – Мы ехали сзади, – монотонно, без тени юмора, сообщил индеец. – В нашем личном вагоне. Привлеченные потной суматохой вокруг индейца и негра, стали подходить другие люди. – Ребята? – Нордструм обнял их за плечи и притиснул к себе. – Как говорится, из первых уст. Кто из вас, тузы, в субботу унесет с арены седло чемпиона мира? Они не ответили сразу. Даже жизнерадостная болтовня Джорджа утонула в потном потоке дружелюбия. Было продолжительное молчание. Потом, словно сговорившись, Джордж и Сандаун одновременно подняли правую руку по-индейски: «Вот кто». Это вызвало хохот у окружающих, а Нордструм опять их тиснул. – Речь настоящих тузов. – Нордструм засмеялся. – Кстати: хочу представить вам других королей, дам и валетов, которые примут участие в нашем маленьком карточном сражении. Билл? – Он махнул толстой рукой. – Вот один из тех джентльменов, которых вы мечтали увидеть. Идите к нам, сэр. Все вместе, все вместе… Народ расступился, пропустив из плюшевого сумрака внушительную группу, движущуюся клином. Впереди шел, очевидно, «сэр», приглашенный Нордструмом: поразительный господин со снежными волосами до плеч и такой же масти усами и эспаньолкой. Одет он был в светло-коричневый костюм из оленьей кожи, скроенный по последней моде, если не считать вшитых на бедре ножен с ножом и чехла с фляжкой, висевшего на ремешке с бисером. По пятам за ним шли не первой молодости наездница с волосами мандаринового цвета и мужчина с лицом терьера и бордовыми подвязками на рукавах. За этой парой – трио, настолько же бесцветное, насколько колоритны были трое первых, – угольно-черные костюмы, угольно-черные цилиндры и лица, как остывшая зола. Замыкал группу невероятных размеров человек или же нечто прямоходящее, как человек, и втиснутое в человеческую одежду. Он был без шляпы и без волос, даже без ресниц. Мышечный аппарат так и выпирал из-под кожи – он весь был в мускулах, вплоть до черепа. Даже ушные отверстия почти заросли мускулами. Ростом он был с меня, если не выше, и весил, наверное, вдвое больше моих жалких семидесяти двух килограммов. Но толстым он при этом не был, наоборот, угадывалась словно бы какая-то истощенность, словно он еще рос, и телу было тесно, не хватало объема. Грудь распирала рубашку и подтяжки. Рукава были туго натянуты на длиннющих руках, фасонные полотняные манжеты едва сходились на толстых запястьях. Можно было подумать, что обезьяну противоестественно одели и обрили для циркового номера. Но было в нем нечто еще более противоестественное, только не видимое глазу, – оно окутывало гиганта, как облако заразного воздуха. Даже угольно-черные с мертвыми лицами сторонились его. Оливер Нордструм надувал щеки и улыбался подошедшим, глаза его напоминали яичные желтки под сливочным маслом. Он походил сейчас на жирненького богатенького мальчика, необъяснимым образом принятого в шайку отчаянных ребят. Он взял седого за кожаную манжету и подвел к нам. – Билл, пожмите руки двум лучшим наездникам в мире: Джеку Сандауну и Джорджу Флетчеру. Ребята, познакомьтесь с Уильямом Коди[15 - Уильям Коди (Буффало Билл, 1846–1917) – армейский разведчик, охотник, поставщик бизоньего мяса строителям железных дорог (отсюда прозвище Буффало, т. е. Бизон). Впоследствии хозяин разъездного шоу со стрелками и наездниками «Дикий Запад».]. Я чувствовал, что Нордструм не просто так раздувает щеки, но не ожидал ничего такого выдающегося. – Буффало Билл? – тихо вырвалось у меня. Я думал, он давно преставился. Но вот он сам во плоти и по-прежнему молодцом. – Буффало Билл Коди? Джордж и Сандаун вежливо кивнули. Буффало Билл не подал им руки. А на негра едва взглянул. Краснокожего, однако, измерил долгим взглядом, словно оценивал племенное животное. – Ну вот, Билл, когда вы увидели нашу пару тузов, что вам подскажет ваше игроцкое чутье? На кого бы вы поставили? – Я не игрок, Оливер. Это по части мистера Хендлса. – Без меня, без меня, – тявкнул маленький мужчина. – Не в этой глухомани с темными лошадками. Попадешь тут, как кур в ощип. Буффало Билл обратился к великану: – А ты, Фрэнк? Ты разбираешься в лошадиных статях. На кого ты поставишь? Трое угольно-черных расступились, чтобы он рассмотрел соперников поближе. Сперва он остановил глаза на Джордже, голубые и холодные, как сосульки. Он произвел толстым носом тихий звук, который, вероятно, означал насмешливое фырканье, и продолжал смотреть. – Фрэнк Готч, – театральным шепотом произнес Нордструм, загородив ладонью рот. – Отобрал пояс у Фармера Бернса в девятьсот первом и с тех пор его удерживает. Джордж выдержал тяжелый взгляд Готча, не изменившись в лице, – он смотрел на великана благодушно и улыбался. А мне уже приходилось видеть такой взгляд – из прорезей в белом капюшоне. – Фрэнк Готч? – сказал я, чтобы отвлечь этот взгляд. – Где же я слышал это имя… Я прекрасно помнил где. В мой десятый день рождения отец повез меня на ярмарку в Мемфис. Мы видели, как молодой кудрявый Адонис – Фрэнк Готч – дважды за сорок пять минут уложил на лопатки Душителя Льюиса. Трудно было поверить, что эта туша и тот Адонис – один и тот же человек. – Вы борец, мистер Готч, будете бороться? Пока он переводил взгляд на меня, окружающие сдерживали смех. Ответ его прозвучал сдавленно и тихо, как рычание кого-то запертого в клетке. – Толстый щенок пернет, когда его пнешь? Тут публика взвыла. Нордструм шлепнул себя по короткой ноге, а Буффало Билл заблеял из-под усов, как козлик. Ответил мне мистер Хендлс. – Да, молодой человек, он борец. Очень хороший борец. Но ты не поэтому слышал имя Фрэнка Готча. Хороших борцов на свете много. Фрэнк Готч не просто борется. Он сокрушает, понятно? Сокрушает с нечеловеческой силой. Вот чем прославлено имя Фрэнка Готча. – Мистер Хендлс повернулся к остальным. – Он крушит. Он ломает. Он размазывает. Покажем им, Фрэнк? Что мы можем сделать всего двумя пальцами? У кого-нибудь есть монета? Только большая, толстая? Серебряный доллар? Песо? Не подумав, мы с Джорджем одновременно посмотрели на индейца. Сандаун быстро сжал кулак, но было поздно. Вслед за нами на него посмотрели все. И придвинулись поближе, вытянув шеи. Сандаун попался. Прятать монету было невежливо. Он разжал кулак – монета лежала на медной ладони. Мистер Хендлс цапнул ее, как змея – мышку. – Эта годится, Фрэнк? Готч взял монету и повернул ребром – убедиться, достаточно ли толста. Удовлетворенный осмотром, он шевельнул плечами и отошел назад. Кружок вокруг борца расступился. – Вот он, почтенная публика, – кривя рот, пролаял зазывала, – ваш чемпион мира по борьбе и всемирно известный силач Сокрушитель Фрэнк Готч! С демонстрацией той самой нечеловеческой силы, о которой мы говорили! И для вашего просвещения сегодняшняя демонстрация абсолютно бесплатна! Чемпион, прошу… Готч выпрямился и выставил два пальца буквой V. Они были большие и розовые, как сосиски. Потом поместил монету между пальцами, вдохнул сквозь зубы и начал монету сжимать. Лицо у него побагровело. Сначала ничего не происходило, потом монета стала гнуться. Она гнулась медленно и неуклонно и наконец образовала прямой угол. Зрители закричали и захлопали. Готч победоносно улыбнулся и небрежно подбросил монету. Сандаун поймал ее в дыму и зажал в кулаке. – Бьюсь об заклад, вы никогда не видели, чтобы человек мог так сделать. – Буффало Билл улыбался зрителям, еще более походя на козла, чем прежде. – Ну что, друзья? – подзуживал зазывала. – Кто видел что-нибудь подобное? Всего двумя пальцами? Люди вокруг только качали головами и бормотали: «Никогда такого не видел» или «Нужна сверхчеловеческая сила» и тому подобное. Вдруг раздался монотонный голос, и все разом смолкли. – Один раз видел, одного человека. – Это произнес индеец. Он спрятал монету в карман брюк. – Только он сделал это без пальцев. Готч снова помрачнел. Он резко повернулся к индейцу, но Буффало Билл со смехом отмахнулся: – Дурацкие индейские россказни, Фрэнк. Ты не так их знаешь, как я. У них своя манера шутить. – Это правда! – вставил мистер Хендлс. Он выскочил в середину круга и хлопнул борца по плечу. – Дурацкие индейские россказни. Ты со временем привыкнешь, чемпион. – Я на него не поставлю, – мрачно сказал Готч, но я заметил, что он смотрит на индейца уже не так сердито, а оценивающе. Да и вся компания Буффало Билла внимательно присматривалась к Сандауну. Прикидывают, я понял, не взять ли его в труппу, и решение отнюдь еще не принято. – Ставки! – прервал их размышления Джордж, громко щелкнув пальцами. – За этим я и пришел – сделать ставку. И вам советую не отставать, потому что всякий, у кого мозгов больше, чем у курицы, поставит на того же, на кого я. Он засунул руку в карман, прошел между Сандауном и Готчем и остановился в конце вагона перед столом, где принимались ставки. Он посмотрел на доску, где мелом было написано его имя: НИГЕР ДЖОРДЖ, покачал головой, недовольный эпитетом, и шлепнул на стол пыльный рулончик денег. – Поставьте их на мистера Джорджа Флетчера, – объявил он, по-клоунски мотнув головой, и сдвинул на веселые глаза свой золотисто-желтый стетсон, – представляющего Пендлтон, штат Орегон! Кружок со смехом распался. К столу подошел Сандаун и расправил несколько бумажек. Он положил их рядом с рулончиком Джорджа и посмотрел на доску. Он значился там как Индеец Джек. – Джексон Сандаун, – сказал он. – Народ нез-персэ. За ним, галдя, потянулись другие, делать ставки. Джордж воспользовался суматохой и схватил с подноса еще бокал. Луиза не отвела поднос, Джордж взял второй бокал и вручил мне. Она весело улыбнулась мне и гордо отошла, взмахнув кринолином. Джордж такой же важной походкой последовал за ней. Нас с Сандауном оттеснила в сторону женщина с приятным лицом, державшая перед большой, как буфер вагонетки, грудью черный блокнотик. Она ткнулась амортизатором прямо в индейца. – Ах, извините, – пропела она. – В поездах так качает… Трудно было поверить, что этому милому застенчивому личику принадлежит такой могучий трубный голос. Сандаун галантно поддержал ее под локоть, а она разгладила на груди габардин и поправила очки. Сандаун, решив, что она обрела устойчивость, отпустил ее руку и двинулся прочь. Она опять преградила ему дорогу. – Мистер Сандаун… я хочу сказать, мистер Джексон… Я Надин Роуз из газеты «Солт-Лейк интеллидженсер». Вы наездник, весьма известный даже в Юте, и я буду очень признательна, если вы скажете несколько слов для наших читателей. Очень вас прошу. Два-три слова. Она выдернула из блокнота тоненькую ручку и ждала, дыша грудью. Единственным ответом ей было бурканье, пригодное для всех случаев жизни. Оно могло означать «угу», или «не-а», или просто выражать его мнение о дамах-репортерах, но ясно было: других слов от этого известного наездника она не услышит. Устав дожидаться их, она обратилась к Джорджу, который как раз подошел с очередными напитками. – Мистер Флетчер, – гаркнула она. – Я слышала, это мистер Джексон научил вас всему, что вы знаете о родео. Так ли это? – Да, мэм, – вежливо ответил Джордж. – И это заняло не больше минуты. Зрители засмеялись, а Сандаун вторично буркнул. Я увидел, что часть публики направилась к нам от стола и там образовался просвет. Я допил бокал и, пока мои новые друзья любезничали с газетчицей, решил уступить очередному бесшабашному порыву – из тех, что возникали у меня после каждой порции спиртного. Я покажу им, что южанам тоже присущ спортивный дух, если не трезвая оценка шансов. – Прошу меня простить. Я поклонился и подошел к столу. Затылку моему стало жарко от устремленных на него взглядов, но я держал марку. Я залез под рубашку и извлек из пояса с деньгами купюру – холодно и невозмутимо, как матерый игрок. Настолько холодно и невозмутимо, что даже не поинтересовался ее достоинством. – Буду признателен, – объявил я, – если вы поставите это на Джонатана Спейна. – Джонатана ко-кого? – переспросил человек за столом и продолжал, моргая, смотреть на положенную перед ним купюру. – С-П-ЕЙ-Н, – раздельно повторил я. Он взял деньги, записал мелом на доске имя и сумму. Сто долларов. Я прошел обратно через весь вагон с маленькой распиской, выданной взамен моих ста долларов. Джордж и Сандаун уставились на меня, как и вся чванливая разогретая компания, круглыми глазами. Я пожал плечами и сунул расписку в карман. Джордж с одобрением воспринял мою дерзкую выходку. – Ей-богу, Нашвилл. – Он хлопнул меня по спине. – Мне нравится, что ты не теряешься. Мой папа говорил: если надумал съесть арбуз, съешь арбуз. Но я понимал, что совершил глупость, поставив все деньги на себя. С другой стороны, она вполне сочеталась с прочей глупостью в этом частном вагоне. Оконные занавески с золотой каймой там, где нет никаких окон, – не глупость? Большой письменный стол у стены и глубокое кожаное кресло перед ним – не глупость? Бокалы на высоких ножках, шатающиеся и звякающие от качки вагона на захолустной железной дороге в полуобжитом еще краю, – не напыщенная ли глупость? Всё тут, от богатых украшений до безудержного панибратства, – вахлацкий шик, типичные янки. Кто я такой, чтобы портить им обедню? За следующие полчаса я уяснил, что эта надутая публика разогрелась не только от тотализатора; они испытывали подъем, они парили, они летали, как аэропланы, и топливом был настой покрепче шампанского и покрепче желтого самогона бабушки Рут. Происходило нечто чрезвычайное, и они ощущали себя чем-то особенным. Разве они не в особом вагоне и не в экстренном поезде на родео? Я уяснил, что эти граждане – часть делегации инвесторов, которая проехала на восток, в Бойсе, по этим же самым рельсам четыре дня назад. Они ездили в большой город отчасти для того, чтобы закупить товары ввиду ожидаемого наплыва зрителей – ветчину, колбасу, лесоматериалы, картофель и все бочки пива, какие можно добыть за несколько дней в этой части Айдахо. Но главной их целью было убедить Первый национальный банк Бойсе ссудить им деньги на эти закупки. Банкиры наотрез отказывались выдать кредит всем просителям-торговцам, молочникам и скотоводам, пока – об этом усатый зазывала напоминал при каждом удобном случае – в программу не включился Буффало Билл. По чистой случайности старый шоумен оказался в пендлтонском экстренном – он ехал в Портленд, чтобы подготовить рекламу своей знаменитой «Феерии „Дикий Запад“», – и был знаком с Оливером Нордструмом. Они договорились. Старый охотник на бизонов великодушно согласился задержаться на несколько дней в Пендлтоне, бесплатно, ради его отчаявшихся граждан и их свежевылупившегося родео в прерии. Больше того, пояснял гаденький зазывала, в качестве дополнительного аттракциона мировой чемпион по борьбе Фрэнк Готч выступит с демонстрацией своей нечеловеческой силы и, может быть, даже борьбы без правил, если найдется доброволец. Это склонило чашу банкирских весов в пользу просителей и развязало шнурки на тугих мошнах. Дай им бог, подумал я, банкирам и зазывалам, парикмахерам, фермерам и дуракам и всем прочим. Я чувствовал себя полноправным их компаньоном. И жаждал отведать всех удовольствий, какие мог предложить этот необыкновенный поезд. Глава четвертая Спорим на твои сапоги Атмосфера в следующем вагоне была такой же разогретой и возбужденной, как в личном вагоне мистера Нордструма, но гораздо менее утонченной. Это был ковбойский вагон. Никакой роскошной мебели, ламп и ковров; только скопище мужиков, вместо мебели – душистое сено и сосновая стружка вместо ковров. Под потолком качался одинокий фонарь. Под ним – кружок орущих и вытягивающих шеи, чтобы увидеть какое-то зрелище. В общем гвалте высокий голос вел обратный отсчет: «Пятнадцать… четырнадцать… тринадцать…» Сквозь крики и счет пробивался другой звук: странное тихое гудение. Джордж и Сандаун встали на тюк позади зрителей. Мне хватало роста, чтобы видеть и без этого. В дыму и сумраке я разглядел, что отсчет ведет стоящий в центре круга худой человек с карманными часами. По краям, друг против друга, сидели на корточках двое. Странное приглушенное гудение исходило от меньшего из них. Он держал во рту всю голову черного петуха и, гудя, вдувал в него воздух, словно это была какая-то волынка в перьях. Его рябой оппонент держал толстого огненно-рыжего петуха между сжатыми коленями. Петух пернатой пружиной ярости рвался вперед. Иначе как с помощью коленей рябой не мог удержать его от нападения до того, как кончится отсчет. – Я видел, как дерутся эти рыжие, – сказал Сандаун. – Они сильные. – Этот старый мешок с требухой? – возразил Джордж. – Да любому видно – ерепенится и топорщится, а на самом деле трус. – Ты не знаешь птиц, – безучастно отозвался Сандаун. – Да? Поспорим? Индеец посмотрел на него заинтересованнее: – На что? Чем ближе отсчет подходил к началу, тем громче галдел народ. Джордж наклонился и что-то прокричал индейцу на ухо. Индеец кивнул. – …три… два… один… Пускайте! Гудящий вынул изо рта голову черного петуха и повернул его к противнику. Обалделый петух неуверенно сделал несколько шагов. Красный яростно налетел на него, опрокинул на спину. Болельщики красного гикали и трясли деньгами, зажатыми в кулаках. Красный развернулся и снова налетел на маленького. Хозяин черного петуха перестал гудеть и огорченно стонал, глядя, как его птица лежит кверху лапами в стружках и моргает. Рыжий снова развернулся и набросился на него. Замелькала сталь; несколько секунд он полыхал над несчастной темной птицей, как пламя, пляшущее на конце фитиля. И вдруг словно черный порыв ветра задул пламя. Рыжий сам опрокинулся на спину, вспоротый от глотки до живота. Обалделый черный петух перекатился на бок и встал. Он сделал два неуверенных шага, клюнул распоротого врага в помутневший глаз – победный клевок – и повалился рядом мертвый. Я даже не видел удара, который убил большого рыжего. – Лезвия. – Сандаун плюнул, сердито глядя на шпоры мертвых петухов. – Я думал, на них шипы, а не лезвия. Иначе не стал бы спорить. Джордж ухмыльнулся: – Похоже, большая лысая обезьяна согнула удачу в твоем волшебном центе. С нечеловеческой силой. Может, теперь это неудачный цент… – Нет, – сказал Сандаун. Он сошел с тюка и сел на него, горестно глядя на свои ноги. – Просто это был неудачный удар. – Затем он обратил мрачный взгляд на меня, как учитель оборачивается от доски к ученику. – Никогда не держи пари, если у птиц мексиканские лезвия на шпорах. Никакого запаса прочности при лезвиях. С шипами ты можешь получить неудачный удар и драться дальше. – Вот в чем беда с вами, краснокожими, – объявил Джордж. – Никогда не можете признать, что вас победили. Скидывай их. Сандаун скинул их. Через несколько минут мои сапоги горделиво шагали по сосновой стружке и петушиным перьям, но теперь на ногах Джорджа. Я шел следом – мне не терпелось увидеть, что ждет нас дальше. Сандаун остался сидеть на тюке и смотрел на согнутый цент у себя на ладони. Он сказал, что будут еще бои с шипами и он попробует немного отыграться. В тамбуре следующего вагона я спросил Джорджа о чуде этого другого силача. – Сандаун сказал, он может гнуть монету без пальцев. – Это родственник Сандауна из якима[16 - Якима – конфедерация индейских племен, населявших юг современного штата Вашингтон. Город Якима находится на юге штата.], Монтаник, – сказал Джордж. – Пастор Монтаник. Но бог с ним, нам надо познакомиться с чудесами, которые поближе. – И распахнул дверь. За ней нам открылось неожиданное зрелище венского вальса. Вагон был устроен как благородный бальный зал, весь в бархате и орехе. Вдоль стен горели керосиновые лампы под абажурами, и богато одетые пары кружились под смутную музыку Штрауса. Эти одышливые звуки выпускала из себя украшенная золотыми листьями фисгармония. Джордж замешкался на секунду, смущенный изысканностью общества, потом храбро улыбнулся мне и вошел. Улыбка быстро потухла за порогом. Одна за другой пары останавливались и упирались в него взглядом. Золотая фисгармония всхлипнула и умолкла. Джордж сдернул свой большой желтый стетсон и стал извиняться за наше вторжение, запинаясь и шаркая ногами, как батрак. Навстречу ему шагнули седой, с морщинистым лицом скотовод и его жена. – Добрый вечер, мистер Флетчер, – сказал он, протянув мозолистую руку. Когда они обменялись рукопожатием, атмосфера в вагоне изменилась, словно по волшебству. Нахмуренные лбы разгладились. Поджатые губы заулыбались. Фисгармония оправилась от шока и снова запыхтела. – Добрый вечер, мистер Келл. Рад вас видеть, и это правда. – И я тебя, Джордж. Новые сапоги? На лице Джорджа появилась привычная широкая улыбка. Он нагнулся, задрал штанины и показал звезды и полосы на красивых сапогах. – Для меня новые, – сказал Джордж, с улыбкой бросив взгляд в мою сторону. – Любезно с вашей стороны, что вы заметили, мистер Сесил. – Он повернулся к женщине и отвесил поклон. – Добрый вечер, миссис Келл. Танцевали мимоходом, мы с молодым другом. Простите великодушно, что помешали. Миссис Келл подала длинную изящную руку. – Добрый вечер, Джордж. И желаю удачи. Весь город в ожидании вашего успеха. Джордж прижал шляпу к груди. – Спасибо, миссис Келл, – почтительно сказал он. – Надеюсь, не огорчу их. Он подтянул меня вперед, чтобы представить. Ее узкая ладонь была теплой и мягкой, в отличие от заскорузлой мужниной. Она напомнила мне руку одной из моих теток, и я почувствовал укол в груди. Перекинувшись несколькими словами, мы распрощались и пошли между танцующими, извиняясь налево и направо. Я не понимал, всех тут знает Джордж или нет, да и не очень это меня занимало. Я все еще думал о Келлах. Вот достойные люди, ничем не уступающие ни одному из тех благородных южан, с кем мне доводилось встречаться. Келл среди здешних был человеком особого покроя – необыкновенным, но совсем не в том смысле необыкновенным, как Буффало Билл или Готч. Достоинство ветерана войн с индейцами поистрепалось и поблекло, как старая банкнота. В Готче ничего фальшивого не было, но он не вполне укладывался в обычные представления о homo sapiens. Сесил Келл показался мне и особенным, и в то же время обычным – благородным человеком, но обеими ногами стоящим на земле. Когда мы добрались до конца вагона, я напомнил Флетчеру, что Сандаун все еще смотрит петушиные бои. – У него может целая ночь уйти, чтобы натянуть мои сапоги, – сказал Джордж. Он опять говорил шепотом. – Кстати, у тебя осталось еще сколько-нибудь Важных Зеленых? – Немного осталось, – признал я. Он взял меня под руку. – Хорошо. Дядя Джордж покажет тебе, как сделать из этого немного целую уйму. – И направился в следующий вагон. Это был спальный вагон, и в нем – ни души. Все либо спали, либо гостили в других вагонах. Проход вдоль окон был так узок, что нам пришлось идти гуськом. Когда Джордж прошел на цыпочках мимо одного из купе, дверь позади него открылась и из нее выдвинулась немыслимая кипа белья на двух маленьких ножках. Я решил помочь. – Давай помогу, мальчик. Я принял кипу, и передо мной оказалось лицо красивой азиаточки. Под моим взглядом оно стало быстро менять цвета, как китайский фейерверк. Вагон шатнуло, и ей, чтобы не упасть, пришлось обхватить меня за талию. Я почувствовал, что на моем лице тоже начались пиротехнические явления. – Спасибо, большое спасибо, – с запинкой сказала девушка. Она стала обходить меня, приговаривая: – Добрый вечер, большое спасибо. – Она увидела Джорджа и радостно повернулась к нему. – А, добрый вечер, мистер Флетчер. – И вам добрый, мисс Сью Лин, – сказал он. – Это мой новый товарищ. Мятежник Джонни Нашвилл Третий. Меня качало вместе с кипой, но будь я неладен, если позволю ему шутить надо мной. – Джонатан Спейн, мэм, – поправил я. – Джонатан Э. Ли Спейн. Счастлив познакомиться. Очарован. Я пустил в ход всю галантность, какую мог призвать на помощь, – мне страшно захотелось познакомиться поближе с этим разноцветным блуждающим огоньком. Джордж игнорировал и мою галантность, и мое желание. – Сью, золотко, где остальная прислуга? – тихо спросил он. – Попряталась? Она ответила так же тихо, только тонким голосом: – Вы, может быть, пойти в ту сторону, куда идете. Может быть, в том вагоне. Может быть, последняя дверь. Мне надо идти в другую сторону. Она протянула руки к белью, поезд снова качнул ее ко мне – всего лишь легкое касание, – но огонь разгорелся во мне с новой силой. Джордж дернул меня за рукав. – Ну ладно, мистер Очарованный. Ты, может быть, пойти со мной в ту сторону. Если не собираешься тут стоять и глазеть, как рыба на крючке. Следующий вагон тоже был спальный, но более старый, и часть его занимали служебные помещения. На дверях были свежие надписи жирным цветным мелом: КЛАДОВАЯ, ТЕЛЕГРАФ, АВАРИЙНОЕ СНАРЯЖЕНИЕ. На последней двери значилось: ТОЛЬКО ДЛЯ Ж.-Д. ПЕРСОНАЛА. Джордж приоткрыл ее, и мы заглянули внутрь. В помещении висела пыль, и полукругом, молитвенно, на коленях стояли люди. На полу было расстелено индейское одеяло с зигзагами, и, словно в алтаре, горел фонарь тормозного кондуктора. Я увидел черные лица и жесткие форменные пиджаки официантов, проводников, поваров, судомоев. Обслуга. Они не молились, они играли. По одеялу катались кости, туда-сюда перемещались зеленые бумажки. Игроки вели себя азартно, чертыхались, ликовали, призывали на помощь Даму Фортуну – но всё шепотом. Джордж со стуком распахнул дверь и ворвался с криком: – Шабаш! Кончай игру! Произошло смятение. Руки похватали деньги, люди вскочили на ноги. Потом они увидели, кто это гаркнул на них. – Нелегкая тебя возьми, Джордж Флетчер! – крикнул один из игроков. – Нашел когда дурака валять! – Правда, Джордж, – поддержал его человек постарше, с хмурым лицом. Он один не поднялся с колен. – Шутка дурного вкуса. – Приношу извинения, ваше преподобие Линкхорн. – Джордж снял шляпу и смиренно поклонился. – Черт меня под руку толкнул, как говорил мой папа. Подурачиться захотелось, не удержался. – У черта в дураках служить не годится, – сказал коленопреклоненный голосом, похожим на далекий похоронный колокол. Это был худой человек с печальным ртом, в очках с золотой оправой и в костюме, таком же черном, жестком и пасмурном, как его лицо. – Особенно человеку, который почти у всех успел походить в дураках. – Да, ваше преподобие, сэр, – покаянно отозвался Джордж. Потом, повеселев, помахал рукой, как бы разгоняя пыль. – Не впустить ли вам немного свежего воздуха в вашу пыльную игру? При этом вопросе его преподобие оживился. – Свежая кровь никогда не помешает. – Хорошо. А то у меня тут дятел, такой желторотый, что всех нас может сделать богачами. Джордж втянул меня в душный отсек. Я был еще разгорячен после встречи с Сью Лин, не говоря уже о симпатическом смешении двух бокалов шипучки с желтым самогоном тети Рут, так что, боюсь, язык повиновался мне еще хуже обычного. Его преподобие Линкхорн наклонился, чтобы разглядеть поближе, – но не меня. Он щурился за очками на ноги Джорджа. – Новые сапоги, брат Флетчер? Или ты опустился до осквернения могил? – Нынче вечером Дама Фортуна заботилась о моих нуждах. Эти сапоги выиграны честно и благородно, спросите Нашвилла. Его преподобие серьезно посмотрел на меня, и я серьезно кивнул в ответ. Он поднял кости и похлопал ладонью по одеялу. – Так примите участие, братья. Дорогие друзья и братья, всех прошу… – Он окинул взглядом остальных. – Преклоним колени и посмотрим, упорствует ли мисс Фортуна в своих непристойных ухаживаниях за братом Флетчером. Я стал на колени рядом с его преподобием и расстегнул рубашку для быстрого доступа к поясу с деньгами. Джордж присел рядом, взял у меня купюру и у Линкхорна – кости. Подул на кубики. – Темные дамочки, повернитесь к нам лицом. Семеркой и одиннадцатью. И к черту дюжину[17 - 7 и 11 – сразу выигрывают; 2, 3, 12 – сразу проигрывают.]. Послушаем, что вы скажете, кости. Рука его описала широкий круг, и кости покатились по одеялу. Змеиные глаза[18 - Две единицы.]. Джордж застонал, кружок заулюлюкал. Я зевнул. Все эти игроки в разных вагонах перетасовались у меня в голове. Паровоз дал долгий печальный гудок, колеса стучали у нас под коленями. Помню, что тоже бросал раз или два, но было трудно сосчитать очки и упомнить ставку. Я продолжал зевать. Выпитое, бормотание соседей в тесном отсеке, темные фигуры, душное тепло – все это погрузило меня в сонное оцепенение. Лица сделались окороками, висящими у нас в коптильне, где мне не полагалось играть – по крайней мере, с детьми батраков. Кости – двумя моими лучшими выбивальными шариками. Индейское одеяло – кругом, процарапанным на земляном полу коптильни, и я выбивал из круга рубиновые, мраморные и прозрачные и забирал в пухнущий мешочек у себя между коленями. Я осознал, что игра кончилась, лишь тогда, когда тугой, холодный свежий ветер вывел меня из забытья. Я снова был на крыше вагона! В серой скорлупе рассвета обозначилась фигура Джорджа, ползшего по-крабьи, боком. Одной рукой он тянул за собой женщину, Луизу, в другой держал лосиные сапоги Сандауна. Луиза сжимала на груди края наброшенного на плечи одеяла с зигзагами. Оно хлопало на ветру, Луиза смеялась и взвизгивала. – Господи Иисусе, не могу поверить, что дала уговорить себя. Ты настоящий змей, Джордж Флетчер, о господи!.. Паровоз откликнулся, и пара провалилась в лунную пшеницу. Сандаун уже был в нашем скотском вагоне, лежал, завернувшись в свое одеяло. Джордж и повизгивающая Луиза повалились рядом с ним на индейское с зигзагами. Я сел на свое одеяло и принялся стягивать сапоги – мои собственные сапоги. Оказалось, я лучше играю в шарики, чем думал. Сандаун открыл глаза: – Чертовски красивые сапоги. Я поставил их в ящик под брезент. Паровоз загудел, я откинулся на седло. Жемчужная лента дыма пересекла диск луны. Паровоз пыхтел. Когда я очнулся, пыхтел он реже, мы останавливались. Небо было убийственно ярким, и глазами, красными, как солнце, я впервые увидел Пендлтон. Глава пятая В городе бум Я еще не был готов проснуться. Я предпочел бы поспать, пока тело и голова не придут в норму. Но слишком много было вокруг отвлечений. Поезд подкатывался к станции. Паровоз дернул напоследок и с облегчением выпустил пар. Я потряс головой, чтобы стряхнуть с мозгов паутину, и подполз к борту. Напротив – надпись свежей краской: ПЕНДЛТОН. На станционной площади никого, только сонная старая лошадь, запряженная в багажную тележку. На прилегающих улицах пусто и тихо, но… Я прислушался и уловил звуки далекого марша; они как будто приближались. Я приподнялся на локте, чтобы лучше видеть. Из-за далекого угла показалась беспорядочная колонна горожан, маршировавших к поезду. За ними следовали жиденький духовой оркестр и два индейца рядышком на пегих лошадях. К их пикам был привязан транспарант. Когда они его растянули, я разобрал слова: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА РОДЕО – ПУСТЬ БРЫКАЕТСЯ. Позади послышалась возня. Из одеял в подштанниках выбрался Джордж Флетчер. На подштанниках было столько заплат, что они походили на клоунские штаны. – Подумать только, – ворчал он, подгребая к себе одежду. – Когда у чемпиона объездчика нет ничего, кроме паршивого старого армейского седла, они хотят его назначить гранд-маршалом парада. Закатный, просыпайся и наряжайся, напарник. Нам уже красный ковер раскатали. – Уже нарядился, – сказал индеец. Он сидел на ящике, в своем синем шерстяном костюме. – Только дай еще твоей смазки. Джордж пробормотал, что он не смазчик брату своему, и достал помаду. Я перевернулся на живот и высунул голову между досками. Взъерошенные игроки и пассажиры с припухшими глазами пялились из окон на неожиданный парад. Дверь персонального вагона открылась, и вышел Нордструм, сияя улыбкой, как политик. За ним появились Буффало Билл и Готч, и после них – мистер Хендлс. – Голодные глаза, а, друзья? – обратился к своим спутникам Хендлс. – Цена славы. «Мир вечно жаждет знаменитых чудес», – сказала Саломея в остатней одежке. Или Савская, вылезая из ванны[19 - Он, видимо, путает с Сусанной из апокрифа, за которой подглядывали старцы.]. Буффало Билл устало кивнул. Готч расстегнул пиджак, чтобы показать свой чемпионский пояс с пряжкой. Вышли трое в угольных костюмах и подозрительно озирали парад. Нестройная колонна приветствующих делегатов наконец подтянулась к станции. Оркестрик нестройно бубухнул последний аккорд: ту-дух! Готч начал раздуваться, Буффало Билл сорвал шляпу и картинно подмел ею воздух. Приветственных криков не было. Нордструм сказал «кхе-кхе» и хотел обратиться к делегации, но тут оглушительный металлический грохот заставил всех повернуть головы. Это отвалилась дверь скотского вагона, образовав стальной пандус. По нему с визгом сбежала раскрашенная свинья. За ней верхом выехали Джордж и Сандаун. На этот раз делегация разразилась приветственными криками. Джордж не зря хвастался: это ради него граждане вылезли из теплых постелей и парадным строем пришли на станцию – ради городского своего героя и его индейской Немезиды! Оркестр стал смирно и исполнил «Девушек из Буффало» в ритме марша. Два всадника проехали мимо колонны, как генералы, принимающие парад. Сандаун поверх синих брюк надел чапы[20 - Чапы (chaps) – кожаная верхняя одежда, надеваемая поверх брюк, чтобы защитить ноги всадника в случае падения, или если лошадь притиснет его к ограде, или при езде среди кактусов и зарослей чапараля, а также для тепла и защиты от дождя. Чаще они имеют форму крыльев, но иногда охватывают ногу кругом.] из овчины. Он был в перчатках с крагами и вышитыми бисером красными розами на тыльных сторонах. Седло на его пегом жеребце было тисненое, любовно украшенное. Рядом с ним старое армейское седло Джорджа, тусклое и ободранное, выглядело жалко. Чтобы прихорошиться, он набросил на спину своего гнедого мерина одеяло с зигзагами и вместо банданы повязал шею оранжево-зеленым шелковым кушаком Луизы. Учитывая вдобавок его золотистый стетсон, вряд ли кто обратил внимание на невзрачность седла. – Да, Стоунуолл, – сказал я своему коню, насторожившему уши. – Настоящие вилороги. Когда демонстрация прошла, Буффало Билл надел шляпу, а Готч вынул большие пальцы из-за чемпионского пояса и свесил длинные руки. Нордструм и зазывала раздраженно жевали сигары. На улице толпа окружила Джорджа и Сандауна и повела за угол назад, в город. Остальные пассажиры, не торопясь, побрели следом. Я помылся как мог, из фляги. К тому времени, как я собрал вещи и заседлал коня, начальник станции сгрузил «роллс-ройс» с платформы. Автомобиль завелся с одного поворота ручки и тронулся, дымя. Борец и старый разведчик сидели сзади, мистер Хендлс – позади них на откидном сиденье. Оливер Нордструм ехал на переднем сиденье и показывал достопримечательности как гид. Трое пинкертоновцев ехали на подножках. За рулем сидела женщина с оранжевыми волосами. Она держала руль одной рукой, и вид у нее был скучающий. Я свел Стоунуолла по пандусу и сел в седло. Мы потихоньку добрались до центра городка. Стало видно, что Пендлтон приложил немало усилий, чтобы принарядиться к большой гулянке. Люди были повсюду и галдели, как покупатели скота на весеннем аукционе. Ковбои оделись в самые яркие рубашки и самые чистые джинсы. Широкополые шляпы были только что выправлены на болванах и украшены лентами из конского волоса и перьями диких птиц. Сапоги были начищены до блеска, шпоры звенели. Девушки в платьях из оленьей кожи обменивались шуточками с парикмахерами и барменами. Торговцы препирались с коммивояжерами, лесорубы громко любезничали с банкирами. И среди этих горластых столпов пендлтонского общества толклись и бродили индейцы. Десятки и десятки племен, людей во всех возможных состояниях и всех возможных цветов кожи, от кирпично-красного до коричневого, от гордецов с орлиным взглядом в полном перяном облачении до развалин со слезящимися глазами, еле шаркающих в тряпье. Но выделял их не цвет кожи и не одежда – их выделяло молчание. Они даже друг с другом не разговаривали. Фасады магазинов были украшены лентами и гирляндами патриотической расцветки. На веревках, протянутых через улицы, колыхались вымпелы и флаги. В окне каждой гостиницы красовалась вывеска: СВОБОДНЫХ МЕСТ НЕТ. На пустырях теснились палатки. Центр Пендлтона выглядел в значительной степени так же, как сегодня. Не столько, конечно, электрического света в темное время, и в дневное не столько тени, которую дарят теперь жителям взрослые вязы и тополя. Свежие дощатые тротуары, прямые широкие улицы. Как и во многих городках, выросших среди прерий, здесь все было проложено строго с юга на север и с востока на запад. Все, кроме здания суда округа Юматилла. Даже в толпе, несмотря на гвалт, я не мог не заметить, что двухэтажный кирпичный суд стоит вкось на своем участке. Совсем косо. Баритон с торчащими зубами и в стоячем воротничке извинялся перед толпой туристов за это геометрическое недоразумение – если бы не оно, весь город был бы прямым и честным. Низкий его голос звучал властно. К лацкану был пришпилен значок «Я ВОЛОНТЕР РОДЕО: СПРАШИВАЙТЕ МЕНЯ». Такие значки мне уже попадались. – И хотите услышать, кто виноват? Этот колченогий Мозес Годвин и его безмозглая жена – вот кто! Если бы не был он подбашмачником, а она косоглазой, наш городок был бы беспорочен. Наверное, он хотел сказать «безупречен». Полгода назад он ни за что бы не стал на это претендовать. Но бум, общая лихорадка затронули и его. Он одновременно гордился и осуждал. Теперь я лучше понимаю его чувства. Я бывал здесь достаточно часто и жил достаточно долго, чтобы тоже гордиться всем прямым и честным и осуждать все кривое и лживое. Историю этого знаменитого косого суда я прочел зимой, когда залечивал запястье в здешней больнице. У них в церкви была хорошая краеведческая библиотечка. Мозес Годвин построил платный мост через реку и гостиницу на этой стороне, но земля вокруг ценности не имела, пока округ Юматилла не стал подыскивать новый центр. Мозес немедленно предложил гектар земли для административных зданий. Благодаря помощи соседа, судьи Бейли, и жбану виски его землю приобрели. Ранние пендлтонцы стремились выстроить город по идеальным линиям, в строгом соответствии с компасом. Это происходило не из особой приверженности к порядку и не из жгучего желания укротить дикую природу. Прибыль питала их страсть. Прямое и честное приносит деньги, а всякий непорядок напоминает нам, что когда-то все было в беспорядке и опять может стать таким, диким и неукрощенным, если не позаботимся. Думаю, поэтому граждане так досадовали на этот криво поставленный суд. И главная вина лежала на косоглазой супружнице Годвина. В припадке супружеской щедрости он разрешил ей выбрать место для нового суда. Она выбрала хорошее место и палкой начертила на земле контур будущего здания. Она прожила здесь всю жизнь, и ей доподлинно известно, где север, а где юг. Незачем валандаться с топографической съемкой. Вот контур. Стройте. Не такое уж это важное дело, что дом встал косо. Я рассказываю об этом, потому что придумал – и хочу поделиться своим открытием, – как понять разницу между правдивой историей и ложной. Правдивое чаще всего неопределенно, хлипко-расплывчато, а ложное по большей части доподлинно известно. Я ударил Стоунуолла пятками и проехал сквозь толпу слушателей. На улице всюду, куда ни посмотришь, люди держали пари. На ножички, на метание подков – на что угодно, на земле рядом с деревянным тротуаром фермерские мальчишки делали ставки на двух собак, склещившихся после совокупления, зад к заду. Я не стал задерживаться, чтобы выяснить, по какому критерию определяется победитель. Мне нужна была комната и ванна. И еда! Ямс давно забылся. В конце главной улицы я все же увидел белый дом с вывеской: КОМНАТЫ И ПАНСИОН. Я привязал коня к воротам и по мощеной дорожке прошел к широкой белой веранде. Кивнул постояльцам, которые пили чай со льдом и ели яичницу с горчицей. Мы перекинулись шутками. Хозяйка, отозвавшаяся на мой стук, сказала, что свободных комнат нет, и для убедительности помотала головой. Люди на веранде согласились: комнат нет, мест нет. Долгим взглядом я посмотрел на яичницу с горчицей. На этот раз они замотали головами: лишних завтраков тоже нет. Запасы провианта и напитков быстро истощались. Я отвязал коня и пошел дальше. Уличный торговец продавал нарезанный арбуз. Вот тебе и завтрак, и питье в одной упаковке. Я купил два больших ломтя и повел Стоунуолла к пыльному облаку, внутри которого происходила какая-то деятельность. Там, наверное, и будет родео. Мы вошли в облако и очутились в центре последних лихорадочных приготовлений: вокруг таскали и пилили лес, стучали молотки. Тот же волонтер, что был у суда, просвещал зрителей. – В прошлом году было три тысячи человек. Бьюсь об заклад, уже сейчас у нас в три-четыре раза больше. Нам надо расшириться – и спешно. Как видите, мы добавляем места со всей возможной быстротой. – Он подмигнул мне. – Нам ждать топографов – такая же морока, как жене Мозеса Годвина. Мимо прошли два человека со скромным грузом досок на плечах. Оба тяжело дышали, а задний, казалось, был на грани обморока. Волонтер снова подмигнул мне. – Парикмахеры, – сказал он, загородив рот ладонью. Они сбросили доски перед группой людей, таких же загорелых и таких же запыхавшихся. Трибуны, возводимые на скорую руку, окружали четырехсотметровую грунтовую дорожку, огороженную дощатым забором. Куда ни глянь – всюду деловая суматоха и карнавальное оживление. Один устроил игру в три листика на перевернутой тачке. Другой демонстрировал на томагавке точилку для ножей. Перед двумя окошками кассы клубилась толпа. Все было заставлено бричками, дрожками, драндулетами, всюду привязаны лошади. Я подвел Стоунуолла к кучке ковбоев. Они собрались перед недостроенным помещением под главной трибуной стадиона. Фасадной стены еще не было, но двухстворчатую дверь уже навесили и над ней объявление: ШТАБ РОДЕО. РЕГИСТРИРОВАТЬСЯ ЗДЕСЬ. Эта двухстворчатая дверь была началом того, что возникнет здесь позже: она до сих пор пропускает людей в салун «Пусть брыкается». Слева от недостроенного штаба стояла армейская палатка. Мелом на зеленом брезенте было написано: ПРЕССА. На столе перед палаткой человек в зеленом козырьке отбивал морзянку. Надин Роуз, грудастая газетчица с поезда, расхаживая взад-вперед, громко диктовала последнее сообщение. Трубный ее голос заглушал и стук молотков, и гомон толпы. Телеграфист вздрагивал при каждом ударном слоге. – …бесконечно волнующая панорама… открывается нашим глазам… все эти закаленные жители пограничья… прибыли на громокипящий праздник… Что? Господи! Г-Р-О-М-О… Теперь телеграфист получил возможность вздрагивать при каждой букве. Рядом с палаткой прессы стоял огромный цирковой фургон с парой одномастных мулов в упряжке. Он был украшен такими же полотнищами, как вагон Нордструма. Заднюю стену заменяли вымпелы с рекламой «Феерии „Дикий Запад“». Сам Буффало Билл стоял перед вымпелом с собственным портретом, смотрел вдаль и старался выглядеть картинно. Женщина с оранжевыми волосами стояла на доске, положенной на две бочки, и крутила два ярко-оранжевых лассо. На полотнище позади нее значилось: МЭГГИ О’ГРЕЙДИ – ИРЛАНДСКАЯ НАЕЗДНИЦА. На третьем вымпеле в кричащих красках и жутковатых анатомических подробностях изображен был ФРЭНК ГОТЧ – ЧЕМПИОН МИРА В ТЯЖЕЛОМ ВЕСЕ, разламывающий голыми руками подкову, а коленями раздавливающий кокос. Живой Готч в одном только кроваво-красном трико выглядел еще жутче, чем его изображение. Он изо всех сил раздувал безволосую грудь для фотографа, насыпавшего магний в лоток вспышки. Мистер Хендлс рявкал и показывал на борца деревянной тростью. Я повернул голову. И конечно, трое с пепельными лицами стояли тут же в тени полотнищ и следили за тем, что происходит вокруг. Хендлс увидел, что я смотрю на темную троицу, и обратил речь ко мне. – О, это же Длинный Дикси. Все еще удивляется этим трем ребятам, да, Дикси? И правильно, и правильно. Поэтому для твоего сведения, а также других чудесных граждан позвольте объяснить их зловещее присутствие. – Он показал тростью на борца. – Как я уже говорил, друзья, этот мастодонт рядом со мной – ух! – великий Фрэнк Готч, неоспоримый чемпион! Мира! По вольной борьбе без правил! И никаких самозванцев! А вот здесь! – Он поднял парусиновый мешок с деньгами. – Одна! Тысяча! Долларов! Не бумажных. Звонкой монетой! И! Незаметные, на заднем плане… – Он показал тростью на пепельнолицых: раз, два, три. Лица не изменились. – Трое пинкертоновских агентов, которых Буффало Билл нанял специально! Для охраны этой сумки! Лучшие у Пинкертона! А почему, вы спросите, мы колесим по этому необузданному краю с таким соблазнительным капиталом? Чтобы подарить его! Совершенно верно! Подарить! – Он поднял мешок повыше. – «Феерия Буффало Билла „Дикий Запад“» предлагает эту тысячу серебряных колесиков в качестве приза! Любому человеку, зверю или дикарю! Который продержится всего десять минут на ринге против Грозного Готча! Не победит, друзья! А только продержится! Есть здесь желающие джентльмены? Нет? Что ж, не надо стыдиться. Нет ничего стыдного в том, что вы не хотите схватиться с нечеловеческим гигантом. Люди зашаркали прочь. Стыдного, может, и не было, но тон зазывалы ясно говорил каждому, что о нем думает зазывала. – Так! Если никто из присутствующих не вызовется, но вы хотите увидеть этот физический феномен в действии, то в ближайшее воскресенье! Вы сможете увидеть чемпиона в деле на представлении знаменитой «Феерии Буффало Билла „Дикий Запад“» в «Портлендском арсенале»! Мистер Готч будет защищать свой титул официально против чемпиона европейских стран Карла! Костолома! Хаммершлаггера! Две схватки из трех. «Портлендский арсенал», в следующее воскресенье. Напружинь мускулы, Фрэнк. Покажи им, что у тебя есть. Готч напружинил. Магний вспыхнул. Мулы всхрапнули, и цирковой фургон дернулся вперед. Зазывала бросился к вожжам. Нервные ковбойские лошади вскинулись и захрапели. – Спокойно, – сказал я Стоунуоллу. – Это всего лишь шоу-бизнес, не принимай всерьез. Когда зазывале удалось осадить мулов, фургон очень кстати остановился прямо перед дверью штаба. Зазывала без особого усердия пытался продвинуть мулов дальше, но они уперлись. Из двухстворчатой двери вышла группа мужчин с официальными значками родео. Возглавлял их Сесил Келл. Седая шевелюра свесилась ему на лоб. В руке он держал большой запотевший глиняный кувшин. – Мистер Коди, нам желательно, чтобы этот проход оставался свободным, – сказал он. – Уважаемые господа, мы будем признательны, если вы продвинете ваш экипаж чуть дальше… – Уважаемые господа и так стараются изо всех сил, – крикнул зазывала, дергая вожжи и ухмыляясь. Мулы не сдвинулись ни на сантиметр и также – картинный профиль старого разведчика. Зазывала еще подергал вожжи, потом с видом крайней усталости отер лоб. – Может быть, вы, молодцы, пособите? – обратился он к ковбоям. – Или придется звать мистера Готча, чтобы он подбодрил животных?.. Стало понятно, что все это представление ради Готча и разыгрывается, чтобы показать его силу. Какие-то добровольцы вызвались помочь, но мулы стояли как вкопанные. Они свой номер знали. – Похоже, очередь за тобой, Фрэнк… Но кто-то крикнул: погодите, вон Бисоны идут, они за что хочешь возьмутся. Из толпы вышли два рыжих парня. Они были близнецы, точные копии друг друга – от ржаво-красных чубов на загорелых лбах до тонких сигар в веснушчатых руках. Это явно не входило в программу. Зазывала переводил сердитый взгляд с одного на другого, а они тем временем подошли вразвалочку к задам мулов. Они вынули сигары изо рта и весело переглянулись поверх постромок. Внезапно оба мула рванули вперед. Рывок был такой, что Буффало Билл упал в потные руки борца. Зазывала повалился как подкошенный, выкрикивая непечатные эпитеты. А женщина с оранжевыми волосами устояла на доске, не моргнув глазом. Все, кроме труппы Буффало Билла, захохотали. Близнецы заново поднесли огонь к растрепанным концам сигар. – Это если вашу упряжку опять надо разбудить, мистер Коди, – сказал один из них. Старому разведчику это вовсе не показалось забавным. Громоздкий борец шагнул к краю платформы, а пинкертоновцы вышли из тени. Близнецы смешались с толпой, но тяжелый взгляд Готча по-прежнему не отпускал их. Мистер Келл попытался замять неловкость, протянув глиняный кувшин. – Из запасов Хукнера, шесть месяцев пролежало в прошлогоднем льду. Уверен, облегчит пребывание на жарком солнце, мистер Готч. Готч переводил взгляд с близнецов на кувшин и обратно. В конце концов он решил, что кувшин выглядит привлекательнее рыжих с сигарами, и принял предложение. Его толстенная шея пропустила три громадных глотка, и он передал кувшин боссу. У Коди на случай такого предложения всегда была при себе серебряная фляга. Он протянул флягу, и борец наполнил ее доверху. Коди оценивающе отхлебнул. – Я бы не советовал вам, ребята, – обратился он ко всем, – повторять эту выходку с сигарами. Фрэнк не любит, когда плохо обращаются с бессловесными животными. – Я тоже, мистер Коди, да и все мы тут, – сказал Келл. – Я прошу прощения. Обычно братья Бисон ведут себя разумнее. Думаю, неожиданный успех нашей новой затеи во время жатвы слегка ударил нам в голову. Раньше мы ограничивались бейсбольным матчем. В прошлом году для пробы устроили родео. А теперь, посмотрите, – он показал на толпы, заполнившие город, – теперь у нас своя феерия. – Для второго раза неплохо, – снизошел старый шоумен. – Может превратиться в симпатичное капиталовложение. Но вам для руководства надо поискать настоящих профессионалов. Поверьте, сэр, я видел, как представления рождаются и как они умирают. Извините меня за откровенные слова, но, если ваши гуртоправы надеются это зеленое шоу сохранить, вы должны найти внешних инвесторов и опытных антрепренеров. Непременно. Это заключение прозвучало вызывающе. Все расслышали в нем пощечину. Белые волосы мистера Келла взъерошились еще больше. – Насчет этого зеленого шоу вы глубоко ошибаетесь, мистер Коди. Это не шоу-бизнес. Для нас, гуртоправов, это не капиталовложение, а дань традиции. Индейцы приезжали в эту долину каждую осень еще до того, как Иисусу давали грудь! С переговорами, индейской борьбой[21 - Индейская борьба – армрестлинг или то же самое стоя, с задачей сдвинуть противника.] и скачками. Я не хочу сказать, что неправильно относиться к разъездному цирку как к бизнесу – как вы, господа, относитесь, – но наш маленький бедлам устраивается исключительно ради традиции и честного спорта. Все увидели, как сузились глаза старого разведчика. – Вот как? – сдержанно произнес Буффало Билл. – Спорт. Я не ослышался – вы сказали: «индейская борьба»? В таком случае, что вы имеете против борьбы белых людей? Если бы один из этих ребят попытал счастья на ринге с Фрэнком Готчем и продержался десять минут при ставке десять к одному, вы не сочли бы это спортом? – На Востоке, может, и сочли бы. – Лицо у мистера Келла наливалось кровью, он понимал, что его загоняют в угол. – Но эти ребята не профессиональные спортсмены. Они ковбои, простые, с восхода до заката, провинциальные работяги, не борцы и не бойцы. Старый борец с индейцами окинул нас оценивающим взглядом. – Вы хотите сказать, что в этом городе не найдется человека, который вышел бы против Фрэнка Готча за тысячу долларов, и при этом они готовы сесть на дикую лошадь-убийцу только ради традиции? Если это вы называете спортом, я остаюсь в шоу-бизнесе. Старый скотовод предпочел сжать в зубах сигару и промолчать. Он не привык к такому количеству ледяного алкоголя и жарких препирательств среди дня. Вместо него ответил молодой ковбой из толпы: – Я думал, эта тысяча – только для больших городов, вроде Портленда и Сиэтла. – Это предложение действительно повсюду, сынок, – сказал Билл. – Мы предлагаем это пари главным образом в больших городах. Мы поняли, что в ваших однолошадных городках – как объяснил мистер Келл и вы, ребята, только что подтвердили – вряд ли найдется смельчак, который примет наш вызов. – Мистер Коди, – сквозь зубы сказал Келл, – я с удовольствием продолжил бы эту дискуссию, но у меня нет ни времени, ни навыка. Меня ждут не дождутся кое-какие делишки в моем шоу-бизнесе. – Он круто повернулся и с пылающим затылком вошел в двухстворчатую дверь. По правде говоря, он не зря сказал «делишки». При всех его разговорах о традиции в воздухе Пендлтона витал сейчас запах большого куша, и у многих этих спортсменов-любителей текли слюнки. Впрочем, не судите, напомнил я себе, – у тебя-то самого разве не текут маленько? Кажется, пора было и мне заявить о своем аппетите. Я нашел коню уютное местечко на краю парка в тени большой телеги с горой навоза и соломенной подстилки из конюшни. Место было не просто прохладное, а исключительное. Единственным, кто, кроме нас, воспользовался его удобствами, был рослый мерин Джорджа. Я спросил его, где хозяин. На меня он не обратил внимания, а Стоунуолла приветствовал дружеским ржанием. Я положил перед ними остатки арбуза, а сам отправился к двухстворчатой двери. Глава шестая Шутовской трон В те дни его еще не назвали «Пусть брыкается», и ничего такого возбуждающего, как колокол в честь снятия лифчика, в нем не висело. Половина потолка состояла из балок и неба. Но, как и на каждом родео с тех пор, здесь было битком народу. Ковбои, горожане и туристы вперемешку пили, смеялись, делали ставки. Я отстоял долгую извилистую очередь и подошел к столу регистрации. Сесил Келл, отставив кувшин и отложив сигару, деловито записывал ковбоев. Он слегка остыл. – Джонни Нашвилл, если не ошибаюсь? – сказал он. – На самом деле Джонатан Спейн, мистер Келл, – ответил я. – Какая плата для участников? – Десять долларов в день за один вид программы. Двадцать пять на три дня за один вид. И пятьдесят за весь круг, если надеетесь завоевать призовое седло. Записались всего человек двенадцать. Остальные решили, что полный круг все равно выиграет Джордж или Сандаун. Я расстегнул рубашку и на этот раз убедился, что вынимаю десятку, а не сотню. – Запишите меня на ловлю теленка[22 - Ловля бычка (роупинг) – один из пяти стандартных видов состязания. Ковбой скачет за теленком, набрасывает лассо, подъезжает и стреноживает теленка с максимальной быстротой. Этот вид родился из обычной рабочей процедуры клеймения скота. Человек, который этим занимается, называется «роупер», от слова rope – «веревка», как попросту называют лассо.], сэр, – сказал я. – На один день. Я наклонился, чтобы расписаться, но в это время из очереди протянулась черная рука и поймала меня за запястье. – Этого ковбоя можете записать на всю гулянку, мистер Келл. – Опять неведомо откуда появился Джордж, чтобы помочь мне принять решение. – Посмотрите на него: молодой, красивый, гибкий… Могу спорить, у него природные способности, и знаю, что у него есть средства. Скотовод выжидательно смотрел на меня, подняв брови. – Моя специальность – лассо, мистер Келл. Наш грандиозный друг, как всегда, преувеличивает. Джордж не убрал руку. – Послушай меня, Нашвилл. – Он наклонился к моему уху. – Полный круг дает тебе такую же возможность выиграть ловлю и вдобавок шанс победить в седле. Ты слушаешь дядю Джорджа? Ты уже поставил на себя сто долларов в поезде, если помнишь. Теперь поздно робеть. Ты должен участвовать во всех видах, все три дня, чтобы оправдать свой взнос, понимаешь меня? Вы-то меня понимаете, мистер Келл? Я прав? Не успели мы с мистером Келлом ответить, как у другого моего уха раздался другой голос: – Красивое седло. Рядом со мной оказался Сандаун. Он показал на конец стола, где на козлах было выставлено великолепное седло. Все в полированной бирюзе и серебре, оно сияло, как драгоценный камень. – У Хэмли его покрыли особым тиснением, – продолжал Сандаун. – Такого еще не помню. – Седло первого чемпиона мира, – провозгласил Джордж. – Давай, друг. Пускай даже ты не такой хороший наездник, чтоб выиграть, но риск – благородное дело. Или ты не игрок? Не выложишь пару мелких бумажек, когда есть шанс добыть такое сокровище? – Они правы, сынок, – согласился мистер Келл. – Одно серебро в инкрустации стоит больше трехсот долларов. Меерхофф показал мне счет от серебреника. Что скажешь? Мне показалось, что в помещении стало очень тихо. Кто-то дополнил и развил соображение Сандауна: – Чертовски красивое седло, Джонни-мятежник. И кто-то еще добавил: – Пойдет к твоим сапогам. Я понял, что попал в окружение. Я отсчитал еще четыре десятки из пояса, и толпа разразилась одобрительными криками. – Какой у вас здесь адрес, Спейн, Джонатан? – спросил мистер Келл. – Вы где ночуете? – Сегодня я думаю заночевать с моим конем, сэр. Когда найду, где его пристроить. Одобрительные крики сменились хохотом. – Худой! – крикнул ковбой с утиным носом. – Тебе легче будет пристроить свой тощий зад, чем коня. – Они правы, сынок, – сказал мистер Келл. – В эти дни все конюшни и стойла заняты. – Прошу прощения, мистер Келл, – вмешался Джордж. – Конь Нашвилла может переночевать сегодня с моим. Келл все еще ждал, нацелив карандаш. – Нам нужен ближайший родственник или кто-нибудь. На всякий случай. Я вздохнул. – Тогда запишите домашний адрес. Фаундер-лейн, четыреста. – Джонатан Спейн, – записал Келл. – Фаундер-лейн. Судя по прозвищу Нашвилл, надо записать, что вы из Теннесси? – Да, сэр. Т-Е-Н-Н-… – Я знаю, как пишется. Это такой штат. С горящими ушами я отошел от стола. Спасибо хоть Джордж и Сандаун пошли следом. Люди хлопали их по плечам и желали удачи. – За серебряное седло потягаетесь? – крикнул утконосый. – Похоже на то, – отозвался Джордж. Сандаун же ответил обычным своим прямым взглядом. Мы прошли сквозь неспокойное море пьющих и вышли за двухстворчатую дверь. Я обрадовался свежему воздуху. – Теперь слушай, Нашвилл, – сказал Джордж, целеустремленно шагая к границе парка. – Твоего коня я пристрою легко, но остальные места могут быть заняты – если мне повезет. Он подмигнул и в качестве объяснения показал на край парка. Его мерин был по-прежнему привязан в тени телеги – но уже с седоком. Позади седла, на одеяле с зигзагами сидела Луиза Джубал. Она сидела боком, в своем костюме барышни-южанки и китайским веером отгоняла мух. – Sabe, amigo?[23 - Понимаешь, друг? (исп.)] – Смекаю. – Я мигнул в ответ. Я помаленьку осваивался в новом мире. – У моей семьи из Айдахо здесь в лагере вигвам, – сказал Сандаун. Я воспринял это как приглашение и поблагодарил его. Джордж приложил палец к губам и пошел на цыпочках. Луиза, видимо, влезла на свой насест по тележному колесу – сверху ей лучше было видно. Фургон «Дикого Запада» переехал на главную дорогу. Труппа раскинула свои сети в тени большого клена, и в них уже попалось изрядно пешеходов. Увлеченная зрелищем, Луиза вытягивала шею. Мне трудно было понять, почему женщина таких достоинств карабкается по колесу телеги с навозом только для того, чтобы посмотреть на лысую гориллу, играющую мускулами. Но тут увидел, что мускулами никто не играет: смотрит она на женщину с оранжевыми волосами. Леди О’Грейди сняла свой ковбойский костюм и, оставшись только в марле и бусах, исполняла египетский танец живота, а зазывала на флейте играл ей змеиную музыку. Луиза даже не заметила, что мы пришли. Когда Джордж сказал шепотом: «Ай-ай-ай, баловница», я думал, она прямо выскочит из своих голубых башмачков. – Никогда так не делай! И вы тоже. Когда девушка смотрит на безволосого монстра. Джордж рассмеялся. – Ну да, на монстра, рассказывай. Ты смотришь на похабный танец, новые фигуры хочешь перенять. Я вовремя подошел – хорошим девочкам не годится смотреть на такие неприличные зрелища. – Я специально влезла, чтобы смотреть, лицемер несчастный. Хочу смотреть и буду смотреть, и замолчи. – Ага, хочешь смотреть и будешь? – Он отвязал поводья от тележной спицы. – Держись-ка лучше за хвост на том конце, глазастая, потому что я увожу тебя от этого неприличия. – Никуда ты меня не увозишь, нигер! Довольно ты меня повозил по своей дорожке. – Не вздумай соскакивать, грешница. Конь мой – семнадцать ладоней в седле, а где ты сидишь – еще выше. Луиза пошипела и поворчала – кто он такой, чтобы говорить про неприличия! Никчемный ковбой не первой молодости, и седло такое, как будто его вытащили со свалки. Потом она вспомнила, что он говорил насчет роста мерина: семнадцать ладоней – солидная высота, если для приземления нет ничего пружинистей этих голубых башмачков, – вспомнила, смирилась, скрестила руки. Ехала в каменном молчании, пока не увидела, куда мы направляемся. Тогда она схватилась-таки за хвост. – Индейская стоянка! Ты беспокоишься, что на меня нехорошо повлияет белая дама с желейным танцем, а сам хочешь затащить меня на вонючую индейскую стоянку? Лучше ничего не придумал? Я эту конскую ручку начисто оторву, если повезешь меня к своим горластым дикарям. – Луиза! – изумленно воскликнул Джордж. – Как это невежливо с твоей стороны… Конь остановился как по команде, кося глазом. Луиза сидела с неприступным видом, одной рукой держа хвост, в другой – веер. Обмахивая лицо, она повернулась к Сандауну: – Извините, мистер Джексон. Я не хотела сказать «дикарям». И «вонючим» и «горластым» – тоже. Но согласитесь, что для носа и ушей эти вигвамы – тяжелое испытание. – Луи-и-за! – Джордж был скандализован. – Даме не пристало так себя вести. У нас двадцатый век. Луиза заработала веером быстрее: – А по мне, там пахнет, как в восемнадцатом. – Ты его еще застала? – поддел ее Джордж, двигая бровями вверх и вниз. Луиза сидела разгневанная. И не смягчилась, даже когда в роли примирителя выступил Сандаун: – Можно проехать по речной тропинке. – Правильно, – сказал Джордж. – Она минует вигвамы. – Знаю, я уже на ней бывала, если помнишь… Они продолжали ее уламывать. В конце концов она подняла руки в знак капитуляции – отпустила хвост. Джордж провел мерина через ворота, а оттуда пошел напрямик, минуя вигвамы. Он насвистывал в такт шагам. Он заметно успокоился. Не мог же он оставить такой экзотический цветок без ухода. Я тоже почувствовал облегчение. Кольцо вигвамов выглядело угрожающе, как наконечники стрел, нацеленные в небо. Вигвамов, конечно, было не так много, как теперь, но выглядели они разнообразнее. Всевозможных форм и размеров – некоторые еще крыты шкурами животных, некоторые шкуры еще воняют прогорклым жиром и обсижены мухами. Смешение племен и кланов не сумело договориться об одном центральном костре, поэтому воздух между жилищами был насыщен дымом сотен очагов в земле, где готовилась еда. В дымной мгле блуждали жены и девушки, туристы и дети, собаки и лошади. Мужчины сидели на корточках в любом пятачке тени, какую смогли найти, барабанили, пели и пили. Солнце палило. Джордж завел мерина в дубовое мелколесье. Сандаун спешился и пошел за ним. Ветки цеплялись, но Луиза отказалась слезть со своего насеста. Я спрыгнул с коня и тоже пошел пешком. В голове гудело – и от дневной жары, и от ночной пьянки. Я сосредоточился на синей шерстяной спине Сандауна. Подложенные плечи казались сделанными из жести – так выношена была материя. Старомодный покрой воротника напомнил о костюме, в котором хоронили прадедушку Спейна. Мы вышли на опушку и очутились на берегу Юматиллы. Река с небольшим водопадом стремительно бежала в узком русле. Под водопадом возилась и вопила куча голозадых индейских детей. Они играли во что-то вроде «царя горы». Горой был необычный камень посреди водопада. В отличие от остального гранитного порога, он был глянцевым, янтарно-желтым и размером с быка. Вода тысячелетиями полировала его, но над вершиной, казалось, поработала человеческая рука, превратив ее в еще более гладкий маленький бассейн. Эта выемка величиной с седло была зеленой от тины и блестела от брызг. – Этот большой камень смахивает на трон, – заметил я. – Он и есть трон, – отозвался Джордж. – Трон Ко-Шара, вытесан из обсидиана. Никто не знает, откуда он взялся. – Желтый обсидиан, – со значением сказал Сандаун. – Он с Гласс-Бьют[24 - Гора в Орегоне, богатейший выход вулканического стекла.], к югу отсюда. – Ладно, ладно. С Гласс-Бьют. Но никто не знает, как он сюда попал. Если ты еще не понял, Нашвилл, Сандаун держится мнения, что этот стул дает сидящему какую-то особую силу. Из кучи вырвался один мальчишка, вскарабкался в быстром потоке и шлепнулся коричневым задом в зеленую ложбинку. Там, к моему изумлению, он принялся орать и лопотать как сумасшедший. – Какую силу? – спросил я. – Способность галдеть? – Понимать Языки, – сказал индеец. – Ко-Шар – Дух Правды, – сказал Джордж. – Текучей Правды, – поправил индеец. – Индейцы верят, что ты можешь расслышать его в бормотании реки, если подольше послушать. – Услышишь, как он говорит правду. – Сандаун сделался почти многословным, когда коснулись этой темы. Джордж был словоохотлив, как всегда. – Они утверждают, что если будешь там сидеть и бормотать вместе с рекой, то в конце концов тоже выскажешь правду – если сумеешь просидеть там и болтать достаточно долго. А это на троне Ко-Шара не так уж легко. Я понял, что он имеет в виду. Лопотание и ор в скользком седле мешали парню удерживать равновесие. Он не мог усидеть под напором воды. С криком отчаяния он скатился в кучу мелюзги, бултыхавшейся внизу. Глядя на них, Луиза покачала головой. – Хватит вам про этот дурацкий камень. Шутовской трон – вот про что вы говорите, и я лично от этого скучаю. Побожитесь мне оба, что в этом году валять дурака там будут другие несмышленыши. Теперь их очередь, вам не кажется? Джордж захохотал. Сандаун молча смотрел на камень. – Обещайте сию же секунду, оба! Поклянитесь, что оставите чертов камень в покое, или я на вас такую луизианскую напасть напущу, что вам все кишки сожжет, как красные муравьи. Жестом, пригодным на все случаи жизни, оба подняли ладони. Луиза, кажется, была удовлетворена. – Хорошо. Теперь, большие мальчики, отправляйтесь по своим делам. А я подожду здесь в теньке. Мне удобно на этой старой кляче. И место приятное – смотреть, как голые дети балуются в воде, а не старые уроды. Джордж засмеялся и бросил поводья, чтобы мерин мог попастись на прибрежной траве. Луиза полулежала на крупе, покрытом одеялом, как дама на диване. Я отвязал свою скатанную постель, приторочил ее к седлу Сандауна, а Стоунуолла привязал к иве, чтобы он угостился диким шпинатом. Сандаун повел своего коня без спешки. Похоже было, шумный индейский лагерь привлекает его не больше, чем Луизу. На всем нашем долгом, медленном пути Джордж поддразнивал его этим, но индеец не сказал ни слова. Семья жены Сандауна поставила вигвам на дальней стороне круга, у задней ограды. Вигвам, покрытый бизоньими шкурами, был расписан сценами боев и охоты, кое-где очень старыми, кое-где свежими, яркими. Сцены были все вперемешку. Древние фигурки-палочки стреляли из винтовок в синемундирных кавалеристов; свирепый воин держал в правой руке окровавленный томагавк, а в левой Библию; воины в набедренных повязках с заднего сиденья парового автомобиля метали стрелы в давно исчезнувшее стадо бизонов. Мое знакомство с вигвамной живописью прервал смех Джорджа. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/ken-kizi/posledniy-zaezd-nastoyaschiy-vestern/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Джимми-Грек (Джимми Снайдер, Диметриос Синодинос, 1919–1996) и Говард Коселл (Говард Уильям Коэн, 1913–1995) – спортивные комментаторы. (Здесь и далее прим. перев.) 2 Трейл-босс руководит перегоном скота, он отыскивает наилучшие водопои, пастбища, места для ночлега. В его подчинении бригада ковбоев. Кен Баббс отвечал за инженерную часть в автобусе «Веселых проказников» Кена Кизи. 3 Огороженные, иногда сужающиеся проходы, по которым животных перегоняют на арену. 4 Дэвид Станфорд был одним из «Веселых проказников». Впоследствии он редактировал «Немного дхармы» Керуака и «Тюремный дневник» Кизи. 5 Песня 1965 г. называется «Паровоз, паровоз номер девять» («Engine, Engine No. 9»). 6 Одна из функций клоуна на арене – отвлекать животное, если оно сбросило седока. 7 Линия Мейсона – Диксона – граница между Севером и Югом США, в прошлом – между свободными и рабовладельческими штатами. 8 Конь назван в честь выдающегося генерала южан Томаса Джонатана Джексона (1824–1863) по прозвищу Стоунуолл («Каменная стена»). 9 1,6 м с небольшим. 10 Фронтир – западная граница американской территории, осваиваемая поселенцами. С 1700 по 1890 г. она постепенно сдвигалась на запад, почти с Атлантического побережья до Тихоокеанского. 11 Так на Юге США называют сладкий картофель – батат. 12 Десятицентовые вестерны – приключенческие романы о Диком Западе со стереотипными персонажами и фабулами, популярные во второй половине XIX века. 13 В 1877 г. племя нез-персэ восстало из-за ограничений на охоту. Вождь Джозеф повел часть племени с тихоокеанского северо-запада через Айдахо, Вайоминг и Монтану в Канаду. На протяжении 300-километрового пути индейцы не раз наносили поражение превосходящим силам правительства, но на границе вынуждены были сдаться, оговорив условия мира. 14 «Светло-желтый» – оскорбительное название светлокожего человека с негритянской кровью. Здесь – креолка. 15 Уильям Коди (Буффало Билл, 1846–1917) – армейский разведчик, охотник, поставщик бизоньего мяса строителям железных дорог (отсюда прозвище Буффало, т. е. Бизон). Впоследствии хозяин разъездного шоу со стрелками и наездниками «Дикий Запад». 16 Якима – конфедерация индейских племен, населявших юг современного штата Вашингтон. Город Якима находится на юге штата. 17 7 и 11 – сразу выигрывают; 2, 3, 12 – сразу проигрывают. 18 Две единицы. 19 Он, видимо, путает с Сусанной из апокрифа, за которой подглядывали старцы. 20 Чапы (chaps) – кожаная верхняя одежда, надеваемая поверх брюк, чтобы защитить ноги всадника в случае падения, или если лошадь притиснет его к ограде, или при езде среди кактусов и зарослей чапараля, а также для тепла и защиты от дождя. Чаще они имеют форму крыльев, но иногда охватывают ногу кругом. 21 Индейская борьба – армрестлинг или то же самое стоя, с задачей сдвинуть противника. 22 Ловля бычка (роупинг) – один из пяти стандартных видов состязания. Ковбой скачет за теленком, набрасывает лассо, подъезжает и стреноживает теленка с максимальной быстротой. Этот вид родился из обычной рабочей процедуры клеймения скота. Человек, который этим занимается, называется «роупер», от слова rope – «веревка», как попросту называют лассо. 23 Понимаешь, друг? (исп.) 24 Гора в Орегоне, богатейший выход вулканического стекла.