Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Дрейфующая станция СП-40 бис

Дрейфующая станция СП-40 бис
Дрейфующая станция СП-40 бис Андрей Сулацкий Роман написан по мотивам сериала Вадима Денисова “Стратегия”.Команда полярной дрейфующей станции летит на свою льдину. Но добраться до места назначения героям не суждено, так как вместо льдины в Северном Ледовитом океане они попадают на айсберг в холодном океане другой планеты. Но и здесь им придётся заняться тем же, что они собирались делать на потерянной навсегда Земле – дрейфовать. А заодно открывать новые земли, находить артефакты, охотиться, воевать, спасать и, в конце концов, добраться до дома, до новой Родины. Благодарность Автор выражает глубокую признательность, благодарность Денисову Вадиму – автору сериала “Стратегия”, в мир которого попадают и где начинают жить и действовать герои моего романа. Посвящение Моей жене Марине Пролог Лёд. Кругом лёд. На сотни километров вокруг. И ни единой живой души: ни человека, ни птицы… Даже аборигенов местных – белых медведей и тех нет. Что им делать вдали от открытой воды? Безветрие. Арктический антициклон. Край Солнца только-только появился из-за горизонта. Длинные и резкие тени от торосов падают на белое снежное полотно. И над всем этим контрастным и почти чёрно-белым пейзажем нависает тёмно-синий купол неба. Безмолвие. Полное… Но, нет… Тишина нарушается нарастающим, несущимся примерно с северо-запада механическим гулом. Спустя мгновение внимательный наблюдатель замечает точку над горизонтом. Это самолёт. Всё ближе и ближе… И, вот, уже видно, что это на высоте примерно в километр летит одномоторный биплан в бело-красной полярной раскраске. Ещё ближе. И становится понятно, что это русский Ан-3. Винт деловито рубит морозный воздух. Под капотом монотонно визжит турбина. Самолёт щеголевато сверкает свежей краской. На фюзеляже какой-то шутник изобразил сияющего голливудской улыбкой кашалота. Эту рекламу “бленд-а-меда” нарушает зажатая в китовых зубах капитанская трубка. “Весёлый кашалот” – красуется надпись на борту аэроплана. Ещё на киле, естественно, присутствует государственный флаг (России, если кто сомневается), а на крыльях и фюзеляже – стандартные буквочки, циферки. За лобовыми стеклами кабины видны лица пилотов. Вой турбины внутри кабины слышится уже чуть приглушённо. Не так резко и оглушающее. Слева, на месте командира воздушного судна – слегка мрачноватый спокойный сероглазый крепыш-блондин. Он сдержанно улыбается шуткам своего молодого коллеги – круглоглолицего полноватого кучерявого брюнета, явного южанина. Тот непрерывно что-то говорит. Его командир, правда, не совсем внимательно слушает юмориста, но это совсем не расстраивает шутника – он всегда первым смеётся своим анекдотам. Но при этом успевает вполне чётко выполнять обязанности второго пилота и штурмана. Курс, правда, довольно простой, даже гирокомпас не нужен – почти точно на северный магнитный полюс, то есть в сторону канадского арктического архипелага. Если быть более точным – в сторону островов Королевы Елизаветы. Ну, это так – информация для любителей особой точности. Тут штурман вскакивает со своего места. За распахнувшейся под его рукой дверью в салон видны: во-первых, аккуратно принайтованная к палубе воздушного судна гора всевозможного груза и, во-вторых, сидящие парами, спинами к стенкам салона четверо пассажиров. Штурман что-то жизнерадостно кричит им, игриво подмигнув единственной среди пассажиров женщине. КВС (то есть, командир воздушного судна, если кто не знает) тут же слегка недовольно призывает непоседу вернуться на рабочее место. Дверь захлопывается. В салоне ещё чуть тише, чем в кабине пилотов, но, всё равно, расслышать, что прокричал жизнерадостно штурман, смогли только двое, сидящие ближе всего к двери, напротив друг друга. Первый – среднего роста и возраста синеглазый темноволосый мужчина с по-аристократически породистым лицом. Другой – почти двухметровый, едва помещающийся в своё кресло русоволосый гигант (ну, где-то под сорок лет ему будет). Черты его лица крупные, плакатные, соцреалистические какие-то, но при этом вызывающие к великану чувство безусловного доверия. Фигур обоих мужчин под тёплыми куртками особо не видно, но чувствуется, что оба – атлеты. Оба персонажа излучают уверенность и спокойствие. Кроме того, они, похоже, давно знают друг друга, потому как, услышав месседж штурмана, посмотрели друг на друга и совершенно синхронно улыбнулись. А сообщение было предельно простое: – Та-арищи пассажиры! Мы проделали половину пути. Осталось лететь чуть больше часа. Для тех, кто заранее знает маршрут, время полёта и имеет часы на руке, эта информация совершенно не обязательна. Но заряд оптимизма, щедро отмеренный штурманом, до слушателей дошёл. Сидящая рядом с синеглазым пассажиром молодая женщина непроизвольно улыбнулась, даже не расслышав ровным счётом ничего. Самолёт слегка качнул крыльями, чуть-чуть поправляя курс. Пятно бьющего из иллюминатора солнечного света сместилось с плеча женщины на её лицо. А, ничего девушка! Симпатичная. Правильные черты лица, короткие “под мальчика”, но явно вьющиеся волосы, чуть вздёрнутый носик, в меру пухлые, чувственные губы и обрамлённые естественно-пушистыми ресницами васильковые глаза. Кисти рук, лежащие на коленях, крепкие, но не грубые. Пальцы длинные, но не холёно-изнеженные, а какие-то… ну, для тонкой работы полезные. Ногти короткие, маникюр бесцветный. Фигуры девушки не видно: парка, тёплые штаны, унты… Так, что сами понимаете… Но есть уверенность, что “ста одёжкам” есть, что прятать. Она явно немного волнуется, но успешно, как ей кажется, скрывает это. Впрочем, лёгкое волнение девушке очень идёт: румянец на щёках, чуть учащённое дыхание… Оно и понятно – она впервые так далеко в Арктике. Напротив неё сидит совсем молодой парень, почти юноша. Впрочем… Может быть, он не так молод, как кажется – просто ниже среднего роста и хотя достаточно широкоплеч, но худощав (никакая полярная одежда не способна спрятать этого). Узкое скуластое лицо и несколько впалые щёки. Тёмно-карие глаза на бледном, давно не видавшем хорошего солнца лице, короткие прямые тёмные волосы. Этот явно чувствует себя не в своей тарелке. И лишь соседство с добродушным великаном слегка успокаивает юношу. И ещё ему явно очень нравится молодая женщина, сидящая как раз напротив, и он изо всех сил борется сам с собой, чтобы не слишком откровенно разглядывать её. Но раз за разом его глаза возвращаются к рукам, а потом – к лицу её… Глава 1. К северу через Северный Полюс 1 марта 2013 года. Приблизительно час до астрономического полдня. Координаты (приблизительные): 82 градусов с.ш., 126 градусов з.д. Высота: 1200 метров над уровнем моря. Разрешите представиться – Левшаков Алексей Михайлович. Можно просто Алексей. А, вот, если Катя, что сидит напротив, будет называть меня ещё проще – Лёшей, я совсем не буду возражать… Совсем не буду… Ёлки зелёные, какая она, всё-таки, красивая! О чём это я? Ах, да! Продолжу о себе. Мне аж 25 лет. Это я выгляжу молодо, потому как ростом не вышел. И худой. “Маленькая собачка до старости щенок”. Народная мудрость типа. Но на самом деле я – здоровый, крепкий и спортивный. Но об этом потом. Официально я – океанолог-гляциолог полярной экспедиции СП-40 бис. Это дрейфующая на льдине станция такая. Почему “бис”? А потому, что просто СП-40, без “бис” которая, дрейфует вот уже пять месяцев на границе канадского и американского арктических секторов, а мы вроде как образованный чуть позже филиал этой станции. Поэтому мы, наша экспедиция и есть “бис”, то есть, если с латыни перевести – “вторая”. В первоначальном составе экспедиции нас никого нет, можете в Интернете или в открытых документах каких даже не искать. Почему? Об этом – ниже. Летим мы, кстати, как раз с этой самой СП-40, на свою льдину, которая расположена на расстоянии чуть более пятисот километров к востоку-юго-востоку от СП-40, уже глубоко в канадском секторе и недалеко от канадского же арктического архипелага. И вплотную к их исключительной экономической зоне[1 - Граница исключительной экономической зоны Канады проходит по границе шельфа на расстоянии 200 морских миль от островов канадского арктического архипелага. В пределах этой зоны заниматься морскими научными исследованиями имеет право лишь сама Канада. Не говоря уже о военной деятельности.]. Будем изучать, якобы, сезонные изменения подлёдных течений: скорости, солёности, температуры и связь всего этого с глобальным, естественно, потеплением климата. Ну, с чем же ещё!? Это официально. А на самом деле мы все люди военные, флотские. Даже Катя. И наша искусственная привязка к гражданской СП-40 – лишь маскировка. Нам даже официально запрещено обращаться друг к другу по воинскому званию. И уставы приказано на время экспедиции забыть. Вдруг на нашу льдину нагрянут канадские проверяльщики, если станцию нашу в их экономическую зону занесёт, всё-таки. Мне Чайка рассказывал, что такое бывало. Он и раньше уже бывал на подобных дрейфующих станциях. Чайка – это вот этот великан, что слева от меня сидит. Который на первый взгляд кажется таким добродушным, даже мягкотелым увальнем. А на самом деле он… Впрочем, я ниже обо всех своих товарищах, как присутствующих, так и отсутствующих расскажу отдельно, особо. Так, вот, возвращаясь к нашей реальной миссии, скажу… Надеюсь, натовских шпионов среди вас, дорогие читатели, нет. Как я понял (домыслил больше, чем услышал) из очень скупых по понятным причинам объяснений нашего командира… пардон, начальника – Берга Александра Владимировича (это тот, кто сидит по диагонали от меня, рядом с Катей), в действительности мы будем искать новые пути сезонных миграций подводных атомных стратегических ракетоносцев. Российских, естественно. Есть такой вид хищной арктической фауны. Этим зверюгам всегда хочется поближе к Супостату, к Мировому Гегемону подобраться. Желательно, на дистанцию, условно говоря, пистолетного выстрела. Родина в последние годы проснулась от долгой спячки. Ну, и пошли процессы разные на флоте: стратегические, организационные, технические, научные … На мой не очень просвещённый взгляд – в общем правильные. Так что наша СП-40 бис расположена рядом с окружающим острова Королевы Елизаветы шельфом, на уютной такой матёрой льдине, что уже пару лет медленно ползёт от Гренландии к Аляске. Как раз вдоль границы канадской экономической зоны. И на этой льдине сейчас ожидают нас прилетевшие туда три дня назад четыре наших товарища. Они за эти дни успели обустроить, обжить станцию. Ждут нас с хлебом-солью. Будем месяца три-четыре, до лета, дрейфовать вдоль вышеупомянутых островов – данные “о глобальном потеплении” собирать… ага… Ну, вы поняли, да? Познакомлю теперь вас с моими товарищами-коллегами по предстоящему дрейфу. Во чреве нашего “Весёлого кашалота” вы можете видеть четверых человек. Про себя я уже немного рассказал, потом ещё добавлю, а пока – про остальных присутствующих. Согласно табели о рангах (хотя мне бы хотелось с Кати начать). Итак! По диагонали от меня сидит начальник нашей экспедиции – Александр Владимирович Берг, 37 лет, кандидат географических наук, океанолог и гляциолог, как и я. Он из Питера, что тоже нас с ним объединяет. Я там учился. На самом деле он капитан третьего ранга, работает (или служит?) в военно-морском НИИ. Точного названия института я не помню. Да, и зачем это вам? Но, что интересно, при своей вроде бы сугубо интеллектуальной службе-работе, на кителе его при нашей первой встрече я орден Мужества углядел. С чего бы это? И вообще – чувствуется в нём военная кость. И аристократичность какая-то. Я хоть меньше года на флоте прослужил, но рядом с ним всегда по стойке “смирно” хочется встать. Трудно мне приказ “забыть уставы” будет выполнять! И это при том, что он подчёркнуто вежлив со всеми и сам при первой же нашей встрече предложил не придерживаться строго воинских уставов. Естественно, не в присутствии посторонних. Надо сказать, вежливость его какая-то холодно-ледяная, непрошибаемая, как сталь кулаком. Пока не могу даже представить, что может вывести его из этого состояния. Поживём – увидим. Далее – о столь приятной мне Кате. Если полностью, то – Державина Екатерина Алексеевна. 30 лет (вот, уж, не подумал бы!). Наш медик. Капитан медицинской службы Северного Флота. До нашей команды четыре года служила во флотском госпитале, в Североморске. Как утверждал Чайка (а он, вообще, всё про всех знает), очень она просилась в плавсостав, но, как всем известно, правильные моряки очень не любят женщин на борту. Ну, не приживается гендерная толерантность на нашем флоте! Но Катерина не сдавалась. В конце концов, подуставший от капитана медслужбы кадровик предложил, а, вот, мол, на нашу флотскую дрейфующую станцию не желаете ли, Екатерина Алексеевна? Думал, наверное, что сломается дамочка, откажется. А она взяла и согласилась. После недолгого размышления. Впрочем, рекомендации ей, как врачу-универсалу дали очень хорошие, и Берг после собеседования с Катериной тоже дал “добро”. Надо сказать, я, в общем, разделяю предубеждения всех флотских, что женщина на борту – не к добру. Как подумаю, что она мне медосмотр будет делать или процедуры какие, то как-то не по себе… А ведь в команде нашей девять мужчин, в том числе и сексуально весьма озабоченных, а она – одна… Ой, что-то будет! Берг вроде умный, умный, а… рисковый. Но, всё-таки, хорошо, что она с нами!… Так, отвлечёмся снова от созерцания Катиной красоты. Мой сосед слева – Чайка Степан Иванович. 40 лет. Наш кок и разнорабочий. На самом деле – главный корабельный старшина. Где он раньше служил, не говорит. Но по части наград он Берга явно обогнал – на кителе у него, аж, два ордена Мужества и медаль “За отвагу”. Помню, мой прадед-фронтовик такую же свою ещё советскую медаль уважал больше ордена Отечественной Войны, который у него тоже был. Чем-то она ему дороже была. Не знаю чем. Не любил он о Той Войне рассказывать. И не расскажет теперь, уж. Но вернёмся к Чайке. Итак, не говорит он, где раньше служил. Но когда мы перед отправкой из Североморска экипировались, переодевались, то на его левом плече татуировка явственно прочиталась: “Dum Spiro Spero”. Понятно, что это “пока дышу, надеюсь” на латыни. Мне, как достаточно опытному дайверу, это вполне близкий и понятный девиз. Но что это значит для него? Неужели боевой пловец? Какой там у них девиз? Можно было ещё на базе в Североморске в Интернете посмотреть или спросить у кого-нибудь, но некогда было. Не до девизов. Так, опять до меня очередь дошла, но я, всё-таки, про себя ещё позже расскажу. А сейчас лучше о тех, кто нас на льдине ждёт. Во-первых, там сейчас зам начальника станции, Берга, то есть. Зам по технической части и общим вопросам – Дробов Аркадий Петрович. 29 лет. На самом деле – капитан-лейтенант контрразведки Северного Флота. Молчалив и неразговорчив. Когда он смотрит на тебя своими спокойными, ровными такими глазами цвета олова, то и сам молчать начинаешь. Настоящий “молчи-молчи”. Он для меня, как “чёрный ящик” под замком. А ключа от “ящика” и вовсе нет. А ещё там наш инженер по связи и коммуникациям, радист по-простому – Макаронин Павел Сергеевич. 26 лет. Старший лейтенант СФ. Как вы понимаете, фамилия его служит неиссякаемым источником плоских однотипных шуток[2 - Игра слов на созвучии фамилий Макаронин и Маркони – изобретатель радио, по мнению американцев. Но русские эту фамилию тоже хорошо знают.]. Вот, и я не удержался. Было дело. Увы. Впрочем, Паша к этим глупым шуточкам и подначкам привык – говорит, что фамилия и определила его воинскую специальность. Мол, чтобы никто с дурацким вопросом: “Кем служишь?” – не приставал. И без вопросов понятно – БЧ-4. Кроме того, на льдине лично меня дожидается наш метеоролог – Крутиков Василий Игоревич. Ему, как и мне 25 лет. Мы с Васькой питерский Гидромет в один год закончили. Только этот “шаман” – метеорологический факультет, а я – океанологический. Но мы с ним хорошо знакомы ещё тогда были. На флот его призвали лейтенантом-двухгодичником. Он, в отличие от меня, прошёл обучение на военной кафедре. И, вот, уже без малого год погоду флоту наколдовывает. Нам он вчера по рации пообещал ясную, солнечную и безветренную погоду. Впрочем, не он один. И, наконец, последний сиделец на льдине – Калягин Александр Петрович. 43 года. Наш завхоз, техник, дизелист, электрик и, вообще, на все руки мастер. Петрович. Так его велено мне называть самим товарищем старшим мичманом. Это звание его. Где служил раньше, не знаю, не говорит, но подозреваю, что вместе с Чайкой. Степан Петровича вообще поминает в разговорах очень часто. Он для него, как Ходжа Насреддин для среднеазиатов. Петрович рост имеет чуть ниже среднего. И почти такую же ширину в плечах. (Я, если и преувеличиваю, то совсем немного. Чес-слово!) Обилие седины в волосах. Из характерных примет – отсутствует ногтевая фаланга на указательном пальце правой руки. И никаких татуировок. Чайка, когда заметил, что я читаю надпись на его левом плече, сказал: “Вот, Петрович умнее меня – у него никаких демаскирующих татушек на теле нет”. А китель Петровича, надо сказать, и вовсе меня в шок вогнал – там помимо двух орденов Мужества и уже привычной медали “За отвагу” ещё Звезда Героя России висела! Добавлю ещё, что эти трое – Берг, Чайка и Калягин, похоже, давние знакомцы, так как понимают друг друга с полуслова. Или вообще без слов. Тут у нас в самолёте ещё два персонажа имеются – пилоты наши. Они хоть и прикомандированы к нам, но, вы, же, понимаете, что летуны они такие – сегодня здесь, а завтра за тысячу километров. Хоть и наши они, да не вполне. Вот, и сегодня – как прилетим, выгрузимся, так они сразу же своего “Кашалотика” заправят. (У нас на льдине специально для них запасец керосина имеется, с самым первым Ан-двенадцатым привезённый.) И сегодня же – обратно, на СП-40, за последней партией нашей снаряги. Потом, уж, они будут у нас, на “бисе”, квартировать. Регулярно облётать окружающие ледяные поля с ними буду. Ну, и на случай экстренной эвакуации. Чайка говорит, что вполне может такой эксцесс случиться. Так, вот – командир воздушного судна у нас Иванцов Валерий Павлович. 31 год ему. Вы, наверное, догадываетесь уже, что и он совсем не гражданский пилот, а как все мы тут – военный человек. На самом деле он – капитан авиации Северного Флота. Как рассказал мне Чайка, Иванцов – бывший пилот палубной авиации, летал на МиГ-29К и крейсер “Адмирал Кузнецов”[3 - Крейсер “Адмирал Кузнецов”, а правильнее – “Адмирал флота Советского Союза Кузнецов”, единственный авианосец ВМФ России.] ему дом родной. И всё у него с карьерой истребителя было бы хорошо, да подвела земля. Несколько лет назад во время отпуска попал он в автоаварию. Сразу отмету гнусные подозрения в лихачестве. Он вообще тогда мирно в маршрутке дремал. Только дураков безбашенных очень много сейчас на дорогах российских… Поломало его сильно, год без малого в госпиталях-санаториях провёл. И вроде бы вылечился, но суровым медицинским требованиям к истребителям уже не удовлетворял. Более того, его совсем с флотской авиации списать хотели. А на гражданке он себя как-то не представлял. Но случай спас. Знакомый кадровик сказал, что на флоте организуется эскадрилья бипланов Ан-3 для снабжения и поддержки флотских метеостанций, наблюдательных пунктов… ну, и, вот, дрейфующих станций типа нашей “бисовки”. К полётам на этих самолётиках медики его вполне допустили. Иванцов, особо не раздумывая, согласился. Но переподготовку ему всё равно пришлось пройти… И хоть от неба его не отлучили, но скорости не те, манёвренности истребительной нету… Так что, кажется мне, именно по этой причине пребывает Валерий Палыч ныне в почти постоянной мрачности. Адреналину не хватает. Да, ещё, когда он весь переломанный в госпитале лежал, и не было пока ясности в том, выздоровеет он или нет, от него жена ушла. Думала, наверное: “Зачем ей, такой молодой и красивой, калека?” И севера ей надоели хуже горькой редьки. А детей у них не было. Полная противоположность своему командиру второй пилот и штурман по совместительству – Логинов Максим Стефанович. Это если полностью. А так Максу 25 лет. Он лейтенант авиации. Причём во флотскую авиацию, на наш Ан-3Т, попал после гражданского авиаучилища, как двухгодичник. Выпускников военных лётных училищ на эту “кукурузную” эскадрилью почему-то не хватило. А офицерское звание ему дали даже без военной кафедры. В отличие от меня. Но я на него за это зла не держу, так как характер у него очень лёгкий и компанейский. На Максика, по моему, вообще невозможно сердиться. Правда, Иванцов может, но ему положено – он командир этого гиперобщительного маньяка. Я уже через час знакомства знал о нём, кажется, всё! И то, что его бабка по отцу – полячка, с западной Украины. Замуж вышла за кубанского казака. Переехала к нему, куда-то под Майкоп. Имя своему сыну-первенцу дала сама. Заупрямилась, ни мужа, ни свекровь слушать не стала! Назвала его на ляшский манер – Стефан! Вот поэтому отчество у Макса такое странное. А мать Макса – наполовину еврейка, наполовину армянка. Отсюда его южный кавказский имидж и темперамент. Вот такой коктейль наций. Ну, и донжуан Максик ещё тот! Кстати, Макс сразу же после того, как Берг провёл общий сбор всей нашей команды, начал клеиться к Кате, невзирая на заметную разницу в возрасте и звании. И, как мне кажется, был очень удивлён, когда ему это не удалось. Постоянно продолжает свои попытки. Наверное, думает, что тогдашний Катин отказ – это мимолётный женский каприз. Мне он сказал тогда что-то типа “вода камень точит”. Ну, ну… Лётчик-налётчик… Да, лётчик он, между прочим, действительно хороший – в училище был лучшим в своём выпуске. А ещё на гитаре он здорово играет. И кашалота на фюзеляже самолёта он, Макс, нарисовал. Сразу после того, как самолётик наш ещё на Коле из военного под гражданский перекрасили. А, что – хорошо получилось! Я, как увидел этого кита на борту, так сразу к бипланчику нашему, как к живому (и разумному!) существу относиться начал. Интересный психологический эффект, однако. Если о нашем “Весёлом Кашалоте” речь зашла, то чуть подробнее расскажу и о нём. На момент своего рождения, которое состоялось, в соответствии с шильдиком на переборке, в 2009 году на Омском заводе “Полёт”, это был стандартный Ан-3Т. То есть Ан-3 “транспортный”, способный перевезти одновременно 1800 кэгэ груза и четырёх пассажиров на расстояние 770 километров. А потом, то есть сразу после рождения, он, почему-то, никому не понадобился. И потому вместе с несколькими своими собратьями попал на консервацию и пару лет простоял без движения, без полётов. Скучал. А два года назад его (и собратьев тоже) загребли в своё хозяйство внезапно активизировавшиеся флотские авиаторы. Но вместо того, чтобы сразу выпустить в небо, начали на нём некоторую модернизацию – убрали колёса и вместо них поставили интересную конструкцию – лыжи-поплавки. Такие длинные, больше 9 метров штуковины, которые, конечно, заметно повысили его массу, лобовое сопротивление и снизили скорость. Но зато он теперь мог взлетать и приземляться, как на снег, так и на воду. Насколько я знаю, то раньше было – либо лыжи, либо поплавки. Либо на снег, либо на воду. Но никак, чтоб и на то, и на другое. Но, вот, конструкторы умудрились совместить. (И не спрашивайте меня, как это у них получилось – не знаю, не специалист.) Грузоподъёмность самолёта, правда, снизилась до 1200 кэгэ, но, как не странно, резко повысилась дальность полёта – до тех же 1200, но не кэгэ, а кэмэ. (Гармоничненько так – тысяча двести на тысячу двести!) А всё потому, что эти самые лыжи-поплавки при взлёте со снега могут служить дополнительными топливными баками! Топливо из них расходуется в первую очередь, так что после его завершения самолёт может сесть как на снег, так и на воду. Ну, и взлететь, естественно. Вот, такой он молодец, наш Кашалотик! Нравится он мне. Снова до меня очередь дошла. Теперь, уж, не отвертеться – про всех рассказал. Начну с самого начала. “Ab ovo”, так сказать. Ну, ладно, ладно – почти “от яйца”. Родился я 15 февраля 1988 года в городе Златоуст. Есть такой город металлургов и оружейников на Урале. Там же вырос и школу закончил. Там же первый раз влюбился. В одноклассницу свою Свету Долинскую. К сожалению, случилось это месяца за три до окончания школы. Не дотянул совсем чуть-чуть до выпускного без сердечных ран! Ну, то есть вы уже поняли, что никакой радости мне это внезапно вспыхнувшее чувство не принесло. Жил себе до 07 часов 55 минут 9 марта 2006 года спокойно, как разумный человек. (Проклятье! До сих пор помню точные дату и время этого печального события!) И тут вдруг, словно что-то сверкнуло у меня перед глазами, словно аурой какой или дымкой окутался облик моей одноклассницы, которую до этого я видел почти ежедневно несколько лет и ничего в ней такого не замечал. И внезапно заметил… И уже не до начавшегося урока мне стало… После этого удара “молнией” (или, правильнее – “кувалдой по башке”) что-то во мне испортилось. Буквально, как тяжёлая болезнь случилась. Психическая. Но с последствиями в соматике. Не мог и десяти минут просидеть за партой, чтоб не обернуться и не посмотреть на сидевшую в соседнем ряду Светлану. До этого я с девчонками, девушками никаких отношений вовсе не имел. То есть как-то мне безразлично было, что они где-то есть, чем-то там заняты, кем-то там интересуются. Ну, есть и есть. Параллельное человечество. Которое ко мне, гомо сапиенсу, никакого отношения не имеет. Не интересно мне было с ними. И это притом, что у меня и мать, и бабушка есть… И сестра старшая любимая была. Но они вроде бы и не женщины вовсе, а именно – мама, бабушка, сестра. И пол их здесь абсолютно не причём. Понятно, что никаких друзей-подруг среди одноклассниц у меня не было и быть не могло, при таком к ним с моей стороны отношении. Вот, и со Светланой – ноль. Ни как подойти, ни что спросить, сказать… Ничего не мог и не умел я в общении с женским полом! Только в полном бессилии изредка бросить взгляд и попытаться получше запомнить её облик… Чтоб не так часто оборачиваться… А потом учебный день заканчивался. Я шёл домой и надо бы уроки делать или уже к выпускным экзаменам готовиться, а у меня – настоящая ломка наркомана, лишённого дозы! Ну, как же! – ведь, я, аж, пару часов не вижу Её!!! (Как вспомню – зубы скрипят от злости на себя и плеваться хочется!) Понятно, что Света совсем не виновата была в этой напасти, что со мной случилась столь неожиданно и не к месту. Объект она тогда была моей страсти, а не субъект. Это потом, уже в Питере, стала активно от меня “отбиваться” и избегать. Когда совсем, уж, замучил её своей бессловесной любовию и восхищением. Сначала, правда, когда признался в своих чувствах, она была даже не против моих неловких ухаживаний. Пока у самой сердце свободно было. Так вот и прошли оставшиеся три месяца учёбы и выпускные экзамены – словно в каком-то бреду. Каким-то чудом я узнал, что Светлана собирается поступать в Университет в Петербурге. На географический факультет. Хочет океанологом стать. Дельфинов изучать. Так что и я устремился туда же, совсем с толку сбив свою родню – то ни о чём, круче Политеха в Челябинске не думал, а то – нате вам, в культурную столицу собрался! В общем, она-то поступила в Универ. Что там – отличница. Круглая. А мои успехи в учёбе были куда как более скромные – удалось только в Гидромет. Со скрипом. И, патриоты Гидромета, пожалуйста, не надо обид – Университет в Питере, всё равно, один настоящий! Тот, чей административный корпус в здании Двенадцати Коллегий расположен. А все остальные университеты так только называются. Хотя, вы знаете, после того, как отучился в Гидромете, то скажу, что лично мне учиться в нём было интересно. И я ни сколько бы не расстроился, если бы он, как и во времена Союза институтом назывался. Одни наши практики: морская, ледовая и океанологическая чего стоили! Но, в общем, должен констатировать, что, если бы я не влюбился катастрофически, то не оказался бы в Питере, не стал бы океанологом и не летел бы сейчас на аэроплане над макушкой Земли. Судьба, так сказать. Фатум. А из любови моей ничего путного не вышло. Одни расстройства. Три года мучений и маеты. И себя мучил, и Светлану. Она, уж, и не знала, как от меня отделаться! И учиться нормально из-за этого тяжело было. Ничего не мог с собой поделать, чтобы прекратить эту фигню… Но как-то само собой прошло! В конце третьего курса внезапно почувствовал себя снова свободным. Проснулся как-то утром и чувствую, что-то изменилось в мире… в лучшую сторону. Объяснить это ощущение могу только с помощью аналогии. Вот, представьте – заболел у Вас зуб, а к врачу сразу Вы никак не можете добраться. И несколько дней ходите со своей болью в обнимку, за щёку держитесь. Представили? А потом, всё-таки, попали к стоматологу, и он быстро и под наркозом нерв-то из больного зубика удалил. Или зуб целиком. И боль пропала… Кайф! Но только какое-то ощущение пустоты на месте ещё недавней боли… Вот, и я таким же обезболенным, но с пустым, словно выжженным пятном в душе проснулся. И усталым, как “после тяжёлой и продолжительной болезни”. Но, знаете, был этим доволен! Пусть мир и потерял от этого значительную часть своих красок, стал снова слегка чёрно-белым, лишённым резких звуков, запахов и вкусов, но боль ушла… Всё прошло, я спокоен и тебя, Светлана, не люблю…[4 - Здесь Главный Герой (далее – ГГ), сам того не ведая, фактически цитирует, слегка перефразировав, песню “Не люблю” группы “Пицца feat”, которая на момент рассказа (1 марта 2013 года) ещё не была придумана авторами, но зато хорошо передаёт его тогдашнее, в конце третьего курса (весна 2009 года), состояние.] Зачем я вам об этом, совсем не относящимся к приключениям нашим, рассказываю? А не знаю! Может быть, для полноты образа? Главный Герой я или кто? Что говорите? А как же Светлана, спрашиваете? Как, как? Ну, да, видел её ещё несколько раз. Для проверки своих новых ощущений. Понял, что только лишь фантомные ощущения остались, как от руки или ноги отрезанной. И больше ничего… Она, кажется, только рада была. А потом, спустя несколько лет, она закончила Универ. Как всегда на отлично. Нашла себе в Москве хорошую работу. Причём работа эта совсем не связана ни с океанологией, ни с дельфинами… “И из окон её дома не видно моря”. Так, вроде бы, в любимом мною с детства фильме “Остров сокровищ” было, в конце самом, сказано о капитане Смоллетте (в книге Стивенсона этого нет, можете не искать). С поправкой на пол, естественно. Вот и получилось, что морями-океанами вместо неё теперь я занимаюсь. Правда, без дельфинов. А ещё, если вдруг ты, Светлана, читаешь эти строки, то прости меня за любовь мою непутёвую, дурацкую, за то, что мучил тебя столько лет. Стыдно мне до сих пор. Но ладно, уж, о призраках прошлого. Хватит. Продолжаю рассказ. Знаете, после этой душевной ампутации у меня вкус к жизни образовался. Нормальной, то есть – осмысленной жизни, разумной. И к учёбе интерес появился, и в дайверский клуб я записался, и на танцы. И всё успевал. Даже подрабатывать умудрялся. Сначала в “Макдональдсе”, а на старших курсах – на кафедре родной. И, что радует, больше никогда меня не накрывала своей тугой удушающей болезненной сетью эта самая любовь. Нет, я, конечно, красоту женскую признаю, и оценить её могу. Но это чисто эстетическое, рациональное, спокойное чувство, почти без эмоций. Иногда – чисто физиологическое, но, опять же, без особых чувств высоких. Но на всякий случай решил, всё-таки, для опыта жизненного более тесное знакомство с женским полом свести. Для этого, как раз, в школу танцев и записался. Там ведь хочешь, не хочешь, а хоть какой-то контакт с партнёршой образуется. Так что танцую я теперь хорошо. Что классику, что латину. Но, вот, партнёрши дольше трёх-четырёх месяцев меня не выдерживали. Ни одна. И не потому, что я им на ноги наступал. Нет, с координацией движений у меня всё, как раз, нормально. Просто или не отвечал на их знаки внимания (а такое было). И это их, естественно, обижало. Или сводил всё общение к деловому – к обсуждению конкретных танцевальных проблем. И помимо того – ничего. Кому будет интересно с таким сухарём общаться, в паре быть? Так что сменилось у меня за всё время то ли пять, то ли шесть партнёрш разной степени привлекательности, общительности и способностей к танцам. В конце концов, наш учитель сказал, что и я ему больше не интересен, так как он не может всерьёз на меня рассчитывать на конкурсах – нет стабильной пары, а, значит, нет стабильных результатов. Ну, я и ушёл, прилично научившись танцевать, но так и не научившись общаться с девушками. Зато больше времени для дайвинга образовалось. Здесь всё по-другому было. Дайверский клуб – это сборище фанатиков, которые могут ни о чём другом, кроме погружений, аквалангов, компрессоров и тому подобного вообще не говорить. И хотя и там тоже дамы присутствовали, но они почти такие же фанаты, как мужики, были. Иногда даже забывал, что с женщиной о чём-то дайверском беседую, спорю, а не с мужчиной. В первый год моих занятий дайвингом, естественно, никаких серьёзных погружений у меня не было. Сначала – вообще бассейн. Летом – спокойные безопасные озёра на Карельском перешейке и в области. Зимой 2009 года были первые подлёдные погружения на тех же озёрах Ленобласти. На следующее лето – Финский залив, Ладога, Чёрное море, а зимой, на Новый Год – Красное. Рыбок посмотрел тропических. Разного размера. От некоторых пришлось даже срочно улепётывать – попробовать нас хотели на вкус. Кроме того, зимой, уже на каникулах, снова подлёдные погружения были. На моём родном Урале. Списался с местными дайверами для этого. Тургояк, Увильды. Это озёра такие. Красивые. Чистые. И глубокие. Летом 2011 года были мои первые погружения до 40 метров. А ещё вместе с подводными археологами в Финском заливе корабль затонувший старинный шведский обследовал. Интересно. Только вода мутная была от постоянного копания в иле и песке. А весь год, осенью, зимой и весной – тренировки в бассейне. Короче, увлекло меня это дело. В начале 2012 года прошёл через экзамен на технического дайвера. И хотя к тому моменту у меня было всего около 60 погружений, но сдал экзамен очень хорошо. А то! У меня и на тренировках, и на погружениях всё с первого раза получалось. Ну, если по-честному – почти с первого раза. Так что можно сказать – первую профессию получил. Даже раньше магистерского диплома в Гидромете, время которого тоже как раз подошло. Да, вот, вернусь к своей альма-матер – Гидромету. То, что у меня, после трёх лет маетного болезненного существования интерес к учёбе прорезался, я уже говорил. Это не значит, что внезапно отличником стал. Нет, конечно. Но из обычных троек уверенно вылез – не только “хорошо”, но и “отлично” стали появляться в зачётке. Весь четвёртый курс преподы, что знали меня раньше, не переставали удивляться: “Как так!? Серая, унылая посредственность… И вдруг, оказывается, может чего-то!” Потом, уже на магистратуре, удивляться перестали, воспринимали как должное, за человека держали. Правда, летом после третьего курса, во время морской практики, случился со мной казус, едва не стоивший вылета из Гидромета. Заодно это был и первый сексуальный опыт. Рассказываю. Конец июля-месяца. Жара за 25 градусов. Финский залив. Точнее – Маркизова Лужа. По “нарезанному” нашей бригаде (трое нас) сектору залива перемещается с небольшими остановками катерок. Катерок, надо сказать, неплохой: с каюткой на два спальных места на рундуках вдоль бортов, со столиком между ними. Открытый кокпит[5 - Кокпит – открытое или полузакрытое помещение в средней или кормовой части палубы судна для рулевого и пассажиров.] на корме с пультом управления на внешней задней стенке каюты. Там же – винтажный такой штурвальчик. Хороший обзор поверх крыши каюты из удобного кресла рулевого. На случай дождя есть возможность натянуть над кокпитом тент. Гидромет на время практики студентов арендует подобные судёнышки у разных владельцев. Вот на таком чудесном транспортном средстве и проходила наша практика. Нас чуть не всю первую декаду месяца учили правильному управлению катером. Под дождём и на ветру. Довольно холодно было. Вторую декаду, заметно более тёплую, мы провели под непосредственным руководством нашего кафедрального преподавателя, за практику ответственного. Занимались измерением течений в Финском заливе. Что там нового можно наизмерять? За эти десять дней препод убедился, что с техникой, как транспортной, так и измерительной, мы обращаемся вполне уверенно и аккуратно. Вот и подумалось ему, что может нас оставить на самостоятельную работу, а сам – чем-нибудь более интересным заняться. Зря это он. Ну, в общем, ещё дня три мы по инерции пытались честно работать… Но внезапно навалившаяся на Питер жара и осознание того, что ничего нового мы в Маркизовой Луже, всё равно, найти не сможем, сделали своё чёрное дело. Я, как самый ответственный из троицы, ещё пытался измерения делать. А, вот, коллеги мои уже на четвёртый день самостоятельного плавания, забив на всё, стали старательно наливаться пивом. Заранее охлаждённым. А в воду лезть никто не хотел. Вы видели эту якобы морскую воду в акватории многомиллионного города с его портом, заводами и прочей биологической и техногенной активностью? Хоть какая будь жара, но в Маркизовой Луже не тянет купаться. Вот так, под солнцем и с одурманенным пивом мозгом прошло несколько дней. Обугленные тушки студентов-практикантов фактически не спускались с сан-дека, с крыши каюты, то есть. Разве что только в относительный тенёк каюты, за пивком. Я периодически ещё вспоминал, что надо бы что-то там в воде померить… Перегонял катерок на новую точку. Пропустив одну, две промежуточные. Проводил замеры по-быстрому. А в журнал наблюдений для пропущенных пунктов вносил нечто среднее по последним двум измерениям. И опять – с пивком под солнышко. Халтурить, то есть, начал. М-да… Коллеги же мои, и вовсе не слазя с сан-дека, в это время обдумывали достойное завершение практики. И пива им уже было мало. Жара, безделье и алкоголь на молодых самцов действует однозначно – хочется баб-с! Вот и товарищи мои удумали девочек на катерок наш пригласить. Из тех, кто из чистой любви к искусству не откажут изголодавшимся мальчикам. Меня пару дней уговаривали – а мне как-то боязно было, хоть эрекция и меня уже совсем замучила. Но сексуального-то опыта – ноль! Да, и вообще общение с женщинами – не мой конёк, как вы понимаете. Парни обещали и мне даму привести. Симпатичную. Умелую. Не разговорчивую. Но, всё равно, комплексовал. И отказался, сказав коллегам, что они могут приводить кого угодно. Себе. А мне не надо. Переживу, мол. “Ну, ну…” – вполне здраво не поверили товарищи. Но больше не уговаривали. Остаток дня и половину ночи я провёл, как на иголках, смутно представляя, как смогу перенести намечающийся группенсекс. Зрителем, что характерно. Утром на судёнышке был первым. Весь на нервах. Потом подтянулся один мой коллега, гружённый, как мул, выпивкой и закуской. Потом выяснилось – в основном выпивкой. Для дам они винца прикупили пару бутылочек, а себе, для храбрости, как я понимаю – водочки. Ну, и пива, куда ж без него… Потом последний мой товарищ с гостьями пожаловал. Девчонки оказались весьма симпатичные, фигуристые. В лёгких таких топиках, коротеньких юбочках, шортиках… Смешливые, сами себя веселили. Сначала недоумённо на меня посмотрели и с вопросом к товарищам моим: “Надо же было и Томочку прихватить, вас же трое, а нас двое всего! Что же вы, мальчики?” А те им объяснили, как могли. Что, мол, пока они четверо будут очень заняты (девочки: “Хи, хи, хи…”), кто-то ведь должен и за курсом следить. Трезвый и ответственный. Вот, мол, Лёхе по жребию (!) и выпала такая доля. Это парни по-своему меня защитить хотели от насмешек женских. Благородно, что скажешь. Но не очень убедительно, по-моему. Впрочем, девочкам на самом деле было всё равно. Не дожидаясь отплытия, девушки скинули с себя верхние одёжки, оказавшись в каких-то микроскопических купальничках. И это ещё парни их уговорили хотя бы метров на двести от причала отойти, а ещё лучше – сначала в залив выйти, а не сразу догола раздеваться. Я фактически тут же понял, что лучше с кресла рулевого не вставать. Чтобы всему миру не демонстрировать восставший член. Никаким шортам не скрыть: “Ужас! Как я вытерплю всё это!?” Потом все пошли в каюту, угощаться винцом-водочкой, морально к главному акту представления готовиться. Брюнеточка, что последней из компании спускалась в каюту, возле меня приостановилась, посмотрела сначала на мои топорщиеся шорты, потом – мне в глаза… “Бе-едненький!” – сказала жалостливо и, проведя пальчиком мне по бедру, ушла… Пожалела, блин! Больше я их всех одетыми не видел, хотя и старался особо не смотреть. Первое время. Сначала тосты немудрёные из каюты раздавались: “за дам” (дадут, дадут, не волнуйтесь, ребята!), “за тех, кто в море” (чё там! крутые мореманы!) и “за тех, кого с нами нет! Ха, ха! Лёха, мы за тебя пьём!” (вот, гады!) и тому подобное. Потом звуки застолья стали сменяться каким-то шуршанием, заливистыми смехом и повизгиваниями… Потом мужские междометия попёрли “Гы, гы… ого! А-а… О-о-о… О-о-о…”, потом – женские ахи и охи стали раздаваться. И скрип рундуков… Кто-то ритмично бил пятками в переборку… Продолжительный вскрик “А-а-а…” одной из девушек… Потом опять смех и предложение выпить-закусить… И опять… И снова… Предложение поменяться… И так часа полтора. Как я вытерпел всё это!? Понятно, что ни о каких толковых измерениях речи не было – что я там, в журнале, понаписал тогда! Сил душевных едва хватало, чтобы перегнать катерок на новую точку и изобразить измерения. Периодически ветерок откидывал занавеску на входе в каюту и взору открывались красно-розовые влажные ритмично двигающиеся тела… А потом парни сломались. В смысле, перебрав водки (её, всё-таки, многовато оказалось), просто уснули без сил. Как-то почти одновременно. Оставшиеся без внимания, сексуально так и не насытившиеся девочки, которые на алкоголь совсем не нажимали (даже вино сухое после них осталось), сначала пытались привести в чувство своих любовников, а потом заскучали и поднялись из каюты на кокпит. Одеться они, конечно, не соизволили. А тут – я такой! Явно сексуально озабоченный, но трогательно отворачивающийся от созерцания их прелестей! Обидно, как-то девам стало, что… конь простаивает. Энтузиазма им добавило что, вяло отбиваясь, проговорился об отсутствии опыта в сексе. Полном отсутствии. Понятно, девственником после этого не остался. Если не со всей, то с половиной “Камастуры” на практике за один раз познакомился… В общем – лямур де труа… На открытом всем ветрам кокпите… Под жарким июльским солнцем… Ну, вы поняли, что измерения параметров течений накрылись медным тазом. Едва вспомнил, что неплохо бы заякориться (только бы якорь не потерять!), чтоб на сваю какую, свободно дрейфуя, не напороться… На причал мы вернулись заметно раньше обычного. Очень (ну, очень!) устал я в одиночку двух ненасытных дев ублажать. Эти суккубы[6 - Суккуб – в средневековых легендах демоница, посещающая ночью молодых мужчин и вызывающая у них сладострастные сны и медленно выпивающая жизненные силы своих любовников-жертв.] на прощание зацеловали меня и пообещали завтра опять на катер заявиться – им, типа, очень понравился рулевой. “Ой, не дай, бог! И так словно выпили, высосали досуха…” – только и смог подумать. Товарищи мои так и не проснулись – богатырский храп сотрясал катер и причал. Пришлось их по одному, слегка одев, выволакивать на сушу, чтоб от последствий сверх меры выпитого судно отмывать не пришлось. А потом началось самое интересное – творческий процесс фальсификации результатов гидрологических измерений. Сначала хотел наугад наставить всяких-разных чисел в журнал. Но такой обман быстро раскроется, преподаватель ведь не лопух какой, а специалист. Он, в конце концов, не первый год здесь практики студенческие проводит. Так что пришлось более интеллектуальный подход применить. Посмотрел в журнале показания с соседних участков. Нанёс их на карту в качестве опорных значений. И стал фантазировать, так чтобы написанное о сегодняшнем районе выглядело правдоподобно. Дело это заняло весь остаток дня и большую часть вечера. Трудами был доволен – результат выглядел лучше реальных измерений, сделанных ранее в других местах. За это время коллеги мои, стеная и охая, проснулись – желудки их попросились на прочистку. (Да, уж, водку без меры пить это, как говорится, не лобио кушать!) И, спотыкаясь и шатаясь, расползлись по домам. А мне, в довершение всего, пришлось катер от следов вакханалии очищать: посуда, остатки закуски и выпивки, заколка одной из девиц, нижняя часть купальника другой, презервативы… “Да, уж, за всё приходится платить. И, возможно, это только часть платы”, – подумалось тогда. Как в воду смотрел. Каламбур типа. Как раз воду морскую я в тот день оставил почти без внимания. Весь следующий день чувствовал себя всадником, проскакавшим рысью без седла и отдыха от Петербурга до Москвы. Так и ходил на раскоряку, широко расставляя ноги. А ещё чувствовал себя словно испачканным. Нечистым каким-то. Предрассудок, конечно, но ощущения субъективные таковы были. Надо сказать, что впоследствии ещё несколько раз пользовался услугами… э-э-э… лёгкодоступных девушек. Когда, уж, совсем невтерпёж было. Хорошая вещь – студенческие дискотеки. Всегда можно найти желающую примерно того же и договориться… Но каждый раз почему-то потом, под струями душика, свою тушку мочалкой драил так, словно, как змея, кожу хотел сменить. Брезгливый я какой-то… Следующим утром снова был первым на катере. Потом приковылял коллега-практикант. Серо-зелёный. Молчаливый. И ничего уже не желающий. Положите его на лавку и не трогайте. Потом отзвонился второй и сказал, что его сегодня не будет – болеет. Ну, да, я удивляюсь, как первый-то пришёл? А потом приехал преподаватель. Вот, уж, кого не ждал! Препод сразу же в каюту и: “Алексей, дайте, пожалуйста, журнал наблюдений”. С некоторой дрожью выдал ему манускрипт. А сам в это время судорожно запихивал ногой в щель между рундуком и переборкой незамеченный вчера, в сумерках, презерватив. А тут ещё вчерашние девчонки, как и обещали, заявились. Пришлось как-то семафорить мимикой и руками, что, мол, нельзя! Штренк ферботтен! Дамы, не поняли сначала, обиделись. Ну, да, и ладно! Второго такого сексуального приключения подряд я не выдержу. Тут к ним подковылял мой серо-зелёный друг и стал что-то объяснять. Вроде объяснил. Девочки с явным сожалением удалились. Больше я их никогда не видел. Спасибо им сердечное за науку и за “разрядку напряжённости”. И за то, что не пришлось потом в кожно-венерический диспансер наведываться. И в ЗАГС не надо. Как-то пока в планы не входило. А ещё наготы теперь, что своей, что чужой не стыжусь. Не знаю только, хорошо это или плохо? А тем временем преподаватель наш изучал записи в журнале, в его отсутствие сделанные. Сначала не очень довольно: кривился, языком цокал, бормотал что-то типа “погрешности великоваты” (это он про записи тех дней, когда я ещё что-то пытался честно измерять). А потом в каюте повисло какое-то заинтересованное молчание. Как раз, когда препод к вчерашним фантастическим записям перешёл. Потом выхватывает из портфельчика карту залива и давай циферки из журнала туда переносить. А глаза-то горят почему-то. “Алексей, а Вы уверены во вчерашних измерениях? Вы их сами делали?” – спрашивает, – “И где Ваши коллеги, вернее – ещё один коллега?” Столько вопросов сразу. Пришлось по одному отвечать, с конца. Старательно обдумывая, как ответить на первые, очень неприятные, чтобы не очень врать. “Да, ребята вчера салатиком, видимо, не свежим, траванулись, что в универсаме на перекус купили. А я салат тот не ел, вот, и живой, а они… приболели…” – отвечаю, а сам продолжаю судорожно соображать, как и ответить, и соврать не сильно. Но преподу уже не до моих ответов стало – у него мысль дальше ускакала: “Парни, вы же новое течение в Финском заливе открыли! Оно, наверное, сезонное и нестабильное – раньше-то его никто не обнаруживал. Наверное, жара нынешняя виновата… Надо бы измерения прошлых лет с погодой, что тогда была, сопоставить… Так, коллеги, на этом морская часть практики для вас завершена. Сегодня сдавайте катер хозяину. Всё равно, это уже через день надо бы сделать. А завтра на кафедру – отчёт по практике писать”. И убежал. Оставив товарища моего серо-зелёного спящим на лавочке, а меня – в замешательстве. Увлекающийся человек. В какую… м-м-м… задницу мы с коллегами-практикантами попали, поняли только на следующий день, на кафедре. Выяснилось, что руководитель наш уже успел всему кафедральному народу: ассистентам, доцентам и профессорам раззвонить об этом “открытии”. И послезавтра он докладывать на семинаре кафедральном уже собрался об этом новом “течении”. С нас графики и карты требуются. А сам он проанализирует возможную корреляцию (ну, математическую связь, если кто этого слова не знает) “течения” с погодой. Ага… Ещё бы неплохо – со степенью сексуальной озабоченности “первооткрывателей”… Это я сейчас так шучу. А тогда, нам было не до шуток. Уединились в свободной аудитории и дела наши тяжкие обсуждаем. Я коллегам рассказал о вчерашних своих “подвигах”. Нет, не сексуальных, а совсем наоборот – интеллектуальных. Парни, сначала ещё не осознавая уровень грозящих неприятностей, пытались шутить и всё мои впечатления о девочках пытались выяснить. Но после, проникшись серьёзностью момента, сникли. Жеребячий юмор как-то сам пропал из нашего “совета в Филях”. Далее, если опустить ненормативную лексику, дискуссия развивалась примерно следующим образом: – Может, не будем ничего преподу говорить? – предлагает один. – Так уже на следующий день после доклада чуть не полкафедры отправится перепроверять “открытие”. Ты что сомневаешься? И ничего похожего на Лёхины фантазии не найдут. Руководителя нашего на смех подымут, а нам – клизму ведёрную. Со скипидаром. Могут и практику не засчитать. И прощай, Гидромет, – возражает другой. – Лёха, ты, что не мог наставить “от балды” цифр разных, чтобы преподу сразу стало ясно, что это бред?! – накидываются на меня оба. – Я ж как лучше хотел! – оправдываюсь, – Чтоб вас, козлов похотливых, прикрыть! – Не, ну, ты подумай! Это он нас козлами похотливыми назвал! А сам-то, что с девками о погоде беседовал что ли!? Или о музыке классической!? Слушай, может, ты по рогам захотел получить!? – стала накаляться атмосфера дискуссии, – Нас один лишний день на катерке вполне бы устроил – перемерили бы всё! И на этом бы дело закончилось! А тут из-за умника этого… Лучше он хотел! Тут я начал соображать, что доля правды в их словах есть – если бы ни моё желание “сделать красиво” никакого особого скандала бы не светило. Осталось бы всё между нами троими и руководителем нашим. Лишний день работы – и всё. Скорее всего. А тут – как бы до других кафедр не дошло, тогда не жить нам на нашей. Да, и в универе не задержимся. Почуяв мою слабину, коллеги стали дожимать, в том духе, что они, мол, вообще не причём. Да, они завсегда свою работу сделают! И переделают! Если надо, конечно. А за всяких дурных им отдуваться не с руки. Не справедливо это, типа. Так что, иди, давай, друг наш инициативный, сознавайся в своих грехах. Пока не поздно. Может быть, и тебя простят. А, уж, от нас обвинения отведи. Мол, траванулись мы (и то правда, было дело) салатиком (ага, сорокоградусным), домой ушли… А ты, Лёшенька, один там ловчил с журналом. В общем, правы они были. Соучастия в моём подлоге не принимали. Хотя у них другие грешки имеются. Но за них не накажут, свидетелей-то нет. Кроме меня. А я закладывать не буду, так как и сам поучаствовал в этом бардаке. Да, и, вообще – западлО закладывать-то… Пришлось мне идти с повинной к руководителю. Посидев, собираясь с духом, понял, что и его надо как-то, хоть частично из-под удара вывести. Вот, если пойду я к нему тет-а-тет каяться, то ему потом самому придётся всё своим коллегам-преподавателям рассказывать, краснеть, позориться… Ведь, точно, подымут его на смех. А мне, уж, всё равно, головы не сносить. Выгонят из универа, так выгонят. Армия, так армия. Всё равно, после окончания Гидромета меня призыв ожидал, так как на кафедру военную по конкурсу не прошёл. Поэтому, подкараулив момент, когда почти все преподы собрались в преподавательской комнате кофейку-чайку попить, завершающуюся практику обсудить, я, робко постучавшись, взошёл на свою Голгофу. Остановился посреди комнаты, напротив стола руководителя нашего. Дальше словно не мой голос звучал, а кто-то за меня говорил. Имя и отчества преподавателя вам сообщать не буду. Зачем? Хороший, в принципе, человек. Увлекающийся. Доверчивый. Ну, сделал ошибку – поверил студентам-халтурщикам. Зачем же его за это ославлять. Назову его условно – Петром Петровичем. Итак, диалог был примерно следующий: – Пётр Петрович, я по поводу послезавтрашнего семинара… – кое-как выдавил из себя. – Да, Алексей, это хорошо, что Вы заглянули. Давайте я Вам расскажу, как примерно должно выглядеть графическое представление полученных данных. Смотрите… – быстро заговорил Пётр Петрович. – Извините, Пётр Петрович, не надо никакого семинара проводить! Не надо, – быстро, глотая окончания, затараторил я. – Почему? Объясните, – искренне удивился Пётр Петрович. Я топтался и мялся. Ой, как стыдно! В комнате повисла тишина – все преподы заинтересованно прислушивались к нашему диалогу. Их глаза словно обжигали – кровь обильно ударила в лицо, окрасив его в багровый цвет. – Ну, я жду, Левшаков! – потребовал Пётр Петрович. – Ну, э-э…, Пётр Петрович, этого течения не существует… Нету его… Я его выдумал… Случайно… Так само получилось… Вот! – я, всё-таки, выдавил из себя признание. Далее словно плотину прорвало. Тем более, что шокированный моим признанием Пётр Петрович не мешал. – Так получилось, что два товарища моих позавчера несвежим салатом позавтракали и отравились. Плохо им было очень. И они решили домой вернуться… Ну, правда, им очень плохо было, работать совсем не могли. Я один остался. Пообещал им, что сам всё померю. А день жаркий, солнечный… На пляж хочется. Очень. Ну, и решил, что… ну, не буду сегодня в залив выходить… А вечером журнал заполню… без измерений… На основе данных с соседних участков… Вот, и нафантазировал. Вот… Извините меня, пожалуйста. Я совсем не хотел… Вас… м-м-м… в глуп… э-э-э… подставлять, в общем, не хотел! Извините… – так, спотыкаясь и мямля, но, всё-таки, завершил свою исповедь. Кто-то из присутствующих взялся протирать очки, словно они сильно запылились. Другой, протянув: “Да-а-а…, Пётр Петрович, достался Вам кадр”, – отвернулся к окну, чтобы не демонстрировать никому свои истинные эмоции. А ещё один, хлопнув дверью, выскочил из комнаты. Спустя несколько секунд из коридора раздался уже не сдерживаемый преподавательской солидарностью хохот. Остальные с интересом ждали продолжения. Сказать, что Пётр Петрович был в потрясён – это ничего не сказать. Он сначала побелел, словно его извёсткой покрасили… Даже глаза стали какие-то бесцветные, а губы – как прорез на гипсокартоне. Потом этот рот, как у рыбы, выкинутой на сушу, хватанул пару раз воздух… Но препод не стал мне ничего говорить, а сразу повернулся к завкафедры (он тоже в комнате присутствовал) и тихим, как шипение змеи, голосом просвистел: – Я ставлю вопрос об отчислении Левшакова из университета. За фальсификацию результатов измерений, за дискредитацию нашей кафедры… Да, да, знаю пока ещё до других кафедр слух не дошёл, но может… Поэтому мы должны на корню пресечь… Должны показать, что мы жестоко караем за подобное. Чтоб и другим не повадно было… – Так, гражданин студент, выйдите-ка пока из комнаты, пока мы тут Вашу судьбу решать будем, – вступил в разговор заведующий кафедрой. Я, пятясь к двери, снёс с грохотом стул: “Извините, не хотел”, – и выскочил из преподавательской. И минут то ли десять, то ли двадцать, а, может быть, и полчаса, как маятник шатался по кафедральному коридору: “Выгонят? Не выгонят?”… В общем, решили не выгонять. Пока. Ещё с полчаса завкафедры меня публично и методично возил “лицом по столу”, в назидание, так сказать. Показал всю глубину морального падения. Ну, разве, что без матюгов, а интеллигентно так. Что почему-то обиднее. В конце концов, сказал, что объявляет мне “строгий выговор с занесением…” и предупреждением, что никакого следующего выговора, в случае чего, уже не будет, а будет сразу: “Прощайте, Левшаков!” с напутственным пенделем. И добавил, что если бы не излишний гуманизм товарищей преподавателей, что уговорили его, то он бы точно, отчислил меня, как Пётр Петрович и предлагал: “Но зато теперь, Левшаков, Вы у меня – под постоянным контролем. И бакалаврскую работу под моим личным руководством будете писать. Уж, я Вам никакой халявы не спущу! А перед Петром Петровичем у Вас должок – потом к нему подойдите и обсудите, как Вы компенсируете ему моральный ущерб. Всё! Свободны! Нет, стоп! Позавчерашние измерения переделать! Плавсредство сами арендуйте, коли уже сдали. После этого – в течение пары дней отчёт о практике – мне на стол! Всё, идите! Выгнать бы Вас, да, вот, гуманисты эти…” Дальше я не слушал, выскочил пулей – и на улицу, где меня уже коллеги-практиканты ждали. Очень удивились они, что меня не отчисляют. Назавтра мы, наняв вскладчину простую моторку, переделали измерения. Отчёт я сдал, как и было велено, лично завкафедры. Он с меня три шкуры спустил, пока его проверял-принимал. Переделать заставил. Пару раз. Но, в конце концов, отчёт я этот сдал, а, то, уж, думать начал, что заведующий решил-таки отчислить меня из Гидромета. С коллегами-практикантами я больше старался дел не иметь. Впрочем, они, пожалуй, даже больше моего не горели желанием общаться. Но их имён-фамилий вам, всё равно, сообщать не буду. Вдруг вы их встретите где. Скажу только, что один из них сразу после Гидромета в помощники депутата пошёл, в политику, то есть, решил податься. Может быть, и сам когда-нибудь депутатом станет. Будет слугой народа, так сказать. А второй – устроился к отцу-бизнесмену в фирму, катерами-яхтами теперь торгует. Как специалист по маломерному флоту. А Петру Петровичу я целый семестр графики строил. Много графиков. Для отчётов, статей, докладов… Для диссертации его. Хорошо, что сейчас графические программы компьютерные для этого есть, а то бы, как в старину – на миллиметровке… Китайскую стену в одиночку быстрее бы построил. Пётр Петрович, кстати, меня лаборантом оформил – какую-то денежку мне даже стали платить за эту графопостроительную деятельность. Он, вообще, отходчивым оказался. Хороший дядька. Тут автор вынужден прервать монолог Алексея и рассказать, какой разговор на самом деле состоялся в комнате преподавателей, после ухода оттуда Левшакова. Заведующий кафедрой сначала попросил Петра Петровича рассказать, каким образом студенты-практиканты остались безнадзорными. Тут, уж, Петру Петровичу пришлось немного покраснеть – мол, практиканты вполне самостоятельными и ответственными показались. Сначала. Кто ж знал, что они внезапно халтурить начнут?! – Пётр, ну, что Вы не знаете, что ли, что студент по определению – лентяй и халявщик? И при первой же возможности постарается обмануть излишне доверчивого преподавателя. Что Вы сами-то, как первый раз замужем?! – возразил заведующий. – Но, всё равно, я считаю, что мы должны отчислить этого Левшакова! Что б другим неповадно было! И если надо, то я и до декана дойду с этим! – не сдавался морально пострадавший преподаватель. В ответ на это заведующий поинтересовался, а что делал сам Пётр Петрович, пока его подопечные свободное плавание совершали? На это преподавателю было что ответить – над статьёй работал. Важной, общекафедральной. Но наступательный азарт у него как-то пропал. Немного выдохнувшись, спросил заведующего, почему тот защищает этого Левшакова? – А он, этот Левшаков, мне понравился. Объясняю. Во-первых, он, как ни странно, честный и достаточно смелый, не стал ни товарищей подводить, ни Вас, Пётр, кстати, тоже. Хотя и осознавал, как мне кажется, чем ему это грозит. И извинился перед Вами. Публично, что характерно. А это дорогого стоит у приличных людей. Во-вторых, он человек команды – когда его коллеги приболели (я, кстати, не верю, что это они салатиком траванулись, а не чем покрепче), то он один здоровый и ответственный остался, их прикрывал. Пусть даже не так, как надо бы. За общее дело радел, то есть. Они, студенты наши, отлично ведь осознают, что ничего нового в Финском заливе не откроют, что мы лишь учим их измерения делать правильно. Потому и халявить пытаются, где могут. И последнее, но не самое маловажное. Он творческий подход применил, голову к процессу… м-м-м… создания новой реальности приложил. И с успехом, надо сказать! Вот, Вы, Пётр, поверили, хотя и не могли не знать истинной картины течений. И если бы не один эффект, про который этот Левшаков ещё не знает, так как мы о нём студентам только на четвёртом курсе рассказываем, то картина течений, им нарисованная, была бы очень правдоподобной. Я даже удивляюсь, как это всего лишь третьекурсник смог так реалистично всё изобразить! Так что не будем его отчислять. Выговор ему, конечно, максимально строгий объявим, стипендии лишим… Что? Нет у него стипендии? Ну, повезло парню – не так обидно будет. А как у него, кстати, вообще с учёбой? Слабенький середнячок? Что-то не верится. Ну, Вам, конечно, видней. Уверяю, что потенциал у парня есть. Уж, поверьте моему опыту… Так, знаете что! Заберу-ка я его от Вас к себе. Вам, наверное, не просто будет к нему теперь объективно относиться, а мне он понравился. Договорились? Вот и ладушки. Так, а теперь позовите из коридора этого авантюриста – будем ему больно делать. В воспитательных целях. Вот так было дело в комнате преподавателей. А теперь возвращаем слово Левшакову. Так, что-то я отвлёкся, задумался. На чём это я остановился? А! О том, как меня чуть из Гидромета не выгнали. Не выгнали, в общем. Я, правда, с семестр ещё боялся, что завкафедры найдёт, к чему прицепиться, и всё-таки выгонит. Но обошлось. А тут и с учёбой стало налаживаться. Зимнюю сессию очень прилично сдал. Хотя пришлось кое-какие курсы прошлых лет поштудировать повторно. Узнал много нового. Из того, что должен был ещё на младших курсах узнать. Прошёл четвёртый курс и бакалавриат вместе с ним закончился. Работу написал вполне проходную, хотя заведующий всю её чуть не носом взрыхлил, всё халтуру мою пытался найти. Но тут, уж, я не дал повода – всё честно делал. Дальше учиться стало интереснее – больше специальных предметов. И одновременно – больше белых пятен незнания и, соответственно, возможностей для заинтересованного человека. Понятно, что нам, магистрантам, профессора и доценты наши старались, всё-таки, причёсанную информацию выдавать о морях и океанах. Но “белые пятна” и споры больших учёных, всё равно, вылазили на обозрение. Если быть внимательным, конечно, и читать чуть больше, чем задают. В середине пятого курса вызвал меня мой фактически уже постоянный куратор – завкафедры и говорит: – Вот, что, Алексей, есть работа. Договорная. То есть за неё и платить будут. И ещё она вполне в качестве дипломной сойдёт. Работать придётся больше не руками, а головой. Благо опыт у Вас есть… Помню, помню Ваше “течение” в Маркизовой Луже. И не краснейте – красиво получилось. Хоть и фантастика. Вот и на этот раз будете мозг напрягать. Но есть нюанс. Заказчики – военные моряки. Из НИИ военно-морского. Впрочем, это Вас коснётся мало, так как посредником между ними и Вами буду я. Потому как у Вас допуска к ДСП[7 - ДСП – документы для служебного пользования, низшая степень конфиденциальности документа.] материалам нету. А суть работы – в следующем… И начал мне эту самую суть излагать. В общем, заказали вояки несколько специфический статистический анализ влияния ледников арктического бассейна на морские течения, в непосредственной близости ледников этих протекающих: от самого маленького ледничка до Гренландского покровного. Конкретные детали: что именно, какие, там, параметры ледников, да, почему эти параметры, а не другие я вам рассказывать не буду. И не потому, что тайна. Нет, по большому счёту, там никакой тайны. Есть простое незнание. Просто не интересно это вам, в отличие от моряков военных, будет. И к рассказу не относится. Но объём работы внушал! Очередная пирамида Хеопса на одного бедного магистранта. Чувствую, лягу я под ней замертво… И совсем не в качестве фараона. По мере того, как моя и без того унылая физиономия становилась всё печальней и грустней, лицо завкафедры наоборот принимало всё более довольный и какой-то хитрый вид. Похоже, что целью его является моя мучительная, но не слишком быстрая смерть. А потом спрашивает, есть ли у меня флэшка, чтобы он мне весь объём данных, которые анализировать придётся, на неё скинул. Выдал ему свою – фактически безразмерную, на 16 Гигов, то есть. Но не поместилось всё! Пришлось её от всяких-разных файлов предварительно очистить… Кое как влезло. Ой, мама, роди меня обратно! Но на этом дело не кончилось. Завкафедры выкатил ещё список из нескольких книг, которые мне “в работе полезны будут”. Видимо, чтобы я совсем не заскучал от безделья. А потом подумал немного и дополнительно со своей полки книжку какую-то снял. Толстую. На языке потенциального противника. Сказал, что книжку эту я, всё равно, в библиотеке ещё не найду. Совсем свежая, с последнего конгресса привезённая. С автографом автора. Читай, мол, студент, в языке совершенствуйся! Если свободное время, конечно, останется. И в качестве отеческого напутствия добавил: – Так, что, идите, Алексей, с материалами знакомьтесь. Через неделю жду Вас здесь же в это же время. Обсудим подробнее, что и как делать. И пошёл я, солнцем палимый, ветром гонимый… За без малого неделю только и смог сделать, что просто пролистать файлы с флэшки. Не углубляясь в их содержимое. А тут ещё регулярные занятия в Гидромете надо посещать, не забывать всякие-разные домашние дела, подработки… А увлечения мои и вовсе пришлось на время отложить. Потом понял, что надо что-то менять. В подходах. Наугад открыл несколько файлов с данными. Сообразил, что устроены они однотипно, так как, по-видимому, не ручками по клавиатуре заполнялись, а программно-компьютерным образом сделаны. Соответственно, и в обратную сторону их таким же макаром легче будет обрабатывать. Мог бы и сразу догадаться. Но вырисовалась проблема в написании соответствующей программы. А программирование и алгоритмические языки, как-то, не самые профилирующие предметы в нашем универе. Хотя и не без них. Придётся вспомнить своё школьное ещё увлечение – тогда я даже на дополнительные занятия по программированию ходил, блок-схемки рисовал, что-то там программировал на компе… Интересно было. Хороший учитель тогда попался – парень молодой, только-только ВУЗ закончил программистом. Курсами себе на жизнь подрабатывал… Так с этим определились! День ещё ушёл на то, чтобы в темпе пролистать все книжки, что мне профессор порекомендовал. В общем и целом, одобрил мою задумку при очередной встрече заведующий. Только сомневался, что смогу сам программу написать. Хотел я сразу же за это дело взяться, только профессор заставил ему сначала чуть ли не экзамен по книгам, что он мне порекомендовал, сдать… Да, из “Макдональдса”, где подрабатывал, пришлось уйти – времени на договорную работу не хватало иначе. Правда, и деньги, что за неё платили, были заметно больше макдональдсовской зарплаты. Короче, и программу я написал, и всю эту прорву файлов с данными обработал. Несколько месяцев, а точнее – полгода, пролетели в работе, словно пара недель. Пришла пора писать отчёт по работе. Ну, и магистерский диплом заодно. И тут снова затык – по характеру работы в отчёте получалась какая-то фантастическая гора таблиц и графиков по результатам обработки результатов наблюдений. Несколько сотен того и другого! Отчёт или диплом в добрую тысячу страниц, вместо обычных сотни-полутора – это как вам? Что за судьба у меня!? – Опять Беломорканал в одиночку копать… А завкафедры только посмеивается, советы “добрые” даёт… Я уже тихо ненавидеть его начал, этого моего куратора – спецпредставителя Немезиды[8 - Немезида – древнегреческая богиня возмездия.] на Земле. Неужели я до сих пор не искупил вину за тот свой подлог с “течением” в Маркизовой Луже? Кстати, “течение Левшакова” к тому времени уже вошло в кафедральную мифологию – краем уха слышал, как один младшекурсник другому о нём рассказывал. При мне. В лицо-то меня, наверняка, не знал – вот, и смелый. Я, правда, всё равно, не признался бы. Потому, как стыдно. В общем, в очередной раз объём предстоящей работы придавил меня, как пресс гидравлический лист металла. Очень мне захотелось силы свои и время сэкономить на отчёте и дипломе. Пришлось снова как следует мозг напрячь – кроме того анализа, что военные заказали, ещё и корреляционный провести. Сугубо для того, чтобы силы свои сэкономить на отчёте и дипломе. И был за эту дополнительную работу вполне вознаграждён – выявились некоторые интересные и простые математические связи ледников и течений возле них. Опираясь на это, придумал элементарную физическую модельку, эти связи, описывающую. Когда итоговую и весьма простую формулку получил, то скакал на одной ножке, как дошкольник, какую-то ерунду от счастья пел, орал, соседей по общежитию пугал. Удовольствие получил, пожалуй, даже посильнее сексуального. Сильная вещь – интеллектуальное прозрение! Чистое удовольствие. Рафинированное, можно сказать… Отчёт и магистерская работа после этого ужались всего до сотни страниц. А таблицы, всё равно, пришлось печатать. В приложениях к работе… Ха! Сама работа – сотня страниц, и приложения – тысяча! Немного комично, мне кажется. Диплом в итоге защитил на “отлично”. Как ни странно, даже аплодисменты сорвал. Как вы думаете от кого? А от Петра Петровича! Ну, того, которого я чуть со своим “течением” до публичного позора не довёл… И завкафедры меня хвалил. А ещё на защите диплома сидел заказчик работы – военный моряк, капитан третьего ранга. Вот, и сейчас он здесь, в самолётике нашем, сидит. Почти напротив – Берг, мой командир. Вот, и кончилось обучение в Гидромете. Прощай, Альма-Матер, и здравствуй, Красна-Армия! Пришла пора долг Родине отдавать. Как вы, наверное, помните, на военную кафедру я не попал. И поэтому повестка в райвоенкомат не заставила себя ждать. Вызвали сначала на медкомиссию. Прошёл. Выяснилось попутно, что я – абсолютно здоровый человек. Почти уникум. Председатель врачебной комиссии, пожилой дядька сказал, разглядывая результаты моего обследования: “Да, редкий кадр – хоть в лётчики, хоть в десант… Хоть в космонавты. Но в космос не посылаем”. А я, стоя перед комиссией в одних трусах, ещё подумал, что нафига мне в космос, когда и просто в армию не хочу. Впрочем, отмазываться от призыва не собирался. Как-то не так на это дело смотрю. Долг – это долг. И его надо заплатить. Хоть и не хочется. И пусть кто-то говорит, что он лично – ничего государству не должен. Этот человек – не я. Но в искус меня ввели, всё-таки. Через день после медкомиссии приходит ещё одна повестка в военкомат – явиться к какому-то майору Приходько Н.Т. Что делать – явился (“как чёрт во сне” – так вроде бы военные обычно шутят на это самое “явился”). Подхожу к кабинету с надписью “Заместитель районного военного комиссара – майор Приходько Николай Тарасович”. Стучусь и осторожно вхожу. А там такой пончик в огромном кожаном кресле за письменным столом под красное дерево и размером с аэродром сидит и что-то важно и очень долго пишет… пишет… На меня – ноль внимания. Нету меня вовсе! А потом, когда я осторожненько так повестку на край стола положил, он, всё-таки, заметить меня соизволил. Прочитал повестку, пару раз взглянул на меня, словно сверяя облик мой с имевшимся у него в уме представлении о призывнике Левшакове, и… расцвёл радушной такой улыбкой, словно любимую тёщу увидал. Потом говорит мне человеческим голосом, но то ли на южнорусском говоре, то ли с украинским акцентом: “А, призывник Леувшаков! Е важный разховор про твою далнэйшу судьбу.” И рукой мне на какой-то хлипкий стульчик перед своим монументальным столом показывает – садись, мол. А сам – откидывается в своём огромном кресле. Пухлые розовые пальцы в рыжеватых волосках складываются на брюшке, а светло-голубые глаза проникновенно и честно так смотрят в мои карие. Колобок прямо лучится симпатией к призывнику Левшакову. И желанием помочь. Можно я дальше его речь просто перескажу русским языком? А то не специалист я ни разу ни в южнорусском говоре, ни в украинском? А родной русский мне коверкать не хочется. Сначала предлагает этот колобок говорить друг с другом, как интеллихентный человек с интеллихентным… Вот, опять не удержался! Всё пытаюсь особенности его произношения передать. А, как это мягкое то ли “г”, то ли “х” русскими буквами передать, не знаю. Потом это интеллихентное хлебобулочное изделие говорит, что это не правильно, когда умному образованному человеку, как простому работяге, приходится тянуть солдатскую лямку. Когда он, этот “умный образованный человек”, мог бы куда больше пользы государству и себе лично принести, делая карьеру в гражданском состоянии. Но у него, как у заместителя райвоенкома, есть возможность помочь мне в решении этого вопроса. И не пойми не правильно! – всё законно, но будут неизбежные материальные издержки, так как совсем не все люди, помощь которых потребуется, “с понятием”. Так, что сам, Алексей, понимаешь!… А руки его в это время на бумажке что-то пишут. Бумажка поворачивается ко мне. На ней красуется надпись: “50 т.р.” После того, как Приходько убеждается, что я прочитал написанное, бумажка сминается и исчезает в кармане хозяина. Откуда он узнал, что у меня есть эти “50 т.р.”? До сих пор интересно. Да, у меня были эти деньги. С собой. Несколько месяцев откладывал с зарплаты по “военно-морскому” договору. Сразу после военкомата хотел в “Компьютерный Мир” зайти, ноутбук хороший купить. Нет, не себе. Зачем бы он мне в армии? Племяннику Олежке. На день рождения. 12 лет ему будет. Олежка – сын моей старшей сестры Ольги. Покойной. При родах умерла. Бывает такое до сих пор. Так, что племяшка мой, любви материнской так и не узнал. Ей тогда было 22 года, а мне – всего 12 лет, как раз столько, сколько Олегу сейчас будет. До сих пор для меня это абсолютно чёрные, трагические воспоминания. Дело в том, что, когда мне было всего 4 года, у нас отец погиб. В автокатастрофе. В России автодороги – словно линия фронта с ежедневными безвозвратными потерями. Маме пришлось очень много работать, чтобы семью из четырёх человек (Оля, я, бабушка наша и она сама) прокормить. А моим воспитанием занялись бабушка и Оля. Оля в основном. Так как на бабушке все домашние дела лежали: готовка, стирка-глажка, уборка… А гуляла со мной, играла, нянчилась, в общем, сестрёнка. Последнюю конфету не для себя, а для меня оставляла. Потом, когда в школу пошёл, с уроками помогала, на родительские собрания ходила… Никогда я не сомневался в её любви, и сам её любил очень. А ещё она красивая была. До сих пор для меня она – эталон красоты. Когда в 20 лет влюбилась, а в 21 год замуж вышла, меня даже ревность мучила, что к какому-то чужому мужику ушла. От меня. На тот момент мне уже 11 лет стукнуло, умом всё понимал. Но ревность была. Да… А потом она умерла. Первая катастрофа в моей жизни. Отца-то своего я плохо помню, только сильные руки, что к потолку меня подкидывают или в воде поддерживают. Так, вот, и Оля сынишку на мужа своего оставила. Ну, и на нас. Олежку мы сразу же забрали – отец его не сильно возражал, так как понимал, что одному будет тяжеловато с новорожденным. Надо отдать должное – отцом он хорошим оказался. Почти все выходные с сыном проводил, всегда материально помогал, даже, когда второй раз женился. Несколько раз Олежку с собой в отпуск брал: на юга, на родину свою. Олежка не в обиде на него, папой называет. Вполне залужено, по-моему. Ну, а я для Олежки – дядя Лёша. Который с ним всё детство нянчился, возился, играл… И который теперь всегда что-нибудь привезёт интересное из города Питера. Вот, и сейчас я собирался на несколько дней на родной Урал съездить. С мамой, бабушкой и Олежкой свидеться перед армией. И подарочный ноутбук племяннику привезти. А тут такой соблазн – есть возможность откосить от армии… На самом деле – никакой это не соблазн оказался. У меня какое-то физиологическое чувство отвращения к концу беседы с этим Приходько возникло. Рвотное. Так что, сглотнув с трудом, словно к горлу реально что-то подступило, мотнул отрицающе головой и выдавил из себя: “Нет, спасибо… Не могу… У меня, э-э-э… нет… столько… Вообще нет. Вот! Извините”. А в глазах визави читалось явное неверие. Чё там! Я ведь, и, правда, нагло врал. В глаза. Но при этом упорно отрицательно крутил головой. Потом без спроса встал и говорю: “Извините, я пойду”. От такой наглости замвоенкома только и нашёлся, что каким-то не своим, а глубоким, чистым голосом, неожиданно перейдя на “Вы”, и даже без украинского акцента сказать: “Ну, что ж, Левшаков! Только учтите, что военная служба может увести Вас от жизненных планов очень далеко”. На этой фразе я успешно ретировался. Но “очень далеко… очень далеко…” ещё некоторое время продолжало в голове звенеть. Шёл я, почти бежал, к “Компьютерному Миру” и думал, вполне рационально ругая сам себя: “Ёлки зелёные! Как жить мне в этом мире!? В котором всё продаётся и покупается!? Взятку не могу дать! Что я за лох такой!?” Но организм мне подсказывал: “Всё правильно, Лёха!” И рвота отступала. Потом перешёл на спокойный твёрдый шаг. И, вот, что вам скажу – доверяйте своему телу! Доверяйте. Оно не соврёт. Ноутбук племяннику выбрал самый хороший, какой мог, ещё и чуть деньжат добавил сверх запланированной суммы. На Урал съездил на несколько дней. Подарки отвёз. Прощание тяжёлое вышло. Уж, и поезд стоял на платформе, а мать, бабушка и Олежка всё висели на мне, словно не в армию меня провожали, а в межзвёздное путешествие без возврата. Я тоже, честно говоря, расплакался. Не смог сдержаться. Родня подействовала. Поезд тронулся, а они всё стояли на платформе, руками на прощанье махали, женщины глаза вытирали, Олежка – нос… Призвали меня, однако, не в армию, а на флот. Точнее – в метеослужбу Северного Флота. Почти по гражданской специальности. Рационально. В конце ноября прошлого, 2012 года закончил учебку. После чего командование направило меня на метеостанцию на Земле Франца-Иосифа, предварительно присвоив звание старшего матроса. На метеостанции этой мне предстояло пробыть в компании двух матросов-контрактников и командира, старшины 1-ой статьи, с редкой русской фамилией Иванов и таким же редким именем Сергей все три зимних месяца. Потом должны были прибыть наши сменщики. Станция располагалась на берегу моря, которого, правда, не было видно – зимний лёд до горизонта. Задача наша была довольно простой: несколько раз в день снимать показания термометров, барометров, гигрометров… и отсылать данные в главную метеорологическую службу флота. Ну, ещё надо было поддерживать в рабочем состоянии авиаполосу на припае и дизель-генератор, благодаря которому команда наша не замёрзла долгой полярной ночью. А ещё несколько раз мы в паре с Сергеем погружались под лёд – осматривали снизу состояние льда, сползающего с соседнего с метеостанцией глетчера. И тоже данные в метеослужбу флотскую отправляли. А ещё несколько раз медведей, белых, естественно, стрельбой отгоняли. До конца вахты оставалось всего две недели, когда 15 февраля, как раз на моё двадцатипятилетие, на Землю прилетел Метеорит. Чебаркульский. Совсем немного не долетел до моего родного Златоуста. Хотя курс на него прямохонько держал. Сергей тогда, стакан с соткой разведённого спирта поднимая, пошутил: “Классный фейерверк Космос в честь твоего дня рождения устроил. Знамение, Алексей! Что-то должно произойти”. Посмеялись. А на следующий день – приказ срочно подготовить полосу для приёма самолёта со сменщиками. Самим же – сразу по возвращению явиться в штаб за новыми назначениями. Выяснилось, что в штабе меня ждёт сюрприз в виде капитана третьего ранга Берга. Александр Владимирович сначала, из вежливости, как я понимаю, поинтересовался, как идёт моя служба, как прошла вахта на метеостанции? Причём добавил, что наши со старшиной 1-ой статьи Ивановым отчёты о состоянии льда глетчера он читал, они для него и делались. Потом я ответил на его вопросы. Он в это время слегка головой кивал, словно, подтверждая своё обо мне мнение. После чего Берг сказал, что моё попадание в призыв именно во флотскую метеослужбу именно он и устроил: “Уж, извините, Алексей Михайлович, если Вам это не очень понравилось”. Потом я попросил Александра Владимировича, чтобы он меня звал просто по имени, без отчества, а то как-то не по себе. Не привык. Он согласился, перешёл на одно имя, но при этом – исключительно на “Вы”. – А теперь – главное, зачем Вас раньше времени с вахты сняли, – продолжил Берг, – У меня вот в этой папке лежит уже подписанный командованием приказ о присвоении Вам внеочередного звания младший лейтенант. С учётом Вашего профильного высшего образования и уже наличествующего опыта службы. При условии подписания двухлетнего, для начала, контракта. Но я предоставляю Вам свободу выбора. То есть Вы можете отказаться от этого контракта и спокойно дослужить остаток своего срока. До лета, как я понимаю. Ни я, ни командование не будем в претензии. В другом случае, то есть, если подписываете контракт, Вам придётся уже через несколько дней отправиться со мной и с остальной командой на три весенних месяца на полярную дрейфующую станцию. Потом – небольшой отпуск, а следом – обработка и анализ результатов наших наблюдений. Далее – по обстановке. Там видно будет. Выбирайте. День на размышления. Завтра жду Вашего решения. С родными посоветуйтесь. И подписал мне увольнительную на день. Я, конечно, позвонил домой. Мама с бабушкой почему-то расстроились, а Олежка обрадовался за дядю – будущего морского офицера. Но, в общем, родные высказались в смысле: “Сам, Лёша, решай. Ты уже взрослый. Нас, женщин не слушай – мы на эмоциях, разумом нам тяжело сейчас. Делай, как считаешь правильным”. Остаток дня ходил в раздумьях. Лёг, так ничего и не решив. Утро вечера мудренее. Утро выдалось ясное и солнечное. Синее небо. Слепящие солнечные лучи. Длинные контрастные тени и свежий ветер с моря. Североморск заполнился запахом водорослей, рыбы и соли. Или это моя фантазия работала тогда?[9 - В реальности утро 17 февраля 2013 года в Североморске выдалось пасмурным. Было безветренно и шёл снег. ГГ безусловно описывает свои фантазии, подсознательно пытаясь оправдать выбор.] Но я уже не сомневался. Свежий ветер странствий наполнил мою грудь, как парус бригантине. Полный вперёд, младший лейтенант флота! Вас ждут удивительные путешествия и открытия! Как Вы поняли, контракт я подписал. И свежеиспечённым младшим лейтенантом приступил к своим новым обязанностям. Кстати, много вы видели младших лейтенантов? Что в армии, что на флоте? Мало? Исчезающее малое количество, говорите? Вот, и я не видел младших лейтенантов вовсе. Даже в зеркале. Поскольку сразу после подписания контракта Берг рассказал об особенности нашей экспедиции, связанной с секретностью. Так что мы все сразу же начали экипироваться гражданским арктическим образом. Естественно, к одежде, это тоже относилось. Берг, видя моё явное разочарование, улыбнувшись одними глазами, сказал: “Потом, после завершения дрейфа, в Петербурге себе офицерский мундир построите, Алексей”. Почему в Петербурге, спрашиваете? А потому, что я теперь сотрудник того же питерского военно-морского НИИ, что и Берг. Вот, так и получилось, что в команде нашей я – самый младший. Если не по званию, то по возрасту. А чаще – и потому, и по-другому. Поэтому ко мне как-то сразу прилипла кличка “Младшой”. Не все её используют, но Макс, Валерий Палыч, Макаронин и даже мой товарищ и одногодка Васька Крутиков не преминут, как говорится. Несколько дней, проведённых в сборах и новых знакомствах, мелькнули мимо пролетевшей пулей. И вот – мы уже в самолёте летим на СП-40. Вот – несколько дней на этой станции среди полутора десятков бородатых полярников, который месяц дрейфующих на льдине. И, вот – последний бросок… Так я и оказался на борту “Весёлого Кашалота” над самым темечком Матери Земли. Когда взлетали с СП-40, мне вдруг показалось на мгновение, что она, Земля, прощается с нами. Мистика, конечно. Никому говорить не буду. Только, вот, вам, дорогие читатели. Длинный рассказ получился. Зато обо всех главных событиях своей жизни поведал. Представляете теперь, каков Главный Герой этой истории. Да, кстати, как уже говорилось выше, летим мы в направлении почти точно на северный магнитный (не географический!) полюс. И с дрейфующей станции Северный Полюс под номером 40. Поэтому глава эта так и называется “К северу через Северный Полюс”. Объяснил парадокс в названии? Глава 2. Рекордный перелёт турбовинтового самолёта 1 марта 2013 года. Где-то между 11-00 и астрономическим полднем. Координаты: почти те же 82 градусов с.ш., 126 градусов з.д. Высота: 1200 метров над уровнем моря. Кабина пилотов. Прямо по курсу самолёта на глазах изумлённых лётчиков в считанные минуты, словно при просмотре видеозаписи в убыстренном режиме, возникает, плотнеет и наливается чернотой стена облаков. Командир воздушного судна, с некоторым недоумением взирая на медленно, но неуклонно приближающийся атмосферный феномен, спрашивает второго пилота: – Слушай, Макс, нам какую облачность на трассе метеорологи обещали? – Да, никакую! Командир, ты же сам присутствовал при приёме метеосводки! … Проклятье, ведь только что видимость миллион на миллион[10 - Миллион на миллион – видимость более 10 км.] была…, – с некоторым возмущением отвечает второй пилот, он же штурман, Логинов Максим. – А теперь, что мы с тобой наблюдаем прямо по курсу? – настаивает Иванцов. – Что, что? Типичный грозовой фронт… – В Арктике? Зимой? Ты шутишь, как всегда, блудила[11 - Блудила – наименование на авиационном жаргоне штурмана.], наверное… – Ну, да, шучу, как же! У нас в Краснодарском крае я такое неоднократно наблюдал. – Где Краснодарский край, а где мы с тобой? Не должно тут сейчас быть никаких грозовых фронтов, – начинает злиться Валерий Палыч. – Да, я и сам весь в непонятках! Впрочем, не видно, что бы там что-то сверкало… Может быть, это просто мряка с молоком[12 - Мряка с молоком – туман с осадками (авиажаргон).]? – высказывает свои сомнения дожатый командиром штурман. – Ладно! Пусть это – хоть слоёный торт “Наполеон”. Ты мне ответь, как мы будем это дело обходить? – продолжает пытать Макса командир, – Верхняя граница облаков навскидку на четырёх тысячах, а наш практический потолок всего 3900 метров, если ты помнишь. По ширине эта хрень вообще необъятная. Возвращаться будем? Как там с горилкой[13 - Горилка – авиакеросин, топливо для турбовинтовых двигателей (авиажаргон).]? – Вернуться, канешна, могём, – ответствует Макс, – А насчёт горючки, командир, ты и сам лучше меня знаешь. Прибор, ты, уж, извини, под носом. Давай, я лучше нашего “бисовского” метеоролога со льдины запрошу об этих чудесах. – Добро, – выдаёт разрешение командир. Макс щёлкает тумблерами, крутит верньеры: – А эфир-то, кстати, чистый, командир. Никаких грозовых разрядов не слышно. Не грозовой фронт это. Зуб даю. Потом выходит на связь: – “Льдина”, ответь “Киту”, – взывает к эфиру Логинов. Спустя несколько секунд раздаётся ответ: – “Кит”, здесь “Льдина”. Слышим вас. Приём, – отзывается “Льдина” голосом Макаронина Павла, радиста станции СП-40 бис. – Слушай, “Марк”, подзови, пожалуйста, “Шамана”. У нас к нему вопрос есть. Несколько секунд каких-то шуршаний и неразборчивых голосов. Потом в эфире раздаётся голос Крутикова Василия, станционного метеоролога: – “Кит”, “Кит”, “Шаман” слушает вас. Приём. – “Шаман”, друг наш ситный! Ты скажи, будь ласка, что это за кизяк[14 - Кизяк – плохая погода (авиажаргон).] у нас на дороге образовался? Ты ж ясную погоду по всему маршруту обещал! – возмущению Логинова нет предела. – Образование облачного фронта началось примерно двадцать минут назад и происходит какими-то рекордными темпами. Ничего не предвещало его возникновения, – немного извиняясь, ответил Крутиков. И в голосе его слышна извечная печаль всех метеорологов мира – что за судьба у них, быть в ответе за все причуды погоды! Даже по радио слышен тяжёлый вздох. Потом мгновение помолчав, Василий более оптимистично добавляет, – Но зато в районе станции облачности нет. По-прежнему – миллион на миллион. Облачный фронт хоть и протяжённый, но узкий – не больше 80…100 километров. Со спутника его очень хорошо видно. Интересный… И это не грозовой фронт, никаких следов грозовых разрядов в эфире… – Это мы и сами поняли. Интересно ему, – с ехидцей в голосе замечает второй пилот. Тут в разговоре появляется ещё один персонаж – Дробов Аркадий, зам Берга: – “Кит” ответьте “Замк?”. Что решили предпринять: обходите или возвращаетесь? В диалог между бортом и станцией приходится вступить Иванцову: – “Замок”, здесь “Кит-1”. Принимаю решение обходить верхом. Раз это не грозовой фронт и у вас там ясно. Пойдём в облачности. Верхняя граница облаков уже выше четырёх тысяч. Не волнуйтесь. Дойдём. До скорой встречи, парни. Привет Петровичу. Конец связи. То есть SK[15 - SK – на международном радиожаргоне означает “конец связи”, “Stop Keying”.]. – Ныне модно в конце связи говорить EE[16 - EE – конец связи (радиожаргон).]. Так что – GL[17 - GL – пожелание удачи на радиожаргоне (“Good Luck”).] и EE, – попрощалась “Льдина” голосом Макаронина. – Мы с нашим Маркони русский язык забудем, – проворчал КВС и тут же выдал очередное указание, – Макс, зайди в салон. Бергу там доложись о моём решении. Скажи всем, чтобы пристегнулись, так как будем набирать высоту, а потом в облачности пойдём. Возможна болтанка. И о том, что кислорода может не хватать с непривычки, не забудь предупредить. Ну, и девушку успокой. Мужиков можешь не успокаивать. Двух крайних, по крайней мере. Они сами тебя успокоить могут. А Младшой пусть привыкает к тяготам и лишениям службы. – Младшой, вообще-то, уже почти год на флоте, – заступается за Левшакова Макс. – Не впечатляет. Иди, давай, боец. А то высоту набирать уже пора, – командует Валерий Палыч. Макс пулей соскакивает с кресла – и в салон. Спустя пару минут возвращается – доложил ситуацию Бергу, перекинулся фразой-другой с Катей. Щёлкает замок ремней, успел штурман – командир как раз начинает довольно крутой набор высоты. Мрачная стена облаков становится всё ближе и ближе. Иванцов решил не лезть на практический потолок, а остановиться на трёх с половиной тысячах метров. Самолёт перешёл в горизонталь как раз в момент входа в облака. И словно снова ночь настала. Так потемнело. На стеклах (а значит, и на фюзеляже) стала появляться изморозь. “Это не есть гут”, – флегматично отметил про себя первый пилот, – “Ну, ничего. Бывало и хуже”. Ощутимо болтало: “Яма на яме, совсем как дороги в родной Вологодской губернии”. В это время Макс с каким-то удивлённым видом крутил верньеры радиостанции и щёлкал тумблерами: – Командир, слушай! Радиосвязь пропала. Совсем. Даже никаких обычных тресков и шипения нет. Во всех диапазонах. Молчит эфир, как покойник. Полная тишина. Я даже подумал сначала, что рация накрылась. Но нет, питание есть. Индикатор горит. И радиовысотометр чего-то в кому впал. А барометрический работает вполне себе нормально. – Странная тучка какая-то, – сделал вывод Иванцов, – Ладно, летим дальше. Мотор работает, компаса и хотя бы один высотометр в норме, горючки полно. А гор здесь нет. Что ещё надо хорошему пилоту, чтобы достойно встретить старость… Шутка юмора. – Понял, понял. Правда, с трудом. Умеешь ты тонко шутить, командир. Вот уже с десяток минут винт “Кашалота” монотонно рвал в клочья набегающие клубы тумана. Самолёт методично, с душою мотало турбулентностью и воздушными ямами. Крылья биплана болтались так, словно это птица какая, а не винтовая машина. Даже неугомонный Логинов, чтобы не прикусить язык, замолчал, продолжая контролировать навигационные приборы и, при этом, настойчиво крутя ручки радиостанции. Но она молчала, словно и не работала никогда… И никаких просветов впереди. В салоне разговоры, и без того нечастые, вовсе смолкли. Левшаков внезапно разомлел и, убаюканный болтанкой, уснул. Державина, сидящая напротив, тихо завидовала: “Ну, и нервы у парня! Всё нипочём. Я тут жду, что в любой момент крылья отвалятся, а он спит, как младенец…” Катя, довольно часто летая на самолётах, конечно знала, что такое турбулентность с точки зрения пассажира, но ещё никогда это не было так долго, так размашисто и на таком маленьком самолётике: то холодело внизу тела от падения, то кровь к ногам отливала от перегрузки… К тому же – дискомфорт от явного недостатка кислорода. В общем, молодая женщина несколько нервничала. Мягко говоря… Берг с Чайкой продолжали заниматься своими делами: первый читал какой-то документ на ноутбуке, а Степан доводил до бритвенного состояния свой нож, нисколько не испытывая неудобств из-за непрекращающейся болтанки и разрежённого воздуха. На Иванцова эти летящие в лицо хлопья тумана тоже действовали несколько усыпляющее – уже сколько времени прошло, а впереди всё одно и тоже… “Когда же эта муть кончится? И у “Льдины” по рации не спросить… Что-то не слышал я о таких облаках, под ноль заглушающих радиосвязь. Или чего-то в физике не понимаю?” – также монотонно, как набегающие клубы тумана, текли мысли капитана… Внезапно самолёт влетел в какую-то идеальную сферическую полость, словно выпиленную в сплошном киселе облака. Что-то сверкнуло синим наискосок, слева и справа. И “Кашалот” снова нырнул в сплошную муть тумана. Всё это заняло какую-то секунду, от силы – полторы, но Иванцову вполне хватило, чтобы ощутить, что он словно пелену какую-то мерцающую проскочил: – Макс, ты понял, что это было? Молния? – О-о-о… м-м-м… ну, и вопрос! Да, откуда ж я знаю, командир!? Но не молния точно! Рация даже ни пикнула! И вся электроника наша как работала, так и работает, – на круглом лице Макса явственно читалось откровенное недоумение. А в облачной полости, уже оставшейся далеко за хвостовым оперением аэроплана, медленно угасал мерцающий синим косой крест, похожий на сорокаметровый Андреевский флаг. В кабину негромко, но настойчиво постучали. – Макс, впусти Берга, – распорядился Иванцов. – Валерий Павлович, с машиной всё в порядке? – как-то совсем буднично и спокойно спросил пилота Берг и, заметив открывающего рот Логинова, добавил, – Что это было, обсудим потом. Извините. Рот Логинова со стуком захлопнулся. – Вроде бы, да, всё в порядке, – ещё раз оглядев приборы, вполне уверенно ответил КВС. – Сколько ещё по Вашим прикидкам лететь до нашей станции? – Около 20…25 минут. Не больше, – ответил Иванцов и вопросительно взглянул на штурмана. Тот кивнул, подтверждая слова командира. Ещё не закончился этот разговор, как плотность тумана стала резко снижаться. Посветлело. Появились тени. И, вот, клочья облаков расступились. И появилось Солнце. Какое-то неправильное было это Солнце. Что-то тревожно стучало в мозг, находившихся в пилотской кабине… Что-то не так… Не правильно… Первым нашёлся Берг. Он просто констатировал эту неправильность: – Солнце стоит слишком высоко для наших широты, времени года и времени суток. Это – раз. Кроме того, оно должно быть сейчас почти точно на юге, то есть светить спереди-справа, а это солнце находится у нас почти прямо по курсу. Это – два. У Вас с гирокомпасом всё в порядке? Впрочем, даже его неисправность не объясняет столь высокого положения светила. У вас есть какие-нибудь гипотезы? У меня, честно говоря, нет. Кроме явно фантастических. – Гирокомпас – в порядке. Мы по-прежнему летим на восток-юго-восток. А, вот, магнитный компас явно врёт! Я, правда, не понимаю, как это у него получается!? Что там с магнитной стрелкой может случиться? – в полном недоумении заявил штурман. И пояснил, – Сейчас показания этих двух компасов практически совпадают, магнитное склонение[18 - Магнитное склонение – отклонение направления на географический полюс от направления на полюс магнитный. Как известно, эти полюса не совпадают. Восточным (или положительным) склонением называют ситуацию, когда магнитная стрелка отклоняется к востоку от направления на географический полюс, западным (или отрицательным) – соответственно, ситуацию противоположную. В средних и низких широтах магнитное склонение, как правило, не превышает 15…20 градусов по абсолютной величине. Исключения составляют только районы магнитных аномалий. В высоких широтах магнитное склонение может быть, фактически, каким угодно: от –180 градусов до +180, но в каждом месте своё, фиксированное.] не более 10 градусов. Такого в высоких широтах практически не бывает. Ведь только что склонение у нас было почти 135 градусов к востоку! И вот – всего 10! К западу! У меня, блин, что-то с головой!? Я брежу!? Или сплю!? – Скорее всего, с головой у Вас всё в порядке. Так что успокойтесь, Максим. Просто это ещё одно косвенное подтверждение того, что мы сейчас совсем не в высоких широтах. И не в Арктике, – слегка улыбнувшись, успокоил Макса Берг. Хорошее успокоительное! У Макса чуть мозг не взорвался: “А где же тогда?”. Хотелось ещё кое-что сказать, но штурман дисциплинированно сдержал рвавшиеся на язык матюги (не мог при Берге), но лицо его приобрело абсолютно ошалелый вид. – Может быть, магнитная аномалия какая? – высказал предположение Иванцов. – Науке на данный момент неизвестны магнитные аномалии в том месте, где мы находились ещё несколько минут назад. Уж, поверьте кандидату географических наук, – не моргнув глазом, мгновенно возразил Берг, – Если верить показаниям наших компасов, и учесть, где сейчас светило относительно нашего курса, то мы – в северном полушарии планеты. По-прежнему. – Фу! Ну, хоть это в порядке… – выдохнул Логинов, – Кстати, рация заработала. Правда, слышу одно шипение какое-то… Поищу-ка я радиостанции местные, пока вы, товарищи командиры, с местоположением определяться будете. – Боец, да, поставь ты рацию на автосканирование. Что ты всё ручками-то? Как в прошлом веке… – посоветовал раздражённо первый пилот. – Что ты злишься, командир? Меня, может, этот процесс успокаивает. Берг в это время ещё раз кинул взгляд на светило, потом – на компасы и, подумав пяток секунд, несколько уточнил положение самолёта: – Если опять же верить компасам, то местное астрономическое время сейчас соответствует утру, где-то чуть раньше девяти часов. И, учитывая положение светила над горизонтом и время года, делаем вывод, что находимся мы сейчас между 60-ым и 70-ым градусами северной широты Точнее не могу сказать без приборных наблюдений. Максим, Вы можете более корректную обсервацию провести? – Могу, конечно. Штурман я или кто? Но, естественно, это лучше делать с поверхности земли. Приземлимся, обязательно сделаю в первую очередь. Но пара дней на это уйдёт, – пообещал Логинов, поняв, что вопрос Берга – лишь тактичная форма приказа. Берг и сам бы смог это сделать, как и Иванцов, кстати. Но оба они – его командиры, у них и другие заботы имеются. – Так, давайте теперь понаблюдаем за поверхностью земли. Облачность, кажется, решила совсем рассеяться, – полупредложил, полуприказал Берг. Действительно, облака рассеялись, и стала видна… белая сверкающая бескрайняя поверхность. Лёд. Ледник. Удивительно близкий. До его поверхности было явно не три с половиной тысячи метров, а не более километра. Стрелки очнувшегося после выхода из странных облаков радиовысотомера уверенно указывали на 850…860 метров до твёрдой поверхности. Барометрический альтиметр как показывал три с половиной километра, так и не изменил своих показаний. – Под нами покровный ледник типа Гренландского или Антарктического, – сухо констатировал Берг, – Между 60-ой и 70-ой широтами имеется всего лишь один подобный ледник – Гренландский. Вернее его самая южная оконечность. Насколько я помню, толщина Гренландского ледника в его южной части примерно 2700 метров над уровнем моря. В принципе, похоже на наш случай. Только в южной Гренландии сейчас должно быть часов 5 вечера, а не раннее утро, как здесь. Так, что мы не только в пространстве скачок совершили, но и во времени. Хм, всё очень сильно напоминает завязку научно-фантастического романа… Но других рациональных объяснений, кроме… нет, не романа, а пространственно-временного скачка не вижу. – Если это Гренландия, то мы, похоже, поставили абсолютный рекорд скорости для “кукурузников”. Где тут “Гиннес”? – сделал оригинальный вывод Иванцов. И улыбнулся, чем несказанно удивил своего штурмана: – Вот, уж, не думал, что ты такой спортсмен, командир. – Ты лучше скажи, штурман, какие радиостанции нашёл? – поинтересовался Иванцов. – А никаких. Эфир чист, как платье невесты! Хотя какие-то атмосферные помехи всё-таки слышны. В отличие от ситуации в этих странных облаках. Но это всё природное явно: грозы там, ионосфера шалит… Пару раз мне показалось, что-то похожее на несущую частоту передатчиков. Но очень слабо. Да, и не уверен я. Тут надо профессиональным радистом быть. Маркони бы нашего сюда… Кстати, и спутников: ни жэпээсовских, ни глонассовских аппаратура наша не нашла! Как и не было их никогда! Я не понимаю, где цивилизация!? Мы, что скачок во времени в очень глубокое прошлое совершили? – Пока не могу Вам это сказать, – ответил Берг, и тут же, обращаясь к Иванцову, спросил сам, – На сколько времени лёта у нас осталось горючего? – Часа на три точно, на три с половиной – максимум, – глянув на приборную доску, ответил первый пилот. Берг, обернувшись к уже давно стоявшим за спиной Чайке и Державиной, приказал: – Всем в салоне наблюдать по сторонам. Цель – земля свободная ото льда. Или море. Потом снова обернулся к пилотам: – Валерий Павлович, я понимаю, на борту Вы – командир. Но в связи с чрезвычайными обстоятельствами, как начальник экспедиции и как старший по званию принимаю командование дальнейшим полётом на себя. Слушайте приказ. Сменить курс. Строго на зюйд, – и пояснил, – Нам нужно найти место, пригодное для жизни. Здесь нам долго не протянуть. – Есть, командир, – ответил капитан авиации, соглашаясь с решением Берга. “Кашалот” плавно совершил правый поворот и взял курс на юг. Солнце перестало слепить глаза пилотов. “Да, где-то не там светило. И высоко стоит, зараза. Точно – не Арктика”, – почему-то только сейчас поверил Бергу Логинов. Левшакова растолкал Чайка и по-быстрому объяснил ситуацию недопроснувшемуся младшему лейтенанту. То ли ещё пребывая в полусне, то ли решив не выставлять себя тупящим, Алексей без вопросов развернулся к иллюминатору и принялся выполнять приказание Берга, постепенно укладывая в голове фантастическую информацию, свалившуюся на него так внезапно. Снившийся только что Алексею сон странным образом гармонировал с услышанным от Степана. Сон ещё не забылся и младший лейтенант ещё раз прокрутил его в голове: “Южный берег земли у тёплого моря. Солнечный пляж. Хочется купаться. Алексей смотрит по сторонам – никого. Раздевается догола – так купаться приятней. Потом забирается на какую-то белую, сверкающую скалу, торчащую на несколько метров над морем. Смотрит вниз – тёмно-синяя вода, дно явно очень глубоко. И решается на прыжок. Мгновения полёта – и тело пронзает границу двух стихий. Вода неожиданно оказывается холодной, просто ледяной, но прозрачной и лёгкой, почти как воздух. Не в силах всплыть на поверхность, Алексей опускается на дно. Встаёт на ноги. Воздух кончается в лёгких, и тело делает непроизвольный вдох. С удивлением обнаруживается, что на дне можно дышать. Внезапно вокруг появляются его спутники: Берг, Чайка, лётчики и Катя. Алексей сначала смущается своей наготы, но никто не замечает этого. Все делают что-то важное. И ему надо включиться в общую работу. А он не знает, что делать. Потом появляются ещё какие-то люди. С рыбьими хвостами. Они свободно плавают “под водой”. И что-то говорят Алексею и его спутникам. Но никто не понимает их речей. Только Алексей… – М-да… Странный сон. Сказочный чересчур. Но мы все сейчас, действительно, попали! Куда-то. Конец сна только непонятный. Русалы какие-то… Говорят чего-то… Не помню только, что…” – думал Алексей, приводя голову в чувство и в ясность мысли. Спустя минут пятнадцать двадцать подал голос Логинов: – Товарищ капитан третьего ранга, высота ледника начала снижаться. Его толщина уже две тысячи триста метров. – Для лучшего обзора высоту полёта пока не снижайте, – распорядился Берг, не отрывая бинокля от глаз. Ещё через несколько минут тенденция приближения края ледника стала вполне очевидной. А ещё через пару минут Логинов закричал: – На зюйде вижу открытое море. Дистанция – около двухсот километров. – Ну, ты и Зоркий Сокол, гвардеец, – похвалил подчинённого первый пилот. – Командир, бинокли, вообще-то уже давно придумали, – приняв похвалу командира за недоверие несколько обиженно ответил Логинов. Первый пилот в ответ только промолчал. – Снижайтесь до двух тысяч метров. Необходимо лучше видеть поверхность, – распорядился Берг. Высота ледника уже не превышала пяти сотен метров, когда вперёд смотрящие заметили скальные выходы и разделение ледника на языки. До открытой воды оставалось километров двадцать, а ничего даже отдалённо напоминающего пригодную для жизни людей землю не наблюдалось. Одни глетчеры, скальные выходы, снег и лёд… Нет, это – не Гренландия… Не так выглядит побережье южной Гренландии. Ой, не так! По-крайней мере – не современная Гренландия[19 - Современный климат южного морского побережья Гренландии отличается от арктической пустыни. На крайнем юге встречаются берёзовое криволесье, заросли рябины, ольхи, ивы и можжевельника, а также осоковые и злаково-разнотравные луга. А в Средние Века викинги даже практиковали там скотоводство.]. Все уже понимали это, но не решались говорить вслух. Что же это тогда? Куда и “в когда” они попали? Впрочем, пока их сильнее волновала более актуальная проблема – ещё пару часов лёта и надо будет срочно искать место для посадки. А потом толщина ледника, и без того уже едва превышавшая сто метров, резко упала, словно в пропасть обрываясь – дальше лежал явный паковый лёд. И отдельные вмороженные в него айсберги, сползшие с глетчеров. А под этим всем должно было быть море. Слишком привычная картина для Берга, чтобы сомневаться. Алексей тоже был в этом уверен. Этому его ещё совсем недавно учили, это он видел сам во время своей трёхмесячной вахты на Земле Франца-Иосифа. Соседний с метеостанцией ледник до сих пор “как живой” стоял перед глазами. После недолгого совещания Берга с лётчиками было принято решение идти вдоль края льдов на восток. Почему на восток? Даже Берг не смог рационально обосновать выбор, сказал только: “А применим-ка мы правило левой руки”. Что бы это значило? Электрическое[20 - Электрическое “правило левой руки” определяет направление силы, действующей на проводник с током.] правило или правило поведения в лабиринтах[21 - Правило поведения в лабиринтах, когда надо непрерывно держаться рукой (в темноте) или глазами за одну из стен коридора. Не важно – левой или правой. Но для правшей, естественно, удобнее руку использовать левую, оставляя правую, рабочую руку свободной.]? А, может, ресторанное[22 - Шутливое ресторанное “правило левой руки”, когда посетитель из желания сэкономить деньги левой рукой закрывает названия блюд и выбирает самые дешёвые из списка. В противоположность этому существует “правило правой руки“, когда посетитель, чтоб его не смущали цены, закрывает их правой рукой и выбирает самые понравившиеся или самые любимые блюда.]? Молчавший до сих пор Логинов после недолгого обдумывания этого вопроса резюмировал: “Ну, да, мальчикам привычнее налево ходить”. А первый пилот крикнув в громкую связь: “Всем держаться!” – решительно и круто заложил штурвал влево, на восток. И заодно по указанию Берга сбросил высоту полёта до тысячи метров. Словно на штурмовку противника пошёл. Почти час полёта – долой. И только безжизненная ледяная пустыня – слева и безбрежный океан – справа. И никаких островов! Океан, правда, оказался совсем не безжизненным. Совсем наоборот! Жизнь в нём даже не пряталась. Пару раз наблюдали стада китов. Совершено фантастических размеров. Что стада, что сами киты. Морские гиганты спокойно, мерно то погружались, то всплывали, выдыхая из себя сверкающие на солнце всеми цветами радуги фонтаны воды. И плыли куда-то по своим непонятным делам, блестя на солнце тёмными могучими спинами. И ни одного китобойного судна! На краю плавучих льдов несколько раз видели лежбища то ли тюленей, то ли моржей. И снова ни одного судна-охотника, ни гринписовского судна! Как-то для современной Земли эта картина не представима. Чайка, взглянув раз, заявил, что только на одном лежбище – больше сотни тысяч голов. И, мол, он, Чайка, такого даже на острове Тюлений в Охотском море не видел. “Как он их посчитал? Ладно, ему видней. Но это значит – что и рыба водится в море преобильно! Итак – еда здесь есть. Это плюс. Хоть и однообразная – это минус. Но как-то пока всё не очень гостеприимно для человека. А стоящая на льдине холодная металлическая коробка с крыльями, в которую, понятно, превратится после неизбежной посадки самолёт – какое-то не самое удобное пристанище. Пусть даже временное. Пока их не найдут. Хотя, ой, что-то я сомневаюсь, что здесь есть спасатели… И, вообще, где это самое здесь?” – думал Алексей, прильнув лбом к стеклу иллюминатора слева по борту – надо ведь кому-то и в сторону безжизненной пустыни наблюдение вести. Чайка, наблюдавший по этому же борту, решил дать отдохнуть глазам – передал бинокль Алексею. Пока Левшаков подстраивал под себя оптику, Иванцов докладывал Бергу, что топлива осталось минут на 50 полёта, максимум – на час. Надо срочно искать место для посадки! Сначала Алексею показалось, что это какой-то мусор на внешней стороне линз бинокля. Взглянул на линзы. Нет, чистые. Чуть подкрутил настройки и одно пятнышко “пыли” разделилось на несколько. Стало понятно, что это что-то, стоящее или лежащее на снегу. В нескольких экземплярах. Причём несколько пятнышек были довольно яркого, какого-то буро-оранжевого цвета. И тут догадка ударом электротока пронзила мозг наблюдателя: “Ёлки-палки! Это же балк?! Обычные полярные балк?!” И тут же озвучил своё открытие: – Слева-впереди наблюдаю несколько строений. Удаление… м-м-м… не могу сказать, опыта нет. Азимут относительно направления движения около 30 градусов влево, – и передал бинокль Бергу. – Хм… как Вы только смогли идентифицировать эти пятна? Строения… – с сомнением сказал Берг. Но тут же скомандовал пилоту смену направления движения, – Доверимся Вам, Алексей. Спустя несколько минут стало ясно, что Левшаков не ошибся… “Кашалот” на малой скорости и высоте сделал круг над строениями. Типичная дрейфующая полярная станция. Но только не современная, а годов так шестидесятых-семидесятых. И явно заброшенная. Ни тропок, ни цепочек следов… Ни человека, ни собаки, ни медведя… Никого. Небольшие сугробы чистого нетронутого снега в затишках. Метеобудка с весящей на одной петле дверцей. Сбоку – явно нерабочий бульдозер. “На базе ДТ-54. Старичок,” – определил Чайка. Ещё какая-то мелкая рухлядь рядом. Топливные бочки, стоящие в несколько рядов. Несколько из них опрокинуты и раскатились в разные стоны – явно пустые. И шесть балков. Три хоть и старых, выцветших и давно потерявших свой изначальный яркий оранжевый цвет, но самых обычных. А последние три – очень, ну, очень странные. Срубы! На льдине! Полный сюрреализм! Алексею почему-то сразу привиделись словно кадры древнего беззвучного чёрно-белого кино: сани, запряжённые лохматыми низкорослыми саврасками и гружёные брёвнами где-то, в другом месте, срубленных и потом разобранных изб… кудлато-бородые мужики в зипунах… нет, по погоде – в тулупах, на ногах – валенки и такие, ну… домотканные полосатые штаны. На головах эти… как их… во! – треухи… За поясами топоры. В карманах – водка и закуска. С шутками-прибаутками разгружают сани, и венец за венцом собирают срубы… Для полярников на льдине… “Ага!… Да, ну, полный бред!” Что-то в этих трёх срубах не вязалось с пасконно-суконным “кино”. А, вот, что! Видели вы когда-нибудь старую потемневшую от времени избу? Она же не равномерно тёмная, а где-то темней, где-то светлей, где – серая всех оттенков, где – почти коричневая, брёвна – в продольных трещинах, торцы брёвен – так и вовсе словно погрызенные, венцы нижние просевшие, а где и подгнившие, отчего стоит такая изба слегка, а часто и не слегка покосившись. Эти – нет! Не таковы. Брёвна словно оцилиндрованные, одно к одному, ровного тёмно-коричневого цвета. Всё строго параллельно-перпендикулярно. Новьё! Да, и общий стиль строений какой-то не русский, а словно западноевропейцы для условий Сибири пытались дом построить, исходя из своих теоретических представлений. И печных труб нет. Но надёжно сколочено. Немцы, должно быть, рубили-делали… Тут же перед мысленным взором младшего лейтенанта возникло другое “кино”: пароход с жёлтыми бортами, красной надстройкой и чёрной трубой выгружает разобранные избы… или, вот, ещё лучше – грузовой самолёт с натовской розой ветров открывает аппарель – и оттуда снова избы, избы… “Фильм-пародия, одно слово… Что-то не пойму я никак об этих срубах ничего”, – мысленно, но безнадёжно вздохнул Левшаков. – … странная станция. А ещё скворечника не наблюдаю, – долетел до Алексея самый конец фразы Чайки. Невольно сорвался вопрос: – Какого скворечника? – Ну, как какого? Туалета, конечно. Нет его. Ни классического скворечника, ни снежного, как раньше на станциях делали. Вот, не верю, что он у них тут в каждом балке имеется. А наружного – совсем нет. Что они “за угол” по нужде ходили? Морозили там себе… всё, что можно в таких случаях отморозить, – ответил Чайка, смягчая свою речь ради слушающей его Кати. И продолжил, – Больше всего мне это хозяйство декорации к фильму о доблестных полярниках-зимовщиках напоминает. В общем, я уверен, что ни одной живой души сейчас на этой станции нет: ни людей, ни зверей. – Резонно, – согласился Берг и тут же обратился к Левшакову, – Алексей, Ваша помощь требуется в выборе места для посадки. Знаю, у Вас есть опыт подготовки ледового аэродрома на Франца-Иосифа. Идёмте к пилотской кабине. С лётчиками посоветуемся. У раскрытой двери в пилотскую кабину Алексею, как он понял, был устроен очередной экзамен. Берг: – Что Вы думаете о возможности посадки вблизи этой станции? Алексей: – В непосредственной близости от строений не получится, так как станция явно расположена на айсберге, возвышающемся над общим уровнем паковых льдов на 4…5 метров. То есть под водой, согласно закону Архимеда, имеем метров 40…50 сплошного льда. Горизонтальные размеры айсберга, как мне показалось на первый взгляд, где-то метров с тысячу на 500…600. Верхняя поверхность айсберга явно неровная. Не сесть нам там. Но строения расположены не по центру айсберга, а с южного его края. Там от крайнего балка, – Алексей бросил взгляд в иллюминатор, – метров 200 всего до пакового льда. Вот, там, на ровном месте, и надо искать место для посадки. Берг, в глазах которого читался явный азарт экзаменатора, продолжил вопросы: – Почему Вы считаете, что это айсберг, а не ледник на твёрдом основании? Алексей: – Ну, для такого большого куска льда непосредственно здесь нет условий для образования. Сюда он мог только приплыть. Ближайший сухопутный ледник, с которого этот айсберг мог бы сползти, в километрах десяти к северу. Вон, его даже видно с нашей высоты. Вполне возможно, оттуда, или с соседнего глетчера, этот айсберг и сполз. В тёплое время года по более-менее открытой воде додрейфовал до этого места. А зимой его паковым и молодым льдом заякорило. Может, и несколько лет досюда добирался, если течения слабые. Но точно – не тридцать или сорок лет, как если бы судить по стилю и состоянию трёх стандартных балков. И древнему трактору. Не могу никак этот анахронизм объяснить. – Пока и не надо. Давайте лучше выберем направление посадки, то есть с ветром определимся, – сказал Берг, явно ожидая, чтобы, как было принято на флоте, сначала самый младший по званию высказался, а не более опытные в этом деле лётчики. Поняв, что экспресс-экзамен продолжается, Алексей ответил: – Судя по языкам видной кое-где слабой позёмки, ветер умеренный. То есть метров 6…8 в секунду, может быть – чуть меньше. По направлению ветер восточный-северо-восточный. Соответственно, садиться лучше, как я понимаю, именно в этом направлении, против ветра, то есть. Или, если найдём достаточно длинную посадочную площадку – то и в обратном, по ветру, можно. Тут вступил в разговор Иванцов, давно уже прислушивавшийся к “экзамену”: – Командир, Младшой насчёт силы и направления ветра правильно говорит, я по сносу машины прикинул. Так и есть. При таком ветре мы и перпендикулярно к нему сядем. Не проблема. Предлагаю подлететь поближе к месту, что лейтенант присоветовал. Посмотреть внимательно. Поискать. Собственно, искать особо и не пришлось. Ветер хоть и так себе, но сдул со льда, граничащего с айсбергом почти весь снег. Давно, видимо, дует. По внешнему виду льда Берг уверенно определил, что лёд не молодой, а настоящий многолетний паковый, метра 3…4 толщиной, как минимум. Самолёт точно выдержит. Здесь он уже Левшакова не пытал, надо было быстрее самолёт сажать, а не экзамены устраивать. Для уверенной посадки пилотам требовалось метров 110…120 ровного льда. Лучше – чуть больше. Они нашлись сразу же у края айсберга и дальше, в любом направлении. И на желательный восток-северо-восток тоже. Там для посадки и Ан-двенадцатого вполне длины и ширины полосы хватило бы. На минимальной скорости и высоте, которые только мог поддерживать Иванцов, никаких колдобин, трещин и, не дай, бог, полыней вроде бы не заметили. Но минимальная скорость – это, аж, 120…140 кэмэ в час. А высота – метров 15…20. Многого не углядишь. Осталось положиться на удачу. И на мастерство пилотов… Самолёт заходил на посадку. В кабине Иванцов что-то сказал Максу. А тот в микрофон объявил: – Дамы и господа! Прошу пристегнуть ремни, поднять спинки кресел и убрать откидные столики. Наш самолёт совершает посадку в аэропорту… Айсберг… И это… В общем, с богом! Алексей, пристегнувшись, взглянул на колени и руки сидящей напротив Державиной. Кажется, коленкам должно быть больно, так их стискивают. “Совсем, как сестрёнка Оля. Когда сильно волновалась”, – и собственный страх Алексея почему-то мгновенно прошёл. Левшаков поднял глаза. И улыбнулся Кате. Державина с небольшой задержкой кивнула в ответ. Коленки “вздохнули” чуть свободней… “Есть касание. Катимся… Катимся… Ух, ты! – Тряхнуло капитально, просмотрели-таки колдобину… Небольшой снос хвоста в сторону… Медленней… Ещё медленней… Всё, приехали!” Валерий Палыч, выключив мотор, спросил Логинова: – Штурман, ты, что в бога веришь? – Ну, как тебе сказать, командир… Когда как, в общем… Чаще – нет… А сейчас, вот, верил, – смущённо почесал нос второй пилот. – Ты, что сомневался, что сядем? – пытал своего второго первый. – Умом-то – нет, конечно… Но, как-то… Ну, ты ж понимаешь – мы сейчас чёрт знает где… и когда… В чём угодно сомневаться начнёшь, – оправдывался Логинов. – Ладно, открывай дверь в салон, – смилостивился Иванцов. А по спине первого пилота стекала струйка холодного пота: “Хорошо, не видит никто”, – подумал Валерий Палыч. В кабине уже готовили оружие. Собственно, Чайка уже давно достал, зарядил своего “Тигра-девятку”[23 - Охотничий карабин “Тигр” создан на основе снайперской винтовки Драгунова (СВД). Существуют несколько вариантов этого карабина под разные патроны, начиная от стандартного российского патрона 7,62х54, применявшегося ещё для винтовки Мосина, до варианта “Тигр-9” под усиленный патрон калибра 9,3х64, предназначенного для крупного зверя.] с оптическим прицелом и наблюдал через бинокль за строениями. Берг методично набивал второй магазин пистолета, а его заряженный “Тигр” уже стоял, прислонённый к стенке самолёта. Левшаков извлекал из упаковки свой и Катин карабины. Берг обратился к вышедшим из кабины лётчикам: – Всем зарядить оружие. Но ваша главная задача – быть готовым к срочному взлёту. Так что зря, наверное, заглушили мотор. – Командир, ещё минут 15 работы двигателя и мы уже никуда не взлетим, топливо закончится, – ответил Иванцов. – Добро, но будьте готовы в любой момент запустить его снова, – согласился Берг. Пора выпускать разведывательную партию. Понятно, что оба лётчика и врач отпадали, слишком ценные кадры. После недолгого и почти бессловесного совещания Берга и Чайки первый определил состав разведгруппы: Чайка и Левшаков. Главстаршина обстоятельно, глядя через глаза непосредственно в душу Алексея, внушал, почему-то повышая того в звании: – Лейтенант, ты главное – оружие своё держи на предохранителе. А палец в спусковую скобу не суй вообще. Просто держи карабин в руках. Вот, так. (Показал – как.) А стрелять, если что, буду я. Ты – на подхвате. Дверь, там, в сторону открыть, пока я под прицелом её держать буду. По сторонам смотреть, а то у меня на спине глаз нет. Берг, сидящий позади Левшакова, иронично-недоверчиво улыбнулся. – И пойми, мне напарник будет нужен. И не на раз. Вот, товарищ капитан третьего ранга мог бы. Но это не его дело. Он – командир. Так что я тобой зазря рисковать не собираюсь. А буду потихоньку натаскивать. И, вот, такой спокойный выход, как сейчас – самое лучшее начало для нашей с тобой будущей плодотворной работы. Я уверен, что нет там, на этой станции живых. Ни людей, ни зверюшек каких, – продолжался гипноз. Неторопливая речь главстаршины, льющаяся без пауз и рывков, мягкой, но неумолимой волной набегала на мозг Левшакова. И, как ни странно, Алексей начавший было волноваться, стал успокаиваться. – Так! Мы готовы, командир, – заметив положительные изменения в состоянии Алексея, доложил главстаршина. Распахнули дверь. Морозный свежий воздух рванулся в салон. “Где-то минус двадцать, влажность процентов пятьдесят, ну, и ветерок… Терпимо,” – автоматически отметил Алексей, привыкший за месяцы, проведённые на Земле Франца-Иосифа, сверять свои ощущения с приборными измерениями и наловчившийся быть ходячей зимней метеостанцией. Станция встретила разведчиков тишиной: ни скрипа, ни шуршания, даже ветра не слышно… стих ветер… И ни одной тропки, ни единого следа. Что-то напрягало в этой картине. Чайка, подойдя к глухой стене одного из балков и, наказав Алексею смотреть по сторонам, сам стал внимательно осматривать основание балка и лёд, на котором тот стоял. А Левшаков, тут же забыв о приказе главстаршины, как зачарованный следил за действиями своего напарника, автоматически отмечая в памяти действия старшего товарища. Вот, попытка подсунуть палец под полоз. Неудача. Затем палец главстаршины прошёлся вдоль полоза. Рукавица смахнула снег со льда. Ладонь погладила лёд. Раздалось удивлённо-недоверчивое “хм”. Немного ошалевшие, но весёлые глаза Чайки поднялись на Левшакова: – Чудны дела твои… – произнёс главстаршина, – Потом, потом, лейтенант, объясню. Взмах руки Степана и напарники молча направились по часовой, в обход строений. Прошли мимо стоящей на отшибе метеобудки. Алексей не утерпел – заглянул в ставшее за несколько зимних месяцев хорошо знакомым её метеорологическое нутро. Всё целое и работоспособное: термометр показывал минус 21 по Цельсию, а гигрометр – 48 процентов влажности. “Ну, я так примерно и думал,” – чуть самодовольно отметил Левшаков, – “Ветер, вот, только стих, чашки анемометра почти не шевелятся…” А мысль младшего лейтенанта потекла дальше: “Надо будет потом дверцу починить…” И Алексей ухмыльнулся, поняв, что уже считает метеобудку своей. Строения станции были установлены так, что пять строений: три балка и два странных сруба образовывали небольшую квадратную площадь со стороной в метров 15. Третий сруб стоял слегка на отшибе – на северо-востоке от прочих строений. Обход станции по кругу продолжался – и снова никаких следов пребывания здесь людей или животных. Девственно чисто. Если не считать бульдозера со вскрытыми потрохами двигателя. Некоторые его детали валялись на завернувшемся от ветра и подзанесённым снегом брезенте рядом с дэтэшкой. Словно вчера в движке копались. Даже пятна масла на брезенте выглядели совсем свежими. Но никаких следов людей… “Мистический триллер какой-то,” – даже до неопытного в чтении следов Алексея стала доходить несообразность наблюдаемого натюрморта. Разведчики подошли к бочкам. Стараясь не греметь (хоть и явно нет никого, но шуметь почему-то не хотелось), попытались слегка качнуть их. С трудом получилось – бочки полнёхоньки оказались! Интересно, чем? Несколько бочек валялись в стороне. Явно пустые. А одна не совсем пустая оказалась – из неё немного натекло на лёд. Алексей макнул палец в лужицу, понюхал. Озвученный диагноз не подлежал сомнению: – Дизтопливо. Чайка согласно кивнул, а потом добавил: – Лейтенант, обрати внимание – лёд-то совсем соляркой не пропитался, словно совсем недавно пролилось. А люди где? Ой, странно это всё… Ладно, идём строения обследовать. Начали с самого крайнего здания, что стояло слегка на отшибе, в северо-восточном углу станции. Это был один из тех трёх странных срубов. Размер сруба в плане – метров шесть на восемь. Есть странность – окон нет у “избы”. Но двери имеются. Даже две. Обе на узких стенах строения: на южной стороне – вполне обычная, хоть и весьма крепкая на вид дверь, а на северной стене – ворота почти во всю ширину стены. Обе двери закрыты на наружные квадратные в сечении деревянные засовы, больше похожие на брёвна среднего размера. Капитально, надёжно. И аккуратно. “Точно немецкая работа,” – вновь подумалось Алексею. Чайка тем временем, рассматривая угол сруба, произнёс: – Канадка. – Что “канадка”? – не понял Алексей. – Рубка “канадка”, или “канадская чашка”, если быть точнее, – пояснил главстаршина, – Потом объясню, чем она от простой “чашки”[24 - Чашка – способ укладки брёвен в срубе, когда брёвна кладутся друг на друга с выступающими концами. Другое название способа – “в обло”. Различают простую “чашку”, “норвежскую” (или “лафет”) и “канадскую”. Считается, что последняя обеспечивает наиболее теплосберегающие свойства сруба. Помимо способа укладки брёвен “в чашку” существует способ укладки “в лапу” (другое название – “в зуб”), когда брёвна кладутся друг на друга без выступающих концов.] отличается. Но Алексея в этот момент уже не интересовало отличие двух способов рубки изб друг от друга. Он как зачарованный смотрел на торцы брёвен разных венцов. Смотрел, смотрел и не мог найти отличия в узоре годичных колец – все они выглядели, как точные копии одного и того же бревна. Даже мелкие трещинки на торцах повторялись один в один на каждом бревне! Главстаршина после того, как Левшаков указал ему на этих “однояйцевых близнецов[25 - Однояйцевые близнецы – близнецы, родившиеся из одной оплодотворённой яйцеклетки. Являются генетическими копиями друг друга, что, как правило, проявляется и во внешней почти полной идентичности.]”, с уважением посмотрел на Алексея: – Ну, лейтенант! А ты – глазастый. Будет толк из… нашего партнёрства. А, вот, посмотри ещё на одну странность. Брёвна сруба только кажутся оцилиндрованными! А на самом деле они просто идеально цилиндрические от природы. Заболонь[26 - Заболонь – наружный, менее плотный слой древесины, лежащий непосредственно под корой. При оцилиндровке брёвен заболонь неизбежно повреждается, частично снимается с бревна.] то полностью цела! Нигде её не повредили при рубке! И где они такие деревья-то нашли!? – Кто “они”? – не понял Алексей. – Как “кто”? Строители эти неведомые, чудесные… Хотел бы я на них посмотреть, на этих волшебников, – слегка задумчиво ответил Степан, – Ладно, лейтенант, оставим разгадку этих ребусов на потом. Займёмся вскрытием этого чудного домика. “Вскрытие” решили начать с ворот. Главстаршина сначала попытался что-то разглядеть через щели: с краю ворот, по центру… Ничего не разглядел – нет щелей! Констатировал: – Качественно сделано. Придётся так открывать. На авось. Лейтенант, тебе предстоит засов убрать пока я на прицеле ворота держать буду… Не бойся – в тебя не попаду, если что, – но тактично поднял ствол карабина пока Алексей с бревном засова корячился. Засов поддался неожиданно легко, так что Алексей не успел его подхватить. Гулко ударив краем по льду, несколько секунд брус вибрировал, подобно камертону, передавая колебания коробке сруба… Строение издало возмущённый “вопль”, уложившийся в одну, но очень долгую (как показалось Левшакову) ноту. Чайка досадливо взглянул на напарника, но смолчал, давая понять Алексею, чтобы тот продолжал “вскрытие”. Ещё десяток секунд – и засов вынут из второй петли и отброшен в сторону. – Так, теперь открывай, но держись за створкой. В проём не суйся, – скомандовал Чайка. Тяжеленная, словно из каменного дерева сработанная створка открылась легко и без скрипа. “Даже петли смазаны. Точно – новьё сруб,” – нашёл ещё одно подтверждению своим подозрениям Алексей. А Чайка, направив ствол карабина в открывшийся проём, внимательно смотрел внутрь сруба. Его осторожно-спокойное лицо стало постепенно менять своё выражение – через лёгкое удивление к обрадованно-довольному, как у человека, нашедшего в старом пиджаке давным-давно забытую заначку. Но ствол карабина остался наведённым вглубь сруба. Не торопясь, главстаршина приблизился к проёму ворот и вошёл внутрь. Алексей услышал ещё несколько шагов Чайки внутри здания. Потом раздался Степанов голос: – Лейтенант, отбой! Заходи, полюбуйся на это богатство. Минут пять напарники разглядывали обнаруженное на складе добро: два дизельных электрогенератора на 12 киловатт каждый, парочка бензопил, компрессор для забивки баллонов аквалангов, хороший набор слесарного инструмента, в том числе и электрического. На полках стояли всевозможные жидкости и смазки для всего этого добра, в кассетных ящиках лежал аккуратно рассортированный разнообразный крепёж, у правой стены стоял слесарный верстак с тисками, небольшим заточным станком и обеспеченный электроосвещением рабочего места. “А, вот, сверлильного и токарного станочков нет… какой-то не досмотр со стороны… создателей склада,” – подумалось Левшакову. В качестве приятного бонуса в дальнем углу стояло коробок десять с масляными электрообогревателями. Всё – отечественное, российское. И новое. Пока Алексей перебирал и перечислял обнаруженное, Чайка, прикрытый створкой ворот, наблюдал за обстановкой снаружи и в полглаза посматривал за левшаковским разгребанием сокровищ, с удовольствием кота, дорвавшегося до сметаны, ухмыляясь при очередном алексеевом восторженном сообщении о новой находке. Потом, решив, всё-таки, детальное исследование сокровищ оставить на потом, скомандовал: “Лейтенант, завершаем с этим складом. Идём к следующему срубу, а то мы никогда отсюда не выберемся.” Напарники вышли на открытое место и по рации сообщили оставшимся в самолёте, что всё в порядке. Два следующих сруба, стоявших у восточного края станции параллельно друг другу. Оба сруба были направлены дверями внутрь группы строений, а воротами – наружу. И они тоже оказались складами. Второй сруб оказался доверху, почти до крыши забит всевозможным плотницко-столярным добром: инструментами, крепежом и главное – стройматериалами… Всевозможные пиломатериалы: обрезная доска, вагонка, брус, обналичка… А ещё фанера, древесностружечные плиты, теплоизоляционные материалы, плиты гипсокартона и металлические профили для его крепежа, несколько рулонов утеплённого линолиума… С трудом протиснувшись между этой горой и стеной, в дальнем правом углу сруба Алексей обнаружил полностью оборудованный столярный верстак. “Хм, и здесь не забыли рабочее место организовать. Только, вот, пока доберёшься до него или свалишь что-нибудь, или одежду изорвёшь об углы всякие. Не додумали неведомые создатели, не додумали… Но, всё равно, спасибо им сердечное за такие подарки,” – разговаривал сам с собой Левшаков. А третий сруб оказался продовольственным складом! Чего только не было здесь: мука, сахар, крупы, сухари и сухофрукты (всё – мешками!), соления и копчёности мясные и рыбные, естественно, много мороженого мяса и рыбы, ящики с консервами мясными и рыбными, ящики с пакетами замороженных овощей и фруктов, на полках вдоль стен – крахмал, сублимированные продукты типа сухого картофельного пюре и тому подобного, огромные параллелепипеды сливочного масла в пергаменте, масла растительные, уксус, кетчуп и просто томатная паста, майонез, соль, специи… Что-то напрягало Алексея в увиденном, но он не мог понять, что именно. Немного постоял, пытаясь понять причину своего недоумения. Так и не сообразил. И продолжил осмотр. Далее на полках лежали сладости – в основном шоколад, конфеты, всевозможные орехи и сушёные ягоды в пакетах. И всё, что уже привычно и неудивительно, отечественное, российское. А в правом дальнем углу вместо верстака обнаружился небольшой, но серьёзный склад медикаментов, не портящихся при отрицательных температурах. “Ну, здесь Кате надо разбираться,” – подумал Левшаков и не стал внимательно изучать обнаруженную аптеку. При этом в глаза бросился очень большой запас витамина C. А в качестве завершающего аккорда Левшаков обнаружил стоящие совсем, уж, в углу пять трёхлитровых бутылей с этиловым спиртом. Открыв одну четверть[27 - Четверть – стеклянная бутыль в одну четвертую часть 12-тилитрового ведра, то есть, как раз, 3 литра.] и принюхавшись к содержимому, Алексей с невольным уважением подумал: “Молодцы, создатели, не забыли нас грешных! Ну, да, это ж медпрепаратат… обезвреживать, там… обезболивать… и релаксант психологический, ага… Думаю, мы найдём ему достойное применение. Если Катя всё себе не заберёт… Так, ну-ка, заначу я эту самую лишнюю, пятую четверть. Мужики спасибо скажут… Эх, нет, не могу! Не правильно это,” – и Алексей со вздохом поставил бутыль на место. После третьего сруба главстаршина решил сменить направление обхода трёх оставшихся зданий – старых потрёпанных жизнью балков, против часовой пошла пара разведчиков. Двери всех трёх балков были обращены на квадратную площадку, образованную строениями. Посреди маленькой площади лежал поваленный флагшток без флага. Порванные стальные тросики растяжек, свернувшиеся кольцами, лежали на льду едва присыпанные снегом. Тёмные мутные окошки балков подслеповато, грустно-покинуто смотрели на разведчиков. Эти три выцветших домика почему-то напоминали брошенную деревню в Нечернозёмье… Молодёжь давно уехала вся, а старики переселились на погост. Вот, и стоят пустые брошенные дома, зарастая бурьяном или заносимые снегом, врастая в землю или в лёд, разрушаясь без присмотра и ухода… Безысходность и тоска… Совсем, совсем другие чувства возникали при осмотре срубов-складов. Начали с северного балка. Главстаршина сменил оружие: карабин закинут за спину, извлечён пистолет. Алексей, оставаясь за дверью и чуть в стороне, открывает её (“Уф! Ну, и скрип!”). В конце движения створки ломается нижняя петля, и край двери больно бьёт Левшакова по голени. “Ай! Зараза блинская!” – про себя выругался младший лейтенант. Взгляду Чайки открылся тёмный короткий коридорчик с каким-то ящиком, стоящим у стены. На левой стороне коридорчика дверь. И на правой – дверь. Левая чуть приоткрыта и даже с “улицы” видна кровать, стоящая у внешней стены… В общем, пустой оказался балок. Никаких складов, только 4 кровати: 2 в левом отсеке и 2 – в правом. Только в правом – почему-то разобранные. А ещё по столу, по 2 стула, по шкафу и тумбочке. На стенах – книжные полки. И никаких личных вещей. Только в одной из тумбочек нашли старое заржавленное лезвие от безопасной бритвы “Нева”. Алексей, не знакомый с этими изделиями советской лёгкой промышленности, сначала даже не понял, что это. Главсташина объяснил, добавив больше для себя: “Какой-то анахронизм. Всё чудесатее и чудесатее…” Да, ещё один забавный нюанс – в правом отсеке над одной из кроватей висел плакат. Немного выцветший, но с вполне различимым рисунком. С плаката радостно приветствовал трудящихся генеральный секретарь КПСС Леонид Ильич Брежнев. Какой-то шутник к красовавшимся на пиджаке генсека двум звёздам Героя СССР и одной звезде Героя социалистического труда приклеил ещё две бумажные звезды Героя Союза. Дополнительные звёздочки не поместились на пиджаке и поэтому были прилеплены уже на рукаве. А ещё правее на плакате читалась надпись, сделанная шариковой ручкой: “Лучше, конечно, пять звёздочек!”[28 - Фраза о коньяках из популярной кинокомедии Э. Рязанова “Карнавальная ночь” (1956).В 1976 году генеральному секретарю ЦК КПСС Л.И. Брежневу, имевшему на тот момент Звезду Героя социалистического труда (1961) и Звезду Героя СССР (1966), была вручена ещё одна Звезда Героя СССР. Ещё две Звезды Героя СССР ему были вручены в 1978 и 1981 году, соответственно. Так что плакат относится к временному интервалу от 1976 до 1978 года.]. – Интересно, интересно… Можно даже год вычислить, когда станцию бросили. По количеству звёздочек, – выдал соображение Чайка. А в ящике, что в коридорчике стоял, обнаружилась пара унт. Новеньких. Ни разу не надёванных. “О! 45-ый размер. Как раз мой… Как знал кто,” – прокомментировал находку главстаршина. Западный балок конструктивно оказался почти полной копией северного. Но, вот, содержанием отсеков отличался. В левом отсеке явно размещался медпункт. Но никаких лекарств, кроме пыльной упаковки ваты и бутылька йода в аптечке не обнаружилось. Вместо кроватей стоял топчан вполне медицинского вида, с подломленной ножкой. Кроме того, присутствовал стол, стул, шкаф, пара тумбочек и книжные полки на стенах. А правый отсек был кабинетом начальника станции: письменный стол в стиле середины 70-х годов, какой-то не серьёзный по сравнению со столом стул, книжный шкаф и самая внушительная вещь – серый почти в рост человека сейф в углу. К великому удивлению разведчиков в ящике стола обнаружился ключ! Но в самом сейфе, кроме непочатой упаковки чистой, но какой-то жёлтой тонкой бумаги (явно не для лазерного принтера!), ничего не обнаружилось. На стене напротив стола красовался портрет вождя мирового пролетариата, с лукавым прищуром присматривающим за разведчиками из-за треснувшего стекла. А сбоку от стола – висела несколько пошарпанная, подвыцветшая карта Арктики. Но, как ни рассматривали напарники эту карту, они так и не нашли ни одной пометки о расположении станции, ни одной надписи, ни одного булавочного прокола от флажка, ни одной, даже самой тонкой карандашной линии… Ни-че-го! “Так и не понятно, где мы. Явно не рабочая карта,” – простодушно озвучил свои мысли Левшаков. Чайка лишь хмыкнул в ответ. Напарники ждали, что и третий, южный балок окажется копией двух предыдущих. Но к удивлению – ошиблись. В балке не было ни коридора, ни отдельных отсеков. Сразу за дверью – небольшой тамбур, из которого открывался проход в одно большое внутреннее помещение балка. Едва заглянув в него, Чайка сообщил: – Кают-компания, – и повернув голову налево, добавил, – совмещённая с камбузом. Лейтенант, заходи. В правой, кают-компанейской части балка стоял большой стол, способный разместить около себя человек 10-12, вокруг стола буквой П стояли лежаки, переделанные в некое подобие диванчиков (даже мягкие, обитые кожзамом спинки были приделаны прямо к стенам) и три сильно побитых жизнью стула с частично протершейся обивкой. В левой части балка располагались электроплита, водогрейный котёл, ещё один котел (видимо для получения холодной воды из снега или льда), мойка со сливом в простое оцинкованное ведро, на стенах висели кондового вида полки для продуктов, пара ларей стояли прямо на полу, а на разделочно-кухонном столе маленьким мегалитом гордо торчала вскрытая пачка соли крупного помола. “Интересно, что они тут засаливали?” – подумал Алексей, вспомнив, что дома мама с бабушкой именно такой грубой солью пользовались для засолки капусты. (Позже в одном из навесных шкафчиков обнаружился ещё один нежданный подарок – кирпичик прессованного чая, известный в советские времена под народным названием “Пыль грузинских дорог”.) В средней части стены, противоположной входу, прямо напротив выхода из тамбура солнечно светилось небольшое окошко, где-то с полметра в высоту (не больше) и сантиметров 60-70 в ширину. Под окошком была приделана полка, покрытая простой клеёнкой с незамысловатым рисунком. На полке – полтора десятка эмалированных кружек и литровая стеклянная банка с соответствующим количеством стальных столовых ложек. Слева от окна на стенке была приделана цветная картинка из какого-то журнала – девушка в старинном платье и чепце, несущая на подносике какое-то питьё. – Любители прекрасного здесь обитали, – заявил главстаршина. – Почему это? – не понял Алексей. – А потому, что эта репродукция – и главстаршина ткнул пальцем в картинку, -фрагмент картины швейцарского художника семнадцатого века Жана Этьена Лиотара “Прекрасная шоколадница”. Вот, потому и прекрасного… поклонники. Алексей не успел подхватить медленно отпадающую челюсть. Главстаршина слегка снисходительно улыбнувшись, продолжил: – А ты думал, я только в макаронах по-флотски разбираюсь? Между прочим, в детстве художественную школу закончил параллельно обычной. Ну, ладно, хватит хвастаться. Смотрим дальше. Справа от центрального окна – книжная полка. На ней – всего две книги. На переднем плане – аккуратный томик в красном переплёте. На переплёте – почти непонятное Алексею название: “Материалы XXV съезда КПСС”. 1976 год. “О, ещё одна реальная временная зацепка,” – Левшаков раскрыл наугад томик, полистал, едва улавливая смысл бросившихся в глаза слов, фраз и речей давным-давно умерших коммунистических вождей. Палой листвой разлетелись по балку многочисленные пожелтевшие от времени закладки. И томик вернулся на свою полку, как крейсер “Аврора” – на свою вечную стоянку после капремонта. Вторая книжка оказалась художественной – Олег Куваев, “Территория”. Простенький светло-серый тканевый переплёт с изображением ласточки рядом с названием книги. Алексей посмотрел выходные данные на первой странице: Москва, издательство “Современник”, 1975 год. (“Не читал. Но зато с погрешностью плюс-минус год время, остановившееся на станции, выясняется…”) Пролистал несколько страниц и в глаза бросился заголовок: “Примечания к маршруту”. (“Интересно, интересно… В книге тоже какой-то маршрут есть”.) Взгляд быстро пробежал до низа страницы и остановился на предложении, подчёркнутом чьим-то твёрдым ногтем. “А, вот, и ответ…” – с удивительным спокойствием подумал Алексей. Выделенный неведомым читателем кусок текста гласил: “…Вы полетите туда самолётом… Когда же вам надоест почти сутки сидеть в самолётном кресле… рейс ваш окончится не на той планете, с которой начался.” Станция на айсберге Глава 3. Обустройство на айсберге “Встал поутру, умылся, привел себя в порядок – и сразу же приведи в порядок свою планету.” Антуан де Сент-Экзюпери[29 - Антуан Мари Жан-Батист Роже де Сент-Экзюпери (1900-1944?) – французский писателя, поэт и военный лётчик. 31 июля 1944 года ушёл на своём “Лайтнинге” Р-38 в разведывательный полёт с аэродрома Борго ВВС “Сражающейся Франции” на острове Корсика и пропал без вести. Обломки его самолёта были найдены только в 2000 году в море, близ Марселя, на глубине 70 метров. Останков пилота обнаружено не было.]. “Маленький принц”. Дата: неизвестна. Координаты: где-то между 60 и 70 градусами с.ш., долгота неизвестна. В соседнем кубрике мерно тарахтел дизель. Парочка масляных радиаторов вполне уверенно согревала помещение, в котором сидели шестеро. За маленьким окошком царила ночь, тёмная, совсем не по полярному стремительно навалившаяся на станцию, на айсберг, на кусок планеты. Какой-то непонятной планеты… Когда пару часов назад в быстро темнеющем небе путешественники разглядели такие знакомые созвездия северного полушария Земли и когда над горизонтом взошла родная Луна, с извечной печалью взирающей на подлунный мир, все, уже привыкшие к мысли о своём попаданстве на другую планету, испытали некие разброд и шатания в мыслях и чувствах: и вновь проснувшаяся надежда, и полное недоумение. А куда же цивилизация подевалась? Хотя бы в виде живого радиоэфира, судов в море, инверсионных следов самолётов в небе? Где это всё? Смущённые, ошарашенные люди, но вновь ощутившие хлипкую надежду и вроде бы Землю под ногами, не чувствуя ни холода, ни вновь поднявшегося ветра, растерянно смотрели в небо над головами. Минута за минутой, переступая с ноги на ногу, пытаясь привести в непротиворечивое согласие то, что видели сейчас и то, что узнали до этого днём… И только, когда Берг произнёс спокойным, ровным голосом: “Мы должны обсудить создавшуюся ситуацию. И лучше это нам сделать в тепле,” – только тогда все словно по команде развернулись и по одному зашли в балок, выбранный для первой ночёвки. Днём, пока не стемнело, мужская часть команды быстро, почти лихорадочно таскала вещи из самолёта на станцию, расчаливала найденным в одном из складов тросом самолёт, перетаскивала один из дизель-генераторов со склада в выбранный для первой ночёвки балок, устраивала там подвод воздуха и отвод отработанных газов. Потом проверяли электросеть в балке, запускали генератор, подключали освещение и электрообогреватели… Державина в это время проводила ревизию обнаруженных продуктов и медикаментов, наводила в балке относительный порядок, а также взяла на себя готовку, точнее – простой разогрев на походном примусе, найденном среди прочего в “продовольственном” срубе, первого, очень немудрёного ужина… Ближайшую ночь было решено провести всем вместе, в правом кубрике одного из старых обычных балков – того, что осмотрели первым из трёх. На всякий случай изнутри забарикадировали дверь в балок и по-быстрому соорудили засов на дверь спального кубрика. Из кубрика вынесли занимающие много места две разобранные кровати (они оказались сломанными) и стол. На пол размотали несколько рулонов найденного в “столярно-плотницком” складе поролона. На поролоновые маты постелили собственные спальники. Левшаков молча вознес хвалу требованию Берга везти личные вещи исключительно с собой, а не отправлять раньше и не оставлять на последний рейс. Хороши бы они сейчас были… Посреди тёмной ночи на макушке айсберга в непонятно откуда взявшемся, но вполне земном старом балке сидели шестеро… Сидели, по-турецки скрестив ноги, вокруг клеёнчатой скатерти с немудрёной едой на ней. На скатерти стояли принесённые из кают-компанейского балка шесть эмалированных мисок и кружек, лежали штампованные из нержавейки ложки. Последним приветом из прошлой жизни был нарезанный тонкими ломтями хлеб, испечённый ещё на СП-40 и в последнюю минуту перед взлётом запихнутый станционным поваром прямо в руки Державиной. В мисках исходила паром перловая уже из местных запасов каша с мясом, а кружки холодили руки разведенным спиртом. Катерина, без тени сомнений, не принимая ни чьих возражений (хотя Макс и пытался оспорить это её решение), реквизировала для медицинских целей все пять обнаруженных Левшаковым бутылей со спиртом. Но так же без всяких просьб, намёков и приказов сама же приготовила привычный всем русским людям антидепрессант, разбавив этанол водой в точном соответствии с рекомендациями Менделеева: четыре части к шести. После чего с аптекарской точностью отмерила по 100 миллилитров эрзац-водки всем присутствующим, в том числе и себе. Бергу только сказала: “Я как медик утверждаю – так надо, товарищ капитан третьего ранга.” Но он и не возражал. Никаких весёлых тостов не последовало. Звякнули сдвигаемые кружки, кто-то (кажется Макс) как-то неуверенно сказал: “Будем здоровы…” и дальше всё было выпито и съедено в полном молчании… Дождавшись, когда самый неторопливый едок закончит трапезу, Берг сказал: – Ну, что, товарищи, обсудим сложившуюся ситуацию. У кого какие идеи появились в связи с тем, что наблюдали только что в небе и того, что мы видели, а точнее – не видели на поверхности этой планеты и не слышали в эфире? Начнём, пожалуй, с Вас, Алексей. – У меня, конечно, в голове полный разброд и шатание, но я почему-то не верю, что это Земля. Верней, что это наша Земля. Может какой-то параллельный мир? – сказал Левшаков и сам смутился фантастичности своего предположения. Начитался, мол, художественной литературы. – Не, Младшой, ты совсем, уж, в беллетристику то не впадай! Ну, какие такие параллельные миры, вселенные!? Ты, что сам-то в это веришь!? – эмоционально возразил Левшакову его вечный визави и насмешник Логинов, – Ты, видать, “Звёздных врат” пересмотрел малость. – Я, так понимаю, Вы не поддерживаете гипотезу Левшакова? – сбил вопросом агрессивный напор Логинова Берг. – Конечно, не верю! Бред это полный! – упорствовал Максим. – Тогда, какова Ваша версия произошедшего? – Может быть, мы в прошлое попали? Глубокое прошлое. Вот и молчит эфир. Вот и рыболовов-зверобоев в море не видели. И самолётов в небе, – выдвинул не менее фантастическую гипотезу Логинов. – И насколько времени назад, как Вы предполагаете, мы попали? – Ну, судя по тому, что как Вы сами, товарищ капитан третьего ранга, определили, что находимся мы между шестидесятым и семидесятым меридианом и наблюдаем тут могучий ледник, совсем не похожий на Гренландский… по крайней мере, на тот, что был в наше время, то попали мы в ледниковую эпоху, когда весь север нашего полушария был под подобным наблюдавшемуся нами днём ледником. Великим Ледником! Я, к сожалению, не помню, когда последнее оледенение закончилось. Как-то не думал, что это знание мне когда-нибудь понадобится, – высказал своё предположение Логинов. – Я тебе скажу, штурман, когда, – вступил в разговор Иванцов, – Последний ледниковый период закончился двенадцать тысяч лет назад. Плюс-минус пара тысяч лет туда-сюда. Повторюсь – двенадцать тысяч лет назад. А длился он примерно сто тысяч лет! Ты не ослышался – именно, что сто тысяч. И ты, как штурман, вроде бы должен знать, что за это время рисунок созвездий должен существенно измениться[30 - Действительно, рисунок созвездий даже всего 50 тысяч лет назад, то есть фактически посредине последнего ледникового периода существенно и заметно отличался от современного. Сошлюсь на сайт http://www.lookatme.ru/mag/live/experience-news/213217-stars. Особенно большие отличия наблюдались бы из числа перечисленных Иванцовым созвездий для Большой Медведицы и Кассиопеи.]! А мы полчаса назад видели точь-в-точь родимые созвездия: Большую Медведицу и Малую, Кассиопею… Такими, какими привыкли видеть их с детства. Ну, разве что, если только не в самый конец ледникового периода мы попали. Но уверяю тебя, штурман, что и тогда бы я заметил отличия рисунка созвездий от привычного. У меня, знаешь ли, как у лётчика-истребителя… бывшего, – тут у Иванцова на миг несколько скривилось лицо, – очень хорошая зрительная память. И глазомер. Так что не в прошлом мы. А в самом что ни на есть настоящем. Так что я поддерживаю предположение Младшого. Мы в какой-то параллельной Вселенной. Только Земля здесь какая-то странная. Безлюдная очень. Вот этого я понять не могу. – Полностью поддерживаю мнение товарища лейтенанта, – Чайка снова повысил Левшакова в звании, – и соображения товарища капитана. Я тоже знаю об изменении формы созвездий за тысячи лет. Даже рисунок Большой Медведицы, какой он был пятьдесят тысяч лет назад, каким его астрономы вычислили, запомнил, когда случайно на эту информацию в сети наткнулся. И, кстати, когда мы на звёзды смотрели, его вспомнил и примерил к тому, что видел. Так, вот, совсем увиденное на него не похоже. Вполне современный рисунок наблюдался. Не в прошлом мы. Тогда, получается, что не временной, а пространственный скачок мы совершили. И я имею в виду не перемещение из высоких широт ближе к средним, а переход в другую Вселенную. И мне, как практичному человеку, более интересно, есть здесь люди или нет. Первое несёт в себе самые разнообразные риски, а второе – вовсе печально. – А Вы, Екатерина Алексеевна, что думаете по этому поводу? – спросил молчавшую до того Державину Берг. – А? Что? Извините, задумалась, – сначала растерялась капитан медслужбы, но, быстро сообразив, о чём её спрашивают, ответила, – Меня во всём, что с нами случилось, более всего интересуют практические вопросы. Есть здесь люди или нет? Много их или мало? Каков уровень их развития? Что нам делать, чтобы их найти? Как ужиться с ними? И сможем ли мы когда-нибудь вернуться обратно? Очень хотелось бы… А то, в прошлом мы или в параллельном мире каком, мне кажется делом второстепенным. Хотя лично я не могу выбрать ни тот, ни другой вариант. А Вы сами, что думаете, Александр Владимирович? – Мне более близка точка зрения Левшакова. Но и у гипотезы Логинова есть свои резоны. Но, в целом, Вы, Екатерина Алексеевна правы. Правы, в смысле тех вопросов, что лично Вас интересуют больше всего. Это и для нас всех, пожалуй, самые главные вопросы. Но, вот, способ, которым мы будем пытаться на них ответить, сильно зависит от того, где мы. Или когда. Например, если прав Логинов, и мы попали в ледниковую эпоху на нашей Земле… подчеркну – на нашей Земле, то фактически единственное место, удовлетворяющее диапазону широт нашего расположения, и чтобы кромка льдов была относительно недалеко от покровного ледника, находилось в Атлантике, у южных берегов Гренландии и Исландии. При этом тогдашний Гольфстрим тёк вдоль края плавучих льдов с запада на восток. В этом же направлении и нам тогда предстоит двигаться тем или иным способом. Каким – обсудим потом. Причём нам предстоит пройти, проплыть или пролететь до ближайшей суши, пригодной для жизни, от двух до четырёх тысяч километров. И земля эта – северо-запад современной Франции и суша, существовавшая тогда на месте пролива Ла-Манш. Если же правы сторонники параллельной Вселенной, к коим и себя причисляю, то наша задача становится совсем нетривиальной, поскольку география этой Земли и вовсе неизвестна. Хотя, наблюдая привычные пятна на Луне, можно предположить, что и планета выглядит привычно. Но это – всего лишь гипотеза. Добавлю также, что концепция множественности Вселенных не есть собственность лишь писателей-фантастов, её всерьёз обсуждают физики[31 - См. хотя бы научно-популярную книгу – А. Виленкин “Мир многих миров”, Москва: издательство “Астрель”, 2009.]. А эти люди, не взирая на всю заумность и запредельную математику их теорий, являются сугубыми практиками. И, просто так, говоря словами Ньютона, гипотез не измышляют. Значит, зачем-то эти параллельные Вселенные физикам понадобились из каких-то их, физиков практических нужд. Нам же, исходя из всего сказанного, необходимо в кратчайшее время определиться с тем попали мы в ледниковое прошлое Земли или в параллельную Вселенную. Поэтому прошу Вас, Максим Стефанович, к задаче обсервации отнестись самым серьёзным образом. Нам очень важны её результаты. На первом этапе можете исходить из близости или даже равенства геометрических и орбитальных параметров планеты земным. Эта гипотеза выглядит вполне уместной. – Есть, товарищ капитан третьего ранга, – по-уставному ответил Логинов. Далее Берг объявил, что вахтенная служба в связи с попаданием что в прошлое, что в параллельную Вселенную не отменяется, а по причине того, что местное астрономическое время остаётся почти не определённым, то пока будем считать, что полночь наступила вот сейчас, сразу после этой дискуссии. Потом переглянулся с главстаршиной, после чего тот сказал: “Ну, что ж. Собачья вахта[32 - “Собачьей вахтой” или просто “собакой” на флоте называют вахту с полуночи до четырёх часов утра.] – моя.” Следующая вахта была поручена Левшакову. Похоже, Берг всерьёз решил сделать его напарником главстаршины. Затем Берг приказал: “Без оружия любое перемещение вне строений запрещаю. Категорически. Причём, я имею ввиду карабины, а не пистолеты. Вас, товарищ капитан медицинской службы, это тоже касается.” И был объявлен отбой. Уснуть, правда, сразу никто не смог. Ворочались в своих спальниках, устраиваясь поудобнее… Но только мысли тревожные в головах и нервный напряг прошедшего дня не давали никому покоя… Как ни странно, первым засопел Левшаков, на что Макс прошептал: “Не, ну и нервы у Младшого! Всё ему нипочём. Аж, завидки берут.” На самом деле Алексей мандражировал даже поболее всех прочих (ну, может быть, только Державина нервничала сильней), но именно из-за этого на него несколько сильнее, чем на остальных и подействовало выпитое. Вот, и уснул первым. Потом, свернувшись клубочком, уснула Державина, уткнувшись во сне головой в плечо Берга… Постепенно успокоились все – кубрик наполнился звуками мирного дыхания спящих. Чайка, взглянув ещё раз на тёмный прямоугольник оконца, сквозь которое были видны яркие звёзды, тихо переместился на ящик в коридор – там холоднее и в сон сильно тянуть не будет… Через четыре часа Алексей был разбужен главстаршиной и, обняв карабин, занял своё место на ящике в коридоре балка. От недосыпа и нервного возбуждения Алексея била дрожь, так что никаких проблем с засыпанием на посту не возникло. Первые полчаса вместе с ним просидел Чайка, якобы не спалось ему… Но потом, оценив возбуждённо-тревожное состояние младшего лейтенанта, главстаршина спокойно отправился спать. В общем, никаких реальных опасностей, кроме тревожных ожиданий, первая ночь на планете не принесла… Утро началось с завтрака остатками каши и поднятия флага над станцией: короткий строй выстроившихся в шеренгу, одетых в гражданское людей и поднимающийся на восстановленном флагштоке российский триколор. Северо-восточный ветер энергично развернул небольшое полотнище и на верхней белой полосе флага прочиталась надпись: “СП-40 бис”. Все замерли на несколько мгновений по стойке смирно, привычно отдавая честь государству, поддержки и защиты которого они так неожиданно лишились, потеряв его то ли во времени, то ли в пространстве. Но сам вид флага, чувство плеча стоящих в одном строю товарищей и эта самая привычность процедуры вселяли какую-то иррациональную надежду на то, что они выкарабкаются, выберутся, доберутся до своих… И лучше пока не думать о том, кто такие эти “свои”, где они эти “свои”?… Или когда? “Русские своих не бросают,” – почему-то всплыла в голове Алексея заезженная фраза. Хотя он знал, что бросают… Ещё как бросают… Но ему, как и всем, стоящим рядом с ним, так хотелось верить в чудо! А потом Берг вышел перед строем и, словно прочитав мысли всех присутствующих, сказал только одну фразу: “Там, где мы, там – Россия.” Затем, помолчав пару секунд, продолжил: “Обсуждение результатов разведки, наблюдений, инвентаризации обнаруженного на станции имущества и наших соображений по этому поводу назначаю на вечер, после ужина, который мы уже должны провести в кают-компании.” А закончил совсем, уж, привычно: “Вольно. Разойдись.” Так начался день первый на станции под названием “СП-40 бис”. До этого три старых балка, три странных сруба-склада, древний бульдозер и топливный склад с метеобудкой не были станцией, а были просто чем-то разрозненно, всё само по себе и хоть и рядом, но, всё равно, поодиночке стоящим на айсберге. Теперь же, когда над маленькой центральной площадью был поднят флаг с названием, эти отдельные строения приобрели совсем другой смысл – станция начала своё существование. Пусть даже не там, где ожидалось. “Да, вот, уж, не думал, что “бисовка” наша не в Северном Ледовитом океане окажется, а на другой планете. Или даже в другой Вселенной. Космонавт я, оказывается,” – невольно подумал Левшаков, ещё раз взглянув на флаг с названием станции. Как уже было написано выше, день первый начался. И начался он с небольшого открытия. Логинов, как и обещал Бергу, решил начать обсервацию их географического положения на планете, то есть определить широту. О долготе во вновь открывшихся обстоятельствах речи не шло. Нулевой меридиан – условность, продукт договорённости людей. И на планете, на которой не известно, есть ли ещё люди, кроме них, нулевой меридиан никакого особого смысла не имеет. Поэтому вполне возможно нынешнюю долготу станции и принять за нулевую. Ничего от этого не изменится! По крайней мере, пока не выяснится, есть ли, вообще, ещё люди на планете и есть ли здесь какой-нибудь конвенциональный, общепринятый нулевой меридиан. Итак, проблема долготы снята в связи с её полной бессмысленностью. Но зато теперь необходимо определить длительность суток на планете, научиться определять текущее время, точно сориентироваться по сторонам света и узнать местное магнитное склонение. И хотя Берг предложил в качестве начального приближения считать параметры планеты, равными земным, но неплохо бы поточнее узнать диаметр планеты, наклон её оси к плоскости эклиптики, время года, длительность этого самого года, расстояние до Солнца… “Сплошная астрономия, а не география,” – ворчал себе под нос Макс, невольно оглядывая белое ледяное безмолвие вокруг станции. Макс после отбоя не мог, не взирая на усталость, долго уснуть – всё в голове аргумента “за” и “против” попадания в прошлое вертел. В итоге, нехотя, ему пришлось признать, что гипотеза параллельной Вселенной выглядит более убедительной. На этом успокоился и уснул. А утром и вовсе не сомневался в попадании в другую Вселенную. Видимо, за ночь эта мысль вполне адаптировалась и освоилась в его мозгу… “Да! А ещё надо бы ускорение свободного падения на этой планете оценить. Хотя самолёт нормально летел, ничего странного при полёте мы не заметили. Да, и по собственным ощущениям здесь, как на нашей Земле – ни тяжелее, ни легче,” – размышлял Логинов. Приборов Максу для всех этих измерений не хватало – ну, как-то не водится в современных самолётах ни секстантов, ни, тем более, ещё более древних квадрантов, астролябий и армиллярных сфер. А ещё ему надо было найти достаточно большую горизонтальную площадку для наблюдений. Как её найти без уровня? Пришлось идти на склады. Разбираться с тем, что можно сделать из наличествующего там добра. В слесарно-дизельно-электрическом складе, уже приобретшим название “склад №1”, вовсю шла работа по инвентаризации имущества. В нём плотно хозяйничали непосредственно Берг с Иванцовым. Левшаков гремел чем-то в столярно-плотницком срубе (“склад №2”), а Катя на складе №3 детально разбиралась с доставшейся ей аптекой и с продовольствием, чем вызвала некоторую невысказанную ревность у главстаршины. В это время сам Чайка взял на себя караульно-наблюдательную службу, обходя станцию по кругу и внимательно приглядывая, в том числе и за самолётом, стоящем в трёх сотнях метров к юго-востоку от ближайшего сруба станции. При своём появлении на складе №1 Логинов сразу же получил первый приказ от своего непосредственного начальника Иванцова: – Макс, мы тут настоящие нивелир и гиротеодолит[33 - Нивелир и гиротеодолит – геодезические приборы. Первый предназначен для определения разности высот (превышения) между несколькими точками земной поверхности относительно некоего условного уровня. Гиротеодолит – визирное устройство, предназначенное для определения истинного азимута за счёт наличия встроенного в прибор гирокомпаса. Понятно, что для корректной работы прибора этот гирокомпас должен быть точно сориентирован на географический полюс.] нашли. И нивелирную рейку к ним. Думаю, пригодятся тебе в твоих обсервациях. Там, в упаковках, инструкции к ним имеются. До обеда у тебя приказ изучить инструкцию… к нивелиру. Он, вроде, попроще будет… А после обеда начать применять прибор на практике. А завтра – с гиротеодолитом разобраться по той же схеме. И это… не слышу ответа “Есть”. – Есть, командир, – и Логинов, перетащив коробки с приборами в тепло балка, хотел было приняться за изучение инструкций. Но тут из столярного склада вынырнул Левшаков, державший в руках несколько деревянных реек и переносной ящик со столярным инструментом. Из ящика, кроме всего прочего, торчал обычный столярно-плотницкий уровень. – Младшой! Стой, раз, два! Вот эта штуковина мне как раз и нужна, – радостно возопил Логинов, – Слушай, Лёш, ты куда направился? – Метеобудку чинить. Дверцу её, точнее. Ну, и ещё там разное, – ответил Левшаков. – А на фига там тебе уровень? Лучше дай мне его. Очень надо площадку ровную, горизонтальную для обсервации найти. – Да, на, бери. Только потом уровень на полку над верстаком положи. Чтоб не искать, когда снова понадобится, – ответил Алексей и побежал к своей метеобудке. Для пробы Макс приложил уровень прямо на том месте, где стоял: “О, как здорово – горизонталь!” Отошёл на пару метров, там попробовал: “Хм! И здесь горизонталь… Как интереснааа…” После третьего “горизонтального” результата, уже в десятке метров от первой точки, Макс побежал в балок за бумагой и карандашом, со склада №2 реквизировал рулетку на 5 метров и стал методично и аккуратно помечать на создаваемом тут же плане станции точки с горизонтальной поверхностью. Через полчаса работы стало понятно, что вся центральная площадь станции идеально горизонтальная. С точностью плотницкого уровня, разумеется. И измерения переместились за внешнюю границу строений. Но и там результат остался прежний. Шаг сетки пришлось увеличить… В метрах четырёх-пяти к северу от крайней бочки с топливом начался какой-то полого поднимающийся к северу сугроб, который не давал возможности приложиться уровнем ко льду. Сделав несколько шагов по всё больше углублявшемуся снегу, Макс внезапно ногами зацепился за что-то – твёрдое. Не поленился, наклонился и руками разгрёб снег. Под рукавицами обнажилась строго вертикальная гладкая поверхность льда, сантиметров сорок высотой: “Странно… Словно искусственная. Не бывает в природе таких идеально гладких вертикальных ледяных поверхностей… Ещё в горизонтальные могу поверить… На поверхности воды, озера, например… Но тоже не на макушке же айсберга, как тут у нас… Но гладкая вертикаль – это совсем, уж, чудеса!” Огляделся. Кстати, верхний край этой стенки кое-где даже виден над краем сугробов, образовавшихся в затишке. И этот край плавно загибался на юг и слева, и справа… И Макс решил пройтись вдоль этого стенки. По извечной мужской привычке пошёл налево, то есть против часовой стрелки. Пока шёл, с интервалом в несколько метров, отмечал высоту стенки над уровнем станции, в полной горизонтальности которого он уже не сомневался. Высота стенки то снижалась, то слегка повышалась, но в целом, чем дальше к югу, тем становилась всё ниже и ниже. Пока примерно в метрах двадцати от южного, кают-компанейского балка не сошла на ноль. Потом снова стала повышаться по мере поворота стенки на север… Завершив своё непродолжительное путешествие вокруг станции в той же точке, где первый раз обнаружил эту ледяную стенку, Макс понял, что маршрут пролегал по почти идеальной окружности. Вернее, стенка-то в плане как раз и была идеальной окружностью, это цепочка его следов была слегка отлична от идеала. “Ну, и что мы имеем!? А имеем мы абсолютно плоскую круглую площадку, диаметром (Макс оглядел свой маршрут) что-то около шести десятков метров. Площадку, словно выпиленную, выплавленную в поверхности айсберга, на которую кто-то и поставил нашу станцию. Интересно – кто? И как можно выпилить такую идеальную площадку? И как поставить станцию?” – Макс не заметил, что разговаривает сам с собой вслух. Так был удивлён своим открытием. Минут пять его мысли метались в лихорадочных поисках ответа на эти вопросы, но потом подсознание Логинова подкинуло ему спасительное воспоминание о насущной необходимости обсервации светила. Тем более, что Солнце поднялось уже достаточно высоко – так можно и полдень пропустить. И Макс со вздохом облегчения отправился решать более понятный вопрос об определении момента этого самого полдня и жёстко связанного с этим вопроса о направлении на ближайший полюс планеты. “Пусть это хотя бы будет северный полюс, а?…” – с жуткой силой захотелось Логинову, во всём любившем чёткость, конкретность и определённость. Правда, по пути светила по небосводу от точки восхода до сего момента было ясно, что это пожелание Макса уже сбылось. Логинов нашёл хороший прямой стальной пруток метра полтора длиной, воткнул его в лёд на ровном месте: “Оно тут везде!” Укрепил пруток, как следует растяжками в вертикальном положении, так как явно не один день наблюдения будут проводиться. И с периодичностью раз в 4 минуты, что на Земле соответствовало бы смещению Солнца на один градус, начал отмечать положение тени от конца этого прутка, фиксируя по часам и время очередного положения. Заодно фотографируя всё на цифровик. Тень по мере поворота светила, естественно, смещалась, и длина её уменьшалась: “Значит, полдень не прозевал!” Спустя приблизительно часа три (за это время Макс успел заодно проштудировать инструкцию к нивелиру), длина тени стала вновь удлиняться: “Ага! Полдень проехали… Ну-ка, ну-ка! Где тут у нас север?” Направление самой короткой тени указало на ближайший полюс. И тут его ждало очередное открытие… Впрочем, Макс уже как-то не очень сильно ему удивился. Стал привыкать, видимо. Выяснилось, что строения на станции ориентированы строго по сторонам света, то есть длинные стены их направлены либо точно с юга на север, либо так же безукоризненно с запада на восток. Такое впечатление, что айсберг совсем никуда не плавал никогда, не поворачивался в своём пути, либо… либо станция появилась здесь совсем, совсем недавно!… А, вот, этот вывод уже несколько возбудил штурмана. Впрочем, идеальная горизонтальность площадки ещё раньше на те же мысли должна была Макса натолкнуть, но он сообразил это только сейчас. Немного подышав, для успокоения мыслей, Логинов с помощью простой геодезической буссоли, которая также обнаружилась на складе №1, определил местное магнитное склонение. А заодно выставил свои часы с учётом времени, прошедшего от астрономического полдня. “Так! По завтрашнему полдню определю длину суток. Ох, как бы не получилась нам ежедневная морока с подстройкой часов! Ещё тот гемор!” Тут в голову штурмана пришла мысль сравнить только что определённое направление на полюс с показаниями гирокомпаса в самолёте. Сбегал. И снова долго сидел, глубоко дышал, пытаясь успокоиться – направления на север совпали! “Это, что же? Мы перелетели на другую планету!… через этот… ну, портал, наверное,… как его ещё назвать, а направление на северный полюс у нас сохранилось? То есть так аккуратненько, словно это не природный феномен какой, а что-то конкретно искусственное!? … М-м-м… Пойду-ка я лучше с нивелиром потренируюсь!” Вытащил прибор из коробки, установил на штатив… и припахал Левшакова, давным-давно закончившего ремонтировать свою метеобудку и теперь стучавшего молотком в кают-компании: – Младшой, подержи-ка рейку, а то мне с нивелиром надо научиться управляться. Потом, когда насобачюсь, местами махнёмся. Для твоей моральной сатисфакции. Я тебе тогда вкратце объясню, как с прибором обходиться. А пока сам попробую… Встань-ка пока вон там, вот на этой стенке ледяной, удивительной… Спустя некоторое время Державина позвала всех на обед. Обед, как и ужин с завтраком, пока были из найденных на станции консервов. После обеда Левшаков сменил Чайку в карауле, а тот пошёл отогреваться на столярно-электротехнических и кухонных работах в балки. Строения активно приводили в порядок, в жизнеспособное состояние. К ужину, за который уже взялся главстаршина, отправивший Державину “в санчасть”, жильё должно быть готово к приёму постояльцев. В правом кубрике северного балка, в том котором попаданцы провели первую ночь, предстояло жить авиаторам. В левом кубрике решено было оставить дизель-генератор. При этом обязанности заместителя командира по электромеханической части, то есть, если по-флотски – командира БЧ-5, как-то само собой взял на себя Иванцов. В центральном балке также всё само собой определилось: в левой части, в медпункте, то есть, поселяется Державина, а справа, в кабинете начальника – Берг. А в кают-компании предстояло жить Левшакову и Чайке. Чайка, понятно, кок и ему полагается ближе к камбузу. А, вот, Алексею, снятому с караульной службы в виду явного отсутствия наблюдаемых врагов и опасных зверей, пришлось, по прямому приказу Берга, взять на себя обязанности хозяина кают-компании… На что главстаршина заметил: – На глазах растёшь, лейтенант. – Почему? – не понял Алексей. – А, вот, вечером тебе старшие товарищи объяснят, – заинтриговал Левшакова главстаршина. Так как предыдущий, дневной перекус был приготовлен на скорую руку и в облегченном варианте, то на ужин Чайка запланировал меню усиленное, более подходящее обеду: борщ, макароны, естественно, по-флотски и компот. Вместо хлеба пока, увы, сухари. Державина снова расщедрилась на сорокоградусный антидепрессант, заявив при этом, что “халява долго не продлится”. И ещё поставила на стол блюдечко с горошинами витаминов, сказав: “А это вместо отсутствующего салата”. Чайка только хмыкнул, слегка улыбнувшись этой шпильке отстранённой от готовки женщины. Когда ужин был окончательно приготовлен, Чайка как-то слишком официально (но снова повышая в звании) и даже “на Вы” обратился к Левшакову: – Товарищ лейтенант, ужин готов. Можете приглашать товарищей офицеров в кают-компанию. И, извините за совет, особо, отдельно пригласите товарища капитана третьего ранга. Немного растерявшийся от подобного официоза Алексей не нашёлся, что ответить. Даже не сообразил спросить о причине такого формализма. Просто пошёл и позвал всех к ужину. Отдельно, как и советовал Чайка, позвал Берга. На что тот ответил: “Спасибо за приглашение, Алексей Михайлович.” – Ну, вот, опять по имени-отчеству, – с недоумением и некоторой досадой подумал Левшаков. Когда Алексей вернулся в кают-компанию все, кроме Берга, уже пребывали там в предвкушении ужина. А Макс умудрился снова вогнать в ступор Левшакова восклицанием: – А, вот, и наш старпом наконец-то пришёл. Ждём его, ждём… – Какой ещё старпом!? – удивился Алексей, но услышать объяснения не успел, так как в этот момент раздался стук в дверь. Левшаков в полном недоумении обернулся: “Какие ещё тут незваные гости могут быть? На айсберге?” В открытой двери тамбура стоял Берг. Командир, не сдержав улыбку от созерцания удивлённой физиономии младшего лейтенанта, спросил: – Алексей Михайлович, разрешите присоединиться к вашей компании? – М-м-м… да, конечно, товарищ капитан третьего ранга, – ответил слегка тупивший от непонятности ситуации Алексей. – А, вот, обращаться ко мне в данной ситуации положено исключительно по имени-отчеству, как это принято в кают-компаниях. Вам, как совсем ещё свежеиспечённому офицеру, это простительно, но помните на будущее, – поправил Левшакова Берг, пристраивая в угол свой карабин. Потом продолжил: – А разрешение на вход в кают-компанию я у Вас спросил в полном соответствии с традициями нашего военно-морского флота, согласно которым капитан может прийти в кают-компанию только по приглашению старшего помощника. А по факту старпомом, а точнее – на основании того, что именно под Вашим заведованием находится кают-компания[34 - По традиции, сохранившейся ещё с царских времён, и согласно действующему ныне Корабельному уставу хозяином в кают-компании корабля Российского военно-морского флота является старший помощник командира. При отсутствии капитана именно он является председательствующим за столом, именно он определяет места офицеров за столом, именно он разрешает споры между офицерами, а при голосовании имеет два голоса вместо одного, если голоса складываются поровну. Кроме того, именно с его разрешения капитан может быть приглашён в кают-компанию. Отметим, однако, что современный корабельный устав прямо говорит, что “командир корабля, если он не имеет специально оборудованного салона, столуется в кают-компании совместно с офицерами” (Корабельный устав ВМФ РФ. Ч.2, Гл.10, Ст.433). В этом случае разрешения старпома, естественно, не требуется. Но традиции надо соблюдать. По возможности. Хотя бы в первый раз.], являетесь Вы, Алексей Михайлович. Так что привыкайте к новым обязанностям. Кстати, только лишь этим они не ограничатся. А теперь прошу Вас указать нам наши места за столом. Это тоже Ваша обязанность. Окончательно смутил Левшакова Чайка, когда абсолютно по форме и с донельзя серьёзной миной, попросил разрешения столоваться совместно с товарищами офицерами, так как кают-компании для мичманов и старшин здесь, на СП-40 бис, нет. И добавил: – Заодно и обязанности вестового буду выполнять, – и, видя дальнейшее недопонимание Левшакова, пояснил, – Стюарда, если на гражданский манер. Ну, еду на стол подам, если совсем, уж, просто. Ох, и тёмный же Вы, Алексей Михайлович. Всему учить надо. Что почти год на флоте делали? Несмотря на вольное завершение своей речи с обращения “на Вы” и по имени-отчеству Чайка не сбился. А за спиной Левшакова в голос ржал Логинов: – Он белых медведей на Франца-Иосифа гонял! В кают-компанию не пускал… – Да, конечно, – ещё раз согласился пунцоволицый Алексей, имея в виду разрешение для Чайки. А про себя подумал, что и Логинов, вообще-то, тоже прав – гонял мишек, было дело. Но не убивал. А, вот, сейчас хочется кое-кого… Берг одним взглядом пресёк дальнейшие насмешки Логинова над новоиспечённым старпомом в гордом звании младшего лейтенанта. Немного подуспокоившись, Алексей собрал мозги в кучку и вполне разумно рассадил присутствующих за столом, выбрав для самого себя место у торца стола по правую руку от Берга. Чайку посадил тоже у торца, уже справа от себя. Державиной предложил самой выбрать место. Она села по левую руку от Берга. Иванцова с Логиновым Алексей усадил в привычной для них позиции: слева – первый, справа – второй и оба – напротив Берга с Державиной. У дальней стены и с боков осталось место на ещё человека четыре, как минимум. И борщ, и даже макароны были приняты “на ура”. Да, ещё под соточку! За день физического труда (да, на холодке) все изголодались и были рады такому, почти по земному сытному ужину. Ну, и что с того, что пока с сухарями. И без салата. Зато – какой навар, какой запах с борща!… Державина, выливая последние капли первого блюда в ложку с досадой думала: “Ну, вот, почему у меня борщ никогда такой нажористый не получается? Из-за того, что весь жирок с мяса срезаю?.. Или специй жалею вечно?.. А, и ладно, готовка сейчас не моё дело!.. Как вкусно! Но надо будет у Чайки потом несколько уроков взять.” – Степан Иваныч, а добавка предусмотрена? – озвучил общее желание всех мужчин Логинов. – А как же. Подставляйте тарелки, – стоя уже с полным черпаком, ответил Чайка, нисколько не удивившись, что все мужчины тут же пододвинули свои миски за добавкой. А потом и Державина решила не скромничать: – И мне тоже, пожалуйста! Только неполную… половиночку. Спасибо, очень вкусно. После того, как было съедено и выпито всё без остатка, Чайка привёл в порядок стол. И слово взял Берг: – Товарищи офицеры, – взглянув на Чайку добавил, слегка улыбнувшись, – и старшины. Коллеги, одним словом. Обсудим теперь результаты вчерашней разведки станции и сегодняшних наблюдений. Прошу всех рассказать о своих мыслях по поводу нашей станции, этого места и всей планеты. И ещё. Не стесняйтесь высказывать самые смелые и фантастические предположения. Наше положение само по себе фантастическое, так что любая ваша гипотеза будет вполне соответствовать ситуации. Начнём, пожалуй, с результатов вчерашней разведки станции, произведённой нашей разведгруппой. Прошу. Да, и можно сидя, – и кивнул Чайке. Мол, тебе доклад начинать. – Докладываю. Вам всем уже понятно, что станция наша имеет в своём составе два разнородных по стилю и эпохе типов зданий. Три абсолютно новых сруба-склада совершенно непонятного генезиса. Ни стиля, ни эпохи, ни “страны-производителя”, так сказать, определить не удалось. Понятно, только что забиты они фактически до крыш добром нашего, российского производства. Причём всё новое. В смысле – не пользованное ни разу, даже если год производства староват. Как у тех геодезических приборов, что на складе №1 обнаружены были. И вы все, я думаю, уже оценили качество изготовления этих срубов. Ни щёлочки, ни заусенца, ни скрипнула ни одна петля… А брёвна идеально цилиндрические… И не оцилиндрованные, а именно идеально цилиндрические! Не бывает таких в природе. Про своё, ещё одно открытие об этих брёвнах потом пусть сам Алексей Михайлович расскажет. А я лучше скажу, что, по моему мнению, эти срубы оказались здесь совсем недавно, так как стоят они на льду ровнёхонько. Нигде ни на сантиметр в лёд не вошли. Под солнечными лучами тёмные брёвна, если бы они долго тут стояли, всё равно бы теплее льда были бы и хоть на сколько-нибудь в лёд-то бы погрузились. Протаяли бы его хоть чуть-чуть. А этого нет. Совсем нет. Ещё больше этот эффект должен был проявиться на полозьях трёх якобы древних балков, в одном из которых мы сейчас сидим. Но и полозья балков ни насколько в лёд не погрузились. Так что делаю вывод – все строения нашей станции появились на этом айсберге не далее, чем за несколько дней до нашего сюда прибытия. Ну, максимум – несколько недель. Теперь о том, что мы нашли во время разведки возле бульдозера. Не сам дэтэшка мне показался странным, а то, что брезент, на котором лежали детали и кое-какие инструменты, почти совсем ветром не унесло. Там всего-то несколько килограммов железа его ко льду прижимало. За большое время точно брезентуху эту сдуло бы. А она лежит! Точно не очень давно она тут находится. И возле опрокинутой бочки тоже подтверждение этой моей гипотезе нашлось – лёд пролитой солярой совсем не пропитался. Словно даже не о днях речь идёт, а всего лишь о часах. Такое впечатление, что станцию эту кто-то поставил на айсберге буквально за несколько часов до нашего здесь появления. Только мне непонятно, как объяснить вполне советский дизайн жилых балков и их заброшенное состояние. Да, и бульдозер. На складах, значит, новьё и не юзанное всё. А бульдозер – древний и поломанный. Если ставили недавно, так всё новое должно быть. Или я чего-то недопонимаю. В общем, эклектика какая-то. Смешение разнородных стилей, то есть, – пояснил Чайка открывшему было рот Логинову. – В общем, доклад закончил. Разрешите, я, пока Алексей Михайлович о своих находках будет рассказывать, чайком озабочусь, а то нам, похоже, ещё долго сидеть, местные чудеса обсуждать, – завершил свою речь главстаршина. Все закивали, а Берг согласно посмотрел в глаза Чайке. Тем более, что чайник на плите уже закипал. Тут Чайка добавил ещё кое-что из своих наблюдений: – Да, совсем забыл. Я пока ужин готовил, то градусник в кипящую воду опустил. Так, вот, кипит она ровно при ста градусах. Цельсия, естественно. То есть давление на поверхности этой, нашей уже планеты – одна атмосфера. Одна ЗЕМНАЯ атмосфера, разумеется. Выводы, товарищи офицеры, делайте сами, а я чай заваривать пошёл. А у Левшакова в голове вертелись слова Чайки о солярке, пролившейся на лёд, но так и не пропитавшей его. Вертелись, вертелись… И когда Чайка пошёл заваривать чай, всё это коловращение внезапно остановилось, выдав неожиданный итог: – Да! Только сейчас понял, что меня напрягло на продовольственном складе при первом с ним знакомстве, – не сдержался Левшаков, – Масла растительные были совсем прозрачные, а они, вроде бы, при минус 20, что тогда были, должны быть, по крайней мере, замутнённые, если не вовсе застывшие. А потом, через несколько часов они такими и стали! То есть, в момент нашего попадания на станцию они были ещё тёплые! Не успели остыть они на тот момент! Совсем, совсем недолго они провели на морозе до нашего появления. Не больше пары часов! Так что это ещё один плюсик к соображениям Степана Ивановича о льде, не пропитавшемся соляркой. – Ай, молодец, Алексей Михайлович! – стоя у плиты, заявил Чайка, – Точно сработаемся. – Действительно, Алексей Михайлович, очень хорошее наблюдение. Теперь и у меня почти нет сомнений в том, что станция появилась на айсберге всего за несколько часов перед нашим здесь появлением. А сейчас прошу Вас рассказать о прочих Ваших наблюдениях и выводах, – сказал Берг Левшакову. – Да, никаких особенных наблюдений-то и не было. Просто обратил внимание, что все брёвна, из которых сделаны срубы – копии друг друга. Даже мельчайшие трещинки совпадают на их торцах. Так в природе бывает только у генетических близнецов. Но чтобы десятки брёвен, точнее – деревьев, из которых эти брёвна сделаны, были копиями друг друга, это мне тяжело представить. Может быть, на этой планете так и бывает, но мне почему-то совсем другая идея на этот счёт более вероятной кажется. Фантастическая, – почёсывая нос от смущения, сказал Алексей. – Продолжайте смелей, – успокоил его командир, – В нашем ли состоянии бояться фантастических гипотез? – У меня знакомый по Гидромету на последнем курсе в одной компьютерной фирме подрабатывал. Так он рассказывал, как они развлекались с 3D-принтером, когда его приобрели. Понятно, что вещи, отпечатанные на этом принтере на основе одного файла данных, были и будут идеально похожи друг на друга. Пока, естественно, материал для печати не начнёт заканчиваться, принтер не сломается или файл не испортит кто. Так вот, мне кажется, что эти брёвна никогда не были деревьями. Их, условно говоря, “напечатали”. На чём-то типа этих самых 3D-принтеров. Но только, понятно, побольше и совершенней, чем земные. А, может быть, эти срубы-склады наши целиком были “напечатаны”, а не по брёвнышку. Ну, то есть их никто вручную не собирал. Может быть, даже их сразу с начинкой сделали. Чтобы без грузчиков обойтись. Раз у них такая совершенная техника, то почему бы и нет? – А что! Хорошая идея, – поддержал Алексея Иванцов. – И я ничего особо фантастического не вижу. Здесь скорее количественное различие между земной техникой и… ну, инопланетной, так скажем, чем качественное, – согласился Берг. – А мне про клонирование почему-то думается, – вставила свою реплику Державина, – Только соглашусь с вами. Одним клонированием не объяснить появление этих домов в уже собранном виде за такой короткий срок, о котором Степан Иванович говорил. Да, ещё, чтоб склады заполнить тоже время требуется. А тут, возле складов, никаких следов загрузки, разгрузки явно нет. – А Вы, Максим Стефанович, что молчите? Не согласны с гипотезой Левшакова? – спросил Берг. – Почему не согласен? Очень хорошая гипотеза. Вполне в современном духе. Только она, как была гипотезой, так и останется. Доказательств-то никаких нет. Одни измышления. Хоть и правдоподобные. А я, вот, сейчас факты буду излагать. Хоть и удивлён, что Младшой их не… ой, извините, Алексей Михайлович их не начал рассказывать. А он вполне в курсе, вместе часть измерений делали, – начал свой рассказ Логинов. – Ну, автору славу оставил. Вот и не стал, – улыбнулся Алексей, развеселившийся от ляпсуса Логинова. – Тогда я начну по порядку, – Логинов даже привстал от волнения. Не каждый день и совсем не каждому о географических открытиях приходится рассказывать. А, вот, он, Логинов начал здесь, на этой планете, эру географических открытий! Потом вспомнил, что можно сидя. Плюхнулся обратно на диванчик. И продолжил: – Начну с того, что я тоже стал склоняться в сторону того, что мы в какой-то параллельный мир попали, а не в прошлое. За ночь ваши аргументы против попадания в прошлое у меня в голове как-то улеглись и усвоились, вот и сменил точку зрения. А сегодняшнее первое моё открытие состоит в том, что площадка, на которой стоит наша станция, идеально плоская и горизонтальная. Я сначала это с помощью простого плотницкого уровня обнаружил, а потом вместе с Левшаковым… ничего, если я тебя не всегда по имени-отчеству буду называть, а? … проверил с помощью того нивелира геодезического, что на складе нашли, – на одном дыхании выдал Логинов. И потом, чтобы никто его вопросами не прерывал, продолжил: – Во-вторых, площадка эта идеально круглая. Около 60 метров в диаметре. И ещё она словно выплавлена или вырезана во льду нашего айсберга. Даже стенка имеется по периметру. Вон, Алексей… э-э-э… Михайлович подтвердит, тоже видел. Красивая, гладкая, как зеркало. Ни капли сомнений – плавили лёд. – И третье. Здания нашей станции точно… нет! очень точно ориентированы по сторонам местного света. Вот, улица, что тянется вдоль торцевых стен второго и третьего складов точнёхонько на местный географический север смотрит. Кстати, предлагаю назвать её улицей Космонавтов, – неожиданно сделал предложение Логинов. – Почему Космонавтов? – удивился Иванцов. – Ну, потому что мы сейчас космонавты и есть. Сбылась-таки моя детская мечта космонавтом стать. Хоть и несколько странным способом. Без космического корабля, а с помощью портала какого-то. Но итог один – я на другой планете, – выдал свою детскую тайну штурман. Никому до этого Логинов её не озвучивал, а тут, вот, сознался невольно. Немного смутился от своей откровенности, но продолжил: – Делаю вывод. Поскольку станция расположена на айсберге, который до этого, по крайней мере, один год дрейфовал, свободно так вращаясь в море-океане и качаясь, кренясь на волнах, то такая точная ориентация станции, как по сторонам света, так и по горизонтали явно результат совсем недавней во времени деятельности… не знаю кого. Но очень бы хотел с ними познакомиться лично. Станция на айсберге появилась не раньше того, как айсберг и окружающий его паковый лёд схватило зимним льдом. Но это и так уже понятно из доклада Степана Ивановича. А сам факт очень точной ориентации станции по сторонам света работает на гипотезу Левшакова о, так скажем, “печати” нашей станции неким супер-пупер 3D-принтером. Я, как вспомню компьютерные игры-стратегии типа “Цивилизации” какой, так всё больше и больше склоняюсь к “печатной” гипотезе Алексея… Михайловича, Михайловича, да. И не смотри на меня так ехидно, – показал зубы Логинов, – Так, вот, там в этих играх тоже всё… ну, вся география игровых миров строго с севера на юг и запад на восток. Как и станция наша. – Ты хочешь сказать, что мы в игру какую компьютерную попали? – нахмурился недовольно Иванцов. Явно не понравилось пилоту быть пешкой в чьей-то игре. – Нет, команди… Валерий Палыч, не думаю. Просто мне кажется, что здесь действительно какие-то супер-компьютерные технологии применены. Там ведь часто легче всё параллельно-перпендикулярно сделать, чем, как в природе. Вот нашу станцию и плюхнули на айсберг, как легче, а именно – точно сориентировав её в пространстве. – Так! Можно я продолжу? После того, как определил направление на географический север, я сверился с гирокомпасом в “Кашалотике”. Так, вот, оказалось, что гирокомпас в самолёте показывает точнёхонько на север. И подозреваю… да, что там уверен, что он точнее показывает на север, чем я определил это направление с помощью своего металлического штыря. Нас эти самые “кто-то” перекинули так, что направление на север для самолётного гирокомпаса не изменилось ни на угловую секунду! Так что я синхронизировал найденный на первом складе гиротеодолит с самолётным. И предлагаю именно их показания принимать за направление на север, а не мои “штыревые” измерения с погрешностью плюс-минус полградуса. Что очень много, конечно. Да, магнитное склонение на наших пока не известных координатах равно приблизительно девять градусов к западу. И ещё я засёк момент астрономического полдня. И, если завтра будет солнечная погода…, – взглянул на Алексея. Тот пожал плечами, но предположил: – Судя по тому, что давление на протяжении всего дня не очень быстро, но росло, а ветер устойчиво восточный-северо-восточный, то погода завтра будет примерно такой же, как и сегодня, то есть солнечной. И морозной. – Так, вот, тогда, завтра вечером я сообщу вам всем длительность местных суток на планете. И на сколько нам надо будет поправлять ежедневно часы. А, вот, процесс определения нашей географической широты, длительности местного года и актуальной даты займёт заметно больше времени. Тут мне вас всех порадовать пока нечем. Доклад закончил, – отрапортовал Логинов. – Вы знаете, Максим Стефанович, я почти не удивлюсь, если местные сутки окажутся здесь близкими или просто равными земным. Готов предложить пари, – с лёгкой улыбкой предложил Берг, отхлебнув из кружки свежезаваренного чая. – Почему Вы так считаете, Александр Владимирович? – вскинулся штурман. – А я прикинул по моментам захода Солнца. Вчера и сегодня. Что, конечно, не очень точно из-за сезонных изменений длительности светового дня. Но с погрешностью в несколько минут местные сутки равны двадцати четырём часам, – спокойно выдал свой секрет Берг. – Ну, тогда я не буду с Вами спорить. Но завтра в полдень, всё равно, проверю и уточню длительность суток, – пообещал Максим. – Конечно, конечно. Но, в целом, Максим Стефанович, Вы очень много интересного нам рассказали. Благодарим, – резюмировал Берг, – Так, теперь прошу Вас, Валерий Павлович, рассказать о Ваших наблюдениях и выводах. – Я, знаете, больше техническими вопросами занимался. Но тоже кое-что интересное нашёл. И начну с главной своей радости, – и Иванцов действительно широко и даже как-то счастливо улыбнулся, чем вогнал, наверное, не одного своего штурмана в состояние лёгкого удивления. Тем временем пилот продолжил: – У нас, у нашего самолёта теперь есть топливо! На одну полную заправку, включая баки в лыжепоплавках. Настоящий авиакеросин нужной нам марки. А на первом складе есть в достаточном количестве хорошее синтетическое масло, для нашего двигателя подходящее. Так что при большой нужде – можем взлететь без предварительного разогрева двигателя даже при минус сорока по Цельсию. И сменить дислокацию, например. Остальное топливо – зимняя солярка. Для обоих дизель-генераторов примерно на год работы должно хватить. А нам, в принципе, достаточно одного работающего. Так что ближайший год мы не замёрзнем. Это точно. И ещё одна бочка бензина есть. Для бензопилы, видимо. Да, добавлю от себя, сам факт того, что помимо соляра на станции оказалось авиатопливо и, причём, авиакеросин, подходящей для нас марки, а не авиационный бензин какой, подталкивает меня к выводу, что тот, кто организовал всё это мероприятие с нашим переносом на другую планету, знал, на чём мы летим и какое топливо нам необходимо. Только, что так мало-то!? Всего на один полёт! Не слишком щедро, мне кажется. Впрочем, не буду особо привередлив. Спасибо! Слышите, вы! – внезапно громче обычного сказал Иванцов, глядя почему-то в потолок. – Это ты кому, Валерий Палыч? – удивился Логинов. – Ну, как кому? Благодетелям нашим. Или виновникам этого безобразия. Тем, кто устроил всё это фантастическое кино со “звёздными вратами” этими, – уже как-то сердито проворчал Иванцов, – Впрочем, продолжу. Осмотрел я бульдозер. Вы знаете, этот агрегат в таком состоянии, словно только вчера ещё работал. Двигун почти в полной исправности. Никакой ржавчины. И прочих неприятностей. Так что я согласен с выводами и Чайки, и моего штурмана о совсем недавнем появлении станции на айсберге. А поломка, ну, из-за которой дэтэшку ремонтировать затеяли, в целом, пустяковая. За пару дней я его починю даже без посторонней помощи. У нас на складе всё необходимое для этого имеется. И ещё сразу же предлагаю с помощью бульдозера расчистить взлётно-посадочную полосу непосредственно на айсберге. Скажем, к западу от балков. А, учитывая то, что там уже есть метров 50 абсолютно ровной поверхности, надо-то всего ещё метров сто… сто двадцать, максимум – сто пятьдесят, ровной дорожки сделать. Размер нашего айсберга это вполне позволяет. А с бульдозером мы с этим вполне справимся. Самолёт перетащим ближе к станции. Это будет и удобнее, и… как-то спокойней. За “Кашалота”. У меня – всё. – Понятно. Теперь Ваша очередь, Екатерина Алексеевна, – обратился к медику Берг. – Хорошо. Только можно я вас всех предупрежу, что не очень люблю своё полное имя, так как оно записано в паспорте – с первой буквой Е. Поэтому все мои друзья называют меня Катериной, ну, или Катериной Алексеевной в случае нашей кают-компании. Так что, прошу учесть эту мою особенность. И не сочтите это за женский каприз. – Не сочтём, но учтём, милая Вы наша Катерина Алексевна, – жизнерадостно за всех ответил Логинов. Державина, слегка поджав на это восклицание губы, начала: – Я, в отличие от… вас, уважаемые мужчины, никаких великих географических открытий не свершила, так как занималась простой учётной деятельностью. Лекарственных препаратов и продовольствия. Должна отметить, что запас лекарств очень и очень внушительный – нам его хватит года на три-четыре! Лекарственные препараты, правда, самые простые, но зато и самые необходимые. С продовольствием дело обстоит заметно скромнее, но тоже внушительно – года на полтора, если не жаться, и года на два, два с половиной, если экономить, – и, ища подтверждения, взглянула на Чайку, который тоже успел во время готовки ужина оценить запасы. Степан, пьющий уже вторую кружку чая, кратко подтвердил: – Так точно. Державина продолжила: – Но есть один удивительный факт, который я не в силах понять. Дело в том, что обнаружено удивительно большое количество средств женской гигиены. Вы, уж, меня, коллеги мужчины, извините, но мне такое количество не израсходовать и за лет семь-восемь, – Державина, как профессиональный медик, даже не покраснела, – То есть этот грандиозный запас никак не соотносится ни с годом-двумя по запасам топлива и продовольствия, ни даже с тремя – по запасам лекарств. Кроме того, наличествует довольно большое количество всевозможных предметов первой необходимости для детей-грудничков. Я, конечно, женщина, детородного возраста, но мне столько детей не родить и за пять лет. Тут Державина слегка разрумянилась. Видимо, взгляды несколько ошалевших от таких открытий мужчин, всё-таки, пробили брешь в броне медицинского цинизма. Все представили процесс… Очень живая у мужчин на этот счёт фантазия! – Да, Катерина Алексеевна, удивили Вы нас, – констатировал Берг и добавил, – Наверное, всё-таки, не просто так эти предметы оказались на нашем складе. Да ещё в таком количестве. Но пока, явно, они нам не понадобятся. Просто учтём их существование. Мне кажется, эта находка имеет скорее характер некой целевой функции, но не насущной потребности. Впрочем, время покажет. Теперь расскажу о моих наблюдениях и соображениях. – Я занимался, как и Катерина Алексеевна, в основном бумажно-учётной работой. Поэтому наблюдений, что астрономических, что географических у меня чрезвычайно мало. Но! Во-первых, я обратил внимание на близость угловых размеров местного светила, которое, безусловно, как и наше родное Солнце является так называемым “жёлтым карликом”, и местной луны, угловой размер которой я оценил ещё вчера вечером. Все вспомнили, что Берг действительно задержался на улице на несколько минут. – Так, вот, угловой размер местной луны приблизительно равен таковому нашей, земной Луны. И величина эта составляет около половины градуса. А сегодня днём я проверил угловой размер местного светила. Те же пол градуса! Как и у нашего Солнца. Понятно, что эти мои наблюдения – далеко не точные астрономические. Но их вполне достаточно, чтобы натолкнуть на мысль, что неведомые устроители нашего… межзвёздного путешествия переместили нас в почти точную копию нашей родной Солнечной системы и на почти точную копию нашей Земли. И я не удивлюсь, если и размеры планеты, на которой мы находимся, и наклон её оси к плоскости эклиптики, и длительность года будут почти такими же, как и на нашей родной планете. А про длительность суток мы уже говорили. Кроме того, сильно подозреваю, что и прочая геофизическая обстановка на этой планете будет близка к земной. Я имею в виду состояние всевозможных планетарных сфер: магнитосферы, ионосферы, атмосферы, гидросферы, литосферы. И, что для нас людей важней, пожалуй, всего – биосферы тоже. Проверять эти мои предположения нам предстоит, похоже, всю оставшуюся жизнь. – Вы считаете, что возможно найти во Вселенной такое место с почти точной копией нашей Солнечной системой и нашей Земли? – прервала спокойную речь Берга Державина. – Ну, во-первых, не во Вселенной, а во Вселенных. Могу только добавить в качестве ответа строку из Евангелия от Иоанна: “Много места в доме Отца моего”, – ответил Берг. А потом, заметив удивлённое выражение своей “правой руки” Левшакова, добавил специально для него, – Нет, я не верю в Бога. Я вполне себе такой атеист. Но, как кто-то метко придумал термин, православный атеист[35 - Кому принадлежит первенство в изобретении этого термина автору неизвестно. Но он сам впервые его прочитал в интервью С.П. Капицы на сайте http://sadsvt.narod.ru/kapiza.html от 27 июля 2005 года:Капица: Если Вы о моих религиозных взглядах, то я русский православный атеист.Интервьюер: И всё же, разве не удивительно – чем больше мы постигаем, тем дальше от постижения главной тайны – Жизни. В чём же смысл всё новых и новых знаний?Капица: Наука – это некий круг, и задача учёных его расширять. Но чем он шире, тем больше и границы непостижимого.Интервьюер: А в центре этого круга Бог?Капица: ЧЕЛОВЕК.]. – Но не будем отвлекаться на философские и мировоззренческие темы. Нам пока надо подумать о более актуальном. Точнее – о том месте, где мы находимся. Дело в том, что я сегодня днём совершил небольшую экскурсию к самой высокой точке нашего айсберга, которую вы все могли наблюдать в метрах четырёхстах к северу от станции. Так, вот, эта точка, оказывается, если смотреть на неё с севера, имеет обрыв. Под склоном которого виден выход горных пород, точнее – гранита. Много времени на подробное обследование этого камня у меня не было, вечер близился уже. Поэтому Вам, Алексей Михайлович, завтра предстоит самостоятельно разобраться с вопросом: это выход скалы под нами? И тогда мы – на острове. Или просто обломок того глетчера, с которого наш айсберг сполз? Вы, надеюсь, все понимаете, что в первом случае мы намертво привязаны к данному негостеприимному месту, а втором – почти наверняка в ближайший тёплый сезон отправимся с непредсказуемым итогом в дрейф. А открытые океанские воды здесь совсем недалеко. Всего несколько километров. В любом случае нам надо заранее знать, чего ожидать и к чему готовиться. Помощника в этом деле выберете себе сами. Вы, напомню ещё раз, являетесь моим старпомом. Так что, Вам этот кадровый вопрос и решать. Но надеюсь на Ваш разумный подход. Потребный инструмент: лом, кирка… или бензопила имеются на первом складе. Завтра вечером, здесь же, доложите о результатах исследования. И ещё прошу Вас и всех остальных, не забывать при любом выходе из зданий, брать с собой карабины. Катерина Алексеевна, это особо касается Вас! Я имел возможность наблюдать Вас, курсирующей между балком и складом не то что без карабина, но даже без пистолета. Между прочим, это явное нарушение моего вчерашнего приказа. Не хорошо. И не смотрите на меня так жалостливо. Да, карабин тяжёлый. Но когда до нас доберутся белые медведи или какие-нибудь их местные заместители, а они доберутся, то “Тигр” совсем не покажется Вам излишним. Уверяю Вас. Как вы все могли видеть вчера на подлёте – тюлени здесь есть. А значит, есть и те, кто ими питается. И лучше при первой встрече с ними иметь более серьёзные аргументы, чем разговоры о гуманизме или даже, чем патроны калибра девять на девятнадцать[36 - Самый распространённый в мире калибр пистолетных патронов 9х19, “Люгер парабеллум”. Фактически – международный стандарт. Принят на вооружение во всех странах НАТО. В России патроны данного калибра также применяются. Например, для принятого на вооружение в ВС пистолета Ярыгина (ПЯ или “Грач”).] наших пистолетов. На первый раз, я прощаю Вас, Катерина Алексеевна, но в следующий раз Вы нарядами на камбуз, как простой матрос, не отделаетесь. Обещаю. Державина при этом несколько обиженно надула губы. Но про себя поняла, что вся её женская игра пропала впустую. И Берг совсем не шутит и лучше его не сердить: “Ну, что ж – буду таскать эту дурацкую железяку. Всё какая-то физкультура… Интересно только, какое наказание он для меня придумал бы?” И мысли её почему-то приняли несколько фривольный характер. Чего она, конечно, благоразумно озвучивать не стала. Берг между тем продолжил: – А теперь давайте обсудим более абстрактный вопрос: а кто это, вообще, устроил? И зачем? И тут уж, коллеги, прошу вас совсем не сдерживать свою фантазию. Потому как у меня тоже одни сюжеты фантастических книжек на ум приходят. Алексей Михайлович, начнём на этот раз с Вас, как с самого молодого члена нашей команды. – Мне почему-то жюльверновский “Таинственный остров” вспоминается в первую очередь. Там этим северянам, бежавшим из плена от конфедератов, помогал, сначала тайно, а в конце романа открывшись, капитан Немо[37 - Капитан Немо (лат. Nemo – “Никто”) – персонаж фантастико-приключенческих романов французского писателя XIX века Жюль Верна “Сорок тысяч льё под водой” и “Таинственный остров”. Последняя – одна из самых любимых книжек автора, поэтому он не смог отказать себе в удовольствии вставить упоминание о ней в свою.]. Оружием, припасами, лекарствами, информацией… Сайруса Смита опять же от утопления спас в самом начале. Но только и отличие имеется. Беглецы эти на его остров случайно попали. А в нашем случае и виновниками нашего сюда попадания, и нашими здесь помощниками-кураторами являются одни и те же… м-м-м… силы. По-моему, – выдал свои соображения Левшаков. В общем, все согласились с этим мнением Алексея и уговорились пока называть этих неведомых “Немыми”, так как всем сравнение с капитаном Немо понравилось. И ещё потому, что никакой вербальной, словесной информации от них не получили. Пока, по крайней мере, не получили. Сошлись также на том, что возможности этих Немых просто невообразимы. Слишком несопоставимы с возможностями земных технологий. О причинах молчания Немых никто никаких разумных гипотез не предложил, кроме самых тривиальных, типа, экспериментируют над землянами, как над мухами-дрозофилами… или плесенью какой в кювете. Что с плесенью разговаривать? Никому не понравилось. Обидно. И только злость мутной волной в душе поднимается. Не взирая на все те материальные блага, которые для них тут, на айсберге, заготовили. Мушек тоже сахарным сиропом кормят… В итоге, морально-этическую сторону их перемещения на другую планету решили не рассматривать вовсе. По крайней мере, пока. До хоть какого-нибудь прояснения ситуации. Иванцов, по большей части молчавший до того, внезапно высказал мысль о психологии этих-самых Немых: – Я, вот, не взирая на то, что только что готов был матом покрыть этих Немых, должен при этом в их некоторое оправдание одно соображение привести. Странное, правда. И для нас, русских людей, неприятное. Эти инопланетянские сволочи… извините меня, Катерина Алексевна, за не вполне литературный термин… мне кажется, сделали попытку создать для нас комфортную психологическую среду, подсунув эти три старых балка в качестве жилья. Они, там… ну, не знаю где, может, сейчас на орбите планеты болтаются над нами – наблюдают, как за кроликами подопытными. В общем, они, наверное, думают, что раз в России повсеместный бардак, халупы, бараки-развалюхи, дороги в ямах, колдобинах и грязь с мусорными кучами вперемешку, то нам, русским, будет очень естественно и приятно жить в этих старых обшарпанных балках. То есть материальные ценности Немые разместили в таких сооружениях, что и немцам-аккуратистам не сделать, а вы, русские варвары, добро пожаловать жить в привычные развалюхи… Хорошего же они о нас мнения! Но при этом получается, что они о нашем удобстве обеспокоились, подумали… А то, что именно они подумали – это, уж, извините, мы сами виноваты! Противно как-то на душе от такой заботы… – Ну, зачем же Вы так о наших балках, Валерий Павлович? – слегка обиженно воскликнула Державина, приложившая сегодня много трудов на ремонт, облагораживание и собственного жилья, и кают-компании, – Очень даже ничего эти домики! – После того, как мы их, считай, капитально отремонтировали. Разве что не покрасили заново, – возразил Иванцов, – А, ведь, могли эти Немые нам сразу нормальное жильё предоставить. Не думаю, что они нам дополнительные трудности хотели подкинуть с ремонтом. Просто думают они о нас, прямо скажем, не очень хорошо. – Да, Валерий Павлович, резон в Вашем предположении имеется. Но давайте не будем делать, всё-таки, скоропалительных выводов о Немых. Пусть время покажет, кто они. Или что. И что, на самом деле, думают о нас, – резюмировал Берг. От Чайки поступило предложение хоть как-то назвать их новые планету, светило и луну. Поспорили на эту тему немного и решили, что пусть светило по-прежнему останется Солнцем, а спутник планеты – Луной. Всё равно, сбиваться в разговорах будут на привычные названия. Об имени планеты решили пока вопрос отложить. Может, есть уже люди на этой планете? Как-то уже называют её? Зачем велосипед изобретать? А, вот, улице на станции всё же решили название дать. Как и предлагал Логинов – улицей Космонавтов назвали. Державина спросила Берга: – А на земных дрейфующих станциях тоже были улицы? Или это только мы от тоски по Земле улицы выдумываем? – Конечно, были. И даже проспекты. Вот, совсем недавно о СП-6 читал. Эта станция в середине пятидесятых годов прошлого века дрейфовала. Так на ней был Полярный проспект и даже ещё одна улица – Моржовая. И на других станциях тоже были улицы с собственными именами. Это же нормально, когда человек старается среду себе создать комфортную, хотя бы с психологической точки зрения, если с климатической не невозможно. Привычно людям с улицами, проспектами и площадями жить. Кстати, площадку между балками предлагаю назвать Знаменской площадью. Так раньше, до революции, в Санкт-Петербурге площадь Восстания называли, – внёс свой вклад в местную топонимику Берг. – Принято, Александр Владимирович, – тут же поддержал его Логинов. Разговор в кают-компании всё больше приобретал характер весёлого дружеского чаепития с непринуждённым трёпом. Логинов с энтузиазмом заявил, что теперь, когда у них есть настоящая улица, то надо бы и дома на ней пронумеровать. И предложил для нумерации принять так называемую “правонечётную” систему, как в Санкт-Петербурге, когда нечётные номера домов находятся с правой стороны от начала улицы, а чётные – слева. Так и получилось, что кают-компанейский балок стал домом номер 2 по улице Космонавтов, балок с медпунктом и кабинетом командира домом номер 4, а балок лётчиков – номер 6. А, вот, с нечётной стороной улицы не заладилось. Срубы-склады как-то уже имели свои номера, не совпадающие с нумерацией домов по этой системе, поэтому остались при своих номерах, словно не на улице стояли… Знаменская площадь тоже не поимела домов, на ней расположенных, и начала своё существование сама по себе, но с флагштоком посередине. Логинов пообещал уже завтра таблички с номерами домов и названием улицы присобачить на строения. Иванцов пытался возражать, мол, лучше мне с бульдозером помоги. Да, и вообще у тебя, штурман, дела с обсервацией имеются. Макс отговаривался, что наблюдения за светилом ему совсем не помешают, деликатно умолчав о помощи с ремонтом трактора… Присутствующие в кают-компании с удивительным энтузиазмом обсуждали этот, казалось бы, совершенно неважный вопрос о названиях своих микроскопических “улиц” и “площадей”, о нумерации домов… А что тут удивительного? Они уже чувствовали станцию своим домом. На какое время не известно, но домом. Домом, который хозяева желают обустроить поудобнее для жизни. Так чтобы в нём было хорошо и уютно. Такова природа человека – вся огромная Вселенная, начинается от порога его маленького дома… На следующий день, после завтрака и подъёма флага Левшаков сначала совершил самостоятельную прогулку к гранитной каменюке, о которой вчера рассказал Берг. Метра два на полтора в поперечнике и торчит изо льда на полметра. Попытался пошевелить… Фигвам. Индейская национальная изба. Не шевелится. Надо подкапывать. Отправился обратно. Кого в помощники взять? Понятно, что не Берга. Ну, и не Державину с Иванцовым. Это тоже понятно. Так, либо Логинов, либо Чайка. Логинов, правда, тоже старше его по званию, но… А, вот, кстати, и он – очередные наблюдения за Солнцем делает. Вот, и пусть делает. Остаётся Чайка. И отправился искать главстаршину. Нашёл его на продскладе – тот оптимизировал раскладку продуктов по полкам. Смущаясь от своего формального старшинства, Алексей подошёл к Чайке и попросил его сходить с ним к выходу гранита. И, аж, дернулся от неожиданности, когда главстаршина вытянулся в струну и рявкнул: – Есть! Сходить! С Вами! Товарищ лейтенант! Разобраться! С выходом! Гранита! Какие инструменты прикажете взять с собой? А в глазах главстаршины плескалась смесь двух чувств: симпатии к Левшакову и снисходительной жалости. Что-то типа: “Хоспаадиии! Когда ж ты, Лёша, командный голос-то выработаешь? Офицер же, всё-таки. Ну, не мямли хоть! А! Старпом ты или кто?” – Э-э-э… Лучше сразу бензопилу, что с ломиком корячиться. И совковую лопату. Ну, её я сам возьму, – Алексей уже имел опыт выпиливания полыней во льду во время зимовки на метеостанции. Поэтому в этом вопросе никаких сомнений не испытывал. Спустя полчаса попеременной работы бензопилой стало понятно, что это никакой не скальный выход, а вполне себе такой отдельный камень. Хоть и здоровый. Похож на моренный гранит, равномерно разбросанный по всему северо-западу России в качестве следов отступавшего тысячи лет назад Великого Ледника. Вот и здесь, наверное, что-то похожее случилось – сползающий с глетчера лёд прихватил с собой частицу окружающих скал. Или скального ложа. Но это не важно, а важно то, что они – не на острове. И им предстоит-таки дрейф. Правда, не по Северному Ледовитому океану вдоль островов Королевы Елизаветы, а по неведомым морям-океанам совсем другой планеты. Немного побродив по округе, напарники нашли ещё парочку подобных камней. Правда, чуть поменьше, но и они оказались не выходами скал на поверхность, а отдельными камнями. “Будем дрейфовать!” – чуть не хором выдали резюме напарники. На следующий день Алексей с Чайкой пилили полынью в окружавшем айсберг льду для погружения. И для размещения эхолота, который они везли с собой на самолёте. К вечеру только-только успели прорезать полынью, лёд в выбранном месте толстоват оказался. Но эхолотом успели глубину померить. Оказалось, что до дна здесь чуть больше сотни метров. То есть шельф. Это раз. И айсберг не сидит на грунте. Это два. “Точно, будем дрейфовать,” – ещё раз утвердился в своём вчерашнем выводе Алексей. А Иванцов в паре с Бергом в это же время успели починить бульдозер и наметили на следующий день разметку взлётно-посадочной полосы непосредственно на айсберге. Для чего Валерий Павлович припахал своего штурмана, уже вполне освоившего геодезические приборы. Логинов одновременно успевал и наблюдения свои астрономические делать. Впрочем, уже было понятно, что длина суток здесь – те же 24 часа, что и на Земле. Но дата пока не определена и широта. Для этого время требуется. Вот их и определял штурман. Между прочими делами. Готовка обедов и ужинов опять отошла к Державиной. Завтраками занимался Чайка. Они у него получались очень сытные. А ещё он наловчился с утра печь хлеб. Хватало на весь день. А сухари никуда не денутся. На то они и сухари. А на четвёртый день на СП-40 бис раздались первые выстрелы. Пришёл первый белый медведь. Самый любопытный. И первым же лёг от огня главстаршины. Левшакову даже карабин вскинуть не пришлось. Они как раз к погружению готовились. Только-только оборудование и гидрокостюм с аквалангом притащили к полынье. Первым разглядел приближающегося с юга, от открытой воды, гостя Алексей. У него тут, похоже, было самое острое зрение. Сообщил о медведе Чайке. Тот сказал: – Стреляю я. А ты, лейтенант, патроны зря не трать. Мы ещё не проверили твою стрелковую подготовку, – и поднял карабин к плечу. Первый выстрел – под ноги осторожно приближающегося к людям медведя. Мишка остановился, повертел головой – что за шум? Постоял и продолжил своё неторопливое приближение к этим непонятным двуногим. – Так, непуганый зверь. Значит, валим, – решил главстаршина. Хватило пары выстрелов. Первым – наповал. Вторым – контроль. Дикого зверя надо сразу приучать к тому, кто здесь новый хозяин. На выстрелы сбежалась вся станция. После объяснения причины стрельбы все направились осматривать первый охотничий трофей. – Что-то великоват мишка, – с нескрываемым удивлением заявил стрелок, – Знал бы, что такой здоровенный, ещё бы одного патрона не пожалел. – Да, явный переросток. На нашей Земле таких почти нет, а здесь – первый попавшийся оказался, – подтвердил слова главсташины Берг, – Но в целом самый обычный урсус маритимус[38 - Лат. ursus maritimus – медведь морской, биологическое название белого медведя.]. Только очень, очень крупный. Ну, что, Степан Иванович, будете шкуру с трофея снимать? – Конечно. Надо же в кают-компанию нормальный ковёр. Или нет? Державина обошла несколько раз вокруг туши поверженного зверя, внимательно рассмотрела когти, в пасть заглянула. Задумчиво посмотрела на Берга… И после этого с карабином больше никогда не расставалась. Длина медведя оказалась почти три метра, а весом он, по мнению всё того же Чайки, был около тонны. Так что пришлось освежеванную тушу Иванцову бульдозером оттаскивать от станции. Чтобы других хищников к СП не приваживать. Кровавый след протянулся на несколько километров к югу. Почти до открытой воды. А впереди техники пришлось Левшакову, как главному спецу по льду, идти, безопасную дорогу без трещин и полыней разведывать. К краю льдов подходить не решились. Оставили тушу примерно в километре от открытой воды… На следующий день от туши остались только разбросанные на несколько десятков метров кости. Подъели мишку свои же. Если судить по следам вокруг костей. Впоследствии ещё приходили медведи. Когда однажды пришла пара, то показательно пристрелили только одного, чтобы другой, точнее – другая, научилась бояться людей и детёнышей своих научила. Статья расхода патронов “на медведей” очень быстро стала регулярной. Пока мишки в ближайшей округе не закончились. Первое погружение удалось сделать только на следующий день после прихода первого медведя. В нарушение всех мыслимых правил Алексею пришлось совершать его в полном одиночестве. А что поделаешь, гидрокостюм и акваланг только один. Его, Левшакова. Они в грузе “кашалотовском” были. Чайкин гидрокостюм остался на Земле, на той, земной СП-40 бис. А Левшаковский костюм на Чайку, ну, никак не налезет. Вот, и пришлось Алексею погружаться, а не более опытному Чайке. Но всё прошло гладко и спокойно. Алексей осмотрел низ айсберга и нашёл, что айсберг хорош и надёжен. Плавай, дрейфуй на нём спокойно. Некоторое время. Если бы в арктических водах, то годами можно было бы. А, вот, если в тёплое течение какое попадут, то только на несколько месяцев или всего недель можно рассчитывать. Потом Алексей ещё пару раз погружения совершал. Айсберг со всех сторон снизу осмотрел. Подтвердил свой диагноз. Классный айсберг попался. Крепкий и устойчивый. Через две недели пребывания на айсберге во время ежевечерних посиделок в кают-компании Логинов торжественно объявил: – Товарищи! Спешу обрадовать вас. Мы знаем теперь дату. Сегодня 27 марта. А год сами назначьте, какой желаете. А попали мы сюда 13 марта. И широту вам могу сообщить – 60 градусов и 32 минуты северной широты, – и специально для Державиной добавил, – На Земле мы находились бы фактически на широте Санкт-Петербурга. Ну, чуть-чуть северней. Где никаких ледников в помине нет вот уже больше 10 тысяч лет, как мой командир утверждает. – Спасибо сердечное, Максим Стефанович, за разъяснение! Но я географическим кретинизмом не страдаю. Или Вы думаете, что раз я женщина, то, уж, точно не отличаю север от юга? – в голосе Державиной чувствовалась изрядная доля яда. И не дай бог, хоть капля его на кожу Логинову попадёт – точно ожог будет химический. – Ну, что Вы, что Вы, милая Катерина Алексеевна!? Как можно! Я даже и в мыслях этого не держал… Просто хотелось всё понятнее рассказать, сравнения привести, – начал оправдываться Логинов. Потом уже поспокойней, для всех, добавил, – Я, естественно, исходил из предположения, что длительность года и наклон планетарной оси такой же, как у нашей старой Земли. Точно так же, как это оказалось с длительностью суток. Иначе я бы только через местный год сказал бы, какое сегодня было число. А, может быть, дополнительные месяцы и дни пришлось бы придумывать. Или, наоборот, выкидывать какие. – Вполне разумно и оправдано, – поддержал штурмана Берг. Дальше разговор в кают-компании приобрёл характер производственного совещания. Подвели итоги сделанного на станции за эту пару недель. Оказалось, что очень много. Отремонтированы и обустроены жилые балки. Подведено электричество и тепло. Для дизельного электрогенератора сооружена отдельная будка. А в том, помещении, куда её сначала затащили, устроили сауну-помывочную. На складах №1 и 2 устроены обогреваемые выгородки вокруг рабочих мест с верстаками. На крыше склада №1 сделан обогреваемый наблюдательный пункт с круговым обзором. На случай возможного потепления устроен ледник для продуктов. Сооружён очень важный в быту объект – туалет. Что характерно, учитывая находки Державиной в аптечно-продовольственном складе, раздельный для мужчин и женщин. На случай, если женское население СП-40 бис увеличится. А вдруг? Устроили освещение Знаменской площади и промплощадки с помощью пары светодиодных прожекторов, обнаруженных на складе №1. Сделали несколько погружений под лёд и обследовали состояние айсберга как из-под воды, так и сверху. Досыта погоняли белых медведей. Починили бульдозер. Устроили взлётно-посадочную полосу к западу от жилых балков. Тут Иванцов оживился и добавил: – В конце ВПП, на северном её конце получилось что-то типа стартового трамплина моего родного “Адмирала”. Наш “Кашалот” такого крутого старта, конечно, не потянет. Тяговооружённость у него, всё-таки, не такая, как у моего… э-э-х… мигаря. Просто там довольно резкое повышение уровня льда было, вот и пришлось ещё метров 15 по длине плавно полосу вверх выводить. Так что взлетать будем, если что, только на юг. А садиться можно будет и в обратном направлении. А метеобудку нашего старпома пришлось перенести. А то она прямо на ВПП стояла бы. Плавно перешли к планам на ближайшее будущее. Берг оказывается не только молотком махал со всеми, да, за Солнцем с Луной вместе с Логиновым наблюдал. Он уже всё спланировал: – Коллеги, нам необходимо обследовать ближайшую к нам землю. Как вы все знаете, она находится всего в десятке километров к северу от нас. Вот туда предлагаю осуществить выход нашей разведгруппе. В усиленном составе, так как возглавлю её сам. Кроме того, в неё войдут Степан Иванович и Алексей Михайлович, как пара, имеющая уже один совместный разведвыход и немалый опыт совместной работы по хозяйству, так сказать. Выход осуществим послезавтра. Цель выхода – разведка местности. И поиск полезного. Вдруг Немые и там что-нибудь для нас, так скажем, припасли. А завтра – подготовка к выходу. И занятия по стрельбе. Для всех. Некоторое количество патронов, как для пистолетов, так и для карабинов мы можем позволить себе потратить на эту цель. Как мне кажется, умение стрелять может нам всем очень сильно пригодится. И если за Степана Ивановича и за себя я вполне уверен, то навыки остальных членов нашей команды в этом полезном искусстве мне не известны. Заодно с тренировкой и проверим. Руководителем занятия по стрелковому делу назначаю Степана Ивановича. – Какое количество выстрелов мы можем себе позволить на тренировку? До визитов медведей у нас было по три сотни патронов на каждый карабин, то есть всего 1800 штук. И уже минус 15 выстрелов, что я на мишек потратил. Но, всё равно, это очень и очень прилично, по сравнению с количеством патронов для пистолетов, которых у нас всего три: Ваш наградной ЧеЗет-семьдесят пятый[39 - ЧеЗет-75 или CZ-75 – один из лучших пистолетов мира, разработанных после 1945 года. Создан на чешской фирме “Ceska Zbrojovka” в 1975 году. В качестве боеприпаса для него применяется патрон “Люгер парабеллум” 9х19 мм. В России пистолет используется в качестве наградного оружия, а также рядом спецподразделений.] и наши с Катериной Алексеевной “Грачи”, которых нам давать не хотели. Демаскируют, мол. Хорошо, Вы, Александр Владимирович, сумели хоть карабины на всех выбить. Так, вот, для наших трёх пистолетов мы имеем по полторы сотни патронов на каждый ствол. Итого всего четыре с половиной сотни “люгеров”. Не густо. Практическую стрельбу мы тут явно устраивать не сможем. Там ведь за час тренировки и по паре сотен выстрелов с одного ствола могут сделать, – задал резонный вопрос главстаршина. – Мы, конечно, не собираемся вступать в Международную Конфедерацию Практической Стрельбы, поэтому по паре десятков выстрелов из карабина и столько же из пистолета каждому, я думаю, будет вполне достаточно для первоначального знакомства с оружием. Лучше сделать упор на грамотное обращение с оружием в одиночку и в группе, его сборку, разборку, чистку. Это будет гораздо полезнее, чем простая стрельба по мишеням, – высказал свои пожелания Берг. На следующий день последние белые медведи, даже если они ещё остались в округе, были разогнаны грохотом стрельбы. Что и говорить, ни станционный медик, ни пилоты, ни даже молодой старпом не показали себя мастерами стрельбы. Оно и понятно, медик он больше лечить последствия стрельбы умеет, чем стрелять, у пилотов – оружие совсем другое, а Левшаков и вовсе – автомат держал в руках только на присяге. Из карабина хотя бы несколько раз выстрелил на Франца-Иосифа, а пистолета даже рука не касалась никогда. Кроме того, выяснилась у Алексея одна неожиданная проблема. Сам Алексей правша, а ведущий глаз[40 - Различают глаз ведущий и ведомый. Определение ведущего глаза важно для стрелков, в том числе, для охотников, военнослужащих и сотрудников спецслужб. Понять, какой глаз у Вас является ведущим очень просто. Вытяните руку перед собой с оттопыренным вверх большим (или любым другим) пальцем. Закройте один глаз. Если кажущееся относительное положение пальца и фона не изменилось по сравнению с картинкой при обоих открытых глазах, то закрытый – ведомый. Если изменилось, то закрытый глаз – ведущий. Понятно, что при прицеливании от этого факта будет очень сильно зависеть точность стрельбы. И, если при стрельбе из длинноствольного оружия стрелок, как правило, зажмуривает один глаз, то при современной манере стрельбы из пистолета оба глаза у стрелка, как правило, должны быть открыты. Что определяет снижение точности стрельбы в случае, если ведущая рука и ведущий глаз находятся на разных сторонах тела.] у него – левый. При стрельбе из карабина это как-то не сказывается – там, всё равно, он левый глаз зажмуривал. Поэтому второй десяток выстрелов он вполне прилично для первого раза в мишень положил. А, вот, с пистолетом – просто беда! Сейчас, ведь, из них стреляют совсем не по-спортивному, одной рукой, да, боком повернувшись, а наоборот – стоя фронтально, удерживая оружие двумя руками одновременно и с обоими открытыми глазами. А при этом мушка пистолетная в алексеевых глазах отчаянно двоилась. Ну, соответственно, из пистолета он стрелял куда попало, чуть ли не в соседнюю мишень. – Н-да, будем лечить. Глаза переучивать, – выдал своё резюме Чайка, – Не гоже офицеру личным оружием не владеть. Но грамотно обращаться с оружием главстаршина натаскал всех. А Левшакова ещё и в группе с оружием ходить потренировал дополнительно. Закончилась это стрелковое занятие чисткой оружия и многократной его сборкой-разборкой. Но сборкой-разборкой оружия на время главстаршина товарищей офицеров не напрягал. Больше на уверенность исполнения этого процесса нажимал. Сказал только: – Нет никакой необходимости быстро разбирать оружие, нужно быстро стрелять из него. И точно. Так, что нормативами скоростной сборки-разборки увлекаться не будем. Берг, кстати, в тренировке тоже поучаствовал. Причём из пистолета он стрелял даже лучше самого инструктора. Но Чайка обошёл его в стрельбе из карабина. Сильно обошёл. На что Берг с некоторой досадой заявил: – А немного жаль, что с нами Петровича нет. Он бы тут тебе достойную конкуренцию составил. – Да, что там! Сделал бы он меня и на карабине, как ребёнка, – спокойно признался главстаршина. После обеда были сборы на разведвыход к твёрдой земле. Собирались так, словно уходили на неделю, а не на день. И рациона хватило бы, хоть и с напрягом, на неделю, и спальники взяли, пенки, спиртовки, палатку, солидно затарились патронами. Соорудили сани-волокушу. Рюкзак свой Левшакову, понятно, пришлось освободить от лишних вещей. На самом дне его Алексей нашарил какую-то книгу. Вспомнил, что в последний день перед вылетом из Североморска, забежал в книжный отдел в торговом центре и купил себе первую приглянувшуюся книжку. Типа почитать в свободное время. Свободного времени так и не нашлось. И про книгу эту Алексей совсем забыл. Вот, и сейчас некогда. Поставил её на полку, рядом с “Материалами съезда” и “Территорией”. Только подумал: “Потом почитаю”. План СП-40 бис Глава 4. Земля Левшакова 29 марта. Координаты: 60 градусов и 32…36 минут с.ш., долгота неизвестна (и не важна). Вышли мы рано, часов в семь утра. И идём вот уже третий час. По городу с его асфальтом мы бы эти десять километров часа за полтора преодолели бы без особого напряга. Но здесь – совсем другой “асфальт”. То гладкий, как стекло, лёд, то трещины (до полуметра и больше встречались), то сугробы, то торосы. Так что путь наш порой походил на траекторию полёта мухи. Очень разный лёд тут: то, как уже говорил раньше, на стекло похожий, не только такой же гладкий, но и такой же прозрачный, то мутный и мягкий, как мыло. Точно – в тёплый сезон нет тут сплошного оледенения, а то и вовсе открытая вода. Вот уверен. Бергу свои соображения доложил. Он согласился, сказал, что точно также думает. Мне почему-то такая схожесть наших с ним выводов приятна. Вот, вроде, мой командир холодный внешне, как айсберг (ничего, что я так дёшево каламбурю: Берг – айсберг?), а совпадение с ним во мнении душу мне почему-то греет. Утром, когда был объявлен подъём, мороз стоял. Минус 33 при полном безветрии. И туман, то есть стопроцентная влажность была. От этого за ночь все поверхности строений, провода, техника наша покрылись толстой шубой изморози. Влага из воздуха вымораживалась. С восходом солнца туман стал быстро рассеиваться, а температура расти. Так что идти сейчас вполне комфортно. Никакого ветра, температура, где-то минус 20, плюс-минус пара градусов. И влажность воздуха низкая. Одежда, обувь сухие и тёплые. Иди себе, да иди… Сани мы тащим поочерёдно, меняясь каждые полчаса. Впрочем, что их не тащить – фактически пустые пока. Командир наш тоже впрягался, не строит из себя “белую кость”. Хотя Чайка мне как-то сказал, что Берг, вообще-то, “фон”, то есть от немецких дворян фамилию свою ведёт… В общем, так и идём: один впереди – дорогу выбирает, следом человек-лошадь с санями, и замыкающий, по сторонам смотрящий. И раз в полчаса роли меняются. Сейчас, вот, главстаршина сани тащит, а я иду замыкающим. Впрочем, о Чайке говорить, что он что-то “тащит” как-то неуместно. Он, по-моему, даже не замечает, что к нему что-то там, сзади, прицеплено. Сани довольно громко поскрипывают полозьями по льду или шуршат по снежной крупке. А так – тишина и покой вокруг. Покой и тишина… Внезапно Чайка останавливается прислушивается: – На станции стрельба. Два выстрела. Карабин. Как он только услыхал? – Третий выстрел. Необходимо связаться, – продолжает замерший на месте главстаршина. Но станция уже сама выходит на связь – зашипела, затрещала рация на груди у Берга: – “Бродяги”, ответьте “Киту-1”, – голосом Иванцова, оставшегося за главного, вызывает СП. – Здесь “Бродяга-1”. Слушаю. Что там у вас случилось? Что за стрельба? – отвечает Берг. – Ого! Как только вы услышали? Вы ж уже километрах в семи от нас, – сначала не сдерживается от удивления Валерий Павлович, но потом, спохватившись, дисциплинированно отвечает на поставленные вопросы, – Приходил очередной медведь. Не все ещё повывелись. Отогнали стрельбой. Не ранили. Но он, похоже, по вашим следам пошёл. Так что будьте осторожны. – “Кит-1”, понял Вас. Спасибо за предупреждение. GL и EE, – отвечает командир. – И вам всем: GL и EE, – раздаётся щелчок выключившейся связи. – Все слышали? – спрашивает командир. – Так точно, – чуть не хором отвечаем мы с Чайкой. – Поэтому, главстаршина, отправляйся в походное охранение, в арьергард, – приказывает Берг. – Есть, – отвечает Чайка и отцепляет от себя крепление саней. – А мы с Вами, лейтенант, продолжаем попеременно тащить сани. Сейчас, кстати, как раз Ваша очередь подошла. Так что, прошу, – командует Берг. – Есть, – отвечаю и я. Через минуту-другую мы снова выступаем в путь. Берг – в авангарде, разведывает дорогу. Но карабин перехватил по-другому, так чтоб удобнее огонь открывать при неожиданной встрече с мишкой. Я работаю тягловым животным. А Чайка – позади и на некотором удалении от нас. Как маятник: то влево чуть уйдёт, то чуть вправо. Ну, и назад внимательно смотрит. Я тоже головой по сторонам кручу и на главстаршину периодически поглядываю. Интересно мне, как это в походном охранении быть. А страха у меня перед медведем почему-то нет. Видимо, настолько я уверен в главстаршине, что и беспокоиться не о чём. Через полчаса меняемся местами с Бергом. Теперь уже он тянет сани. А я впереди, “на лихом коне”. Дорогу разведываю – чем ближе к берегу, тем больше торосов и трещин. Петляем ещё сильнее, чем раньше. Совсем здесь дороги не ремонтируют. Хуже, чем в староземной России. Адназначна! И хотя по-прежнему спокоен (ну, нет страха перед медведем!), но карабин я, на всякий случай, взял также, как и Берг до этого. До земли, точнее до высоченных скал, торчащих мысом где-то впереди, остаётся ещё с пару километров. А минут через пятнадцать главстаршина докладывает: – Вижу медведя. Метров пятьсот за нами. По следу нашему идёт. Быстро это нас мишка догнал. Шустрый. А ещё через несколько минут, когда медведь ещё больше приблизился, мы останавливаемся, и Чайка делает парочку выстрелов. Но не на убой, а чтоб отпугнуть. Мишка понимает. Учёный, значит, уже. Понял, что не дичь мы, а скорее – наоборот. Чайка сообщает: – Медведь со следа сошёл и уходит куда-то правее… Удаляется. Ну, это мы все и так видим. Медведь всего-то в сотне метров от нас бредёт. И уже не позади, а сбоку. Даже не смотрит в нашу сторону. Мы ему внезапно не интересны стали. Обиделся, типа, на негостеприимную встречу. Ну, и ладно. Мы пирогов не обещали. А мишка, кстати, приметный – у него разорванное левое ухо. Почти под ноль. Обращаю внимание на это своих спутников. На что главстаршина замечает: – Да, лейтенант у нас самый глазастый во всей команде. Даром, что ведущий глаз у него только не правильный. Ну, ничего. Переучим. Мы снова снимаемся с места, и некоторое время идём с медведем расходящимися курсами. Он всё больше и больше берёт вправо, то есть в сторону обширного залива, что правее или, если хотите, восточнее того скалистого мыса, к которому идём мы. Потом мишка скрывается из глаз за дальними торосами. Кстати, панорама, открывающейся перед нами земли, очень интересная. И впечатляющая. Если левее мыса, то есть к западу от него, мы видим совсем недалёкий глетчер, лед которого длинным пологим языком спускается непосредственно в море, то справа на много километров, вдоль берега залива, тянется сплошная скальная стена. Не очень ровная: видны углубления, изгибы, складки этой стены. Но, всё равно, очень внушительная. На самом мысу скалы не такие уж высокие – с полсотни метров, но дальше на восток высота их явно повышается. Может и сотня метров будет. А дальше – ещё выше. Там скалы превращаются уже в нормальный горный хребет, полностью закрывающий скрывающийся за ним ледник. Яркий солнечный свет заливает эту грандиозную стену, изредка бликуя на плоских гранях камней. Красиво. Особенно на фоне синющего безоблачного неба над скалами. Я даже знаю, хоть и не геолог, что скалы эти – из гранита. Розового. Подобному тому скандинавскому, которым весь северо-запад России завален. В виде моренного камня. Памятник Петру Великому на подобной каменюке в Питере стоит. Все видели? Да, и мы с главстаршиной уже успели такой же и здесь, на этой Земле, ручками помацать[41 - Мацать – южн., зап. щупать, ощупывать руками. (В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка.) Впрочем, существуют и другие значения этого слова: из молодёжного сленга – лапать, обнимать, мять, тискать, приставать, из уголовного арго – воровать, из жаргона наркоманов – собирать пыльцу конопли и т.д., и т.п. Но, как вы уже знаете, ни наркоманом, ни уголовником наш ГГ не является. Ну, а к молодёжи… да, относится. Но он, явно, к каменюке той никаких сексуальных чувств не испытывал. Так что здесь ГГ применил это слово в первом, исходном его значении.] – ещё на айсберге, когда по приказу Берга камень этот откапывали. Ну, вы помните, наверное. Так, одену-ка я очки обратно, а то так можно и снежную слепоту заработать невзначай. – Лейтенант, держите курс так, чтобы выйти западнее мыса, ближе к леднику, – приказывает командир. – Есть, держать курс западнее, – мне почему-то легко держаться с Бергом по-военному, а не на гражданский манер. Хотя раньше всегда считал сам себя безнадёжным шпаком[42 - Шпак – штатский, невоенный человек. Разговорное, пренебрежительное и уже устаревшее жаргонное слово.]. И приказ берговский мне понятен – подальше от мишки, ушедшего вправо. Может быть, это не единственный берговский резон, но, наверняка, “один из”. Прикидываю, где лучше сойти со льда на твёрдую землю. Ага, вот там – и торосы поменьше и каменюки прибрежные не такие внушительные. А ещё через минут пять я вступаю на твёрдую землю. А точнее – на усыпанный крупной гранитной галькой пляж. Тянет сказать, что-то типа: “Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для человечества.[43 - “Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для человечества,” – слова, сказанные Нилом Армстронгом – первым человеком, ступившим на Луну.] ” Это, ведь, действительно, наши первые шаги по суше этой планеты. “Наши” – это я не о себе во множественном числе так уважительно, а, вообще, о любом из нашей команды. За спиной раздаётся громкий скрежет санных полозьев о камни. Успеваю подумать: “Упс! Извините, Александр Владимирович!” Оборачиваюсь и помогаю Бергу оттащить сани подальше от берега. Прибоя сейчас, понятно, никакого нет, но вдруг прилив имеется. Судя по сильно ломаному, корявому льду у берега, приливы и отливы здесь наличествуют. Берг, словно почувствовав мои мысли, поясняет: – Сильного прилива сейчас не должно быть. Фаза Луны не та. Да, кстати, языки ледяной крошки, оставшейся на камнях после последнего прилива, ясно показывают, уровень прилива. Так что оттащим сани чуть выше. И хватит. Разобравшись с санями, Берг пытается установить связь со станцией. Мы, вообще говоря, на пределе или уже за пределом дальности наших УКВ-раций. Удаётся. Но слышимость плохая. Впрочем, на СП поняли, в общем, что мы живы и с нами всё в порядке. А мы, что – у них всё ОК. Потом попробуем наверх, на скалы подняться. Оттуда и повторим связь. Тем временем, главстаршина, шедший за нами, забирается на здоровенный, как постамент памятника, камень – оттуда обзор лучше. И осматривает окрестности на предмет наличия хищников и прочих непредвиденных опасностей. А Берг с лёгкой улыбкой объявляет “перекур”. С улыбкой, потому как в команде нашей нет ни одного курящего. Так уж вышло! Мужчины – все как один. И даже медик наш, Катерина, и та не курит. Что для медиков немного удивительно. Среди них, по-моему, процент курящих выше, чем среди простых людей. Устают они, медики, проповедовать здоровый образ жизни и забывают своё же “излечись сам!” Вот, и дымят, как паровозы. Так что мы с товарищем капитаном третьего ранга просто немного отдыхаем. Дышим стерильно свежим воздухом ледника. И выпиваем по термосному колпачку горячего сладкого чая. Потом я меняю Чайку на камне – даю отдохнуть и ему. У него, правда, выражение какого-то недоумения на лице при этом появляется. Но он, кинув взгляд на Берга, не отказывается, но сообщает при этом: – Мишка, похоже, ушёл окончательно. Если б хотел нас преследовать, уже объявился бы снова. Потом Берг забирается на камень сам. Фотографирует окрестности, кое-что записывает в блокнот и даже зарисовывает. На мой вопрос, к чему эти бумажные записи и зарисовки, если есть электронные носители, командир отвечает, что электричество у нас, при неудачном раскладе, может и закончиться. Вместе с соляркой. И хотя запас бумаги тоже не вечен, но записи, по крайней мере, останутся читабельными. Условный перекур закончился – шагаем, а кое-где и скачем по камням в сторону ледника. Это не очень далеко – метров шестьсот-семьсот. Сани пока оставили за ненадобностью на месте схода со льда на сушу. По пути замечаем небольшой распадок в сплошной стене скалы – в тёплый сезон там явно тёк или даже каскадом падал ручей. Но русло его не слишком крутое. Не отвесная стена. Можно даже на обратном пути от глетчера подняться наверх. Подходим к леднику. С ближней к нам стороны он похож на какую-то гигантскую белую змею, плавно сползающую с горы прямо в океан. Кстати, ширина спины этой “змейки” с километр… А что!? Наш айсберг, если по габаритам судить, вполне мог здесь и родиться. Но совсем не обязательно. Подобные глетчеры тут на сотни, если не на тысячи километров вдоль берега. Это мы ещё две недели назад с самолёта видели. А, вот, с другой стороны ледника глетчер своим краем наползает на скалу. И сейчас там виден его скол, чуть ли не в двадцать-тридцать метров высотой. И этот ледяной излом в отражённом свете Солнца светится из глубины своей голубым и синим. Словно опал. Знаете такой камень? Так, вот, также. Но только метров двадцать высотой. Чарующее зрелище… Берг снова зарисовывает что-то… Чайка наши тылы сторожит… А я… Так! Я тогда хоть несколько фотографий сделаю – стыдно просто так стоять, когда другие делом заняты. Но камеру навожу сначала на тот же ледяной обрыв, что так впечатлил меня. Делаю пару кадров. И в этот момент лёд начинает крушиться – отваливается огромный кусок. Беззвучно и сокрушительно. Через несколько секунд доносится оглушительный грохот сорвавшегося с обрыва льда. Потом – словно трескотня винтовочных выстрелов вдоль окопа. Всё ближе и ближе. И видно, как стремительно бежит к нам, обгоняя звук, и расширяется во льду трещина. И, вот, отколовшийся кусок ледника делает рывок вперёд, к океану. С нашего края он не такой внушительный, но метр, другой точно есть. И лёгкое сотрясение под ногами. А здоровское шоу нам устроила эта негостеприимная земля! Под впечатлением от увиденного даже Чайка на несколько мгновений отвлекается от своего занятия. И хорошо, что мы не стали забираться на лёдник. Постояв ещё некоторое время (дожидаемся пока Александр Владимирович закончит свои записи и зарисовки), начинаем обратное движение. До распадка с ручьём. Там мои спутники пускают меня вперёд. Карабкаюсь по распадку, как по какой-то лестнице гигантов. С одной супер-ступени – на другую. Стараюсь вниз не смотреть. Хотя спускаться-то, всё равно, здесь же придётся. Всё выше и выше. Вот, кажется, край… Нет! За очередной супер-ступенью виден ещё один верхний рубеж. И так раз за разом! Но, вот, я, наконец-то, преодолеваю действительно последнюю ступень подъёма. И моим глазам открывается небольшая долинка метров пятьсот, шестьсот в длину и шириной около двухсот, трёхсот метров. По её дну и течёт в тёплый сезон ручей, падающий потом каскадом со скалы в океан. Сейчас его ещё нет. Холодно. Обычный в этих местах северо-восточный ветер (как раз вдоль долинки) сдувает весь снег, не даёт ему залеживаться. Настоящая аэродинамическая труба. Только между камнями ещё остаётся снежок. Так что сухое ныне русло ручья очень хорошо видно. Ручей вытекает из-под ледника, ползущего вниз, к океану, вдоль левой, северо-западной стороны лощины. Дальняя и правая стороны долинки выходят на небольшое плато – снежно-каменистую пустошь, ограниченную вдали похожими на зубы дракона скальными останцами. Понятно, что за ними – обрыв. Мы эти останцы с другой стороны видели, со стороны океана, когда ещё по льду шли. Останцы подходят к долинке вплотную только с самого южного её края. Вот, как раз рядом со мной, справа. Метров сто до ближайшего. В северо-восточном направлении цепочка неуклонно растущих в высоту “зубов” постепенно срастается и превращается во вздымающийся всё выше и выше нормальный такой горный хребет, вдоль северно-западного склона которого и ползёт ледник. Возле которого мы только что стояли. А на север и северо-запад, сколько не смотри, виден только лёд, снег, лёд, снег… и синее безоблачное небо. Там мы уже были однажды. И нам туда не надо. Подымаемся к ближайшему останцу, так чтобы открылся вид на юг, в сторону нашей СП. Ого, да её просто видно! Впрочем, что я удивляюсь? С такой высоты горизонт находится на расстоянии что-то около двадцати пяти километров. Ну, несколько километров туда-сюда. А станция всего-то на расстоянии десять-одинадцать кэмэ. И угловой её размер вполне различимый. Отдельных строений, конечно, толком не разглядеть, но видно, что что-то там стоит. А за станцией и неширокой, как кажется отсюда, полосой льда – открытый океан. Я почему-то уверен, что это именно океан, а не море какое. А Солнце светит сейчас почти прямо в глаза – полдень скоро. Берг снова устанавливает радиосвязь со станцией. Сигнал здесь чистый. И такое впечатление, что “эр-квадрат”[44 - Мощность радиосигнала спадает обратно пропорционально квадрату расстояния (это самое “эр-квадрат”) от этого источника.] не сказывается совсем. Так что, поговорить с родной СП нормально нам вполне удаётся. На связи сейчас Иванцов. Логинов – на НП, а Державина – в кают-компании готовкой обеда занимается. Докладываем о своих открытиях. И ближайших планах. Слышу, Берг говорит на этот счёт следующее: “Осмотрим плато и лог с ручьём. Перекусим. Потом за мыс зайдём. Там берег осмотрим. Пока ничего особо полезного не нашли. Но и опасного тоже.” Сразу после отбоя связи мы с Бергом идём выполнять эти планы. Начинаем с лога. А Чайка совершает обход долинки на удалении метров сто пятьдесят, двести от её края. Берг снова делает записи и зарисовки, прикидывает дальности и углы. Я, сделав несколько фотографий, приостанавливаюсь. Что-то тревожит меня. Какое-то давнее воспоминание. Явное дежавю испытываю. Только, понятно, что не мог я раньше эту долинку видеть. Ну, никак не мог! Безнадёжно отворачиваюсь и собираюсь фотографировать ледник, дальний хребет и останцы. И тут память открывает свою кладовуху… Мне 13 лет. Лето 2001-го года. Мы с прадедом (а он тогда ещё был жив-здоров и, хотя ему уже было глубоко за 80 лет, рулил своим стареньким жигулёнком вполне уверенно) едем в лес. В “одно место”, которое деда Толя давным-давно “хочет проверить”. Это я его слова передаю. А проверить он это самое “место” хотел на наличие золота. Да, именно того бренного жёлтого металла, за который “люди гибнут”, как в опере одной поётся[45 - “Люди гибнут за металл! // Сатана там правит бал!” – из куплетов Мефистофеля оперы Шарля Гуно “Фауст”.]. И нисколько я не вру. И не выдумываю. Дело в том, что свою трудовую деятельность мой прадед начинал старателем. Как и отец его, и дед… Жил он тогда не в Златоусте, а в маленькой деревушке в долине реки Миасс. Эта долина, кстати, называется ещё Золотой Долиной. И не потому, что она такая красивая. Хотя и не без того. В начале 19-го века нашли там золото. Самородное: сначала коренное, а потом и рассыпное. Вот так и получилось, что целыми деревнями мужики стали не сельским хозяйством жить и даже не уголь жечь для металлургических заводов, как раньше, а мыть золотишко. Кстати, самый большой из сохранившихся самородков, “Большой треугольник” в 36 килограмм весом, именно там, в долине этой реки и нашли. В Алмазном Фонде России он ныне хранится. Вот, и прадед мой этим, уже фактически наследственным промыслом сначала занялся. Но мыл, а, вернее, перемывал он уже те отвалы, что до него его отец мыл. А до того этот же грунт в первый раз его, прадеда моего, дед мыл. Так что мой деда Толя достаточно быстро понял, что вручную здесь уже ничего особо ловить. Ревматизм разве что. И подался в город, на токаря учиться. Как раз первая пятилетка шла в стране, и много рабочих на строящиеся заводы понадобилось. Но до этого в поисках фарта много мой прадед походил по южноуральским лесам и горам с ружьишком за плечом. Дичи много настрелял, а золота – чуть. Но, однако, запало в память ему одно местечко, которое он не успел проверить на наличие жёлтого металла. Рассказывал, что стукнули тогда ранние морозы, и пришлось ему оставить эту проверку на следующий сезон. А зимой у него жизненные планы как-то резко изменились – в город отправился. Но всю последующую жизнь хотел деда Толя это место проверить. Но сначала это было чревато конкретным сроком, а потом, когда при демократах отменили законы, запрещающие частный промысел золота, уже возраст не позволял – боялся один в лес ехать, идти. Чужого человека брать с собой на это дело – дураков нет. Золото оно не одного вроде бы благоразумного человека с ума свело. А близких людей, конкретно – мужчин (ну, не страдал мой дед сексуальной политкорректностью), кто бы подстраховал, в случае чего, за рулём и в лесу, у него не было. И только, когда я подрос, прадед мой, можно сказать, целенаправленно обучил меня вождению своего жигуля. Чтобы мог я в критической ситуации самостоятельно по лесной дороге хотя бы до трассы добраться. Вот и поехали мы с ним тогда вдвоём “стараться”. Лоток он ещё раньше, в гараже сколотил, закрывшись от чужих глаз на замок. Сначала по трассе ехали. Потом свернули на какую-то раздолбанную грейдерку. Затем и вовсе – на лесную дорожку. То ветки по крыше колотят, то, того и гляди, на брюхо жигулёнок в колее сядет. Хорошо, что хоть тогда достаточно сухо было, никакой особой грязи. Несколько раз ручьи переезжали, которые на Урале гордо речками именуются. Но всё выше и выше в горы, и всё дальше и дальше в лес. Мне как-то даже удивительно было, что на достаточно населённом Южном Урале такие глухие места до сих пор имеются. Потом дорога-недоразумение вовсе кончилась. Дед остановил машину и сказал, что ещё километра три-четыре придётся пройти. Сам из багажника взял рюкзак с лотком и перекусом. А мне совковую лопату вручил. И как Ленин ладонью указал общее направление дальнейшего перемещения в пространстве. Сначала с пару километров шли по тропе, на которой человеческих следов фактически не было, зато кабаньи и собачьи присутствовали. Когда я сказал, что про собачьи следы, дед кхекнул и поправил меня чуток: “Не собачьи это следы, а волчьи. Видишь отпечаток стройненький, а не округлый как у собак. Волк это.” Немного напрягло! (“Немного” – это я скромно сейчас сказал.) Дед видит, что я с лица спал и успокаивает по-своему: “Не боись, внучок. Летом они не страшные, в одиночку ходят. Еды им сейчас полно. С людьми не связываются. А, вот, не приведи господь, на кабана наткнёмся… или на аюшку[46 - Аю – медведь по-башкирски. Уральские охотники и вообще люди, часто посещающие уральскую тайгу, не любят произносить в лесу русское слово “медведь”. Считается, что это может позвать зверя на встречу с назвавшим его по имени. То есть слово “медведь” является табуированным для человека, находящегося в тамошней тайге. Ирония состоит в том, что само слово “медведь” уже само по себе является словом-заместителем, иносказанием истинного названия, имени этого зверя. Намёк на исконное название медведя содержится в слове “берлога”, то есть “логовище, жилище бера“. “Бер” – исходное название этого зверя во всех индоевропейский языках. С учётом этого истинное имя бера является дважды табуированным для таёжников.] с малышами.” А ничего, так, он меня успокоил – спина мгновенно взмокла! Но обошлось. А потом дед долго какие-то камни рассматривал, что-то под нос бурчал, мол, позаросло тут всё, хрен чего узнаешь. Но это не помешало деду, пошарив под какой-то каменюкой, вытащить оттуда что-то, в тряпицу завёрнутое. Вид у него при этом был предельно довольный: “О! Есть! Ты гляди, Лёш, сохранилась! Столько лет пролежала, а цела.” И показывает мне – в тряпку, оказывается, бутылочка была завёрнута. Знаете, такая маленькая, водочный шкалик. Оказывается, и семьдесят лет назад такие же точно были. А в бутылочке той записка. Я так понимаю, прадедом моим для самого себя оставленная, как напоминалка. Кое-как выковыряв из горлышка залитый парафином сучок, заменявший пробку, деда Толя развернул записку и, кривясь, прочитал написанное. Выдал при этом в полголоса: “Ну, и грамотей я тогда был! Ошибка на ошибке. Но, в целом, так примерно всё и помню.” А потом специально для меня, чуть громче: “Лёш, нам туда.” И показал вверх, вдоль оврага, что за этими камнями как раз был. А саму записку мне, однако, не показал, к себе в карман убрал. И я не думаю, что это он ошибок своих стеснялся. Я, кстати, её потом так и не увидел. В сам овраг мы не полезли – ну, его нафиг, сквозь заросли черёмухи пробираться и ноги на камнях ручья ломать. Пошли поверху, по краю оврага. Ещё через километра полтора, а, может, чуть больше, вышли в ложок, по которому тёк этот самый овражный ручей. Вот, этот-то ложок и вспомнился мне сейчас! Уж, очень они похожи с этим инопланетным. Только там ложок окружён был сосновым лесом, а здесь каменистой пустошью. Здесь ручей вытекает из-под ледника, а там – из верхового болота. Но и сама форма долинки, и рисунок русла ручья – фактически один в один! У ручья того, интересная особенность была – он стекал по склону ложка по руслу, не гладкому и ровному, а словно по ступенькам в пару десятков сантиметров высотой, с терраски на терраску. На каждой ступеньке-терраске – небольшая лужица, с песчанно-каменистым дном. Прадед сказал тогда, что это всё похоже на промывочный желоб (вот, не помню я сейчас, как он правильно называется!) и пояснил, что иногда не лотком пользуются, а из трёх досок сколачивают длинный желоб прямоугольного сечения с набитыми по днищу планками. Сооружают небольшую запруду на ручье, а по желобу этому устраивают сток из образовавшегося прудика. Потом в поток воды лопатой кидают золотоносный песок. Относительно лёгкий обычный песок проносится через весь желоб, а более тяжёлые частички золота оседают, зацепляясь за поперечные планки… Так что в ручье том земном, сама природа устроила что-то на вроде этого промывочного жёлоба. Вот, и здесь также! Прадед мне тогда велел черпать лопатой песок со дна лужиц на этих “ступеньках” и ему в лоток понемногу ссыпать. А сам достал из рюкзака лоток, складную табуреточку (вот какой у меня предусмотрительный прадед был!), уселся на неё на самом берегу ручья и начал промывку приносимого мной грунта. Уже через пару минут смотрю, дед поправляет очки на переносье и достаёт со дна лотка что-то. И говорит человеческим голосом, только сипло как-то: “А ничего – фартовый у меня правнучек! Только первая лопата, а уже знатные золотинки есть.” И мне какие-то чешуйки, крупинки показывает. А мне почему-то не показалось, что это здорово. Невзрачное какое-то оно было – это золото. И мелкокалиберное. Дед видит мою кислую рожу и усмехается только: “Бывало и за неделю столько не намоешь, а он нос кривит. Эх, молодо-зелено! Всё им самородки подавай…” В общем, намыли мы тогда золота немного. За часа четыре работы – несколько граммов. Всё такими же чешуйками да зёрнышками. Но прадед сказал, что для простой проверки это очень даже хорошо! И вид был у него весьма довольный. Сказал, что не ошибался тогда он с этим местом. Якобы по всем приметам должно было здесь быть золото. И, вот, точно – есть! И можно было бы здесь ещё “постараться”. Но уже – ни к чему! Потом перекусили. Собрались. И в обратный путь. Сначала прадед эти золотинки дочери, бабушке моей, хотел отдать, но она на него только руками замахала: “Уберите, папа, это от меня!” Пришлось внучке передавать. Говорит: “На, вот, внучка! Твой сын Лёшка добыл. Везучий он.” Но и та, как увидела эти крупинки, так лихорадочно ссыпала их в бутылёк из-под какой-то микстуры и запрятала куда-то. Так и не знаю, куда. Некий инфернальный ужас у моей родни по женской линии к добытому мной с прадедом золотом наличествовал. Вот, интересно, сами кольца, цепочки, серёжки золотые носят, а природного золота боятся, словно оно заразное. Странность какая-то. А, вот, прадед мой после поездки этой нашей как-то быстро стал сдавать. И через год мы его схоронили. Видимо, именно это и держало его на свете. Очень хотел он проверить – есть в том “месте” золото или нет!? Проверил, задачу выполнил – и всё! Ничего его уже больше не держало. Вот, и не верь потом в силу, в магию золота. Вот, и здесь! Смотрю я на то, как русло ручья по склону долинки спускается точно такими же ступеньками-террасками, как в том, памятном мне месте на Земле, так ноги сами несут меня к руслу ручья. Воды, в русле, как я уже говорил, сейчас нет. Но явственно видны места, где точно такие же, как на Земле лужицы на террасках-ступеньках в тёплый сезон были. И почти такая же смесь песка и мелкой такой щебёночки на их дне лежит. Жаль, воды сейчас нет в ручье. А ещё нет лопаты и лотка. Точно попробовал бы этот грунт на золото. Постоял, постоял рядом. А потом взял, да, зачем-то ковырнул этот песок на дне самой нижней ступеньки ногой. Ух, ты! Блеснуло что-то металлически. Жёлтым. Ну, не может быть! Наклоняюсь и извлекаю из песка самородочек. С перепелиное яйцо. Все видели перепелиные яйца в магазинах? Вот, примерно такой же. Но только, естественно, чуть корявее по форме. И сам не верю своим глазам и прочим ощущениям: “Что, правда, что ли золото!?” И сам себе отвечаю, что-то типа: “А что ещё, Лёша, это может быть!? Не пирит[47 - Пирит – минерал, основное содержание которого сульфид железа FeS2. Другие названия: железный или серный колчедан. Встречается обычно в виде одиночных кристаллов кубической формы или их сростков. Кристаллы пирита имеет соломенно-жёлтый цвет и металлический блеск, поэтому ещё пирит называют “золотом дураков”.] же. Ты же знаешь, как выглядит пирит. Так, вот, это – совсем не так! Золото это. Золото.” Разворачиваюсь и иду к Бергу. К нему как раз и Чайка подошёл. Иду к ним, а сам в ладони этот холоднючий кусочек жёлтого металла сжимаю со всей дури. Чтобы не сбежал, видимо. Подхожу к моим старшим товарищам, и раскрываю ладонь, демонстрируя им её содержимое: – Вот, – говорю, – В сухом русле ручья нашёл. Самородок. Сказать, что Берг сильно поражён увиденным, нельзя, но совершенно явное удивление у него на лице читается. Причём, он больше за мной наблюдает – то, что лежит на моей ладони ему не так уж интересно. А Чайка смотрит на самородок, потом мне в глаза и почти словами моего прадеда говорит: – А ты фартовый, лейтенант. Тебя хорошо в команде иметь. Удачу должен приносить. И улыбается. Но оба, надо сказать, никакого особого почтения к золоту не проявляют. Сначала принялись его ножом царапать – царапается. Значит, мягче стали. Потом кладут самородок на камень, и давай его рукояткой ножа плющить – плющится. Пластичное, как и положено золоту. Мне даже немного жалко самородок – эк его жизнью покорёжило, едва только в руки людские попал. Говорю: – Да, золото это, золото. И не надо даже кислотную пробу делать. Тем более, что нет у нас кислот. Ни с собой, ни на станции. Ни азотки, ни соляной. – А откуда у Вас, Алексей, такая уверенность в том, что это золото, а не обманка какая? – спрашивает меня Берг. – Ну, я, всё-таки, на Урале вырос. Видели бы Вы наши минералогические музеи. Лучше коллекцию минералов я только в Горном университете видел, когда нам, гидрометовцам, туда экскурсию организовали. Да, и с прадедом своим золото однажды мыл. И рассказываю своим спутникам историю, которую только что вам, дорогие читатели, рассказал. – Ну, тогда поверим Вам на слово, – говорит Берг и предлагает пойти всем туда, к сухому ручью – счастья, удачи попытать. Идём вдоль русла, песочек с камушками изредка ворошим. В итоге – ещё пяток самородков в наших руках. От горошины до с ноготь величиной. Но никакого азарта мои спутники в поиске золота не проявляют. Да, и я тоже. Какой-такой азарт, когда оно, это золото, фактически на поверхности валяется. Никому не нужное. – Да, сюда бы геолога грамотного. И промывочную технику, – констатирует Берг, – Так, объявляю обеденный перерыв. И заодно предлагаю заняться местной топонимикой. Надо как-то назвать объекты, чтобы не путаться потом, если вдруг нам сюда снова понадобится. Предлагаю Вам, Алексей, как имеющему приоритет, назвать эту землю. Вы же первый на неё ступили. Причём, учтите, что мы не знаем, остров это или материк, поэтому название должно начинаться либо “Земля такого-то или чего-то”. Как в Антарктиде, например: Земля Королевы Мод, Земля Мэри Бэрд, Земля Элсуорта… Или, как вариант, с “Берег”. Например, как страна в Африке – Берег Слоновой Кости. Есть ещё очень распространённое название “Дикий Берег”. В одной Франции таких берегов несколько, а ещё есть в Южных Африке с Америкой. Кстати, близкая к нашему, российскому Санкт-Петербургу финская Лаппеэнранта имеет шведское название Вильманстранд, что тоже означает “Дикий Берег”. Но, если Вы прислушаетесь к моему мнению, то топоним, начинающийся с “Земля”, лучше, чем начинающийся с “Берег”. Фундаментальнее. Название в итоге может быть распространено на весь остров или даже материк. Так что предлагайте название, Алексей. Я как-то не ждал такого предложения, поэтому мысли мои сейчас в полном раздрае. Всплывают в голове разные варианты. В честь сестры – “Земля Ольги”. Нет, не хочу в память о своей любимой старшей сестре этот безжизненный кусок суши называть. В честь своей первой любви – “Земля Светланы”. Ой! Только не это! Стараешься её забыть, стараешься. А она снова и снова вспоминается. Нет, уж! Почему-то всплыло “Земля Катерины”. Что это я Державину вспомнил? И что это всё названия какие-то женские в голову лезут? Совсем на женщинах зациклился? В общем, стою столб столбом. Ничего, кроме банальщины, придумать не могу: Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/andrey-anatolevich-sulackiy/dreyfuuschaya-stanciya-sp-40-bis/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Граница исключительной экономической зоны Канады проходит по границе шельфа на расстоянии 200 морских миль от островов канадского арктического архипелага. В пределах этой зоны заниматься морскими научными исследованиями имеет право лишь сама Канада. Не говоря уже о военной деятельности. 2 Игра слов на созвучии фамилий Макаронин и Маркони – изобретатель радио, по мнению американцев. Но русские эту фамилию тоже хорошо знают. 3 Крейсер “Адмирал Кузнецов”, а правильнее – “Адмирал флота Советского Союза Кузнецов”, единственный авианосец ВМФ России. 4 Здесь Главный Герой (далее – ГГ), сам того не ведая, фактически цитирует, слегка перефразировав, песню “Не люблю” группы “Пицца feat”, которая на момент рассказа (1 марта 2013 года) ещё не была придумана авторами, но зато хорошо передаёт его тогдашнее, в конце третьего курса (весна 2009 года), состояние. 5 Кокпит – открытое или полузакрытое помещение в средней или кормовой части палубы судна для рулевого и пассажиров. 6 Суккуб – в средневековых легендах демоница, посещающая ночью молодых мужчин и вызывающая у них сладострастные сны и медленно выпивающая жизненные силы своих любовников-жертв. 7 ДСП – документы для служебного пользования, низшая степень конфиденциальности документа. 8 Немезида – древнегреческая богиня возмездия. 9 В реальности утро 17 февраля 2013 года в Североморске выдалось пасмурным. Было безветренно и шёл снег. ГГ безусловно описывает свои фантазии, подсознательно пытаясь оправдать выбор. 10 Миллион на миллион – видимость более 10 км. 11 Блудила – наименование на авиационном жаргоне штурмана. 12 Мряка с молоком – туман с осадками (авиажаргон). 13 Горилка – авиакеросин, топливо для турбовинтовых двигателей (авиажаргон). 14 Кизяк – плохая погода (авиажаргон). 15 SK – на международном радиожаргоне означает “конец связи”, “Stop Keying”. 16 EE – конец связи (радиожаргон). 17 GL – пожелание удачи на радиожаргоне (“Good Luck”). 18 Магнитное склонение – отклонение направления на географический полюс от направления на полюс магнитный. Как известно, эти полюса не совпадают. Восточным (или положительным) склонением называют ситуацию, когда магнитная стрелка отклоняется к востоку от направления на географический полюс, западным (или отрицательным) – соответственно, ситуацию противоположную. В средних и низких широтах магнитное склонение, как правило, не превышает 15…20 градусов по абсолютной величине. Исключения составляют только районы магнитных аномалий. В высоких широтах магнитное склонение может быть, фактически, каким угодно: от –180 градусов до +180, но в каждом месте своё, фиксированное. 19 Современный климат южного морского побережья Гренландии отличается от арктической пустыни. На крайнем юге встречаются берёзовое криволесье, заросли рябины, ольхи, ивы и можжевельника, а также осоковые и злаково-разнотравные луга. А в Средние Века викинги даже практиковали там скотоводство. 20 Электрическое “правило левой руки” определяет направление силы, действующей на проводник с током. 21 Правило поведения в лабиринтах, когда надо непрерывно держаться рукой (в темноте) или глазами за одну из стен коридора. Не важно – левой или правой. Но для правшей, естественно, удобнее руку использовать левую, оставляя правую, рабочую руку свободной. 22 Шутливое ресторанное “правило левой руки”, когда посетитель из желания сэкономить деньги левой рукой закрывает названия блюд и выбирает самые дешёвые из списка. В противоположность этому существует “правило правой руки“, когда посетитель, чтоб его не смущали цены, закрывает их правой рукой и выбирает самые понравившиеся или самые любимые блюда. 23 Охотничий карабин “Тигр” создан на основе снайперской винтовки Драгунова (СВД). Существуют несколько вариантов этого карабина под разные патроны, начиная от стандартного российского патрона 7,62х54, применявшегося ещё для винтовки Мосина, до варианта “Тигр-9” под усиленный патрон калибра 9,3х64, предназначенного для крупного зверя. 24 Чашка – способ укладки брёвен в срубе, когда брёвна кладутся друг на друга с выступающими концами. Другое название способа – “в обло”. Различают простую “чашку”, “норвежскую” (или “лафет”) и “канадскую”. Считается, что последняя обеспечивает наиболее теплосберегающие свойства сруба. Помимо способа укладки брёвен “в чашку” существует способ укладки “в лапу” (другое название – “в зуб”), когда брёвна кладутся друг на друга без выступающих концов. 25 Однояйцевые близнецы – близнецы, родившиеся из одной оплодотворённой яйцеклетки. Являются генетическими копиями друг друга, что, как правило, проявляется и во внешней почти полной идентичности. 26 Заболонь – наружный, менее плотный слой древесины, лежащий непосредственно под корой. При оцилиндровке брёвен заболонь неизбежно повреждается, частично снимается с бревна. 27 Четверть – стеклянная бутыль в одну четвертую часть 12-тилитрового ведра, то есть, как раз, 3 литра. 28 Фраза о коньяках из популярной кинокомедии Э. Рязанова “Карнавальная ночь” (1956). В 1976 году генеральному секретарю ЦК КПСС Л.И. Брежневу, имевшему на тот момент Звезду Героя социалистического труда (1961) и Звезду Героя СССР (1966), была вручена ещё одна Звезда Героя СССР. Ещё две Звезды Героя СССР ему были вручены в 1978 и 1981 году, соответственно. Так что плакат относится к временному интервалу от 1976 до 1978 года. 29 Антуан Мари Жан-Батист Роже де Сент-Экзюпери (1900-1944?) – французский писателя, поэт и военный лётчик. 31 июля 1944 года ушёл на своём “Лайтнинге” Р-38 в разведывательный полёт с аэродрома Борго ВВС “Сражающейся Франции” на острове Корсика и пропал без вести. Обломки его самолёта были найдены только в 2000 году в море, близ Марселя, на глубине 70 метров. Останков пилота обнаружено не было. 30 Действительно, рисунок созвездий даже всего 50 тысяч лет назад, то есть фактически посредине последнего ледникового периода существенно и заметно отличался от современного. Сошлюсь на сайт http://www.lookatme.ru/mag/live/experience-news/213217-stars. Особенно большие отличия наблюдались бы из числа перечисленных Иванцовым созвездий для Большой Медведицы и Кассиопеи. 31 См. хотя бы научно-популярную книгу – А. Виленкин “Мир многих миров”, Москва: издательство “Астрель”, 2009. 32 “Собачьей вахтой” или просто “собакой” на флоте называют вахту с полуночи до четырёх часов утра. 33 Нивелир и гиротеодолит – геодезические приборы. Первый предназначен для определения разности высот (превышения) между несколькими точками земной поверхности относительно некоего условного уровня. Гиротеодолит – визирное устройство, предназначенное для определения истинного азимута за счёт наличия встроенного в прибор гирокомпаса. Понятно, что для корректной работы прибора этот гирокомпас должен быть точно сориентирован на географический полюс. 34 По традиции, сохранившейся ещё с царских времён, и согласно действующему ныне Корабельному уставу хозяином в кают-компании корабля Российского военно-морского флота является старший помощник командира. При отсутствии капитана именно он является председательствующим за столом, именно он определяет места офицеров за столом, именно он разрешает споры между офицерами, а при голосовании имеет два голоса вместо одного, если голоса складываются поровну. Кроме того, именно с его разрешения капитан может быть приглашён в кают-компанию. Отметим, однако, что современный корабельный устав прямо говорит, что “командир корабля, если он не имеет специально оборудованного салона, столуется в кают-компании совместно с офицерами” (Корабельный устав ВМФ РФ. Ч.2, Гл.10, Ст.433). В этом случае разрешения старпома, естественно, не требуется. Но традиции надо соблюдать. По возможности. Хотя бы в первый раз. 35 Кому принадлежит первенство в изобретении этого термина автору неизвестно. Но он сам впервые его прочитал в интервью С.П. Капицы на сайте http://sadsvt.narod.ru/kapiza.html от 27 июля 2005 года: Капица: Если Вы о моих религиозных взглядах, то я русский православный атеист. Интервьюер: И всё же, разве не удивительно – чем больше мы постигаем, тем дальше от постижения главной тайны – Жизни. В чём же смысл всё новых и новых знаний? Капица: Наука – это некий круг, и задача учёных его расширять. Но чем он шире, тем больше и границы непостижимого. Интервьюер: А в центре этого круга Бог? Капица: ЧЕЛОВЕК. 36 Самый распространённый в мире калибр пистолетных патронов 9х19, “Люгер парабеллум”. Фактически – международный стандарт. Принят на вооружение во всех странах НАТО. В России патроны данного калибра также применяются. Например, для принятого на вооружение в ВС пистолета Ярыгина (ПЯ или “Грач”). 37 Капитан Немо (лат. Nemo – “Никто”) – персонаж фантастико-приключенческих романов французского писателя XIX века Жюль Верна “Сорок тысяч льё под водой” и “Таинственный остров”. Последняя – одна из самых любимых книжек автора, поэтому он не смог отказать себе в удовольствии вставить упоминание о ней в свою. 38 Лат. ursus maritimus – медведь морской, биологическое название белого медведя. 39 ЧеЗет-75 или CZ-75 – один из лучших пистолетов мира, разработанных после 1945 года. Создан на чешской фирме “Ceska Zbrojovka” в 1975 году. В качестве боеприпаса для него применяется патрон “Люгер парабеллум” 9х19 мм. В России пистолет используется в качестве наградного оружия, а также рядом спецподразделений. 40 Различают глаз ведущий и ведомый. Определение ведущего глаза важно для стрелков, в том числе, для охотников, военнослужащих и сотрудников спецслужб. Понять, какой глаз у Вас является ведущим очень просто. Вытяните руку перед собой с оттопыренным вверх большим (или любым другим) пальцем. Закройте один глаз. Если кажущееся относительное положение пальца и фона не изменилось по сравнению с картинкой при обоих открытых глазах, то закрытый – ведомый. Если изменилось, то закрытый глаз – ведущий. Понятно, что при прицеливании от этого факта будет очень сильно зависеть точность стрельбы. И, если при стрельбе из длинноствольного оружия стрелок, как правило, зажмуривает один глаз, то при современной манере стрельбы из пистолета оба глаза у стрелка, как правило, должны быть открыты. Что определяет снижение точности стрельбы в случае, если ведущая рука и ведущий глаз находятся на разных сторонах тела. 41 Мацать – южн., зап. щупать, ощупывать руками. (В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка.) Впрочем, существуют и другие значения этого слова: из молодёжного сленга – лапать, обнимать, мять, тискать, приставать, из уголовного арго – воровать, из жаргона наркоманов – собирать пыльцу конопли и т.д., и т.п. Но, как вы уже знаете, ни наркоманом, ни уголовником наш ГГ не является. Ну, а к молодёжи… да, относится. Но он, явно, к каменюке той никаких сексуальных чувств не испытывал. Так что здесь ГГ применил это слово в первом, исходном его значении. 42 Шпак – штатский, невоенный человек. Разговорное, пренебрежительное и уже устаревшее жаргонное слово. 43 “Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для человечества,” – слова, сказанные Нилом Армстронгом – первым человеком, ступившим на Луну. 44 Мощность радиосигнала спадает обратно пропорционально квадрату расстояния (это самое “эр-квадрат”) от этого источника. 45 “Люди гибнут за металл! // Сатана там правит бал!” – из куплетов Мефистофеля оперы Шарля Гуно “Фауст”. 46 Аю – медведь по-башкирски. Уральские охотники и вообще люди, часто посещающие уральскую тайгу, не любят произносить в лесу русское слово “медведь”. Считается, что это может позвать зверя на встречу с назвавшим его по имени. То есть слово “медведь” является табуированным для человека, находящегося в тамошней тайге. Ирония состоит в том, что само слово “медведь” уже само по себе является словом-заместителем, иносказанием истинного названия, имени этого зверя. Намёк на исконное название медведя содержится в слове “берлога”, то есть “логовище, жилище бера“. “Бер” – исходное название этого зверя во всех индоевропейский языках. С учётом этого истинное имя бера является дважды табуированным для таёжников. 47 Пирит – минерал, основное содержание которого сульфид железа FeS2. Другие названия: железный или серный колчедан. Встречается обычно в виде одиночных кристаллов кубической формы или их сростков. Кристаллы пирита имеет соломенно-жёлтый цвет и металлический блеск, поэтому ещё пирит называют “золотом дураков”.