Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Остров Русь 2, или Принцесса Леокады

Остров Русь 2, или Принцесса Леокады
Автор: Юлий Буркин Об авторе: Автобиография Жанр: Юмористическая фантастика Тип: Книга Издательство: АСТ, АСТ-Москва Год издания: 2009 Цена: 149.00 руб. Отзывы: 2 Просмотры: 61 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 149.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Остров Русь 2, или Принцесса Леокады Станислав Буркин Юлий Сергеевич Буркин Эта книга – настоящий подарок для тех, кому полюбились герои прикольной трилогии Юлия Буркина и Сергея Лукьяненко «Остров Русь». Это – новые приключения Кости и Стаса, их друзей Кубатая и Смолянина, сфинкса Шидлы и других – в прошлом и будущем, реальности и виртуальности, на Земле и на Венере. А также на таинственной и зловещей планете Леокада. В «Принцессе Леокады» герой «Острова Русь» Стас выступил как соавтор. Станислав, сын Юлия Буркина, – ныне писатель, лауреат национальной литературной премии «Дебют». Юлий Буркин, Станислав Буркин Остров Русь 2, или Принцесса Леокады — Ну-ну, посмотрим, может ли один из персонажей заменить одного из авторов... :)     Сергей Лукьяненко: Настоящим и будущим детям и внукам Предисловие. О том, как мы замечаем разные странности и приступаем к спасению мира. И про гигантские глыбы льда В тот вечер мы со Стасом отправились в кино на очередного «Терминатора». То, что на афише была приписка: «новая версия», беспокойства у нас не вызвало. Мало ли какие теперь бывают версии – то режиссерская, то «от Гоблина», то еще какая-нибудь. Новая так новая. Всяко лучше, чем старая. Что Шварценеггера не будет, это мы заранее поняли, все-таки губернатор, не дело ему по экрану с берданкой скакать. Но мы думали, хотя бы терминаторша из третьей серии будет. Она, не смотрите что робот, девица хоть куда. При этом еще и ногами, и руками дерется, только шум стоит. Но нет. Терминаторши тоже не было. А прилетел из будущего на этот раз какой-то пацан лет десяти. Хотя, конечно, и жидкометаллический. Но вместо того чтобы всех мочить, как давай он изо всех сил со всеми дружить, старушек через дорогу переводить и подбирать бездомных собачек... Мы со Стасом смотрели на все это безобразие, выпучив глаза. – Ты что-нибудь понимаешь? – спросил он меня на ухо. – Это какой-то хитрый ход, – догадался я. – Сначала он будет хороший, хороший, а потом всех котят передушит и покажет всем, где раки зимуют. – Точно, – успокоился Стас. И мы стали смотреть дальше. Но вот уже полфильма прошло, даже больше, а ничего не изменилось. Малец этот всем помогает и нотации читает. Просто достал. Наконец о том, что прибыл новый терминатор, узнал Джон Коннор и сообщил об этом своей матушке Саре в психбольницу. Где ж ей еще быть? Та, конечно, сразу сбежала, нашла этого пацаненка и хотела его на каком-то заводе расплющить огромным прессом. Вот это была правильная идея! Единственная правильная за весь фильм. Но не тут-то было! Пацаненок подарил Саре букетик незабудок и напомнил, что когда-то и ее сын тоже был таким же маленьким, как он. И повернуть рубильник у этой дуры не поднялась рука. Вот так вот. Да-да, тут еще можно было думать, что хитрый ход продолжается, хотя и подзатянут... Но слушайте дальше! Когда Сара пошла на завод, она оставила Джона на стреме у входа – вдруг полиция или еще чего... И когда оттуда вышел этот маленький терминатор – целый и невредимый, Джон сразу решил, что мамочке его крышка, и пальнул в мальца из гранатомета. Да промазал. Но зоркий глаз юного терминатора засек вылетевшую из ствола гранату, высчитал траекторию и установил, что она мчится прямиком в серого котенка, который жмется у входа в цех. И тогда он прыгнул навстречу гранате и закрыл котенка своей грудью. Шарахнуло, котенок юркнул в здание, а пацана разорвало на несколько кусочков жидкого металла. И каждый из этих кусочков слился в нового пацана, только поменьше, и теперь их получилась целая орава – штук семь, но совсем уже маленьких, годика по два. И все они стали хныкать, хлюпать носами и просить Джона: «Дяденька, дяденька, мы хотим домой...», «Дяденька, а где киса? Она хорошая...», «Дяденька, зачем ты в нас стреляешь, ты же добрый?..» Тут Джона слеза прошибла, бросил он свое орудие, сел на землю и ревет. А жидкокристаллические детки вокруг него в кружок сбились, и ну его по головке гладить да конфеты в рот пихать, откуда только взяли. А тут и Сара с завода вышла, с букетиком. Джон ее как увидел, так от удивления онемел. А она его обняла, детки-терминаторы завели вокруг хоровод, и все вместе грянули песенку. А переводчик загундосил: – Будь и ты послушным, тихим, Не дерись и не буянь, Быть агрессором, ребята, Это просто божья срань... Я понял, что это конец фильма, и чуть не заорал: «Гады, верните деньги!» Хотя не в деньгах, конечно, дело... Я посмотрел на Стаса, а у того аж зрачки позеленели и кулаки сжаты, будто он сейчас в экран влезет и отметелит всех этих терминаторов-беби вместе с Джоном, Сарой, режиссером, оператором и всей съемочной группой. Тут под какую-то очень знакомую попсовую песенку на английском языке пошли титры, и в зале стал медленно загораться свет. Мы огляделись по сторонам и не поверили своим глазам. Лица у всех были довольные, счастливые, кое-кто даже подпевал. Да что ж это происходит-то, а?! Пока по экрану шли титры, мы выползли на свежий воздух, перешли через дорогу и уселись на лавочку в небольшой аллейке. Я ожидал, что Стас начнет возмущаться, но вместо этого он сказал: – Костя, а ты не заметил, что с людьми вокруг нас вообще что-то не то в последнее время делается? – Нет, – признался я. – Например? – Ну... Я вчера в церкви был. Там один батюшка проповедь читал. Рассказывал, какие замечательные братья наши во Христе – католики. Я присвистнул и сказал: – Ни фига себе! – Вот-вот, – кивнул Стас. – Прямо «глобальное подобрение» какое-то. – Ну, глобальное оно или не глобальное, это еще рано говорить. Но что-то такое происходит, это факт. – Да, надо внимательнее понаблюдать, – согласился Стас. – Усилить, так сказать, бдительность. Только он это произнес, как из кустов к нашей скамеечке вышла толпа, человек десять, и окружила нас. Была уже почти ночь, но рядом на столбе светил фонарь, и мы отчетливо видели спортивные штаны с полосками, хмурые рожи и бритые головы. – Закурить есть? – спросил тип, больше остальных похожий на гориллу. – Нет, – сказал я, морально готовясь к драке. Драться я не люблю, но с детства знаю: в такой ситуации на жалость давить бесполезно. – Не курим, – вякнул Стас. Вот же болван, сразу дал повод для наезда: «Спортсмены, что ли? А давай посмотрим, кто здоровее...» – Не курите? – переспросил гориллоподобный и сплюнул. – Ну и правильно. Вредно это. А чего вы тут сидите-то? «На нашей скамейке», – продолжил я про себя. – Христос сидел и нам велел, – заявил Стас. – Где это он сидел? – удивился тип. – Он же вроде висел. – Тебя не спросил! – продолжал наглеть Стас. – Что вы к нам пристали? Хотим и сидим! – А-а, – протянул гориллоподобный. – Ну, тогда другое дело, раз хотите. А то, может, по темноте идти боитесь. Может, до дому вас проводить? С нами не обидят. У меня аж челюсть отвисла. Или он так шутит? – Не надо нас провожать! – заорал Стас. Перенервничал, видно. – Смотрите, чтобы вас самих не обидели! – Нас-то? – хохотнул гориллоподобный, и вся компания загоготала. – Кто ж нас обидит? Люди-то все добрые вокруг... Ну ладно. Не хотите – не надо. – Он снова сплюнул. – Пойдем мы тогда, поищем, кому другому помочь. Тимуровцы!.. Вся стая, шаркая ногами, двинулась прочь по аллейке, а мы со Стасом переглянулись. Стало окончательно ясно, что глобальное подобрение наступает по всем фронтам. * * * Домой мы пришли поздно, папа с мамой уже легли, и мы тоже сразу завалились спать. О происходящем больше не говорили, потому что, кажется, оба чувствовали: грядут большие перемены. Но говорить пока не о чем, надо понаблюдать. Было тревожно, но лично мне это ощущение даже нравилось. Пять лет мы жили без приключений. А это, знаете ли, довольно скучно. Я лежал и вспоминал о том, что изменилось в нашей жизни за эти годы, словно прощаясь с этим спокойным, но сереньким временем. Мама ушла из музея и организовала косметический салон «Нефертити». Слоган ему Стас придумал: «Не ищите целлюлит у мумий». А все потому, что в музее ей стало нечего делать: все мумии продали в частную коллекцию какой-то странной египетской личности. Почему странной? А вот вам нужна мумия, чтобы стояла в углу спальни и радовала взгляд вам и вашей девушке?.. Папа перестал искать следы инопланетян и древних цивилизаций, потому что один раз уже нашел, потому что упорный. Зато теперь он увлекается аномальными явлениями, лозоходством, целительством и еще черт знает чем. Периодически обнаруживает в себе всякие паранормальные способности, а по всем углам квартиры валяются разные энергетические рамки и номера газеты «Голос Вселенной». Я, бывает, ее тоже почитываю, а вот Стас терпеть не может, он ведь у нас теперь великий христианин и даже собирается после школы в семинарию. А я пока не придумал, куда собираюсь. Не определился. Вот, пожалуй, и все наши новости. Не густо, согласен. Проснувшись, я сразу подумал: что-то не так. А потом понял что. Я проснулся сам, хотя сегодня – будний день. Времени уже до фига, а папа с мамой перед уходом на работу нас почему-то не разбудили. Пожалели? Неужели тоже добренькими стали? Я растолкал Стаса и поделился с ним своими подозрениями. – Боюсь, ты прав, – сказал он. – Давай-ка посмотрим, что в мире творится. Он сел на кровати и щелкнул пультом телевизора. По Первому каналу шел клип Леокадии, и Стас немножко полюбовался на то, как она двигается. Да, классная. И голос приятный. Песни вот только идиотские. – Давай, давай дальше, – поторопил я. На Втором шли новости. Очень интересные новости. Диктор рассказывал, что отныне израильтяне и палестинцы – друзья навек, и показывали сцены их братания... Мы дождались следующего сюжета. Он был о том, что Гарлем в Нью-Йорке признан районом образцового поведения... – Ужас, – сказал Стас и вырубил телик. – Да, у них-то это еще раньше началось: вон какого «Терминатора» сделали. А еще раньше – негра в президенты выбрали. – Нет, но это же хорошо, – возразил я неуверенно, – ни войн, ни преступности теперь не будет... – Дурак ты, – отозвался Стас. – К добру люди должны приходить сами, по собственной воле. А это не доброта, а болезнь какая-то заразная получается. – Думаешь? – Да факт! Они заболели, а мы – пока нет. – А вот это, между прочим, не факт, – заметил я. – С чего ты решил? Вдруг ты уже тоже стал добреньким? – Почему я?! А ты? – Я – нормальный. – А чем докажешь? – Ну, могу, например, дать тебе в лоб прямо сейчас. А ты смог бы? Не успел я это произнести, как получил такую затрещину, что искры из глаз посыпались. – Ах ты гад! – замахнулся я, но Стас отпрыгнул, встал в стойку киба-дачи и быстро сказал: – Это был научный эксперимент. И хватит об этом. Мы уже прекрасно убедились в том, что мы не изменились. Ты агрессивен, это очевидно. Этого вполне достаточно! Но я уже и без него остыл. – Ладно! – махнул я рукой. – Мы оба нормальные, это факт. Пойдем-ка на улицу, на людей посмотрим... Мы быстро оделись и вышли. Народ по тротуару двигался как-то сонно и вяло. И машины тоже. – Все ясно, – сказал Стас. – Знаешь, сколько людей ежечасно в ДТП гибнет? Мы свернули за угол и обнаружили возле мини-маркета небольшую толпу. Тут народ часто тусуется, выпивает. Но сегодня здесь было особенно шумно, как будто люди собрались на митинг. И по всему было видно, что они – нормальные. Разговор был на самую что ни на есть актуальную тему, потому мы примолкли и стали слушать. – ...Я с такой бабой жить не согласен! – говорил один пролетарского вида товарищ. – Раньше была баба как баба. Настоящая! Приду домой пьяный, она на меня наорет, да еще и скалкой в глаз заедет. А теперь что? Сама мне спирт в аптеке покупает! Лекарство, говорит. Позор, да и только... – И чего тебе не нравится? – встрял другой, слегка припухший. – Как это? – удивился первый. – Непорядок. Всякий характер человек потерял. Не женщина, а кукла какая-то! – Ну, это еще ладно, – заявил припухший. – Вот на работе у меня что делается, это да! Атас просто. Я на птицефабрике тружусь. Трудился... Накрылась моя работа, ядрить вашу мать, третий день уже пью, поминаю. – Что, никто кур резать не хочет? – догадливо прищурился пролетарий. – Хуже! – сморщился припухший. – Они их, понимаешь, на волю выпустили! Директор самолично плакат нарисовал: «Свободу пернатым!» Эти чокнутые с ним по фабрике прошли и все клетки открыли. Я им объясняю: это же не чайки, ядрить вашу мать, куры это! Они ж все равно передохнут на воле, только зазря! Нет, им хоть кол на голове теши. Это их личное право, говорят. Всех повыпускали! – Может, это птичий грипп на людей перекинулся? – крепко обняв сумку, предположила пожилая женщина. – Да не! – выкрикнул кто-то. – Я слыхал, это комары какие-то народ покусали. – Какие комары?! – вклинился в беседу смуглый, по-военному подтянутый мужчина. – Теракт это! Враги воду отравили. Они ж нас, добреньких, голыми руками теперь возьмут! – А если в кране нет воды, значит, выпили, простите, жиды? – задал риторический вопрос дяденька интеллигентного, но потрепанного вида. – Это, смею вас заверить, откровеннейшая демагогия! Если бы дело было в воде, тогда почему беда не коснулась нас с вами? Меня, например? – А ты, профессор, когда в последний раз воду-то пил?! – возразил «офицер». Интеллигент смущенно взъерошил волосы, но не отступил: – Вода, с вашего позволения, содержится в любых напитках! – Оно, конечно, так! – вмешался пролетарий. – Однако сдается мне, алкоголь эту заразу убивает. Я вот, например, безалкогольных напитков не пью уже лет сорок и, как видишь, человеком остался. – И я воду не пью... И я! – загомонили вокруг. – А я и пиво-то редко... – Что ж, ваша гипотеза кажется вполне жизнеспособной, – признал интеллигент. – Вот только чем вы, любезнейший, докажете, что вас действительно не коснулось это... Э-э-э... – Он запнулся, пытаясь найти подходящее слово. – Подобрение, – подсказал Стас. – Вот-вот! Подобрение! Спасибо за термин, молодой человек. – Получи доказательство! – рявкнул пролетарий и так влепил ему в ухо, что тот едва не свалился с ног. Но удержался, резко принял боксерскую стойку и стал подскакивать, как какой-то неадекватный Тайсон. Пролетарий удивился, опустил руки и тут же получил в глаз. И они стали мутузить друг друга так, что только перья в стороны полетели. Народ, окружив дерущихся, азартно болел. Видно, здорово уже по агрессии люди соскучились. – Прямо как мы с тобой, – заметил Стас. – Такие же придурки. – Ну а как по-другому проверишь? – заступился я. В самый разгар потасовки у меня из кармана запел голосок Леокадии: «Кис-кис, брысь, кис-кис, мяу...» Только вчера этот рингтон себе закачал. – Алле?! – крикнул я в трубку, прикрыв ее рукой, уж очень народ шумел. – Костик, – услышал я мамин голос. – Вы проснулись? – Да, конечно, – говоря, я немножко отошел в сторону. – А чего это вы нас не разбудили? – Ну... – смутилась мама. – Жалко было... Чем занимаетесь? – Да так, ничем. Отдыхаем. – А, ну молодцы. Отдыхайте. Я к обеду домой вернусь, что-нибудь вкусненькое приготовлю. Хухры-мухры[1 - Хорошо? (возм., др.-египт.)]? Та-ак... Совсем с ней плохо. Она с нами по-древнеегипетски пять лет не разговаривала. – Хухер-мухер, ардажер[2 - Хорошо, мама (возм., др.-египт.)], – ответил я таким голосом, каким беседуют с тяжелобольными, и отключился. А когда сунул мобильник в карман и вернулся, то оказалось, что все кардинально изменилось. Пролетарий и интеллигент стояли, смущенно потупившись, а люди в окружавшей их толпе ласково улыбались друг другу. – Вот теперь верю, теперь мы – нормальные, это уж точно, – сказал пролетарий. – Как славно! – воскликнул интеллигент. – Как все-таки славно, что мы смогли избавиться от разъедавшей наши души вражды! А ведь еще минуту назад мы готовы были нанести друг другу самые тяжкие телесные повреждения! – Вот что, дружище, – смущенно сказал пролетарий, – пойдем-ка со мной. Тут неподалеку есть кафе-мороженое. С детства в таких не бывал, а теперь вот захотелось. Угощаю всех. Очередь встретила это предложение овациями. – Почему бы и нет? Пойдемте! – воскликнул интеллигент. – Не вижу оснований отвергать приглашение такого прекрасного человека. Не пить же, действительно, вредное для здоровья пиво. То ли дело – пломбир со взбитыми сливками. Взявшись за руки, они двинулись прочь, а за ними потянулись и остальные. Мы же со Стасом стояли совершенно убитые. – Почему?! – наконец заорал Стас. – Что с ними случилось?! – Я-то откуда знаю? – откликнулся я мрачно и сел на скамейку. – Знаешь, что я думаю? – сказал Стас, садясь рядом. – Я думаю, у этой болезни длинный инкубационный период. Как у свинки, например. Может, мы с тобой уже тоже заразились, но подобреем позже. – И что, у них у всех одновременно инкубационный период закончился? – Да, ерунда какая-то получается, – согласился Стас. – Значит, все-таки что-то происходит именно в момент подобрения... Какое-то воздействие. Облучение, что ли... – Если облучение, – сказал я, – то возникают два вопроса: что это за облучение и почему оно не берет нас. – Облучение... Обучение... – повторял Стас, слегка покачиваясь. – Мобильник дает какое-то облучение, но если бы дело было в нем, все бы уже сто лет назад подобрели... – Постой! – воскликнул я. – А ведь когда они подобрели, я как раз с мамой по телефону разговаривал! – Что-то в этом есть... Что-то есть... – пробормотал Стас. И вдруг меня осенило. – Песенка! – заорал я и даже вскочил на ноги. – Какая еще песенка? – снизу вверх уставился на меня Стас. – Про «кис-кис»! Песенка Леокадии! Она же везде! Она и на английском есть! И в «Терминаторе» этом уродском на титрах как раз она шла, непонятно с какой стати! – Точно, – прошептал Стас. – Точно. Костя, ты – гений. Мы замолчали и двинулись в сторону дома. Не знаю уж, о чем думал Стас, а я думал о том, что моя догадка выглядит очень убедительно. Эта песенка уже несколько дней крутится по всем радиостанциям на двух языках, и клип – по всем каналам. Я даже расстроился. Песни у Леокадии, конечно, тупые – самые что ни на есть попсовые, но голос приятный, и на мордочку она миленькая... На вид – лет шестнадцать, только это обман, конечно. Как-то мы со Стасом об этом разговорились, и я ему сказал: – Стас, она – старуха, я тебе точно говорю! Это все вранье и спецэффекты. – С чего ты взял? – насупился он. Ему-то она нравится еще больше. – Да уж слишком профессионально танцует. Какая там Бритни Спирс, там Волочкова отдыхает. А что она на компьютере «подчищена», так этого никто даже не скрывает. Вспомни, как у нее цвет глаз все время меняется! Но Стас мне в тот раз, по-моему, не поверил. Мы вошли в наш двор и снова уселись на скамейку. Выходит, в эту песенку заложена какая-то программа, типа двадцать пятого кадра? Тогда ясно, почему алкаши так долго держались: радио не слушают, телевизор не смотрят, а если смотрят, то только футбол и уголовную хронику... Додумать я не успел, потому что Стас тихонько ткнул меня в бок: – Есть возможность проверить. Когда я увидел, кто к нам приближается, то сразу понял, что он задумал. Шла соседская бабка, которую мы в детстве прозвали Горгоной. Уже тогда даже самые отчаянные пацаны боялись ее дразнить, потому что она и палкой могла огреть, и кирпичом запустить. Сколько себя помню, ни разу не слышал, чтобы она говорила спокойно, без ругани. Немного волнуясь, я достал из кармана телефон, нашел опцию «звуки», там – «вызов» и нажал на «ввод». Милый, милый, милый, Поцелуй меня, — запел звонкий, почти детский голосок Леокадии, и я выставил трубу перед собой. Милый, милый, без тебя Я не могу ни дня. Милый, помнишь, мы в «кис-кис» Играли во дворе? Нравится такой сюрприз Не только детворе... Кис-кис, брысь, Кис-кис, мяу! Горгона остановилась как вкопанная. Кис-кис, брысь, Кис-кис, мяу! Горгона повернулась к нам. «Будет нам сейчас сюрприз, – подумал я мрачно, – будет и кис-кис, будет и мяу...» Но старуха молчала. На короткий миг в ее глазах мелькнул настоящий ужас. Потом они вдруг остекленели, как у куклы. Потом исказился, обнажая золоченые челюсти, рот: – Ага! Хулиганите, – констатировала она голосом Бабы Яги, искоса смерила нас взглядом и стала копаться в своей чудовищной торбе. – «Сникерс» хотите? Мы, признаться, несколько растерялись и не нашли, что ответить. Наконец она выудила помятый батончик, сдула с него какой-то мусор и, щурясь на один глаз, добавила: – Шоколадочку американскую? – Нет, спасибо, бабушка, – сказал я, чувствуя, как волосы у меня встают дыбом. Мы разом поднялись со скамейки и быстрым шагом двинулись к подъезду. – Не хотите, как хотите! – крикнула Горгона нам в спину. – Сама съем, не побрезгую! – Уф-ф, – выдохнул Стас на лестнице. – Ужас. Мне так страшно никогда в жизни не было. – Мне тоже, – признался я. – Но заметь, – сказал он. – Мы-то – не добреем! – Не добреем, – согласился я. И тут же засомневался: – А точно? – Точно, точно, – сказал Стас. – Хочешь, я тебе по башке дам? – Нет, не стоит, – покачал я головой. – И так верю. – А знаешь что? – встрепенулся Стас. – А ведь в мире, получается, еще довольно много нормальных людей осталось! – С чего это ты решил? – Раз все из-за песенок, то ведь есть глухие! Они-то Леокадию не слышат! Нет, все-таки Стас у меня – голова! Мы поднялись домой, я машинально включил телевизор, и мы буквально прилипли к экрану, потому что там шла чрезвычайная пресс-конференция правительства, и она как будто продолжила наш разговор. Хотя и не сразу. За длинным столом Кремлевского дворца во главе с премьером сидели министры с ноутбуками. – Итак, подведем некоторые итоги, – сказал премьер. – Рыболовецкий флот упраздняем, никто не против? Министры не отозвались, что-то дружно обсуждая между собой. Тук-тук-тук – постучал премьер по столу, и те притихли. – Мы сюда работать пришли или что? – спросил он строго. – Тех, кто пришел поболтать, мы сюда больше не позовем. Повторяю вопрос. Рыболовецкий флот упраздняем, потому что рыбку жалко, так? Тут нет возражений? Министры дружно замотали головами. – Отлично. Люблю, когда согласованно. Что дальше? Внешний долг нам простили, и мы всем тоже все простили, тут ясно... С массовыми требованиями опасных преступников заменить им срок на высшую меру мы тоже вроде разобрались. Пусть сами что хотят, то с собой и делают, никто этим специально заниматься не будет. Что еще? Наркодилеры мешками раздают наркотики... Тут тоже ничего страшного: все равно никто не берет, потому что они вредные. Что еще? – Еще верующие, – подсказал один из министров. – Уговаривают случайных прохожих предать их мученической смерти. – Не все, я надеюсь? – уточнил премьер. – Только некоторые, – подобострастно кивнул министр. – Вот и слава богу, – двусмысленно сказал премьер. – Я думаю, беды большой в этом нет, потому что никто их слушать не станет. – Так жалко же их. Они плачут, в ногах валяются... Некоторые все-таки не выдерживают, берут какую-нибудь штуковину потяжелей... – Хорошо, хорошо, я поговорю с патриархом... – нетерпеливо кивнул премьер, перебирая бумажки. – Вот! – воскликнул он, держа одну. – Добычу нефти, газа и угля однозначно прекращаем, да? Хватит нам уже истощать недра планеты. Так? – А где деньги будем брать? – робко спросил кто-то из журналистов. – Деньги?! – воскликнул премьер так, словно его спросили о какой-то безделице. – Ну, если понадобятся, где-нибудь, наверное, уж возьмем. У олигархов, например. Мне только сегодня двое звонили, взять уговаривали! Что у нас там дальше по списку? Мы со Стасом ошалело уставились друг на друга. – Конец мировой экономике! – сказал Стас. – Хана! Мы снова вперились в экран. Что-то мы пропустили, потому что разговор перекинулся как раз на глухих. – ...Что значит «не слышат»? – строго спросил премьер, отзываясь на чью-то невнятную реплику. – Не слышат – заставим. В смысле... Э-э... Попросим. Я консультировался с медиками и ответственно заявляю, что процент по-настоящему глухих людей крайне низок. Большинство так называемых глухих являются слабослышащими. Улавливаете разницу? Слабо, но слышащими. – Господин премьер, – обратился к нему сухощавый и подтянутый человек, кажется, министр иностранных дел. – А есть ли принципиальная разница между глухими и слабослышащими, если последние слышат настолько слабо, что нас они не слышат вовсе? – Я, конечно, не специалист, – кокетливо прищурился премьер, – но передовая отечественная наука, господин министр, не стоит на месте. Да что там говорить о новейших достижениях, если у нас на вооружении давным-давно имеется элементарный ме-га-фон. Подходишь к такому, извините, слабослышащему, подставляешь ему к уху мегафон и говоришь все, что он должен услышать. – А если он не хочет? – То есть как не хочет? Гражданский долг, по-моему, еще никто не отменял. А тех, кто не понимает значение этих слов, мы должны, как вы уже, наверное, догадались, мочить... Э-э... Ну, не в том, конечно, смысле, мочить, а как бы вам это объяснить... Э-э... – Водичкой, – подсказал кто-то. – Вот именно, – кивнул премьер благодарно. – Чтобы в себя пришли. – Газета «Правда и истина», – раздался женский голос. – Господин премьер-министр, но будет ли такой подход действенным? Разве мокрый глухой менее глухой, чем сухой? – Очень верное замечание, – отозвался тот. – Более того. Возможно, интересы государства требуют сегодня даже большей жесткости, чем всем нам хотелось бы. Возможно, мочить следует не в прямом смысле, а, так сказать, в переносном... Ну а менее ли глухой мокрый, чем глухой сухой, это, знаете ли, вопрос скорее философский, чем насущный. Но я обязательно предложу разобраться с ним президенту. – Ничего не понял! – потряс головой Стас. – Думаешь, он сам понял? – отозвался я. – Он же специально запутывает. У него работа такая – делать вид, что все под контролем. А то паника начнется. – Кстати, – продолжал премьер, – а как у нас там обстоит дело со слуховыми аппаратами? Доложите, Красномордин, – обратился он к полному, похожему на шкаф мужчине с соответствующим цветом лица. – Так не носят же! – вскочил тот. – У нас же как? Надо как надо, а все как один! – Спасибо, – скептически произнес премьер. – Вы у нас известный мастер афоризма. Раздались жидкие овации, смешки и гул голосов. – Слушай, они что, вместо того чтобы бороться с подобрением, думают, как глухих подобрить?! – спросил меня Стас. Я пожал плечами и предположил: – Просто они сами уже добренькие, вот им и кажется, что это нормально. Стас сделал большие глаза. Тем временем премьер постучал по столу и осадил весельчаков: – Дома наговоритесь! У кого еще имеются соображения по существу вопроса? – Позвольте мне, – поднялся моложавый улыбчивый человек, похожий на индейца. – Пожалуйста, пожалуйста, господин Втайгу. – Господин председатель правительства, мне кажется, более важной проблемой является не то, как заставить глухих слушать, а определиться, ЧТО они должны услышать, чтобы перестать быть такими нехорошими. – Костя! – воскликнул Стас. – И про Леокадию они, выходит, тоже не знают! Я согласно кивнул. – Не понял? – нахмурился премьер. – Мне доложили, что суть проблемы такова: те наши граждане, которые слышат, противоправных поступков не совершают, а вот те, кто не слышит, – представляют угрозу для общества. – Это не совсем так, господин премьер, – настойчиво сказал Втайгу. – Противоправные поступки сейчас совершают все, но те, кто слышит, делятся с остальными, а вот глухие – не делятся. Бандами глухих захвачены ГУМ, Бабаевская шоколадная фабрика и ряд других стратегически важных объектов помельче. И они туда никого не пускают. А на другие объекты люди заходят спокойно и выносят все, что им нужно. – Меня неверно информировали, – сказал премьер беспокойно. – Наверное, не хотели меня расстраивать... Вы, Кожемяка Гермагентович, садитесь, садитесь, в ногах правды нет... Я вас, простите, не обидел? О вашей кристальной честности нам хорошо известно. Это не про ваши замечательные ноги сказано. Это пословица такая. Нашего замечательного народа. – Позвольте вмешаться, – раздался высокий голос, и на экране возник толстенький розовощекий человек. – Валяйте, – разрешил премьер. – Я понимаю, что отклоняюсь от темы, но то, что я скажу, кажется мне весьма важным. – Что именно? – нахмурился премьер. – Дело в том, что в связи с изменением поведения наших граждан наметилась и еще одна нехорошая тенденция. – Какая? – спросил премьер. – Только, пожалуйста, не расстраивайте меня еще сильнее. Я вас предупреждаю. – Я постараюсь, – кивнул розовощекий. – Дело вот какое. Наши граждане в последнее время практически перестали заниматься, простите, сексом... – То есть у нас его снова нет? – хихикнул премьер. – Как раньше, в Советском Союзе? Журналисты загомонили. – Вот именно, – подтвердил министр, повышая голос. – А это не может не повлиять на демографическую ситуацию... – Знаете что, – нахмурился премьер. – Не сгущайте. Мы с вами не вправе вторгаться в интимную сторону жизни наших граждан. У нас не полицейское государство. Или, может, – игриво погрозил он пальцем, – вы переносите на государственный уровень свою личную проблему? – Журналисты зашумели еще громче. – Демографический вопрос, господин министр, у нас и раньше стоял, и еще, извините, постоит... – посерьезнел премьер. – Что-то еще у вас есть? – Да много чего, – пробормотал смущенный чиновник. – Одни хирурги операции делать отказываются, другие, наоборот, любую болячку эфтаназией лечат... – Вот и разберитесь с этим сами. Привыкли, понимаете, что за вас каждую мелочь решают! Зря вы перебили Кожемяку Гермагентовича. Так как вы сказали, господин Втайгу? Проблема в том, ЧТО должны услышать глухие?.. Тут Стас треснул по пульту, и телевизор отключился. – Ты чего? – удивился я. – Костя, а ведь мы вымираем, – зловещим голосом сказал он. – Да брось, с чего ты взял? – Фрейда надо читать! – заявил он так, как будто сам его читал. – Секс и агрессия – вещи взаимосвязанные! – Ерунда это все, по-моему. – Что значит «ерунда»?! Ты слышал, что министр здравоохранения сказал? – Мало ли что он сказал. Да даже если и так, это все равно ничего не значит. Ну, станут люди этим в десять раз реже заниматься, зато про противозачаточные средства добренькие точно забудут. Не вымрем. – То есть тебя все устраивает? – С чего ты взял? Все это мне сильно не нравится. Люди становятся какими-то безвольными, бессмысленными идиотиками... – Короче, мир, Костя, надо спасать, – заявил Стас веско. – И спасать его будем мы? – уточнил я. – А кто ж еще?! – усмехнулся он. – Конечно, мы. С Кубатаем и Смолянином было бы сподручнее, но где ж их взять-то? – А от кого спасать? – «От кого, от кого», – передразнил Стас. – От злодеев, от кого же еще! От тех, кто эту песенку выдумал, чтобы поработить человечество. – И кто это? А, понятно. Инопланетяне, – сказал я скептически. – «Голоса Вселенной» начитался, – констатировал Стас и вздохнул. – Я не знаю, кто это... – и вдруг, шлепнув ладошкой по столу, он воскликнул: – Зато я знаю, кто нам сможет это сказать! – Кто? – Леокадия, Костя! Надо ехать в Москву и искать ее! Стас забегал по комнате, бормоча: – Подожди, подожди, подожди... Когда на него нападает вот такая бешеная лихорадочность, его лучше не трогать. Он схватил телефон и набрал 09. – Алле! Девушка! Мне нужно срочно позвонить в Москву, в «Останкино»! Да-да, телецентр! Куда? В приемную генерального директора, конечно! Я понял ход его мыслей. Действительно, по Первому Леокадию крутят непрерывно. – Да, я знаю, знаю, что не даете. Но мне очень, очень надо... Ну, пожалуйста! Ну, девушка! Если не дадите, мне будет очень-очень плохо... – В его голосе послышались надрывные нотки... – Хорошо, хорошо, я подожду! Он прикрыл трубку ладошкой и скомандовал: – Бумажку и ручку! – потом добавил: – Все-таки есть кое-какие плюсы в том, что люди стали добренькими. Хрен бы она раньше мне стала этот номер искать... Да?! – вернулся он к разговору с трубкой. – Да, записываю! – На! – сунул он мне в нос трубу и бумажку. – Звони генеральному. Его фамилия Эрнестов. Я про него передачу видел, как он свою карьеру на телевидении начинал. – Стас говорил, пока я послушно набирал код Москвы и номер. – Носильщиком. Они с другом в две смены работали – один заносильщиком, другой выносильщиком, потом наоборот... – Алле?! Слушаю вас? – раздался в трубке предельно приветливый женский голос, и я показал Стасу, чтобы он заткнулся. – Я хочу поговорить с Эрнестовым. – К сожалению, он в командировке, но я могу соединить вас с его заместителем Хемингуэевым. Как вас представить? – Э-э... – замялся я. – А можно без представления? – Конечно! Я прямо зрительно представил себе ее ослепительную улыбку. – Это я по привычке спросила. Шеф будет счастлив поговорить с вами и без всякого представления. В трубке заиграла музычка. – Эрнестова нет, – сказал я Стасу, прикрыв трубку, – есть какой-то Хемингуэев... – Вот-вот, – закивал Стас, – вот с ним они по очереди и работали... Музычка прервалась, и в трубке раздался хрипловатый мужской голос: – Да-да? – Здравствуйте, – сказал я, слегка смутившись и снова затыкая Стаса. – Простите, пожалуйста, я звоню издалека... Скажите, как мне найти певицу Леокадию? – Леокадию... Леокадию... – повторил голос. И вдруг заговорил быстро и горячо: – Всякий бы хотел знать! Мы ее и сами мечтали к рукам прибрать! У нее ж популярность бешеная, Зефирова отдыхает! Рейтинг просто невыносимый. Золотая жила. Но никто не знает, где ее искать. – Как же так? – удивился я. – Она же по всем каналам выступает! – Так ведь не живьем! Это все клипы! Концертов она не дает, а ролики на все каналы приходят неизвестно откуда. И за непрерывную ротацию бабки перечисляются просто чумовые! Чумовые!!! Стас прав, в подобрении есть и плюсы. Фиг бы он со мной так раньше откровенничал. Скорее всего вообще бы разговаривать не стал. – А от кого они перечисляются? – поинтересовался я. – В том-то и дело, что никто не знает от кого. Но по секрету вам скажу, всем известно, что ведет ее продюсер Перескоков. – Дайте мне его телефон, – попросил я. – Чей? – холодно отозвался Хемингуэев. Я почувствовал, что сделал что-то не так, но все равно пояснил: – Продюсера Перескокова. – Что-то мне не хочется, – с поразительной для добренького честностью признался телевизионщик. – У меня-то не получилось найти Леокадию, вдруг у вас получится... – Я сказал, дайте телефон! – потребовал я более настойчиво. – Дайте! – Не дам. – Дайте, или я что-нибудь с собой сделаю! – Ладно, ладно, пишите! И он продиктовал. По следующему номеру снова звонил Стас. Разговор с Перескоковым был подозрительно коротким. Стас что-то записал и отключился. – Не человек, кремень, – сказал он. – Вот адрес. Разговаривать о Леокадии он будет только при личной встрече. Еще десять минут сидения на телефоне помогли нам выяснить, что авиаперевозки ввиду их высокой рискованности отменены, но поезда пока еще ходят. И московский рейс отправлялся через пятьдесят минут. Если мы сядем на него, то в столице будем завтра утром. – Надо ехать! – воскликнул Стас. – А то и поезда отменят! Сборы заняли ровно три минуты. Маме мы позвонили уже по пути на вокзал. Наш отъезд ее, похоже, ничуть не удивил и не огорчил. Времени на покупку билетов у нас не было, но в пустом вагоне никто нас о них и не спросил. До отправления было еще несколько минут, а наш вагон был первый от головы состава, и Стас заявил: – Костя, что-то у меня душа не на месте! Вдруг машинист добренький, мы тогда три дня ехать будем, а потом еще и не доедем... – говоря это, он уже выбрался обратно на перрон и побежал вдоль локомотива. – Постой! – крикнул я, но куда там, он уже лез по лестнице в кабину. Вот он постучал, распахнулась дверца, и здоровенный детина-машинист рявкнул: – Чего тебе?! – Про-про-простите, – перепугался Стас, – а мы по расписанию поедем или как? Нецензурные выражения в ответе машиниста я буду, как это делают по телевизору, «запикивать»: – Ты что о... <ПИК!>, придурок е... <ПИК!>? Три минуты до отправления! Пошел на <ПИК!>, пока я тебе не у... <ПИК!> как следует! Стас кубарем скатился вниз, и через минуту мы сидели в вагоне. – Ф-фу... – облегченно выдохнул Стас. – Слава богу, нормальный! Поезд тронулся, и мы проводили взглядом уходящий в прошлое город. Потом застелили нижние полки и завалились на них. Мы лежали молча, пока я не высказал вслух назойливую мысль о том, что все происходящее все-таки действительно происки инопланетян. – С чего ты взял? – скривился Стас. – Ну а кому еще нужно, чтобы такая ерунда случилась сразу во всех странах? – пояснил я. – Если бы только в России, я бы сказал, американцам или там китайцам. А если это на всей Земле, значит, виноватых надо искать за ее пределами. – Про китайцев, между прочим, мы, кроме Олимпийских игр, ничего не знаем, – сказал он, – да и про многие другие страны. Про Зимбабве, например. Может, это негры устроили? – А на фига им это надо? – А я откуда знаю? На фига талибы белый порошок с чумой в конвертах рассылали? Не, я думаю, это все-таки кто-то наш. Сильно хило для инопланетян. Инопланетяне масштабнее должны мыслить. – Например? – поинтересовался я. – Например, они устроили бы какое-нибудь ужасное стихийное бедствие, – сказал Стас. – Типа град размером с арбузы. Только представь: глыбы льда падают с неба, проламывают крыши домов, сминают автомобили... А Брюс Уиллис в последний момент выводит президента США через секретный ход к тайному подземному аэродрому... – Ну и как, интересно, они полетят, если с неба льдины валятся? – Маневрировать будут. С риском для жизни! Ты что, Брюса Уиллиса не знаешь?! Ему и огонь, и лед нипочем! Не, но это если бы в кино, а если на самом деле, то все – конец нам. – А почему именно лед? Почему, например, не камни или не песок? Или, если уж тебе масштабности хочется, не гигантские алмазы? – Откуда у них столько алмазов? – со знанием дела усмехнулся Стас. – Из другой галактики! – легко объяснил я. – Там этих алмазов, как у нас воды в океане, даже больше. Они запустили гиперпространственный тоннель и через него качают алмазы на Землю. – Нет, не пойдет! – возразил Стас. – Лед экологичнее. Им же Земля чистенькая нужна. Алмазы твои все завалят, фиг разгребешь, а лед растаял – и все. Они базируются на Южном полюсе, там режут лед и швыряют его во все стороны. Знаешь, что нас может спасти? Глобальное потепление! Нужно заправить ракету фреоном и запустить, чтобы она над Южным полюсом взорвалась. Озоновая дыра станет больше, Земля потеплеет, полюс растает, и им негде станет брать лед. – Ага. А Японию затопит. – Да и фиг с ней. Зато Землю спасем. Тут я пришел в себя: – Стас, потепление нам не поможет, потому что мы должны бороться с подобрением! – Да брось! – воскликнул он. – Подобрение – это ерунда, детский лепет! А вот когда ледяные глыбы с неба валятся – это да! – Но они не валятся, Стас, очнись. Ты ведь это сам только что придумал! Он помолчал. Потом сказал: – Но, согласись, здорово придумал? – Он задернул на окне шторку, отвернулся носом к стенке и пробормотал напоследок: – Намного лучше твоего дурацкого подобрения. – С чего это оно мое? – удивился я. Но он молчал и делал вид, будто спит. Тогда и я отвернулся к стенке. Часть первая Добрые ужасы Глава первая. О ласковых ментах, громкой музыке и экстремальных видах спорта Я проснулся под скрип и скрежет тормозов, крепко обо что-то треснувшись. Оказалось, о подставку столика: поезд дернулся, и я слетел с полки. – Стоп-кран! – прошипел Стас. Он хоть и не упал, потому что лежал на другой стороне купе, зато сверху на него свалился свернутый матрац с подушкой и одеялом. Это, конечно, не больно, но перепугался он не меньше. Поезд встал как вкопанный, и послышалось испуганное кудахтанье проводницы. Мы обулись и выползли в коридор. – Что случилось? – спросил я полную, похожую на курицу тетку – то ли подобревшую, то ли глуповатую от природы. – Далеко до Москвы? – Да совсем не далеко! – воскликнула она, всплеснув руками. – Мы уже по перрону ехали! – Шли, – поправил я машинально. – Это они шли, а мы ехали! – непонятно сказала она, отпирая дверь. Это было самое-самое начало перрона, и до вокзала предстояло еще топать и топать. Не став выяснять причину преждевременной остановки, мы спрыгнули на асфальт и двинулись вперед. Но когда миновали локомотив, увидели такое, что просто остолбенели. Прямо на шпалах, в метре от тепловоза, взявшись за руки, стояли мальчишка и девчонка лет четырех. Чуть дальше на шпалах копошилось еще с десяток ребятишек. Еще тут была молодая женщина приятной наружности, а перед ней стоял наш машинист и орал: – Да ты что, твою мать, обалдела! Куда ты, <ПИК!>, смотришь?! Тебе люди детей своих доверили! Да я ж, е... <ПИК!> тебя в спину, чуть их всех не перемолол, как, <ПИК!>, котят для пирожков!!! – А что я могла сделать? – воскликнула та. – Дети захотели посмотреть на паровозики, не могла же я им отказать! А когда пришли на вокзал, я рассказала им, какой красивый город Санкт-Петербург, и они туда захотели. – Пешком, что ли?! – не поверил своим ушам машинист. – А что я могла сделать? – повторила свою присказку горе-воспитательница. – Все рейсы до Петербурга отменили! И не кричите на меня! Ничего дурного, кстати, не случилось! – Да что ж это с людьми-то делается?! – поразился детина, хлопнув себя по бокам, а потом гаркнул: – Веди детей домой, дура! – Я пробовала, они не идут! – отозвалась женщина. – Не могу же я их заставлять! – Да что ж это?! – потрясенно и искательно глянул машинист на нас. – Дети, слушайте меня! – крикнул Стас, и ребятишки обратили свои улыбчивые взгляды на него. И вдруг Стас захныкал, почти зарыдал: – Мне так плохо, так плохо от того, что вы не идете домой! – запричитал он. – Если вы сейчас же не пойдете домой, я, наверное, буду долго плакать, а потом умру! А-а... Ребятишки зашвыркали носами, быстро организовались, разбились на пары и потопали по шпалам к вокзалу. Замыкавшая процессию воспитательница сердито глянула на Стаса и бросила: – Как это низко – обманывать детей! Минут пять я, Стас и машинист стояли молча, провожая их взглядами. Потом я спросил железнодорожника: – Вы правда не знаете, что происходит? – Понятия не имею, – яростно пожал плечами тот. – Вижу только, что все дурачками какими-то прикидываются! – Они не прикидываются, – отозвался Стас. – Слушайте внимательно, – сказал я. – Почти все люди заболели. Нам и вам просто повезло. Если вы хотите остаться нормальным, заткните чем-нибудь уши, так, чтобы ничего не слышать, старайтесь не включать телевизор, приемник и вообще лучше сидите дома. – Ты это серьезно? – уставился машинист на меня. – То-то я удивляюсь, что меня сменщики не сменили. Серьезно, выходит... – Серьезно, – подтвердил я. – А в чем зараза? – В одной песенке. – В какой? – Раз вы нормальный, значит, вы ее не слышали. «Кис-кис, мяу» Леокадии. – Не слышал, – признался машинист. – А услышите, вам уже все по барабану будет, – сказал Стас. – Спасибо, ребята! – воскликнул машинист, тряся нам руку. – Я себе уши изолентой замотаю и пешком домой пойду! Я ж не москвич. – Поставь себе крестик, – сказал Стас. – Одного человека ты от подобрения уже спас. Я пожал плечами. Один спасенный в этой ситуации – достижение невеликое. По пустому перрону мы протопали до вокзальной площади, и здесь это стало особенно очевидно. Народу тут была тьма-тьмущая, и сразу мы убедились, что подобрение в столице приняло характер катастрофы. Правда, сами москвичи об этом, похоже, не догадывались. А жара в Москве стояла еще страшнее, чем у нас. Ведь даже на пляже чем больше людей, тем противнее. И площадь, и шоссе перед ней были плотно забиты неподвижными машинами. Затор не имел ни конца ни края, и я даже подумал, что, возможно, в одной гигантской пробке стоит сейчас весь столичный транспорт. Несмотря на это, вместо злобных окриков и нетерпеливых сигналов над всем этим зрелищем витал дух какой-то безмятежной ярмарки. Водители, выйдя из машин, любезничали, высокопарно уговаривая друг друга проехать первыми, и движение протекало еле-еле. Многие просто загорали прямо на крышах собственных автомобилей. Между машинами неторопливо ходили какие-то женщины с сумками. Мы прислушались и поняли, что это продавщицы ближайших продуктовых магазинов бесплатно раздают страждущим напитки и еду. – Слушай, Костя, а ведь скоро тут начнется полный крандец, – сказал мне Стас. – В смысле? – Закончатся запасы провианта, и начнется голод. Никто же ничего не производит, все только потребляют. – Да брось, – возразил я, – это же Москва. Тут и раньше так было. Помнишь, курс политэкономии? Базис и надстройка. Москва – это сплошная надстройка, тут люди делают только деньги, а продукты им со всей страны везут. – Так-то оно так, но ведь сейчас все это не только в Москве происходит, а везде! Я тебе говорю, Костян, скоро тут начнется уже настоящий «День триффидов»! А ведь он прав. Вдруг я почувствовал себя абсолютно беспомощным. – Стас, – сказал я. – Куда мы приперлись? Что мы тут можем сделать – одни на целую Москву?.. – Спокойно, без паники! – отозвался тот. – Смотри сюда. Еще не все потеряно. Не перевелись еще на Руси богатыри! Я проследил за его взглядом и увидел двух милиционеров... Двух обыкновенных московских ментов, которые выцепили из толпы у входа на вокзал двух обыкновенных морщинистых узбеков и строили их по полной программе. Мы стали подбираться поближе, чтобы послушать, что они говорят... И надежды наши рухнули. – Ну нет регистрации и ладно, – услышал я. – Вы не представляете, как мы рады таким замечательным гостям столицы и без всякой регистрации... – Предатели! – прошипел Стас. – Сейчас еще и честь им отдадут! – Я не знал, что ты такой националист, – удивился я. – Я-то как раз не националист, а вот они – должны быть! Их русский народ за порядком следить поставил! Сказав это, Стас вдруг твердым шагом направился прямо к милиционерам. – Ты куда?! – попытался я поймать его за рукав, но не сумел. – Аллах акбар! – рявкнул он, поравнявшись с ментами. – Воистину акбар, – ответил один из них, а второй, лопоухий, только опасливо на него уставился. Узбеки тихонько отплыли в сторону. – Товарищи дежурные, – с ходу наехал Стас, – сдайте-ка мне свое табельное оружие. – А нету! – хором ответили те. – Как это нету? – опешил Стас. – Уже сдали, – отозвался лопоухий. – Кому? – Не знаем, – пожал тот плечами. – Спросить не успели. – И что, вы теперь совсем без оружия?! – возмутился Стас. – Как же совсем-то? – замялся мент. – Кое-что есть. – Что? – А вот: демократизаторы, – ответил второй и показал резиновую дубинку. – Давай! – потребовал Стас. – А расписочку дадите? – Еще чего! – нахмурился Стас, принимая орудие порядка. – Жирно будет! – Зачем тебе эти палки? – шепнул я ему, когда мы уже отошли от ментов. – Не знаю. Разозлили они меня. За такое наказывать надо. А палки пригодятся. Добреньких по дороге распугивать. – А их за это уволят! – Кто их уволит, Костя? – скривился брат, забирая вторую дубинку. – Ну а если и уволят? Преступности-то нет! Сперва мы думали поймать такси и до тех пор, пока не найдем эту чертову Леокадию, бесплатно кататься на нем по Москве. Но не тут-то было. Все проспекты и улицы были плотно забиты транспортом, так что не покатаешься. Минут двадцать мы брели по запруженной улице Мясницкой в сторону центра. Можно было, конечно, угнать мотоцикл и ехать по тротуарам... Но тротуары были заполнены вялой массой прохожих. И у кого его угнать?.. Мы остановились, и я вновь почувствовал панику. Никого мы в Москве не разыщем! Такими-то темпами! – Надо возвращаться на вокзал и садиться в метро, – сказал Стас, как и я, изнуренный толкотней, пеклом и духотой. – С чего ты взял, что оно работает? – спросил я, машинально обернувшись к вокзалу. И обнаружил, что давешние милиционеры плетутся за нами. Увидев, что я смотрю на них, они робко отвернулись, очевидно, рассчитывая остаться незамеченными. – За нами, между прочим, хвост, – сказал я Стасу и кивнул на застенчивых преследователей. – Так они и отдали нам свое последнее оружие. Менты, виновато потупившись, искоса поглядывали на нас и мяли в руках фуражки. – Может, все-таки лучше вернуть? – предложил я. – Вдруг все в норму придет? Тогда нас еще возьмут за одно место из-за этих дурацких дубинок. Братец задумался, потом подбоченился, строго посмотрел на две серенькие фигуры и сурово поманил их пальцем. Те сначала сделали вид, что его жеста не заметили, потом переглянулись, изобразили на лицах удивленную радость и, прячась друг за друга, засеменили сквозь толпу к нам. – Не нравится мне все это, – успел сказать я до того, как они приблизились. – Что вам угодно, любезные граждане? – спросил лопоухий милиционер, от волнения нещадно терзая свой головной убор. – Как звать? – спросил Стас, глядя на него исподлобья. – Нас? – Ну не нас же! – Меня – сержант Шиков. Можно просто Вася. – А вот он – Мыков. Тоже Вася. Документики предъявить? – Не надо, – махнул рукой Стас и тут же сменил тон на дружеский: – Я вижу, вы парни хорошие. Вы бы нам лучше помогли, а мы тогда вам дубинки вернем. Менты снова неуверенно переглянулись. Внезапно Стас гаркнул: – Товарищи милиционеры, срочно требуется ваша помощь! Менты тут же вытянулись по стойке «смирно» и отдали нам честь. А сержант Шиков воскликнул: – Слушаем ваших приказаний, граждане гости столицы! Вот так Стас! А я его дураком считал. – Молодцы, – сказал он. – А нужно-то вам решить всего одну задачу. Подогнать нам такой транспорт, на котором сейчас можно было бы передвигаться по Москве. Все понятно? – Так точно, товарищ, э-э... А как к вам, извините, обращаться? – Господин Стас, – заявил тот. – Просто господин Стас. – Так точно, господин Стас! – Тогда выполняйте! На все про все вам полчаса! – Есть! – козырнули сержанты и, толкаясь, куда-то побежали. Я посмотрел на брата и передразнил: – «Господин Стас»... Ну и фрукт же ты. – Ладно, брось, – смутился тот. – Я же для дела... – Что-то сомневаюсь я, что от них какой-то толк будет. – Посмотрим, – сказал Стас. – Слушай, Костя, я вот еще что подумал. Раз такие штуки проскакивают, может, лучше вообще спецслужбы подключить? С помощью ФСБ мы Леокадию быстро найдем. – Может быть, и так... – сказал я с большим сомнением. – Но знаешь, что-то с ФСБ мне связываться совсем не хочется. Ты же слышал премьера. Вдруг там решат, что мы слишком злые для теперешнего общества, и захотят на всякий случай изолировать? – Брось! – усмехнулся Стас. – Не думаю, что на Лубянке кто-то в своем уме остался. – А толку тогда с них, с придурошных? – спросил я. Ответить он не успел, потому что в этот момент вернулись милиционеры. Со счастливыми рожами они стояли на новомодных, похожих на газонокосилки инерционных скутерах «Сигвей». Раньше мы такие только по телевизору видели, и они нам очень нравились. – Гражданин Стас, ваше приказание выполнено! Подходящий транспорт налицо! Выглядели скутеры заманчиво: футуристические по форме и дизайну, один оранжевый, как апельсин, другой – серый, точнее «мокрый асфальт». – Ну-ка дайте-ка попробовать! – Стас бесцеремонно вырвал из рук милиционера тоненький блестящий руль. – На что тут нажимать надо? Сержант принялся нудно объяснять ему, как управлять агрегатом, но Стас не дослушал. – Все ясно! – воскликнул он и, вскочив на подножку, газанул. Скутер, гудя как пылесос, промчал его метров десять по тротуару, наехал на бордюр, и братец кубарем полетел на газон. – Вы что нам приволокли, уроды! – закричал он, вскакивая и потирая ушибленные места. – На нем же еще учиться надо! – Так точно, – виновато покивал Шиков. – А вы где научились? – поинтересовался я. – В прокате, – признался Шиков. – У меня дядька жены там работает. Я у него их сейчас и взял. – Некогда нам учиться! – продолжал лютовать Стас. – Тащите что-нибудь другое!!! – Стас, успокойся, – остановил я его. – Научимся. Верни уже им палки. Минуту спустя счастливые менты семенили обратно к вокзалу, а мы, спрашивая прохожих направление и по ходу обучаясь, катили в сторону метро «Алексеевская», рядом с которым находилась квартира продюсера Перескокова. «Сигвей» – штука просто фантастическая. Уже через полчаса мы чувствовали себя уверенно и гнали на максимальной скорости. Хоть мы уже и не дети, но кататься наперегонки любят все. Идиотских картинок подобрения мы по пути насмотрелись предостаточно. Два раза останавливались отдохнуть и перекусить. Первый раз съели по шаурме, а во второй – обнаглели и бесплатно пообедали в ресторане... – Вообще все не так страшно, – заметил я, когда мы заканчивали обед. – Я думал, хуже будет. – Это пока, – отозвался Стас, поднимаясь, – помяни мое слово! Мы вышли, вскочили на свои «газонокосилки» и не спеша поехали рядом. – Ну да, в будущем, может, что-то нехорошее и случится, – согласился я. – Мы в этот момент переезжали какую-то на удивление безлюдную площадь. – Но сейчас-то пока тишь да гладь. Сам подумай: выпустит, например, какой-нибудь обезумевший тюремщик рецидивистов – вроде бы беда может случиться. Но ее не будет, потому что и рецидивисты подобревшие! Разглагольствуя так, я отвлекся и не заметил опасность. В тот же миг мой «самокат» наткнулся на какой-то серо-зеленый пятнистый шланг, и я грохнулся на мостовую. Бормоча проклятия, я вскочил на ноги... И тут шланг, изогнувшись и шипя, распахнул передо мной здоровенную желтую пасть. Это была анаконда! Гигантская анаконда! – Костя, беги! – заорал Стас. Но я, наоборот, замер. Потом медленно-медленно наклонился и подхватил скутер. А затем коротенькими-коротенькими шажками стал пятиться назад. Змея еще раз угрожающе зашипела, а потом разогнулась и поползла за дом. Вскоре площадь вновь была пуста. – Ну у тебя и выдержка! – восхищенно воскликнул Стас. – А-а-ага! – отозвался я. Меня трясло мелкой дрожью. Просто я в «Голосе Вселенной» читал статью про анаконд. Про то, что на самом деле они очень миролюбивые и никогда не нападают на людей. А все жуткие истории про них – бессовестные выдумки бульварных писак. Но откуда эта зверюга в Москве?! – Похоже, эти придурки зверей из зоопарков повыпускали, – сказал Стас. Точно. Я кивнул. Выходит, где-то, и возможно даже поблизости, бродят еще тигры и медведи... Их песенками Леокадии не накормишь. Я сделал глубокий вдох и унял дрожь. – Может, добудем ружья и устроим отстрел? – предложил Стас. – И тебе их не жалко? – Жалко. Но представь, что будет, если по Москве бродят хищные звери! – Нет, – покачал я головой. – Надо ехать дальше и побыстрей. Мы не можем носиться по Москве с ружьями, отстреливая хищников. Сейчас звери, потом будет что-нибудь еще и не только в Москве. У нас фантазии не хватит придумать, к каким бедам и катастрофам еще приведет все это подобрение. Если его не остановить. Вот это мы и должны сделать. Поехали! – Трусы всегда так говорят! – заявил Стас. – «У нас дела поважнее, поглобальнее...» А герои делают конкретное дело, спасают конкретных людей! – Стас, я еще на вокзале подумал о том, что дети просто чудом остались живы. Я уверен, сейчас по всему миру происходит множество жутких сцен. Я специально тебя успокаивал, чтобы тебе не пришло в голову спасать всех по одному. Я тебя знаю. Но каждого в отдельности нам не спасти, нужно спасать ситуацию. Стас покивал, мол, вот-вот, именно так и рассуждают негодяи... Потом вздохнул, махнул рукой, и мы поехали. Вот умеет он остаться чистеньким... Было около десяти вечера, когда мы, притихшие и усталые, добрались до нужного здания и вошли в подъезд. Домофон не работал, и дверь была распахнута. Лифт не работал тоже, и, пройдя мимо растянувшего до ушей рот дворецкого, мы по лестнице забрались на самую верхотуру. Уже на первых этажах ощущалась вибрация низких частот, а когда мы поднялись, рев музыки и вовсе оглушил нас. Мы вошли в квартиру. В вестибюле, стоя в очереди в туалет, приплясывали какие-то модельные девицы, и первое впечатление было такое, что мы попали в ночной клуб. – Приготовься, Костя! – крикнул мне на ухо Стас. – Интуиция мне подсказывает, что тут мы ее и сцапаем, – и глазки у него стали маслеными. Видно, он очень четко представил, как «цапает» Леокадию. Некоторое время мы пробирались через битком набитые тусовщиками залы, где противно мигала цветомузыка и мельтешили лазерные лучи. Лица некоторых гостей были знакомы нам по журнальным обложкам и телешоу. В одном из залов розовощекий бармен в белой рубашке, бордовом жилете и галстуке-бабочке что-то намешивал в стаканах. Почему-то он очень нам обрадовался и предложил, указывая на стаканы: – Все безалкогольное! Мы отказались и спросили, где найти хозяина. Бармен бросил шейкер и вызвался проводить. Обогнув бар, мы двинулись к занавеске из бряцающих пластиковых цепочек, но тут в рукав бармену вцепился маленький человечек с поросячьими глазками и огромным носом. – Ой, какие симпа-атичные! – перекрывая музыку, закричал он и жеманно повел плечиками. – Куда это ты, Ванюша, их повел?! – К Вене, – отозвался тот. – А-а, – обиженно протянул носатый. – Вечно все Перескокову! – Он мученически закатил глазки. – А пойдемте-ка лучше со мной! – Отстаньте от нас, пожалуйста! – отдернулся я. – Что значит «отстаньте»?! – радостно воскликнул тот. – Пойдемте! Я вас кое с кем познакомлю! – Нам некогда! – попытался вырваться я. – Не может быть некогда настолько, чтобы не познакомиться с самой Клавдией Са-мо-гу-до-вой! – вскричал этот тип, ухватившись за меня еще крепче. – Ну-ка отпусти его! – потребовал Стас. – Из всех певиц нас интересует только Леокадия! – Тогда тем более вам нужно к Самогудовой! Ведь это она дает Леокадии уроки вокала! Я глянул на Стаса. Тот кивнул, мол, давай сходим. Крикнув бармену: «Сейчас подойдем!» – мы отдались во власть носатому. Счастливый коротышка поволок нас через весь зал, и вскоре мы увидели несколько до боли знакомых рож. – Глянь-ка, прима, каких я тебе милашек привел! – радостно крикнул наш провожатый. – И зачем они мне? – хрипло отозвалась пышногрудая дива, пососала через соломинку безалкогольный коктейль, поморщилась и сказала: – Гадость какая! Решив, что это про нас, «дитя порока» даже обиделся. – Можно подумать, твой этот лучше... – сказал он презрительно. – Какой «этот»? – угрожающе нахмурилась прима. – Ну, этот... Как его... – Носатый блондин в затруднении пощелкал пальцами. – Сейчас, сейчас, сейчас... Ну... «А – Белкин, бэ – Стрелкин, це – Сопелкин-Свиристелкин!» – Так нечестно! Все варианты неверные! – вынырнул из темноты долговязый молодой человек. – Правильный ответ – Грелкин! И с Клавочкой у нас чисто творческий союз и духовное родство, а не что-нибудь! Ведь так, мышка моя? – Юноша присел рядом с певицей и прижался к ней щекой. – Чего тебе от нас надо-то? – Да это не МНЕ, а НАМ надо! – воскликнул тот. – Нам же нужны молодые дарования?! Только посмотрите, какие миленькие, – потыкал он в нас пальцем. – А Перескоков их из-под носа уводит. Все к рукам прибирает. – Мальчишки-то ничего, – словно негров на невольничьем рынке оглядела нас Клавдия Самогудова, прищурившись. – И впрямь, жирно будет Веничке... – и твердо закончила: – Так тому и быть. Сами раскрутим! Стас, офигев, посмотрел на меня. Действительно, о какой «раскрутке» они говорят? Мы что, за этим сюда пришли? – Мы не по этому делу, – сказал я. – Не надо стесняться, – сказала певица. – Скромность артиста не украшает. – Мы не артисты, мы и петь-то не умеем... – А кто умеет? – хохотнула примадонна. – Этот, что ли? – кивнула она на носатого. – Или этот? – потрепала по щеке долговязого. – Чтобы стать звездой, милочка моя, петь уметь и не надо. Мне-то вы можете поверить? Если уж совсем слуха нет, будете рэперами. – А Леокадия умеет! – сделал стратегический ход Стас. – Далась всем эта выскочка, – насупилась прима. – Но ведь это вы ее петь учили, – поддержал я брата. – Ну, в общем, э-э... – замялась та. – Вы или не вы? – прищурился Стас. – Танцевать ее – вот он учил, – перевела она стрелки на носатого. Тот удивленно выпучил глаза, но тут же передал эстафету дальше: – А говорить ее учил Сема Пятницкий, наш лучший порнографист! – указал он на пожилого, но одетого в штанишки с лямочками небритого мужчину, уткнувшегося соломинкой в стакан. Тот поперхнулся и возмущенно воскликнул: – Не порнографист, а редактор солидного журнала! И сплетни это все. Я ее б научил кой-чему, попадись она мне в руки... Да, жаль, не попалась. – Выходит, никто из вас ее никогда живьем не видел, – догадался я. – Ну уж прямо никогда... – сказала примадонна. Потом вдруг вздохнула и жалобно посетовала: – Что-то в последнее время так трудно врать стало... – Все, пошли к Перескокову, – потянул меня за руку Стас, и мы двинулись обратно к стойке. – Ну зачем, зачем вам Перескоков?! – вскричал носатый, ломая руки. Тут Стас взорвался: – Слушай ты, дитя порока! – заорал он, выпучив глаза. – Отцепись от нас! Проваливай! – Ай! – всплеснул руками носатый. – Нет, но какая экспрессия! Какая неподдельная страсть!.. Что может быть прекраснее гордого провинциала?! Тут Стас на него ТАК глянул, что он все-таки отстал. Бармен, увидев нас снова, радостно кивнул, и вместе с ним мы нырнули в узкий коридорчик за стойкой. Через пару минут мы стояли перед небольшой, но очень внушительной дверью, похожей на дверцу холодильника «ЗИЛ». Бармен повернул катушки кодового замка и ухватился за никелированную ручку. «Чпок!» – сказала массивная дверь и отворилась. Мы ступили в таинственный полумрак и оказались в маленьком тамбуре. Дверь за нами захлопнулась, звякнули китайские колокольчики, а когда они смолкли, стало так тихо, что мне показалось, такой тишины я не слышал еще никогда в жизни. Помещение было сравнительно небольшим. Посредине стоял стеклянный журнальный столик, по которому дорожкой был рассыпан белый порошок. В одном из светлых кожаных кресел, в кислотно-зеленом махровом халате сидел всем известный продюсер Вениамин Перескоков – мужик с милированной шевелюрой и рожей шахтера. Он сидел к нам спиной и нюхал через трубочку порошок. Я видел это в отражении зеркальной стены. – Проходите, – бросил он, не оборачиваясь. – Значит, так, мужик!.. – с ходу набросился на хозяина Стас, но я не дал ему договорить, с силой наступив на ногу, и шепнул: – Добренькие кокаин не нюхают... Стас кивнул и тут же спрятался за мою спину. Какое-то время богемно-мафиозный хозяин нас будто бы и не замечал, и эта пауза лишь прибавляла эпизоду значимости. Я кашлянул в кулак и заявил: – Извините, что мы без стука. Но мы пришли к вам по очень важному делу... – А-а-апчхи! – отозвался тот и принялся теребить напудренный порошком нос. – Будьте здоровы, – вежливо сказал я и, осторожно подойдя к столику, уселся в кресло. Но не напротив продюсера, а сбоку. Стас, опасливо на него поглядывая, устроился рядом со мной на мягком подлокотнике. Хозяин закончил мучить красный, словно инеем припорошенный нос и, приоткрыв рот, осоловело посмотрел куда-то мимо нас. Я никогда еще не видел человека под действием кокаина, и зрелище, скажу я вам, было не из приятных. – Я вот все думаю, кто вы такие? – проговорил он наконец высоким хриплым голосом и зябко засунул руки в карманы халата. И тут мне показалось, что совсем он не грозный, а, наоборот, какой-то потерянный. Мы со Стасом слегка расслабились. – Так вот... – начал я. Продюсер резко вскинул голову и сфокусировал взгляд на нас. – Вы случайно в кино не снимались? – спросил он. – У него еще название какое-то дурацкое – «Кин-Дзадзирис», что ли... – Нет, – заявил Стас. – Мы в такой лаже не снимаемся. – И вдруг с наездом добавил: – Лучше вы сами признавайтесь: кто вы-то такой? – Я-то? Я – Вениамин Перескоков, – представился старый хлыщ. – Не путайте с Перископовым... – добавил он зачем-то. – А почему вы спросили? Вы же знаете, к кому пришли. Это ведь вы вчера звонили. Вам Леокадия нужна, так? – В кресле он сидел в тапочках на босу ногу, и в глаза мне бросились покрытые ороговевшими мозолями пятки, которыми он нервно постукивал по полу. – Зачем тогда спрашиваете? – повторил он. – Это он в том смысле, что вы не обычный человек, – пояснил я. – Вот и спрашивает, кто вы... – Чем это я необычный? – спросил продюсер, приосанившись. – Обычные люди теперь кокаин не нюхают, – пояснил я. – О-о! Как обидно ощущать себя обычным человеком, – простонал тот и поскреб смуглую шершавую щеку, показывая в кривой усмешке зубы. – Черт бы его побрал, этот проклятый сахар! Он резко склонился над стеклянной поверхностью и через свернутую в трубочку стодолларовую купюру втянул в ноздрю очередную дорожку белого порошка. – Вы хотите сказать, что это не кокаин? – изумился я. – Да какой там, к дьяволу, кокаин! – визгливо выкрикнул продюсер. – Сахарная пудра это, будь она проклята! – А зачем же вы ее нюхаете? – поразился Стас. – Так охота же! – объяснил Перескоков. – Привык я! Хоть что-то понюхать! А-а-апчхи! А когда делаешь вид, что торкает, и правда что-то такое чувствуешь... Уф-ф... Камень с плеч! Значит, все-таки добренький. – Вот у нас к вам какое дело... – снова попытался я перейти к цели нашего визита, и снова Перескоков перебил меня. – Знаю я ваше дело! – рявкнул он почти весело. – А давайте-ка лучше телевизор посмотрим, а?! – Он вытащил из-под себя пульт и нажатием кнопки превратил примерно четверть зеркальной стены в экран. Нервно попереключав каналы, он остановился на МТV, где, конечно же, отплясывала его Леокадия – в джинсовых шортиках и с электрогитарой в руках, и увеличил громкость. Я сразу раскусил, к чему он клонит. Эта сволочь хотела, чтобы мы подобрели! – Стас, ты понял?! – посмотрел я на брата. – Понял, Костя, понял, – отозвался тот сурово. – И знаешь что? Кто к нам с мечом пойдет... Давай-ка не будем у этого гада ни о чем просить. Давай, как в Америке. Поищи-ка тут утюжок какой-нибудь или плойку. Или еще что-нибудь подходящее... А я его пока посторожу. Перескоков растерянно поглядывал то на меня, то на Стаса. – Сделайте музыку погромче, – сказал я, – чтобы криков слышно не было. – Тут полная звукоизоляция, – машинально похвастался продюсер, а потом беспокойно спросил: – А зачем вы хотите кричать? – Это не мы будем кричать, а вы, – пояснил Стас. – Наверное. Да точно... – Зачем мне кричать? – ненатурально удивился продюсер. – Если вам самим хочется, то мне не жалко, кричите сколько угодно. А мне незачем. – Вот и чудненько, – улыбнулся я продюсеру, а Стасу сказал: – Смотри за ним лучше. Смежных помещений было несколько – кухня, туалет, ванная, гримерная, спальня... Я перевернул их все, но ничего подходящего не нашел. Разве что миксер? Когда я вернулся, с деловитостью инквизитора закрепляя на агрегате самую страшную насадку, Перескоков наивным голосом обратился ко мне: – Странно, что вам не нравится Леокадия. – Он выключил звук телевизора. – Превосходный, по-моему, проект. Я молча воткнул миксер в розетку. Неотрывно глядя на него, Перескоков вдруг выкрикнул фальцетом: – А вам она, собственно, по какому делу?! Я дважды нажал на кнопочку, отчего кухонный прибор издал действительно угрожающий звук. Как бензопила, только какая-то портативная и оттого еще более жуткая. – Пожалуйста, не надо, – вновь кардинально сменил интонацию продюсер. – Право же, не стоит. Если я в чем-то и виноват, то я исправлюсь. Честное слово, исправлюсь. – Где Леокадия, сволочь? – спросил Стас, а я еще раз поддал газку: «Вж-ж-ж! Вж-ж-ж!!!», а затем отпустил кнопку. Воцарилась тишина. Перескоков запахнулся, нахохлился, став похожим на воробья, и так, как если бы он спешил в туалет, а кто-то не вовремя задал ему сложный метафизический вопрос, нервно выпалил: – Не знаю! Не помню! Тогда я снова нажал на кнопку и, уже не отпуская, медленно двинулся на продюсера. Перескоков с воплем соскочил с кресла и упал на диван, закрыв руками голову. Ну не мог же я по правде месить человека миксером. Я постоял над ним минуту, потом отпустил кнопку и тихо сказал: – Вспомнил? – Да, – ответил он глухо. Ну, слава богу. Не веря своей удаче, я приказал: – Вставай и рассказывай. Он резко сел и, приняв прежнюю зажатую позу, тяжело вздохнул с видом человека, готового признаваться во всех грехах. – А можно, я закурю? – попросил он. – Курение вредит здоровью, – заметил Стас. – Вы правы, правы, молодой человек. Да, конечно, вы правы, – согласился Перескоков. – Я бы и сам не смог. – Веня, – сказал я дружелюбно, – хватит уже юлить. Если вы не расскажете нам то, что мы спрашиваем, вполне возможно, через минуту вы умрете. И, кстати, в муках. Его взгляд скользнул по миксеру и ушел страдать куда-то в неопределенность. – Так как нам найти Леокадию? – медленно, как гипнотизер, повторил я. – И кто за ней стоит? И тут он заплакал. Навзрыд, одновременно с этим чихая: – А-а-апчхи! Честное слово! Честное слово! А-а-апчхи!.. Мне стало его по-настоящему жалко. Быстрее бы он, что ли, раскололся, да и шел бы с миром. – Сосредоточьтесь, – сказал я голосом доброго наставника. – Ну же. Сосредоточьтесь на Леокадии, певичке, которую вы ведете. – А вот и неправда! – всхлипнул он. – Чушь вы порете! Вовсе я ее не веду. Я ее и в глаза не видел, только, как и все, мечтаю об этом! То, что я наплел Хемингуэеву и остальным, то да, наверное, это было нехорошо, зато сильно подняло мой рейтинг. И все-таки это ведь не повод для того, чтобы убивать человека, правда? Я еще не совсем поверил ему. – Ну а если не вы, тогда кто же? – спросил я так, как если бы пожурил за какую-то глупость. – Не знаю. Клянусь мамой, не знаю! Я целое состояние потратил, чтобы узнать, но так ничего и не узнал. Тогда я и решил говорить, что это я. Все равно никто этого опровергнуть не сможет. – Так вон оно что! – воскликнул Стас. – А зачем тогда вы запирались столько времени? Услышав, что ему поверили, Перескоков вмиг перестал реветь. – Ха-ха, – нервно хохотнул он. – Да у меня же весь бизнес сейчас на этом держится. Да если мои партнеры узнают, что она не моя, я же все потеряю! – Он смахнул слезу рукавом халата. – Итак, теперь, когда вы все знаете, а я ввергнут в пучину нечеловеческого унижения, я прошу оставить меня одного. – Он упал на диван, спрятал лицо в сложенные перед собой руки и стал хныкать, подергивая плечами. – Я старый больной человек. Я нуждаюсь в покое. Оставьте меня. Хитрец! Но мы-то ведь не добренькие. – Мы не оставим вас в покое, пока вы не поможете нам ее разыскать, – сказал я таким ровным голосом, каким произносят окончательные решения, и «газанул» миксером. – Не оставите? – удивился он и вдруг решительно сказал: – Как хотите. Тогда можете меня убивать. – Нет, – отрезал Стас. – Ты пойдешь с нами и поможешь нам ее найти. Перескоков замер. Почему-то слова брата произвели на него особенно сильное впечатление. Он будто бы перемолол их в себе и наконец решился. – Да, конечно, я пойду с вами, – сказал он очень спокойным голосом смирившегося с судьбой человека. Он встал с дивана и, медленно ступая по ковру, принялся метаться взглядом по комнате. – Та-ак, – сказал он, – мои кроссовки и походный рюкзачок... Он решительно отворил шкаф-купе, выдернул оттуда пару модных красно-белых тапочек и уселся обратно на диван обуваться. Причем надевал он их на босу ногу и шнуровал так тщательно, словно собирался идти в горы. Мы с удивлением за ним наблюдали. Потопав и попрыгав, продюсер убедился, что обут как следует, и вернулся к шкафу. На этот раз он достал оттуда средних размеров рюкзак и принялся напяливать его себе на спину, нервно напевая под нос: «Все выше и выше, и выше – стремим мы полет наших птиц!..» Очередными его действиями было буквально следующее. Он схватил с полки премию «Золотой миелофон», взвесил ее в руке и запустил прямо в окно, полностью занимавшее одну стену. Массивная статуэтка пробила в окне дыру диаметром с велосипедное колесо, а все остальное стекло покрылось мелкой сеточкой трещин. Затем продюсер в распахнутом халате взял разбег от шкафа, запрыгнул на стол, пробежался по нему и, как ныряльщик, выпорхнул в пробоину. Мы со Стасом остолбенели. Едва придя в себя, мы бросились к стеклу и увидели через дыру, как этот тип, сверкая малиновыми трусами, парит над Москвой на маленьком управляемом парашютике. Экстремал хренов! Провел-таки нас! И впрямь кремень, не человек! Глава вторая. Бег по крыше и блистательные перспективы – Во дает! – восхитился Стас, глядя, как ловко Перескоков маневрирует между домами соседнего квартала, снижаясь. Но только он это сказал, как беглец, что-то не рассчитав, влетел в стеклянную крышу большого магазина возле метро и пробил ее насквозь. Звон стекла мы не услышали, но увидели, как вслед за продюсером в дыру втянулся его парашют. Но не до конца – частично он застрял в искореженной раме. – Он там висит, он зацепился! – радостно воскликнул Стас и бросился к выходу. – Бегом за ним, пока не смылся! Вот так и становятся поэтами. Но радость его была преждевременной. Мы оказались запертыми. – Что делать, кто нас отопрет?! Ведь не успеем, ведь уйдет! – простонал Стас, ища на двери хотя бы намек на ручку или замок. – Слушай, хватит уже стихами разговаривать! – прикрикнул я. – Без тебя тошно. Надо быстрее выбираться отсюда и ловить урода. Он явно что-то знает. – Почему ты так решил? – спросил Стас, вытряхивая барахло из шкафов в поисках чего-нибудь длинного и увесистого, подходящего для того, чтобы выломать дверь. – Раз он знает, что добреют люди от песенок Леокадии, значит, он скорее всего знает и кто это все заварил, – пояснил я. В этот момент Стас выудил из шкафа длинный и увесистый резиновый фаллос, почему-то зеленого цвета, повертел его в руках, примериваясь, можно ли им подцепить створку, согнул туда-сюда и разочарованно бросил на пол. – Хоть бы что-нибудь у него тут полезное было, – проворчал он и продолжил обыск. – Не уверен я, что он что-то знает, ему просто выгодно, чтобы все так думали. Но может быть, может быть... Тут он выдернул с полки черную кожаную плетку, взмахнул и щелкнул ею, как бичом. – О! – воскликнул он. – Вот этим его можно пытать, если все-таки поймаем! – Не думаю, – возразил я. – Боюсь, ему только понравится, раз это у него тут хранится. – Да? – нахмурился Стас, глянул на плеть внимательнее, брезгливо поморщился и тоже отшвырнул ее. – Думай лучше, как нам отсюда выбраться, – заметил я. – Давай-ка проверим окна, может, через них можно куда-то вылезти. Нам повезло даже больше, чем мы могли надеяться. В гримерке мы обнаружили дверь, ведущую на огромный балкон. Точнее – на террасу. Здесь был небольшой бассейн, два шезлонга и два плетеных кресла, а в горшках стояли здоровенные пальмы. Решение было очевидным. Мы подтащили самую большую пальму к стене и смогли забраться на крышу. Крыша была плоская, залитая гудроном, еще не остывшая от дневной жары и оттого пахучая. Ища спуск, мы побежали между вентиляционными трубами и тарелками спутниковых антенн. Тут и там мы натыкались на какие-то каморки с желтыми черепами и костями на дверях. Мы пытались открыть их, но все они были заперты. Время от времени мы подползали к краю крыши в надежде найти балкон, куда можно было бы спрыгнуть. Но только на другом конце дома мы, наконец, увидели точно такую же, как у Перескокова, террасу, на которой под мощные звуки музыки колбасилось человек двадцать молодых людей. Мы тут же спрыгнули туда и вбежали внутрь. Никто не обратил на нас ни малейшего внимания. Это опять была тусовка поп-звезд и прочего бомонда, и мы быстро поняли, что на самом деле вернулись в квартиру Перескокова, так как она, похоже, занимала весь верхний этаж. Пытаясь найти выход, мы бегали из комнаты в комнату, но это был самый настоящий лабиринт, битком набитый гламурным столичным сбродом. В центральном зале было неожиданно тихо, уже не мигали разноцветные прожектора, а один мощный софит выхватывал из темноты небольшую сценку, где на стуле сидел с гитарой старый рокер и эстет с козлиной бородкой – Расческин. Стас притормозил и уставился на него влюбленными глазами. Он всегда обожал Расческина. А тот, перебирая струны, тихонько блеял трагическим голосом: ...Жила была на свете младая стрекоза, Под градом Таганрогом порхала, как коза. Но вдруг однажды в бубен ударила гроза, И хлынул дождь, в который и псам гулять нельзя... — Стас! – зашипел я брату в ухо. – Пошли отсюда скорее! Сбежит продюсер! – Тише! – так же шепотом взмолился тот. – Дай дослушать! Повисит еще чуть-чуть, не облезет! Слава богу, как раз тут Расческин закончил свое невеселое повествование: ...Ах, вымокли до ниточки крыла у нашей деточки, Висят они, как тряпочки, сидит она на веточке. — Все, – сказал Стас. – Побежали. Интересно только, куда... И тут же я придумал, что нужно делать дальше. – Тихо! – заорал я не своим голосом в возникшей тишине. Расческин уронил гитару и на четвереньках убежал за диван. Гости испуганно посмотрели на меня. – Внимание всем! Слушать мою команду! Пятнадцать минут назад известный вам продюсер Вениамин Перескоков опустился на парашюте в магазин рядом с метро. Его необходимо поймать. Все – на поимку Перескокова! Я замолчал и оглядел опешившую тусню. Вдруг вскочил носатый блондин и закричал хриплым фальцетом: – Ловим Веничку! Какая прелесть! Все ловим Веничку! – Ур-ра! – закричали словно только что вышедшие с экранов телевизора Грелкины, Пятницкие, Расческины, Клавдии Самогудовы и множество других менее известных нам тусовщиков. Из-за шторы выскочил почему-то прятавшийся доселе там плотный щетинистый очкарик, солист группы «ДТП», и, сжав кулаки, прорычал: – Бей фонограмщика! – но тут же виновато захихикал и забормотал: – Это я так шучу... Щекоти его! Толкаясь и радостно вопя, толпа бросились к лестнице, увлекая за собой всех встреченных на пути. Мы поспешили следом. У парадного подъезда, там, где мы их и оставили, стояли наши «Сигвеи». – Отлично! – воскликнул Стас. – Поехали? – Костя! – крикнул мне Стас, когда по пути мы обогнали нескольких отставших поп-звезд. – Как ты думаешь, почему все-таки они все свихнулись, а мы – нет? – Про нас не знаю, – честно признался я. – А вот про них... Может, они всегда такими были? – Да ты что! – не поверил Стас. – Такая патология несовместима с жизнью! Когда мы добрались до места, там уже творилось черт знает что. Перескоков болтался на двадцатиметровой высоте, с двух сторон от него, на верхних ярусах галереи столпились его бывшие гости и, хохоча, пытались дотянуться до него лыжными палками, взятыми в отделе спортивных товаров, и гардинами из хозяйственного. Кучка поп-весельчаков рассекала под ним по битому стеклу на трофейных роликах и велосипедах. Очевидно, все эти добренькие придурки воспринимали происходящее как забавную и совершенно безобидную игру. Кроме самого извивающегося над пропастью Перескокова. Бедняга вопил и корчился, но от этого веселья только прибавлялось. – Они его угробят, – сказал я брату. – Разобьется к чертовой матери! – Надо растянуть под ним большое полотно, как делают на пожарах, – предложил Стас. Среди унитазов и ванн нам удалось отыскать целую выставку громадных рулонов. Минут пять мы провозились, отрезая подходящий кусок голубого в розовый цветочек сукна. Свернув его и захватив с собой огромный тесак, мы побежали обратно. Организовав человек десять держать натянутый батут под Перескоковым, сами мы помчались на балкон, на уровне которого он болтался. «Ве-ня! Ве-ня!» – радостно скандировали внизу. Мы примотали тесак к бильярдному кию скотчем и получилось что-то вроде копья. Этим самым копьем мы со Стасом и принялись по очереди перепиливать стропы парашюта. Натянуты они были не все, но по мере того как одни лопались и Перескоков, повизгивая, опускался чуть ниже, натягивались другие. «Пем-м!» – лопалась стропа. – Ой! – как ужаленный Винни Пух вскрикнул продюсер и тихим доверительным тоном покаялся: – Ребята, я все осознал... Не надо этого делать. «Пем-м!» – лопнула следующая. – Ай! – провалился он чуть ниже. – Признаюсь, я был в корне неправ. Прекратите пилить, я же упаду. «Пем-м-м!» – Ой-ой! Может статься, я вам еще пригожусь. Хотите славы и денег? Стас замешкался. «Ве-ня! Ве-ня!» – продолжали скандировать снизу. – Деньги нам не нужны, – сказал я деловым тоном. – И слава тоже. Все что нам нужно – найти Леокадию. – Без проблем, – сказал Перескоков, уверенно мотнув головой, и тут же добавил: – Но у вас не получится. Потому что даже у меня не вышло... – Стас, пили, – приказал я. «Пем-м!» – Ой! Тихо-тихо! Зачем же так спешить? – возмущенно спросил Перескоков у Стаса и вновь обратился ко мне: – Но, похоже, я знаю способ. – Врешь! – не поверил я. – К сожалению, нет, – шмыгнул носом продюсер. – Я и сбежал-то, чтобы не расколоться. Потому что понял, как ее найти. – Говори! – приказал я. – Ну?! Тот закатил глаза кверху, немного помедлил и заявил: – Если не можешь выйти на Леокадию, нужно заставить ее саму на тебя выйти. – Это пословица? – саркастически спросил я. – Стас, режь! – Тихо, тихо! Я ведь знаю, как ее заставить! – И как? – Очень просто. В шоу-бизнесе ничто так не бесит, как наступающие тебе на пятки конкуренты. Если я сделаю из вас суперзвезд и обеспечу вам первые места в хит-парадах, то те, кто ее ведет, попытаются или переманить вас к себе, или заставить вас замолчать. В любом случае они себя выдадут. Стас посмотрел на меня большими глазами, повернулся обратно к продюсеру и воскликнул: – А ты умен, Перескоков! – Мне часто это говорят, – признался польщенный шоумен и скромно улыбнулся. – Но это же долго! – возразил я. – Не так уж и долго, если мы ему поможем! – крикнула снизу Клавдия Самогудова. – Вы мне сразу понравились. Веселые ребятки! – Я, например, про вас статью напишу, – сказал Пятницкий. – Только на обложку придется голыми сняться. – А я вас в рокерской тусне продвину! – прорычал очкарик. – Только режьте быстрее. Очень хочется посмотреть, как эта собака падать будет... Но вообще-то я добрый, – тут же пояснил он с виноватой улыбочкой. – Ну сколько ж ему, бедняге, еще висеть? А собаки – очень милые животные, против собак я ничего не имею... Режьте! – Вот его как раз слушать не надо! – поспешно заявил Перескоков. – А как вы нас будете раскручивать, если и дальше будете тут висеть? – резонно заметил Стас и перерезал предпоследнюю веревку: «Пем-м!» – Я вполне могу руководить процессом прямо отсюда! – очень серьезным голосом заверил продюсер. «Пем-м-м!» – особенно звонко пропела последняя стропа. – Так я и знал, – грустно промямлил Перескоков, поджал ноги и, кувыркаясь, полетел вниз. Когда с глухим ударом он шмякнулся на наше полотно, все, кто его держал, не устояв, кучей повалились на продюсера сверху. – Але-е... Гоп! – донесся из кучи сдавленный голос Перескокова. Шоумен остается шоуменом даже в самой сложной ситуации. Тут же все присутствующие взорвались дружным «ура» и аплодисментами, а мы кинулись с балкона вниз. Поднявшись и запахнув халат, Перескоков торжественно поднял палец. – Пока я летел, я думал, как же нам назвать наш супердуэт? И вот что я решил: в названии его обязательно должен присутствовать мотив победы добра над злом. Народ это любит. – Бог Тот побеждает бога Сета, – пробормотал Стас. – «Тот Сета». Как вам? – «Тот – того», – хрипло возразила Самогудова. – После «татушек» – беспроигрышно. – Тот – того? – переспросил Стас испуганно. – Но мы же братья! – В этом-то вся изюминка, – заверила прима, – точнее, клубничка. Братья, которые очень-очень любят друг друга. Такой гадости на нашей эстраде еще не было. – Ура! – заверещал носатый. – Да здравствует наш новый проект – «Тот-Того»! Я сразу понял, что они перспективные! Потащили Веничку домой! Еще миг – и ошеломленный Перескоков был придушен в объятиях, сбит с ног и закатан в спасательное полотнище. Перевязав его с двух сторон веревкой, так что голубой в розовый цветочек рулон превратился в огромную брыкающуюся конфету, попсовики, журналисты и фотомодели взвалили его на плечи и двинулись назад в пентхаус. Глава третья, в которой мне все не нравится, а Стасу, как всегда, наоборот Вот уж чего я никак не ожидал, так это что стану поп-звездой. Но куда деваться? Похоже, это действительно был единственный способ найти Леокадию. С гиканьем, песнями и плясками доволокли мы Перескокова до дома. Там «фантик» развернули, и начался военный совет акул шоу-бизнеса. Естественно, в обсуждении при закрытых дверях приняли участие лишь самые-самые, а прочая тусня осталась куролесить в дискотечных гостиных. – Что для нас главное? – вопрошала Клавдия Самогудова. – Главное, чтобы к нам потянулись люди. А что для этого надо? – Быть самыми достойными? – предположил я. – Чего-о? – скривившись, протянул Сема Пятницкий. – Вы откуда к нам приехали?.. – Надо быть ближе к народу, – подсказал примкнувший к компании знаменитый продюсер Шпулькин, загорелый толстомордый тип с бегающими глазками. – Мелодии должны быть не сложнее «Чижика-Пыжика», слова тупые, а поведение вульгарное. Вот тогда все будет в ажуре! – Правильно! – воскликнула прима радостно. – Позвольте, позвольте! – вмешался Перескоков ревниво. – Как генеральный продюсер этого проекта я тоже должен высказать свое мнение! – Давай, давай, Веничка, – кивнула ему прима благосклонно. – Нам ведь нужны не просто звезды, а суперзвезды. Кого сейчас удивишь тупостью и пошлостью? Для успеха это, конечно, обязательные условия, но все-таки недостаточные. Я бы добавил еще насилие и секс. Все присутствующие изумленно уставились на него. – Я же сказал – «бы». «Добавил БЫ», – смущенно поправился Перескоков. – Но не добавлю. Потому что все мы – люди добрые, и демонстрировать насилие и секс, к сожалению, не можем... – Мы-то не можем?! – вскочил Стас. – Тихо, тихо, тихо! – воскликнул Перескоков, выскочив из кресла и спрятавшись за спинку. – Мы знаем, какие вы способные, лично я это – во как прочувствовал, – провел он ладошкой по горлу, – но народ нынче не тот! Народ нынче хлипкий. Никому теперь это не понравится. – Вот и не морочь тогда нам головы! – сказала Самогудова, презрительно передразнив: – «Генеральный продюсер»! Тоже мне! – Но в чем Веня прав, – вмешался носатый, – что в основе имиджа обязательно должно лежать что-то ужасно гадкое. – А названия не достаточно? – спросил я с надеждой. – Что ты! – жеманно махнул тот ручкой. – Не название делает группу, а группа название. Какой-то беспредельный экстрим должен быть в самом вашем поведении. Пошлых дураков на сцене – каждый первый, а нам надо угодить в яблочко. – Лично нам надо найти Леокадию! – напомнил я. – Мы помним, – заверила примадонна, – но мы ведь уже договорились, что для этого вы должны перещеголять ее в популярности. И для верности можно нарушить какие-то ее права, тогда она сама вас найдет. – Что значит «какие-то»? Авторские, конечно, – дополнил Шпулькин. – Уж я-то в этом деле ас! С презрительной улыбочкой прима покивала, как бы говоря, «вот и я о том же, умник...». – Точно! – воскликнул Перескоков. – Как я сам не додумался, коллега! Нужно тупо петь ее песни! Такого никто безнаказанно не оставит. – Ее песни?! – скривился Стас. – Мы – ее песни?! Издевательски вихляя тазом, он заголосил на музыку «Кис-кис, брысь»: Милый, милый, милый, Зацелуй меня, Милый, милый, от тебя — Я млею как свинья!.. Он остановился, и в комнате повисла напряженная тишина. Наконец, ее прервала прима, прошептав: – Гениально. – То, что нужно, – тихо подтвердил Грелкин и смачно щелкнул пальцами. – Записано! – сообщил Перескоков, помахав телефоном. – Придумал! – заявил носатый. – Ну, что ты еще придумал? – уставился на него Шпулькин. – Я придумал, какой гадости подпустить, чтобы уж наверняка. – Ну? – обернулась к нему прима. – Тема энуреза, – зловеще произнес тот. – О! – даже на миг не задумавшись, блаженно закатил глаза Перескоков. – Вот что значит профессионализм. В десятку! Нельзя насилие и секс – пусть демонстрируют на сцене волеизлияние и мочеиспускание! – И призывают к этому зрителей, – прозорливо кивая, добавила прима. Внезапно глаза Перескокова округлились, и он вдохновенно промолвил: – Борьба добра со злом. Хит всех времен и народов «Ночной позор»... Тут только мы со Стасом осознали, что нелепая шутка заходит слишком далеко. Переглянувшись, мы заорали хором: – Мы не будем мочиться на сцене! Акулы шоу-бизнеса глянули на нас так, словно это пищали комары, и прима сказала Перескокову: – Веня, ты пока уведи ребятишек. – Все-все-все, мальчики, – вскочил продюсер, схватил нас за руки и куда-то поволок. – Вам спать пора, набираться сил надо, впереди большие свершения. А нам нужно делом заняться: подготовить репертуар, расписать гастрольный план, зарядить поэтов и аранжировщиков, договориться по поводу транспорта, организовать фанатов... – Мы не будем делать этого на сцене! – твердо сказал я, остановившись перед дверью. – Завтра, завтра поговорим, – ласково сказал Перескоков, впихивая нас в спальню, и захлопнул у нас перед носом дверь. ...Проснулся я от того, что в мобильном заверещал будильник. Первой мыслью было, как мне неохота переться в школу. Но миг спустя я осознал, что нахожусь не дома и никакая школа мне не грозит. Я лежал одетым и обутым на очень шикарной и мягкой трехспальной кровати с балдахином. Рядом со мной, завладев единственным одеялом, безмятежно сопел укутавшийся почти с головой Стас. Вчера он не удержался и сделал по глоточку из нескольких красивых бутылочек, которые мы обнаружили у Перескокова в баре. – Эй, – толкнул я его ногой. – Вставай, армахет[3 - Пьяница (возм., др.-египт.).]! Он резко сел, осоловело осмотрелся и сказал: – Интересно, кстати, нас завтраком кормить будут? За что я люблю своего брата, так это за здоровый взгляд на жизнь. – Мне тоже интересно, – сказал я. – Давай поищем кухню. – Чего ее искать, мы ж там были, – напомнил Стас. Точно. Я и забыл. Я же там миксер нашел. Мы сползли с кровати и направились туда. На кухне сидел Перескоков. Он был все в тех же кроссовках и в том же кислотном халате, что и вчера, только сильно порванном на спине. Перед ним на столе лежал сотовый телефон, а в руках он держал бутылку джина. В воздухе стоял отчетливый можжевеловый дух. Я даже замер в дверях: Перескоков наливал в стакан прозрачную жидкость... Какое-то время он сосредоточенно смотрел на нее, а потом, к моему облегчению, аккуратно стал переливать обратно в бутылку. – А, проснулись, драгоценные мои, – заметил он меня и приветливо качнул головой. – Проходите, присаживайтесь. А я вот так и не смог уснуть. – Вид у него был ужасный. Такой, будто бы он все-таки пил всю ночь. Его шахтерское лицо приняло синеватый оттенок и поросло жесткой щетиной. Красные глаза были полны отчаяния и доброты. – Зато я кучу дел по телефону переделал. Жизнь, кстати, налаживается. Жить будем бедненько, но добренько. Уже и транспорт ходит. Медленно, но ходит. Потому что, когда он не ходит, вреда получается больше, чем пользы. Люди это осознают потихоньку. И в магазинах уже торговля началась. – Так ведь можно все без денег брать! – Можно, но почти никто уже не берет, потому что это дурно, и народ это понял. Да ты садись, – пригласил он вновь. Я присел, а Стас куда-то исчез, видимо, вернулся в спальню. Перескоков взял бутылку и вновь наполнил стакан на треть. – Костик, я не могу больше пить, – вдруг трагично сообщил он. – Налить могу, а выпить – никак. Только поднесу стакан ко рту, как душит меня совесть, так, будто я собираюсь кого-нибудь топором зарубить. Вот, глянь! – Дрожащей рукой он медленно поднес стакан ко рту, но та затряслась еще сильнее, заходила ходуном, и в какой-то момент пахучий джин выплеснулся ему на халат. – Пятнышко будет! – взволнованно воскликнул Перескоков и, быстро поставив стакан на стол, принялся, чавкая, сосать махровый подол. Кого он решил обмануть? Себя, что ли? – И сколько вы так уже насосали? – спросил я. Перескоков затравленно на меня посмотрел и буркнул: – Зови брата завтракать. Он добрее. Я вернулся в спальню, но Стаса там не было. И тут же я услыхал шум и гам со стороны прихожей. Я заглянул в гостиную, в ту самую, из которой продюсер вчера выпрыгнул, и увидел Стаса, пятящегося от целой оравы журналистов с камерами. – Скажите, сколько вам лет?! Это правда, что вы внебрачные отпрыски президента?! Вы – близнецы? Ваши ближайшие планы?! Какой вы ориентации?! Так все-таки «кто кого»? – кричали они наперебой. – Кто придумал девиз «Энурез против армии»? – Это придумали задолго до нас, – пролепетал Стас, обернулся и беспомощно посмотрел на меня. Уж не знаю, чего он так растерялся, но было ясно, что его надо спасать. Я метнулся обратно на кухню, схватил со стола джин, плеснул немного Перескокову на халат, чтоб ему не обидно было, и побежал к брату на выручку. – Куда-а?.. – плаксиво крикнул мне вдогонку продюсер, но я уже был в гостиной. Замахнувшись бутылкой как гранатой, я заорал: – А ну, пошли вон! Убирайтесь! В прихожей началась давка. Продолжая выкрикивать вопросы, толпа папарацци стала медленно выдавливаться через узкий тамбур за дверь. Когда исчез последний, Стас, бормоча: «Ноу комментс, ноу комментс», – захлопнул ее. Стало тихо как в бункере. Не соврал хозяин про звукоизоляцию. – Так вот как она приходит, эта пресловутая слава, – многозначительно сказал Стас. – Помнишь, мы книжку читали, как ее там? «Огрызки хлеба»?.. Нет... «Обломки неба»?.. Короче, что-то такое. Про «Битлз». С ними было примерно так же. Встали утром, голова гудит, а пресса беснуется. А что вчера делали, что творили?.. Ничего не помнят. – Они-то хоть петь умели, – прервал я его. – Так ведь и шоу-бизнес на месте не стоит, – парировал он. – Ты лучше скажи, на кой нам все это? Нам Леокадию искать надо, а эти уроды нам теперь проходу не дадут. Всюду будут лезть с камерами и вопросами мучить. – Ты что, забыл гениальный план Перескокова? – возмутился Стас. – Именно благодаря славе мы и привлечем ее внимание. – Так-то оно так... – сказал я, царапая подбородок. – Но что-то не нравится мне все это... – А мне – нормально, – заявил Стас. – Мы, кстати, завтракать все-таки будем? – Пойдем, пойдем, – кивнул я, – Перескоков тебя заждался. Не успели мы поесть, как в продюсерские апартаменты ворвалась Клавдия Самогудова. – Внимание! – с порога объявила она. – Вечером вылетаем на гастроли! Шумиху уже подняли, пиар-кампанию закрутили, рекламу пустили по всем СМИ. А наступать начнем, – она революционно взмахнула кулаком, – из провинции! С самых окраин! С Владика! – Но мы же еще не репетировали! – испугался Стас. – Еще чего не хватало! – сделала большие глаза примадонна. – Пусть самодеятельность репетирует. У нас уже весь материал готов, а к вечеру будут записаны фонограммы. Вам нужно будет только прыгать и открывать рот, короче – делать шоу. Вас в самолете за десять минут всему мой Лелик обучит, он у меня мастер! Я вспомнил вчерашние разговоры и сказал: – Лично я мочиться перед всеми не стану. Несколько секунду длилось тяжелое молчание. Потом Самогудова махнула рукой и примирительно сказала: – Ну ладно... Звездам капризы положены. Обсудили мы это... Наймем дублеров, что же делать. Ну, может, еще девочки с подтанцовки помогут... – Вы, конечно, понимаете, насколько мне трудно в этом признаться, – встрял Перескоков, – но лично мне понравилась идея коллеги Шпулькина... – Ну да... – задумчиво кивнула ему примадонна. – Что за идея? – спросил Стас. – Не важно! – встрепенулась прима. – Это все потом! А сейчас – работать! – Она хлопнула о стол пачкой листов: – Вот тексты, выбирайте. Мы со Стасом взяли по бумажке, я стал читать, и у меня глаза полезли на лоб. Это была длиннющая песня, но мне хватило первого куплета: Нет свободы молодым, Миф – «свобода», ложь и дым! Но свободе я учусь: Где хочу, там и... Я поднял мрачный взгляд на примадонну, и она, поймав его, затараторила: – Это такая тяжелая роковая баллада в стиле Хрипелова. А припев – народный, пипл схавает! Я прочитал припев. Он действительно был знаком мне с начальной школы: Хорошо быть кисою, Хорошо собакою... — Я уже слышала фонограмму! – сообщила Самогудова с воодушевлением – там в припеве после каждый строчки такой крутой хардовый риф! И она прорычала: Хорошо быть кисою, О! Оу! Оу! О!!! Я глянул на Стаса. Вид у него был перепуганный. – Костя, – сказал он. – Это кошмар. Послушай: Расскажу я вам, мальчишки: Мальчик жил, он смелым был, Раз он, расстегнув штанишки, Лес горящий потушил... — Почему же это кошмар? – возразила Самогудова. – Очень проникновенная позитивная песня. Ведь напрочь куда-то ушла из нашей жизни героика. А кто же будет воспитывать молодежь, если не мы – деятели культуры? Я схватил еще листочек и прочитал вслух: Мы друг друга полюбили, Невзирая на ландшафт, Мы еще грудными были, Писались на брудершафт... — Кто пишет вам эти частушки?! – вскричал Стас. – У нас целый штат прекрасных поэтов, – отозвалась Самогудова. – Пушкин отдыхает. Тема мочеиспускания раскрыта со всех сторон, она просто выработана, как золотая жила! И всего за одну ночь. – Но при чем здесь ландшафт?! – рявкнул я. – Как это при чем? – пожала плечами прима. – А ты сочини рифму на «брудершафт». Поэзия, милочка моя, это великое таинство... Но лично мне больше всего нравится вот это... – Она взяла листочки, немножко покопалась в них, наконец, выдернула один и, по-рэперски жестикулируя, речитативом продекламировала: Ты помнишь, чувак, мы курили траву, Теперь за траву голову оторву. Ты лучше, чувак, бы отлил бы в нее, Так эк’ологичнее, блин, ё-моё!.. — Смело! Современно! – сама же оценила она. – Супер! Просто супер! – запрыгал на табуретке Перескоков. – Мы порвем эту страну, как грелку! Я не знал, что и сказать. Но вовремя пришел в себя Стас: – Лично я никуда не полечу, – сказал он. – Ни на какие гастроли. – Я тоже, – кивнул я, как мне казалось, твердо. Но вечером мы как миленькие погрузились в лимузин Перескокова и двинулись впереди целой автоколонны, везущей звезд эстрады, в направлении аэропорта Шереметьево. Взялся спасать мир, не бойся описаться... – Но ведь самолеты теперь не летают, – удивился Стас, когда мы медленно-медленно продвигались через окружавшую здание аэропорта толпу народа с флажками и плакатами «We love Тот-Того!!!», «I love пи-пи!!!» и даже «Тот-Того, мы пи-пи с вами!» Они были всюду, даже на крыше. – Нам ужасно повезло, – сообщил Перескоков, сидевший напротив нас. – Мой пилот однажды побывал на концерте моей бывшей группы и, естественно, оглох. Ничегошеньки теперь не слышит. Так что он летать не боится. – А как же он по радио переговаривается? Со всякими там диспетчерами? – спросил Стас. – А зачем? – удивился Перескоков. – Это было нужно, когда небо кишело самолетами и на посадку неизвестно было куда идти: вдруг там кто-то уже есть. А сейчас и в небе чистота, и взлетные полосы все свободные, садись – не хочу. – А для чего здесь столько народу? – продолжал расспросы Стас. – Это ваши фанаты, – пояснил Перескоков. – Да откуда у нас могут быть фанаты, если мы еще ни разу не выступили?! – Это все, друг мой, дело техники, – сказал Перескоков, – мы профессионалы или где? Он достал свой мобильник, приставил его к губам и артистично объявил: – Внимание, диспетчерским службам и всем, всем, всем, кто пришел сегодня проводить своих любимцев в турне по дремучим глубинам нашей великой страны! Говорит Вениамин Перескоков. Просьба не путать с Перископовым... По тому, как от его негромкого голоса завибрировали пуленепробиваемые стекла машины, и по легкому эху, которое пробивалось из-за них, я понял, что его речь транслируется через громкоговорители на всю площадь. – ...Встречайте! Звездный кортеж возглавляет лимузин суперсовременной группы «Тот-Того», и я, Вениамин Перескоков, просьба не путать с Перископовым, ее генеральный продюсер! – продолжил наш скромный конферансье, а затем принялся по очереди объявлять остальных участников тура, въезжавших через служебные ворота на аэродром. Тут, словно припаркованные автомобили, в ряд стояли десятки громадных разноцветных авиалайнеров. Когда Перескоков закончил, небо над аэропортом озарилось разноцветными огнями, и прозвучал запоздалый треск фейерверка. Неизвестно откуда появились служебные машинки с желтыми мигающими маячками, а вслед за ними, объезжая хоровод лимузинов, прополз очень низкий желтый тягач с большими колесами, тащивший за переднее шасси средних размеров реактивный самолет советского образца. К нему придвинули трап, и дверь нашего автомобиля отворил улыбающийся стюард в аэрофлотовской форме. Из прохладного кондиционированного воздуха салона мы вышли на пропахший техникой жаркий ветер и зашагали по асфальту. Раньше всех на трап полезла Клавдия Самогудова, своим зычным голосом перекрывая оглушительный гул самолетных двигателей: – Я хочу сидеть в кабине! – Клавочка, я с тобой! – ломанулось за ней длинноносое «дитя порока». После них на борт поднялся пожилой много раз заслуженный артист Комбинезонов с лицом мафиозного главаря под курчавым париком. – Костя, я боюсь, – шепнул мне на ухо Стас. – Я тоже, – кивнул я, чувствуя, что от волнения у меня начинает дергаться глаз. – От этих уродов можно всего ожидать. Надо было нам настоять, чтобы тур был железнодорожным. – Ага! – возразил Стас. – А ты знаешь, сколько ехать от Москвы до Владика? В нынешней ситуации целый год можно тащиться. – Да хоть два. Лучше долго ехать во Владивосток, чем быстро лететь на кладбище. – Типун тебе на язык, – сказал Стас. – Ладно, пилот-то глухой, он нормальный. Да и наши – не самоубийцы все-таки. – Не знаю, не знаю... – сказал я. – Во всяком случае, нужно сразу выяснить, где лежат парашюты. ...Самолет набился битком – звездами, обслуживающим персоналом и девушками из подтанцовки. Вспарывая облака, мы стремительно набирали высоту. Похоже, пилот у нас был лихач. – И сколько нам лететь до Владика? – спросил Стас у Перескокова. – Смотря с какой скоростью, – ответил тот уклончиво. – А почему нас не инструктируют, как положено, по технике безопасности и не рассказывают, где находятся парашюты? – спросил я заветное. – Это частный самолет, и никто тут этого делать не обязан. А парашютов на пассажирских самолетах не бывает. У меня похолодело в животе, а Стас бессильно рухнул в кресло и страдальчески закатил глаза. Самолет потряхивала турбулентность, уши закладывало так, что казалось, их залепили пластилином. Но звезды, не испытывая ни малейшей тревоги, принялись за свои беспечные разговоры. – Вот что, ребятки, – сказал Перескоков. – Настало время нам хоть немного порепетировать. – Где? – удивился я. – Здесь, что ли? – А ты как думал? – усмехнулся продюсер. – Тяжела и неказиста жизнь российского артиста. Айда за мной, – и он потащил нас через салон за какие-то шторки. Пройдя небольшой тамбур, мы оказались в тесной музыкальной студии с аппаратурой, синтезатором, прикрепленными к полу высокими стульчиками, микрофонными стойками и, конечно же, баром. Тут уже сидели Грелкин, Шпулькин и самогудовский Лелик. – Вы готовы? – спросил нас Шпулькин. – Да мы и песен-то не слыхали, – возмутился я. – При чем тут песни? – засмеялся Шпулькин. – Ну-ка, – повернулся он к Лелику и Грелкину, – покажите-ка ребятам, что значит настоящее эстрадное шоу, – и нажал на кнопку. В студии зазвучал бойкий реп на знакомую мелодию. Парочка фаворитов примы вооружилась микрофонами и, приплясывая, запела: Жили-были на свете два брата – Стас с Костей, И они, то есть мы, прилетели к вам в гости Показать вам, как стильнее стать и умней, Как забить на условности глупых людей! Если кто-то не хочет идти воевать, Нужно вовремя мокрою сделать кровать, А потом докторам заявить наотрез: «Извините, но, блин, у меня энурез!» Тут эти отморозки расстегнули штаны и стали, пританцовывая, причудливо скрещивать пляшущие в воздухе струйки. При этом они горланили припев: И треснул мир напополам, дымит разлом, Идет священная война бобра с ослом. И меркнет свет, в ночи текут ручьи в узор, Ну, кто сказал, что энурез – «ночной позор»? Я просто осатанел. Я хотел наконец вдолбить в их дурацкие головы, что МЫ ЭТОГО НА СЦЕНЕ ДЕЛАТЬ НЕ БУДЕМ! Потому что мы этого делать не хотим. А еще потому, что в отличие от заслуженных звезд эстрады мы не умеем делать это по команде и по заказу... Я встал и уже набрал в легкие воздуха, чтобы заявить им об этом уже, наверное, в десятый раз, как вдруг самолет мощно тряхнуло, и я только клацнул зубами. Все испуганно повскакали с мест. В студию вломилась Самогудова: – Бегом в салон, уродцы!!! Застегните ширинки, пристегните ремни! Глава четвертая. «Последний дюйм» и радушный совхоз Самолет мощно завибрировал и начал терять высоту. Мы кинулись на места. Ощущение было такое, будто мы летим в оборвавшемся лифте. Голова закружилась, и неприятно зашевелились внутренности. Вместе со всеми, кто не был пристегнут, а таких было большинство, мы со Стасом взлетели к потолку и стали барахтаться в невесомости. Так же внезапно самолет вновь выровнялся, и все свалились – кто в проход, кто на сиденья. – Мы падаем! Мы падаем! – вопили попсовики. – Где, где мой замечательный парашютик?! – горестно выкрикнул Перескоков. Но хоть самолет и потряхивало, он уже не пикировал. – Спокойно! – командным голосом рявкнула Самогудова, которая прибежала в салон вместе с нами. – Без паники! Это была всего лишь воздушная яма. Пристегнуть ремни, обхватить затылки руками и засунуть головы между коленей! Все примолкли и, выполнив ее инструкцию, сидели скорчившись, как креветки, а сама Самогудова исчезла. Через минуту самолет натужно застонал и вновь стал рушиться в пропасть. Тут же прима ворвалась обратно в салон и сообщила почти победным тоном: – А вот теперь мы действительно падаем! Сидите так же, как сидите, а я пойду попробую все-таки разбудить пилота. Хоть и жалко его. Свет дважды мигнул и погас. – Прав ты был, Костя, – услышал я тихий голос Стаса, – надо было поездом. Мне стало даже не столько страшно, сколько грустно. Как глупо все вышло. Мы решили, что умнее всех и знаем, как спасти мир. А в результате дали себя уговорить на это уродское шоу... Так нам и надо. Я выпрямился и посмотрел в окошко. Теперь, когда в салоне наступила темнота, там, в рассветной дымке, стал отчетливо виден зубчатый силуэт леса. Мало кто расскажет вам, что чувствуешь, когда падаешь в самолете. Так вот, слушайте. Чувство такое, будто катишься на санках с горы к краю пропасти. Вдруг в моей голове отчетливым эхом прозвучала последняя фраза примадонны. Выходит, мы падаем, а пилот спит?! И, может быть даже, мы падаем как раз поэтому? А старенькой добренькой дуре жалко его растормошить! Как раз в этот момент в полутьме салона вновь возникла ее фигура. – Бесполезно! – заявила она. – Но я считаю, унывать не стоит. Давайте-ка споем хором наш новый хит. Как там? «Жили-были на свете два брата – Стас с Костей...» Не нравится мне это прошедшее время! Придумала, как скрасить нам последние минуты... Затейница. Я поспешно расстегнул ремень и, спотыкаясь от тряски, стал пробираться в кабину. Ударившись головой о косяк, я миновал тамбур, ворвался в студию и увидел в полумраке распахнутую дверь к пилоту. Она болталась из стороны в сторону и стучала о стену. Секунду я стоял, завороженно наблюдая, как в огромном лобовом стекле мелькают рваные облака. Какое-то странное оцепенение охватило меня. Говорят, так иногда бывает, когда находишься в смертельной опасности. Но длилось это только миг, придя в себя, я бросился внутрь. В кабине мигал красный аварийный свет. На панели маячила надпись «Взять управление». Пилот храпел, развалившись в кресле. Я изо всех сил хлопнул его ладошкой по лысине. Он сделал такое движение рукой, словно отмахнулся от мухи, и что-то неразборчиво промямлил. И тут я увидел, что по полу у него под ногами катаются пустые бутылки из-под коньяка и пепси. Господи, да он же в стельку пьян! Он жрал коньяк, а эта добренькая дура пила с ним пепси-колу! И небось песни с носатым орали... Я схватил пилота за грудки и принялся изо всех сил трясти его. Он приоткрыл глаза и снова что-то промычал. В панике я стал лупить его по щекам. – Просыпайся! Просыпайся, гад, мы падаем! – вопил я, прекрасно сознавая, что это бессмысленно, ведь летчик-то глухой. – Возьми штурвал, мерзавец! – Ах, штурман, – вдруг промямлил тот и неуклюже отмахнулся. – Прошу вас, воздержитесь от рукоприкладства. Тут кабину накрыла тень. Я бросил взгляд в окно и увидел, что мы уже совсем низко скользим вдоль лесистого склона. Рывком я выдернул пилота за грудки из кресла, бросил в проход, занял его место и схватился за тугой непослушный штурвал. По мере того как я, словно вожжи, тянул его на себя, машина стала медленно задирать нос. Меня вдавило в сиденье, я ощутил легкое сотрясение и услышал треск. Самолет коснулся хвостом верхушек деревьев, догадался я. И тут же случился ужасающий удар. Меня впечатало в штурвал, а нос самолета погрузился в грохочущую тьму. Сквозь разбитые окна в кабину градом влетели какие-то обломки. Перекрывая предсмертный рев двигателей, раздался громовой взрыв, и все озарилось огнем. Я выпал из сиденья в проход, прямо на пилота, скатился с него и почувствовал, как меня больно прижало боком к каким-то выпуклостям под приборной доской. Я попытался слезть с них, но мне показалось, что я вешу целую тонну... Вокруг трещало и скрежетало, видно, самолет катился, скребя корпусом о землю. Тряхнуло... И вдруг наступила такая пронзительная тишина и такая легкость, что я было решил, что все-таки умер. Но боль в боку заставила понять, что это не так. Стараясь не наступать ладонями на ошметки стеклопакета, на какие-то щепки и даже ветки, я пополз по наклонному полу развороченной кабины, так как лежали мы, по-видимому, слегка завалившись набок. Меня колотила нервная дрожь, в ногах и в животе то и дело возникала сосущая слабость, в голове гудело. Но все-таки мы приземлились и все-таки остались живы. А еще неизвестно, что было бы, не возьми я в последний момент штурвал в свои руки... Вдруг я услышал абсолютно трезвый голос пилота: – Ну и кто так садит самолет? Придерживаясь за сиденье, я поднялся и хотел со злости как следует пнуть его. Но он лежал все так же с закрытыми глазами и просто бредил. – Это был ваш последний полет, штурман, – не открывая глаз, сказал он саркастически: – Вы уволены... Через разгромленную студию я осторожно двинулся в салон. Разрушений там практически не было. Похоже, все были живы-здоровы и даже более того, тут, словно в плацкартном вагоне во время посадки, царил приглушенный, будничный базар. – Ты, главное, Веничка, не расстраивайся! – кудахтала Клавдия Самогудова. – Самолетик был уже старый, потрепанный... С таким проектом, как «Тот-Того», ты себе десять новых купишь! – Это просто безобразие! – сурово вещал Шпулькин. – Кто отвечает за транспортировку в турне? А если мы все будем так выполнять свои обязанности? – И какие это у тебя обязанности?! – огрызнулся Перескоков. – Критиковать мы все горазды!.. Кто-то схватил меня за рукав. Я подпрыгнул от неожиданности. Это был Стас. – Костя, ты в порядке? – Кажется, да... В башке только звенит и боком треснулся... Надо срочно сваливать отсюда, а то рванет еще! – Не-не-не, – быстро помотал головой Грелкин. Глаза у него были как два блюдца и еле помещались на лице. – Я в окошко видел: крылья с баками уже отвалились и взорвались раньше. – Точно? – усомнился я. – Точно-точно, – снова покивал он взволнованно. – Я полагаю, нам не следует никуда выходить. Нужно оставаться здесь и ждать. – Чего? – протянул Стас с сомнением. – А – старателей, бэ – карателей, це – эмчеэсовцев-спасателей! – выпалил тот. – Це – спасателей! – обрадовался Стас. – Ответ правильный! – воскликнул Грелкин. – Вы переходите на следующий уровень! – Да! – сделал победный жест Стас. – Но ведь за полетом никто не следил, – вернул я к реальности этих перевозбудившихся любителей телевикторин. – Нас могут хватиться только через несколько дней. А то и вовсе не хватятся. – Хватятся, – уверенно вклинилась в разговор прима. – О нашем гастрольном туре по всем каналам кричат. – И что, спасатели пойдут искать нас пешком? Вертолеты-то не летают. – Даже если так, куда мы сейчас среди ночи попремся? – Осмотреть самолет все равно нужно, – сказал я. – Вдруг баки с топливом горят близко, и пожар может добраться до нас? – Оглядеться, может, и надо, – согласилась прима. – А то в окнах ни хрена не видать. Только не ты пойдешь, а кто-нибудь не такой важный. – А вот не надо таких намеков! – вскричал Грелкин. – Нет, пойду я! – твердо сказал я. – И я! – поддержал Стас. – Мы вместе пойдем. И даже не спорьте, бесполезно. – Как мне надоели эти вечные капризы дебютантов! – возвела глаза к небу Самогудова. – Ладно, идите. Но уж, пожалуйста, будьте осторожны. Ведь если мы, к примеру, Лелика потеряем, то и не почешемся, а вот если вас, тогда весь проект – насмарку! Двери оказались заклинены. Примадонна нашла возле одного из кресел запасный выход, но и его открыть тоже не получилось. – Может быть, мы завалились на двери? – предположил Стас. – А с другой стороны дверей нет, – с победным видом развела руками прима. – Так что сидите. – Мы можем выбраться через кабину, – возразил я. – Там все окна разбиты. Кстати, осмотрите пилота, он вроде цел, но кто его знает. ...Светало. Я думал, что мы рухнули в лес, но оказалось, что самолет, похожий без крыльев на гигантский тюбик, лежит на кочковатой поляне среди кустарника и небольших елок. Далеко позади, на склоне холма полыхал какой-то барак, и от него поднимался столб темного дыма. Пожар освещал часть пробуравленной нами ложбины с поваленными по сторонам деревцами. Немного пройдя вдоль нее, мы увидели на фоне пожара силуэты коров. – Слава богу, – сказал Стас. – Если есть коровы, значит, где-то рядом есть и люди. И точно. Человек обнаружился прямо около беспечно пасущихся буренок. Это был крепкий дедок с посохом, в фуражке и в овчинной безрукавке. – Как вас там, сильно покорежило?! – спросил он. – Вот иду спасать. Да коров-то не бросишь, а они не торопятся! – Не спешите, – сказал я. – У нас все целы. – Да-а, повезло вам, парни, – сказал дед, щурясь. – В молодняк упали. Прям в елки. Встреть вы хоть одну хорошую сосну, она б вас пополам разрубила или бы в лепешку сплющила. – Он со знанием дела покивал и добавил: – А вот с коровником совхозу не повезло. Я понял, что горит как раз этот коровник. Именно пролетая сквозь него, мы, по-видимому, и потеряли крылья с баками горючего. И случился тот страшный удар. – Хорошо хоть животину я как раз на выпас погнал, – продолжал невозмутимый пастух. – А то ведь сколько бы мяса попортили. На бензине-то котлеты плохие получилися бы... Невкусные. «Шутник! Надо заставить Самогудову с Перескоковым заплатить за коровник, – подумал я. – У них денег навалом... Хотя что они теперь стоят, эти деньги?..» – Дедушка, а мы вообще-то где? – спросил Стас как-то очень наивно. Старик задумался, прищурился и откликнулся вопросом на вопрос: – А куда летели? – На Дальний Восток. – О-хо-хо! – хрипло засмеялся старик. – Малость не долетели. – Сколько? – уточнил Стас. – С пол-России где-то. – Дедушка, – взмолился Стас, – скажите же, наконец, где мы?! Пастух встал покартиннее прямо, как какой-то Гэндальф, оперся на посох и гордо сообщил: – Томская это область, ребятки. Земля сибирская! Добро пожаловать в Кожевниковский район, село Киреевск. Переползая через выбоины, чуть в стороне от нас к пылающему коровнику неспешно подрулил уазик с брезентовым тентом. – А вот и директор наш пожаловал, – приглушенно объявил дед, сделал шаг в тень и исчез, словно сквозь землю провалился. Из машины, громко матерясь, вылез небритый мужчина в белой кепке пирожком. Яростно хлопнув дверцей, он двинулся к нам, шлепая по лужам кирзовыми сапогами. – Мать-перемать! Что же это творится-то! – рявкнул директор. За ним из машины выскочил сухонький дедок с портфелем под мышкой и, придерживая на голове шляпу, засеменил вслед. – Где Палыч, мать его через колено?! – прокричал директор издалека. – Да! – словно передразнивая его, скрипучим голоском вторил старичок. – Где эта сволочь? – Вы ищете пастуха? – догадался я. – Дедушку с палкой? – Где он?! – прорычал в ответ краснолицый и вдруг, безумно оскалившись, уставился в одну точку, где-то за нашими спинами. – Только что был здесь, – честно ответил я, растерянно оглядываясь. Но директор смотрел на коров. Вдруг, раскинув руки, хищно растопырив грубые трудовые пальцы, он вприпрыжку побежал к ним, радостно крича: – Коровки! Коровки мои! – Животные, мирно пасущиеся на полянке, оторвались от травы, перестали жевать и попятились, а директор, поравнявшись с ними, продолжал: – Где эта старая сволочь, буренушки?! Покажите мне его! Дайте я его рас-це-лую! Тут он сорвал с головы кепку, швырнул ее под ноги и, затаптывая ее грязными сапогами, принялся плясать, выкрикивая: То не лес трещит, Да не комар пищит! Это кум до кумы Молоко тащит!.. — Директор у нас человек музыкальный, – гордо сообщил старичок-помощник. Я озадаченно посмотрел на него, а потом вновь на начальника, который выкрикнул финальное: «...Поцелуй ты меня, кума-душечка!» и за неимением пастуха принялся обниматься со слегка оторопевшими крупнорогатыми. – Я-то думал, хуже, чем в Москве, уже нигде не может быть, – пробормотал изумленный Стас. – А тут уже совсем дикость какая-то... Окончательно уже одобрели... – А вы чьи, собственно, будете? – подозрительно прищурился старичок-секретарь. – Что значит «чьи»? – удивился я. – Вы, случаем, не космонавты? – продолжал расспросы старичок, опасливо обходя нас кругом. – Не-не, мы музыканты, – выручил меня Стас. – Мы в самолете летели. На гастроли. – Да ты че?! – обрадовался старичок. – Артисты, значит. А мы уж, грешным делом, думали «Буран» к нам приземлился. У нас тут частенько, знаете, с Байконура что-нибудь падает. Спасу нет от этих ступеней... Косолапый директор тем временем снова растопырил руки и побежал к нам. Я испугался и хотел уже броситься наутек, но тот резко сменил траекторию и с разбегу заключил в объятия вновь появившегося из тени пастуха. – Палыч! Палыч, сукин ты сын! – радостно рычал председатель. – Чтоб я без тебя делал, Дмитрий, ты мой, Павлович?! Ни одной буренушки не потерял! Всех до одной от погибели спас! – Да если б эта дура на пять минут раньше грохнулась, от них бы вместе со мной одни шашлыки остались, – скромно посетовал терзаемый в объятиях дедок. – Жалко вот только коровник сгорел... – Да и хрен с ней, с этой рухлядью! – махнул рукой председатель. – Я его уже и сам, грешным делом, подпалить хотел. Мы тебе новый, из шлакоблока, построим! Ни одна дрянь космическая его не пробьет! – Петр Петрович, так ведь вот тут какое дело, – вмешался помощник. – Не «Буран» это вовсе, а звезды из Москвы к нам пожаловали. Председатель замер и в недоумении нахмурился. Потом посмотрел вниз под гору, на белую измятую колбасень нашего лайнера. – На ракете, что ли? – спросил он. – Не, – подал голос Стас. – Это самолет. Просто у него крылья отвалились. И хвост. – А-а, вон оно что, – добродушно кивнул председатель, и глаза его засверкали, как у любопытного ребенка. – А кто там, внутри? – Да все! – гордо ответил Стас. Директор расплылся в наивной улыбке. Но тут же сделал недоверчивое лицо и с азартом спросил: – Что, и Самогудиха, скажете, с вами? – Ага, – покивали мы. Председатель нахмурился и стал еще подозрительней. – А Лелик при ней? – С ней, с ней. – И Комбинезонов?! – Да, – подтвердил я. – И он с нами. – А Петросяна у вас, случайно, нету? – от волнения с придыханием подал голос старичок-секретарь. – Нет, – признался я честно. – Юмористы с нами вроде не летели. – Только этот, – добавил Стас, – Грелкин. – Грелкин, это хорошо, конечно, – погрустнел старичок. – Его девки любят. А я вот Петросяна люблю. С женой его смешной... Тут председатель, перестав мечтательно трепать затылок, как-то весь сгруппировался и отчеканил: – Значит, так! Слушать мою команду. Ты, Палыч, коров в село гони. А вы, Анисим Сергеевич, – ткнул он пальцем в грудь секретарю, – езжайте на базу отдыха «Обские просторы», говорите там что хотите, но чтобы через час все летние домики были свободны! Потом мчитесь в совхоз и обеспечьте нас транспортом. Сколько вас там народу? – обернулся он к нам. – Человек тридцать, – откликнулся Стас. Председатель озадаченно поцыкал зубом и вновь обернулся к подчиненным: – Все поняли?! – спросил он строго и на всякий случай погрозил кулаком. – А я покамест буду звезд из самолета вытаскивать. – Так точно, товарищ директор! – ответили старички, и секретарь бросился к уазику. Через минуту его и след простыл. Председатель же всплеснул руками и воскликнул: – Что за день! Звезды с неба так и валятся! Желаний не хватит загадывать! – и, приплясывая, он побежал с горы к разбитому самолету. Глава пятая. Жуткий дебют – Добро пожаловать на сибирскую нашу землю! – сияя радушием, повторял директор совхоза, стоя возле кабины и помогая выбираться очередному артисту. Мы же со Стасом подгоняли их изнутри. – Ядрышников моя фамилия, Петр Петрович, – неустанно приговаривал директор. – Да вас-то я знаю, знаю. Небось не лаптем щи хлебаем, следим тут за цивилизацией! – Лично я никуда из салона не пойду! – заявил носатый. – Меня укусил комар! Представьте! Он укусил меня уже здесь – внутри! Что же будет снаружи?! А ведь говорят, у них кусаются только самки! Меня всего передернуло, когда она ко мне притронулась! – Придется вылезать, – со вздохом сказал я. – Самолет без крыльев уже никуда не полетит. С минуты на минуту придет транспорт, и вы останетесь тут один... – Это ужасно! Просто ужасно! – застонал коротышка и двинулся к оконному проему. – Лучше бы уж мы разбились насмерть, чем так жестоко страдать и унижаться! Я надеюсь, подадут лимузины? Наконец-то я увидел всех, кто с нами летел. Кроме тех, кого я уже упоминал, был здесь еще какой-то перепуганный негр, назвавшийся Мармеладным Кроликом, дуэт двоечников-переростков «Наталипортман», пятеро музыкантов-инструменталистов, а также десяток совершенно одинаковых длинноногих танцовщиц. Два звукооператора, два осветителя и одна гримерша. Итого вместе с нами и оклемавшимся лысым пилотом из самолета выбралось тридцать два человека. – А вот и наши лимузины! – воскликнул Ядрышников, когда по кочкам, скрипя и бряцая кузовами, к обломкам самолета подъехали два трактора с прицепами, от которых густо несло навозом. – Прошу рассаживаться! С минуту потрясенные попсовики молча приглядывались и принюхивались. Первым с надменным выражением лица к прицепу шагнул Комбинезонов и тихонько затянул хорошо поставленным «советским» голосом: Наверх, вы, товарищи, все по местам, Последний парад наступает... За ним двинулись остальные, печально, но твердо подхватив: ...Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не жела-ает... Так с революционными и патриотическими песнями на устах к рассвету мы и добрались до «Обских просторов». База, десяток маленьких похожих на вигвамы деревянных домиков, располагалась в красивом сосновом бору, на обрыве, с которого открывался вид на широкую полноводную реку. Не замечая капризов, обид и стонов нежданных гостей, председатель, пританцовывая от радости, завел всех в столовую, где нас накормили чем-то, пахнущим капустой и напоили мутно-серым киселем. Затем он расселил нас по домикам, приказал всем отдыхать и напоследок, уже садясь в машину, воскликнул: – Обед в два, а вечером – добро пожаловать в наш клуб! На праздник в вашу честь! То-то радости будет сельчанам! Вас хотим послушать да себя показать! Самогудова послала председателю воздушный поцелуй, тот от смущения аж споткнулся, неуклюже рухнул на заднее сиденье уазика и так, с открытой дверцей, на ходу втягивая в машину сапоги, и уехал. До середины дня звезды, включая нас, продрыхли без задних ног: бессонная ночка дала о себе знать. Разбудил ужасающий звон, это повар колотил гигантской поварешкой по подвешенному на веревке куску рельса. Видно, благодаря хлопотам Ядрышникова, обед был немножко поприличнее. Но не обошлось и без курьезов. Так, по цепочке еще стоявших у прилавка раздачи столичных звезд прошел листочек под названием «Меню», содержащий три строки: • Первое • Второе • Напиток из бачка Несмотря на вызванную этим шедевром оторопь, на сей раз мы уже сумели определить на вкус, что есть что. «Первым» были щи, «вторым» – бигус с кусочком курятины, а «напиток из бачка», несмотря на зловещее название, оказался всего лишь компотом из мандаринов, сваренных прямо с кожурой... Клуб села Киреевского, куда мы с мальчишкой-проводником всей толпой явились за два часа до назначенного концерта, оказался неожиданно большим, мест на пятьсот. Нам со Стасом показалось, что и аппаратурой он оснащен очень неплохой: колонки, во всяком случае, по краям сцены стояли огромные. Но два наших звуковика, исследуя оборудование, то и дело хватались за головы и обреченно повизгивали. Ахая и охая, им вторили звезды помоложе. Разрядили напряжение ветераны. – Спокойно! – сказала Клавдия Самогудова. – Не надо истерик. Это вам не конкурс Евровидения. Я в начале своей карьеры пела в местах и похуже. И, как видите, жива. Народ нас спас, он хочет праздника, и он его получит! – Верно, Клавочка! – поддержал ее Комбинезонов. – Мы – народные артисты и должны быть с народом! Коровник спалили, заплатим концертом. – С чего начнем-то? – перешел к делу Перескоков. – С «Тот-Того»? – Я считаю, не надо, – возразил Шпулькин. – Проект новый, рисковать не стоит. Нужно на разогрев выпустить тех, кого публика давно знает и любит. Он покосился на примадонну с Комбинезоновым. – Пожалуй, вы правы, коллега, – признал Перескоков. – Давненько я не выступала на разогреве, – усмехнулась прима. – Но проект – дело общее. Тряхнем стариной. И все-таки, мне кажется, не с нас бы надо начинать, а с пташек помельче – с Кролика, например, или с «Натали»... – Не получится, – вмешался один из звукооператоров, кругленький лысенький усатый человек в потертом джинсовом костюме. – У них фанеры нет. Есть только ваши с Леликом, Комбинезонова и пацанов. – Как это, нет фанеры?! – возмутилась примадонна. – А чего они тогда с нами увязались?! Мы что, за всех отдуваться должны? – Ну, это не ко мне, – развел руками лысый оператор. – Мое дело маленькое – аппарат настроить, – и он с видом глубокой занятости склонился над звуковым пультом. – Эй вы, продюсеры хреновы! – набросилась прима на Перескокова и Шпулькина. – Вы-то куда смотрели? – Лично я занимаюсь проектом «Тот-Того», – заявил Перескоков, – а гастрольный директор этого тура – коллега Шпулькин. – Он схватил нас со Стасом за руки и потянул за кулисы. – Пора гримироваться и получать инструктаж! Шпулькин покраснел и захныкал: – Я тоже, я тоже хочу заниматься проектом! Но меня к нему не подпускают! Меня буквально третируют! Превращают в мальчика на побегушках! – Ладно, успокойся, – пожалела его примадонна. – Ты ни в чем не виноват. Уж о своей фонограмме каждый должен был позаботиться сам. Ничего! Пробьемся и без этих бездарей! За кулисами Перескоков завел нас в какую-то комнатку, вынул из чемодана два костюма – один серебристый, другой – золотистый, и сказал: – Одевайтесь и помните: сегодня – ваше боевое крещение. – Что будем петь? – натягивая золотые штанишки, спросил Стас с дрожью в голосе, и я прекрасно его понимал. Хотя нам и нужно было только кривляться и открывать рот, волновался я ужасно. – Песенку Леокадии? – Нет, это здесь ни к чему, – махнул рукой Перескоков. – Здесь нет ни радио, ни телевидения, и она все равно не узнает, что вы ее обворовываете. Сегодня у вас дебют, так что ограничимся нашим ударным номером – гимном «Ночной позор». – Давайте! – выдохнул Стас почти благодарно. Послышалось многоголосое гудение, шарканье шагов, постукивание откидных сидений... Стало ясно, что зал заполняется зрителями. – Теперь наденьте вот это, – продолжал Перескоков, выдавая нам странные приспособления – что-то среднее между плавками и собачей шлейкой, тех же серебристого и золотистого цветов. – Что это?! – поразился я. – Это изобретение коллеги Шпулькина. Креатив беспрецедентный. Дистанционные мочеиспускатели. Вот эту трубку-бурдючок пропускаем между ног, а вот этот пояс застегиваем тут... Видите, вообще незаметно! А вы думали, Лелик с Грелкиным в самолете все взаправду делали? Как бы не так! Человеческий организм – штука капризная, а нам в работе сбои не нужны. – Что там, в этой трубке? – спросил я, смирившись и приготовившись к самому худшему. – Можешь успокоиться, – усмехнулся Перескоков. – Ананасовый сок. Нам ведь нужно, чтобы был вид, а не запах. Значит, так. Запомните: на микрофоне есть кнопка. Нажмете на нее, он включится, и можете говорить с залом – здороваться, выкрикивать что-нибудь. Но как только начнется песня, сразу жмите снова – отключайтесь. Ясно?! – А с этим хозяйством как обращаться? – постучал себя Стас по креативному приспособлению. – Не парься, это не ваша забота. Дистанционные пульты будут у нас за кулисами. В зале послышались овации, а затем мощный зрительский хор начал скандировать: – Са-мо-гу-до-ва! Ком-би-не-зо-нов! Са-мо-гу-до-ва! Ком-би-не-зо-нов! – Пойдем посмотрим? – предложил Перескоков. Мы выбежали из комнатки. Там, за кулисами, уже толпились все наши, подглядывая за тем, что происходит на сцене. Мы со Стасом втиснулись рядом и тоже уставились – каждый в свою щелку. В зале был аншлаг. Тут сидели и дети, и старики, но больше всего было здоровенных мужиков и баб среднего возраста. Мужики хлопали и орали, а бабы деловито раскладывали на коленках принесенную с собой в сумках снедь – вареные картофелины и луковицы – и разливали по стаканам мутную жидкость. – Неужели самогон?! – не поверил я своим глазам. – Да не-ет, – успокоил меня Стас. – Вода, подкрашенная молоком. Привычка у них. Ну, не могут они без этого. Как Веня без сахарной пудры. – Но как морщатся-то натурально! – заметил я, когда один из мужиков на первом ряду, хыкнув, опрокинул стакан, охнул, побагровел и занюхал рукавом. Вот это рефлексы! Тут на сцену вышел Комбинезонов, и зал взорвался бурей аплодисментов. – Здравствуйте, здравствуйте, дорогие наши сельчане! – начал он, и я заметил, как перед этим он тронул заветную кнопочку микрофона. – У-у-у! А-а-а! О-о-о!!! – прокричали зрители в ответ что-то неразборчивое, но восторженное. – Знали бы вы, как давно уже мечтал я вот так, по-простому, выйти перед нашими тружениками села и спеть им, то есть вам, свои самые любимые песни, – как по писаному врал ветеран сцены. Тем временем за его спиной появились музыканты-аккомпаниаторы и стали делать вид, что настраивают свои бутафорские инструменты. – Но столичная суета, она затягивает, затягивает... – продолжал маэстро. – Однако есть на земле справедливость, и есть некая высшая сила. И, как говорят в народе, не было бы счастья, да несчастье помогло! Наша вынужденная посадка на вашей гостеприимной земле сделала мою мечту реальностью. И песней, которая сейчас зазвучит, я хочу выразить всю ту благодарность и любовь, которую я к вам испытываю... Комбинезонов нажал на кнопочку, отключая микрофон. Зазвучало инструментальное вступление. Музыканты принялись усердно изображать игру, а певец стал как-то затравленно озираться по сторонам. Мне показалось, он вдруг растерялся, и вскоре я понял, в чем дело. Когда началась песня, артист так четко задвигал губами, что у меня никогда и сомнения не возникло бы в том, что он действительно поет... Вот он – профессионализм! Но удивило то, что поет он женским голосом. ...Ах ты, родина моя Под Полынь-звездою... — хрипловатым сопрано примадонны «пел» перепуганный Комбинезонов, — Встречи с милым у ручья, Песни козодоя!.. — Звуковики – дауны! – прошептал Перескоков. – Фанеры перепутали! И тут настоящим профи вновь показал себя Шпулькин. – Грелкин! – зашипел он. – Грелкин! Маскируйся под Комбинезонова! Выручай! Тот показал пальцами нолик, мол, все будет о’кей, и кинулся в гримерную. Буквально минуту спустя он выскочил из нее одетым в точности так же, как мэтр, и даже лицо его за счет толстенных накрашенных бровей стало таким же мафиозным. А еще миг спустя он скорчил постную гримасу, и теперь я реально мог бы их перепутать. Тем временем бедолага-ветеран с мрачным как туча лицом кружился по сцене в проигрыше, голосом примы завывая: А-а-а-а, а-а-а-а... Когда он в очередной раз проносился мимо нашего края, Перескоков и Шпулькин одновременно поймали его за полы пиджака и выдернули за кулисы. Не успел он и рта открыть, как Грелкин сорвал с него парик, натянул его на себя, выхватил микрофон и, выскочив из-за кулис, продолжил танец. Когда песня была допета, в свет рампы выбежала Самогудова. – Ну, здравствуйте, здравствуйте! – закудахтала она. – Вы, конечно же, узнали нашего молодого, но способного пародиста Грелкина! Ну, что за талантище! Что за уникальная способность к перевоплощению! Петь моим голосом и в то же время как две капли воды походить на моего дорогого коллегу Комбинезонова! Похлопаем, похлопаем ему, друзья! Сорвав парик, Грелкин изо всех сил раскланивался и посылал зрителям воздушные поцелуи. Зал просто бушевал от восторга. – Ну все, птенчик мой, – сказала примадонна Грелкину, – отправляйся в свое гнездышко. А я, пожалуй, спою теперь вам сама! А?! Как вы на это смотрите? Зал одобрительно зашумел, и артистка затянула свой знаменитый хит всех времен и народов – «Сотня синих незабудок». ...Комбинезонов пережил такой стресс, что больше на сцену уже не выходил. После нескольких песен, исполненных то в одиночку, то дуэтом с Леликом, примадонна объявила: – Ну а теперь встречайте виновников нашего торжества. Тех, ради кого мы и отправились на эти гастроли! Самые молодые и, что греха таить, самые талантливые из нас – дуэт «Тот-Того»! Скажу честно, героизм и находчивость старших товарищей произвели на меня впечатление, и я настроился не ударить в грязь лицом. Зазвучало вступление нашего фирменного рэпа, подогретые знаменитостями колхозники что-то заорали, и мы со Стасом выскочили в свет прожекторов. Да-а... Стоять за кулисами – это одно, а работать на сцене – совсем другое. Однако я понял, что Стас настроен также по-боевому, и мы, освещенные разноцветными пульсирующими фонарями, синхронно принялись отплясывать рэп. И получалось, между прочим, довольно недурно. Вообще-то когда-то, в глубоком детстве, мы занимались танцами, но что мы сможем сейчас чуть ли не профессионально выделывать такие фортели, этого я не ожидал. Энергия зала и впрямь подпитывает и вызывает настоящее вдохновение! Жили-были на свете два брата – Стас с Костей, — «запели» мы, тыча пальцами сперва друг в друга, а затем в зал. — И они, то есть мы, прилетели к вам в гости. Показать вам, как стильнее стать и умней, Как забить на условности глупых людей! Все шло как по маслу. Зрители аплодировали в такт... Десять симпатичных полуголых девочек на заднем плане плясали и вставали в такие позы, что их и одних было бы достаточно, чтобы завести народ, тем более такой неизбалованный развлечениями, как этот. Я уже чувствовал себя так, словно тут на сцене и родился... Пока мы не дошли до последней строчки припева, который нам помогали петь ребята из «Наталипортман»: И меркнет свет, в ночи текут ручьи в узор, Ну, кто сказал, что энурез – «ночной позор», — «пропели» мы, и в этот миг я краем глаза заметил, как из-за кулис с моей стороны высунулся Перескоков и вытянул руку с чем-то вроде телевизионного пульта. И тут же у меня между ног забулькало, и мощная струя облила три передних ряда зала. Нет! Две струи! Со Стасовой стороны выглянула плутовская рожа Шпулькина и его рука с пультом. Я глянул на Стаса. Он стоял с выпученными глазами, расставив ноги и выпятив живот, словно боялся испачкать колени, и поливал зрителей из «дистанционного мочеиспускателя», как из шланга. Продюсеры исчезли, и наши струйки тут же иссякли. Мы снова стали танцевать и «петь». Но что-то было уже не так. Что-то подсказывало мне, что шоу пошло наперекосяк. И я понял, в чем дело. Зал перестал хлопать. Люди в передних рядах брезгливо утирались и морщились. Я подумал, что нужно как-то дать знать Перескокову, что номер не прошел, что больше его повторять не надо... Но как раз тут-то на сцену и прилетела первая бутыль. Стукнувшись о дощатый пол, она разбилась вдребезги, и в воздухе отчетливо запахло сивухой. Мы продолжали «петь», но еще одна бутыль, не задев меня только чудом, пронеслась возле уха и влетела внутрь большого барабана, а другая угодила в софит, и сверху посыпались стекла и искры. Сразу стало сильно неуютно. Кто-то с первого ряда прорычал: – Ах вы, сволочи столичные! Ишь, чего удумали! – Нахалы! – вторил визгливый женский голос. – Бей похабников! Через десять секунд в душном зале мало уже кого волновало наше музыкальное шоу. Мужики повскакали с мест и, держа в руках кто ножку стула, кто бутыль, ринулись к сцене. Бабы истошно вопили, а дети швырялись в нас всем, что попадалось им под руки. – Костя, они не добрые! – крикнул мне Стас. И я понял, что он, наверное, прав. Неужели в эту глухомань песенки Леокадии еще не добрались? А ведь тогда мы этих людей кровно сейчас оскорбили. И они нас сейчас убивать будут... Надо делать ноги! Но именно они, эти самые ноги, перестали с перепугу слушаться меня, и я все продолжал прыгать под дурацкую музычку, улыбаясь приклеенной улыбкой. Тут с первого ряда вскочил председатель Ядрышников, повернулся к зрителям и закричал: – Спокойно, спокойно, товарищи! Ну, погорячились наши гости, ну, такие нынче в столице веяния! Давайте смотреть на вопрос ширше! Но обиженные до глубины души колхозники не пожелали «смотреть на вопрос ширше» и, подмяв председателя под себя, полезли на сцену. – Костя, блин! Бегом отсюда! – взвизгнул Стас и схватил меня за рукав. Я тут же опомнился, и мы сломя голову бросились за кулисы. Глава шестая. Про страшный амбар и про поющие гранаты Мы влетели в гримерку, и я захлопнул дверь. Тут отдыхали Самогудова, Лелик и Грелкин. Они вспоминали эпизоды своего выступления, давились со смеху и, похоже, находились в состоянии легкой эйфории. – А я им, а я им, – уже почти шептала задохнувшаяся от хохота примадонна, – «конечно же, вы узнали нашего талантливого пародиста»... – А они... А они... – вторил ей Грелкин, но ЧТО они, выговорить уже не смог и перепрыгнул на другое. – А Комбинезонов себя по лысине... – но и эту мысль закончить не сумел. Что касается Лелика, то тот просто лежал животом на столе и только слегка подергивался, повизгивал и постанывал. – Хватит ржать! – закричал Стас, как и я, отстегивая проклятый «пояс шахида» и швыряя его в угол. – Вы почему покинули зрителей? – строго спросила певица. – Разве можно уходить со сцены до конца фонограммы? Вы что, хотите нам концерт сорвать? – Он уже сорван! – выпалил я. Тут в дверь раздался такой чудовищный удар, словно в нее врезался настоящий средневековый таран. – Выходите!!! – послышалось из-за нее. – Что значит «сорван»?! – воскликнула прима. – Вы видите, как вас любят! Одна песня – и ваши фанаты готовы сломать двери, чтобы с вами пообщаться. – Дура! – заорал Стас. – Они хотят нас убить! – Надо бежать через окно, – перешел я к конструктивному решению, – но сперва нужно забаррикадировать дверь. – Я вцепился в громадный шкаф, но не смог сдвинуть его с места. – Да помогите же мне кто-нибудь! Но, кроме Стаса, никто и не шелохнулся. Дверь хрустнула под очередным могучим ударом, и со стен посыпалась штукатурка. Вдвоем мы все-таки придвинули шкаф на нужное место. – Зачем это им нас убивать? – спросил Лелик, слегка придя в себя и повернув к нам малиновое от смеха лицо. – Мы же их кумиры, мы их фавориты и любимчики... – Уже не любимчики! – выкрикнул Стас. – Сматываться надо! – Открывайте, уроды московские! – донеслось из-за двери. – Открывайте, а то хуже будет!.. – Конечно, надо открыть! – воскликнул Лелик, садясь. – Общение со зрителем – часть нашего тяжкого артистического труда. Раздался еще один удар, замок не выдержал, и выбитая дверь с грохотом уперлась в заднюю стенку шкафа. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/uliy-burkin/ostrov-rus-2-ili-princessa-leokady/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Хорошо? (возм., др.-египт.) 2 Хорошо, мама (возм., др.-египт.) 3 Пьяница (возм., др.-египт.).
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 149.00 руб.